Карина Демина

Леди, которая любила готовить

Глава 1

Василиса сделала глубокий вдох, выдохнула и закрыла глаза.

— Вася! Вася, не смей этого делать! — в дверь ударилось что-то тяжелое, но мореный дуб выдержал. А Василиса поморщилась. Вот неугомонный. — Не вздумай даже!

Она подняла руку. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тончайшее полотно бумаги, окрашивал ее во все оттенки золота. И в золоте этом терялись буквы. А Василисе подумалось, что будет совсем даже неплохо, если буквы эти вовсе потеряются. Мысль вдруг показалась совершенно замечательной. И собственная сила ее, обычно неподатливая, неудобная, отозвалась легко. Повинуясь ей, вспыхнула нарядная розовая свеча. Невыносимо запахло цветами, причем запах был резким, раздражающим и совершенно не соответствующим моменту.

— Вася!

Дверь выдержала еще один удар, правда, с потолка посыпалась побелка. Василиса вздохнула и сказала достаточно громко, чтобы ее услышали.

— Не заперто.

— Вась? — а теперь дверь приоткрылась осторожно. Александр заглянул в комнату. — Вась, ты как? Ты же не собираешься сделать какую-нибудь глупость?

— Какую-нибудь — нет, — Василиса поднесла лист к свече. Тонкий рыжий огонек потянулся, а дотянувшись, пополз по бумаге, уродуя золото черными пятнами ожогов.

— Вась, я серьезно. А то ж мне сказали, ты как письмо прочла, прям вся переменилась и к себе пошла. И я подумал… что… ну, мало ли… потому и серьезно. Вот, — Александр вошел бочком, что было странно и, пожалуй, даже забавно. Огромный, в деда, он сутулился, стараясь казаться меньше, незаметней. Но скромный синий студенческий мундир, украшенный девятью золочеными пуговицами, лишь подчеркивал и неуместность этой вот позы, и стати.

— И я серьезно, — она перехватила лист за другой уголок и вздохнула. — Успокойся. Ничего я не буду делать. Разве что… не знаю, торт испеку?

— Шоколадный? — Александр окончательно успокоился и расправил плечи, отчего в гостиной стало тесновато.

— Может, и шоколадный.

— Тогда хорошо… — он переминался и смотрел все еще виновато, хотя уж его-то вины в случившемся точно не было.

Ничьей не было.

Просто…

Так получилось.

— Ты сильно расстроилась? — Александр все-таки решился присесть. На самый краешек софы, памятуя, что в дамских комнатах мебель все-таки довольно хрупка.

— Даже не знаю, — Василиса разжала пальцы и позволила листу упасть. Правда, огню коснуться наборной поверхности комода не позволили. Он погас.

И свеча вонять перестала.

Хотя… надо будет велеть, чтобы окна открыли.

— Я его все равно на дуэль вызову, — теперь, когда беспокойство за сестру отступило, Александр позволил себе злость.

И пальцы его стиснули рукоять шпаги. Пусть нынешняя, положенная уставом Высшего имени Его императорского Величества Николая I Дворянского Института, и была неказиста с виду, да и вовсе не особо нужна человеку столь одаренному, как Александр, но владел ею он весьма неплохо.

— Зачем?

— Чтобы знал, как порядочных девушек перед свадьбой бросать.

— Не он первый, — Василиса пожала плечами и устроилась у окна. То выходило на парк, и прежде Василисе нравилось разглядывать, что удивительную вязь желтых дорожек, что ковровую зелень газонов, что разноцветье клумб.

— Вась… я… вот увидишь… — светлые брови сошлись над переносицей. — Все еще образуется. И не надо обращать внимание на одного идиота.

На одного — не стоит.

Но…

Снова слухи пойдут. После прошлого раза еще не все утихли, а тут надо же… снова… и полетят письма с выражениями сочувствия, со словами поддержки, ибо положено поддерживать брошенных невест…

Василиса с трудом, но сдержала вздох.

…выйти придется. И из комнаты, и из дому. Правила игры давно известны. Нельзя показывать слабость или обиду. Радковские-Кевич не могут позволить себе ни того, ни другого.

Улыбаться.

Принимать притворное сочувствие с притворным же вниманием, болтать о пустяках и казаться беззаботной, как и положено девице ее положения.

А она устала.

Василиса поняла это неожиданно ясно.

Устала от игр.

И от сплетен.

От шепотка за спиной… та самая, проклятая… четвертый жених… или уже пятый? Можно понять бедолагу… ни одно приданое не окупит…

От взглядов, от которых не скрыться. И приходится держать спину ровнее. И улыбаться все беззаботней, пока щеки не заболят, пока лицо не одеревенеет, пока самой Василисе не станет казаться, что она — лишь кукла, в которую по недоразумению вдохнули каплю жизни.

— Вась, ну Вась, — Александр дотянулся и дернул за рукав. — Хочешь, я нового жениха найду?

— Зачем?

— Не знаю, — он смотрел снизу вверх, заискивая и всем видом своим выражая готовность помочь. — Чтоб был?

— Не надо, чтоб был, — Василиса улыбнулась. И Александр улыбнулся в ответ, добавив:

— Я ему вторую руку тоже сломаю. Для симметрии. И вообще…

Василиса покачала головой. Она была далека от мысли, что сумеет сдержать праведный гнев брата, да и… обида была.

Горькая, как темный шоколад, тот самый, что привозили из-за моря, щедро сдобренный перцем и оттого жгучий. И эта обида нашептывала, что стоит намекнуть, и рукой дело не ограничится. Александр все кости переломает.

А то и вправду дуэль…

Дуэли чести ведь не запрещены, пусть и высочайше не одобряются, но… Василиса подошла к брату и положила руку на плечо.

— Оно того не стоит.

Обида полыхнула пламенем.

— Вась…

— И Марье скажи, а то ведь…

Александр хмыкнул. И выражение лица стало… впрочем, Василиса и сама понимала: говори Марье или нет, она все равно поступит по-своему. И обиды, учиненной роду, не простит.

А Василиса опять будет чувствовать себя виноватой.

Перед всеми.

Она посмотрела на оплавившуюся свечу. На остатки письма. На парк. И вдруг поняла, чего хочет.

— Я уеду.

— Куда? — Александр привстал, но вновь опустился на софу. Вытянул ноги, что уперлись в крохотный столик с пятком фарфоровых статуэток.

Еще один подарок.

…они столь же изящны, как и вы…

Правильные слова. Правильные подарки. Тоже своего рода искусство, которым Владимир владел в полной мере. Правда, теперь статуэтки вызывали одно лишь желание — разбить их о стену. И закричать. Во весь голос. По простому, по базарному, но… нельзя.

Надо держать себя в руках.

— Не знаю. Отсюда. Ненадолго. Пока все поутихнет. Не хочу никого видеть.

— Станут говорить…

— Что бы я ни сделала, говорить станут, — отмахнулась Василиса. И новая идея захватила ее всецело. — Вдовий дом… тетушка ведь нам его оставила, верно? И там никто не живет?

— Никто. Кажется. Я не знаю. Надо у Сергея Владимировича спросить, но… Вась…

— Ненадолго, — ей, кажется, и задышалось легче. Конечно. Кому нужен Ахтиар с вечной его круговертью, с балами и красавцами, которым не стоит верить, которые в сломанной руке видят перст судьбы и вообще горазды придумывать себе сказки.

— Вась, а…

Подальше от слухов.

Сплетен.

Очередной попытки подыскать ей жениха, потому что женщина тридцати двух лет не может не быть замужем, даже если ей туда не слишком-то и хочется. От семьи, что всенепременно соберется, и даже Настенька, возможно, приедет, оставив ненадолго свой драгоценный университет.

От всего.

— Мне… — она коснулась пальцами висков, чувствуя, как размыкается кольцо зарождающейся боли. — Просто надо побыть одной. Понять… разобраться… в себе и вообще.

Александр кивнул.

Вздохнул.

И добавил:

— Вечером поговорим.

— Почему бы и нет? — княжна Марья и в домашней обстановке оставалась княжной. Рядом с сестрой, высокой и статной, именно такой, какой должна быть урожденная Радковская-Кевич, Василиса остро ощущала собственную неполноценность. — Не вижу ничего дурного. Дом и вправду свободен. Надо лишь распорядиться, чтобы его в порядок привели.

— Маш? — а вот Александр был недоволен.

И шоколадный торт его не успокоил.

Он расхаживал по гостиной, благо, нынешняя была в достаточной мере просторна, чтобы хватило места и ему, и княжичу Вещерскому. Правда, последний не ходил, но занял место в дальнем углу, откуда с восторгом и обожанием наблюдал за женой.

Такую, как Марья, легко было обожать.

— Что? Она ведь не собирается сбегать с бродячим цирком…

На щеках Александра вспыхнули алые пятна.

— Это было давно…

— …или в юнги подаваться.

— Это было еще давнее!

— Само собой. Она просто хочет уехать и пожить в тишине.

Василиса коснулась хрупкой фарфоровой чашки. Вот опять… они говорят о ней так, будто ее, Василисы, в комнате нет. Будто она дитя несмышленое, не способная сама решить.

Раздражение захлестнуло Василису с головой.

И схлынуло.

Они ведь не специально, они ведь из беспокойства, а… кто виноват, что она, Василиса, причиняет семье столько беспокойства?

— Я поеду, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В конце концов, мне тридцать два…

…старая дева.

А старым девам нет нужды думать о репутации. А еще можно не обращать внимания на слухи. Старым девам, если подумать, позволяется куда больше, чем просто девицам из благородных семей.

— И я просто… от всего этого устала. Я хочу просто пожить. В тишине. В… не знаю.

Марья чуть склонила голову. В светлых ее волосах мерцали бриллианты. Белое длинное платье — им с Вещерским скоро выезжать, в театр или еще куда, главное, что Марье светская жизнь не доставляет неудобств — казалось в той мере простым, чтобы простота эта стоила немалых денег.

Короткие перчатки.

Браслет с желтыми топазами.

И простенькая подвеска с огромным камнем. Василиса в жизни не рискнула бы примерить что-то подобное, чересчур роскошное, вызывающее даже. А вот Марья относилась к каменьям, как и к золоту, равнодушно. И не от этого ли равнодушия камень нынче сиял вовсе нестерпимо.

— Разве я многого прошу? — тихо добавила Василиса.

Она терялась, когда на нее смотрели.

Вот так и все сразу.

И…

— Быть может… — голос Вещерского звучал мягко, и от этой мягкости у Василисы мурашки по спине побежали. — Не стоит спешить… ситуация, конечно, до крайней степени неприятная, но и выход можно найти иной. У меня есть… старый приятель… человек в высшей степени порядочный… но, к сожалению, в силу определенных обстоятельств оказавшийся в не самой простой жизненной ситуации.

— Нет, — Василиса впервые позволила себе кого-то перебить. — Я не хочу замуж. Ни за вашего приятеля. Ни за кого другого… хватит!

Получилось, пожалуй, куда громче, чем следовало бы.

— Я устала.

— Вася, — Марья умела смотреть так, что руки леденели. — Подумай хорошо. Уедешь? Все решат, что ты и вправду виновата, раз сбежала.

Василиса обняла себя.

Она не сбегает.

Она… она просто хочет, наконец, пожить в тишине и покое. Разве это много?

— А вот если ты выйдешь замуж…

— Все решат, что вы нашли бедолагу, которому деньги важнее жизни, — это вырвалось само собой. Прежде Василиса не позволяла себе грубости. И во взгляде сестры появилось… удивление?

Пожалуй.

— Что будет недалеко от истины, — она все-таки присела и разгладила юбки. И подумала, что вот ее платье, пусть шито тем же портным, который старался для Марьи, пусть стоило немало, но вот… неудачненькое получилось.

Как вся ее жизнь.

Как сама она…

— Я свяжусь с Сергеем Владимировичем, — она надеялась, что голос ее звучит в достаточной мере спокойно. — Дом подготовят. Я соберу вещи… для остальных… не знаю. Придумайте что-нибудь. Уехала, к примеру, за границу… здоровье поправить. Или еще что.

Говорить, когда на тебя все смотрят, оказалось не так и просто. Но Василиса заставила себя продолжить.

— Я не собираюсь делать ничего дурного, я…

— Да, да, — Марья взмахом руки прервала этот лепет. — Что ж… может статься, так и вправду будет лучше. Для всех.

Глава 2

Окна палаты выходили на Екатерининскую улицу, где жизнь не затихала ни днем, ни ночью. И ныне вот один за другим загорались газовые фонари. В открытое окно ворвался свежий ветер, принес с собой запахи города, заставив зажмуриться, жалея, что только и остается, что нюхать.

Прислушиваться.

Приглядываться.

Демьян поморщился, когда по телу прошла очередная волна целительской силы. Ощущалась она холодною, и до того, что он с трудом удержался, чтобы не отряхнуться. Будто льду за шиворот сыпанули. Впрочем, лед этот вскорости растаял, унося с собой и то малое неудобство, которое вовсе причинял, и ставшею привычной боль.

Непроизвольно дернулась рука, и закованные в повязку пальцы вцепились в одеяло.

— Спокойнее, дорогой мой, спокойнее, — Марк Львович поправил пенсне, которое носил исключительно создания образа ради, ибо зрением обладал преотменнейшим. — Сейчас закончим. Прогресс наметился и немалый. Однако…

Он замолчал и на узком породистом лице его появилось выражение обиженное, будто произошедшее с Лапшиным каким-то неведомым образом задевало самого Марка Львовича.

— Я буду настоятельно рекомендовать вам покой. В ближайшие полгода точно…

— Но… — у Демьяна получилось сесть. Пусть не сразу, пусть тело, переполненное силой, становилось тяжелым, неподъемным, а перины, напротив, мягкими, и сопротивляться этой их мягкости было выше сил человеческих, но у него получилось.

И Павлуша помог.

Подскочил.

Подушки под спину сунул. Протянул флягу с водой, которую Демьян взял осторожно. Руки еще слушались плохо, пальцы и вовсе не гнулись, но Марк Львович обещал, что тело всенепременно восстановится. Вот только не уточнял, когда.

— Дорогой мой, — Марк Львович снял-таки пенсне и куда-то вдруг сразу подевались и острота черт, и породистость. Лицо вдруг сделалось мягким простоватым, с кругленьким подбородком, под которым наметилась характерная складочка, с пухлыми щечками и пухлыми же, какими-то совершенно женскими губами. — Вы ведь должны понимать, сколь вам повезло.

Повезло.

Демьян понимал распрекрасно. И повезло многажды.

…в первый раз, когда не отмахнулся он от того робкого, преисполненного какой-то неуверенности, но все ж написанного кривым почерком доноса о подозрительных личностях, что сняли дом у мещанки Авдотьевой. А ведь едва не отправил в мусорное ведро, к иным подобного толка. Ведь ничего-то по сути в доносе не было.

Студенты?

Или не студенты? Весна забрезжила, вот и съезжается в Ахтиар разный люд, добавляя жандармерии беспокойства. А студентов и своих-то с достатком.

…во второй, когда, мучимый предчувствием, Демьян все ж решил прогуляться по грязной Самощенской улочке, куда и городовой-то собственный заглядывал с немалою опаской.

…и в третий, столкнувший нос к носу с Яшкой Бесноватым, которого Демьян хорошо-то знал по прошлым делам, правда, тогда-то Яшка в политику не лез, приличным был человеком с точки зрения воровского обчества, уважаемым даже. А потому и видеть его в компании юноши бледного, чахоточного, но с характерно горящим взором было непривычно. Тем паче, что паренек также был Демьяну знаком, пускай не лично, но через сводки.

Адольф Азонский, более известный как Серп.

И вовсе не юноша, ибо давно уж четвертый десяток разменял, но то ли из-за чахотки, то ли из-за дара своего, то ли из-за особенностей конституции, а может, от всего и сразу, он гляделся обманчиво юным. И юность эта кажущаяся многих в заблуждение ввела.

Тогда Демьян, понявши, кого видит, лишь чертыхнулся.

Освободители.

Вот только этого дерьма в городе и не хватало.

…повезло, что эти двое были слишком увлечены разговором, слишком уверены в собственной безопасности, слишком… беспечны.

В Ахтиаре, в отличие от Москвы и Петербурга, революций не было.

Нет, время от времени появлялись листовки и прокламации, газетенки, которые распространялись по рынку, чтобы стать частью этого рынка, служа отличною упаковкой для рыбы, будь то вяленой или копченой. Порой на стенах возникали надписи не самого приличного содержания или даже взывающие к бунтам, но всерьез-то их никто не принимал.

Здесь, у моря, было тихо.

Спокойно.

И спокойствие это, как выяснилось, развращало.

Демьян Еремеевич Лапшин поморщился.

За домом он велел приглядывать. Издалека. Ибо слыл Серп человеком в крайней степени осторожным. Да и Яшка, к революционерам примкнувший, тоже опасность шкурой чуял.

Всего их было четверо.

Сам Азонский. Яшка, подвизавшийся при банде, как Демьян решил, проводником, да и вовсе человеком полезным, ввиду знания города и местных обычаев.

Толстый сонного вида парень, что частенько выходил во двор и, присевши на лавчонку, застывал. Он закрывал глаза и казался спящим, вот только силовые потоки окружали его фигуру плотным коконом. Мальчишка был не просто одаренным, но сильным, пусть и дурно обученным. Последним был бритоголовый тип того характерного вида, который заставляет заподозрить в человеке многие страсти, большею частью незаконные.

Этот любил опиум.

Демьян с кряхтением — сейчас он чувствовал себя более старым, чем когда бы то ни было — согнулся.

— Еще немного, и вам бы не помог не только я, но и, прости Господи, полный целительский круг. А он, как вы, верно, знаете, и мертвого способен поднять…

— И вправду способен? — говорить тоже получалось с трудом, пусть челюсть и срослась, но ощущалась еще чужой, чересчур тяжелой. Да и восстановленные мышцы не обрели должной гибкости.

— Нет, естественно. Поднятие мертвых единственно в воле Божьей, но вы понимаете, о чем я…

…о везении.

Пришел приказ наблюдать и не вмешиваться.

Ждать.

Вот только…

Чутье. То самое, которое не позволило отправить треклятый донос в мусорную корзину, которое потянуло в грязный переулок, которое кольнуло, заставив отступить в тень, когда из кабака вышел Яшка… то самое чутье требовало действий.

Немедленных.

Тем паче, что в доме что-то да происходило. Что-то явно недоброе, грозящее обернуться для города болью.

Боль возвращалась.

Она, замороженная целительскою силой, никогда-то не уходила надолго, напоминая, что смертен Демьян Еремеевич, куда более смертен, чем ему представлялось.

…повезло.

Темна Ахтиарская ночь.

Тиха.

И море шелестит, накатывая на берег, будто приноравливаясь, как половчее на нем обосноваться, как добраться до грязных домишек, как смести и их, и те невысокие кривоватые заборчики, которыми люди норовили отгородиться друг от друга. И от моря тоже.

Звезды отражались в водной глади.

Луна стояла высоко, освещая, что улочку, что дом мещанки Авдотьевой, о которой давненько никто не слыхивал. Вроде как отправилась к сестрице своей в Заполье, а может к брату, который в столицах обосновался и давно к себе звал. А может, осталась тут же, в черте городской, в подполе собственного дома…

…там ее после и нашли.

Опознали.

Подвал-то почти не затронуло.

Тогда же… Демьян помнил все распрекрасно.

И ночь. И луну эту, которая словно издевалась над людьми, лишая ночь темноты, а их, убогеньких, скрытности. Коляску. Лошадей. Тело, которое тащили во двор, переругиваясь в полголоса.

Вот Яшка успокаивает жеребчика, сует тому под нос краюху хлеба, щедро солью посыпанную, говорит ласково, и слова разносятся ветром.

Вот выглядывает со двора Серп. И его-то голос не слышен.

А магией пользоваться неможно.

Никак неможно.

Скрип калитки.

Ругательство, произнесенное вполголоса. И становится ясно, что у них, беззаконных, нервы тоже на пределе.

Ящик, который несут вдвоем, но до крайности осторожно, и по лбу опиомана катятся крупные капли пота. Ящик ставят на пролетку, а после толстяк, сбросив прежнее оцепенение, водит над ним руками. Нервничает Яшка. Курит цигарки свои одну за другой, и запах дыма мешается с прочими ночными ароматами.

— Скоро вы там? — все повторяет он. А Серп хмурится.

И отвечает.

Но его вновь же не слышно. Зато видно распрекрасно, что костюм его вида преприличного. Этакий носить не освободителю-боевику, но человеку состоятельному, степенному. Из нагрудного кармана выглядывает серебристый хвост цепочки. В петлице белая гвоздичка сидит.

На булавке для галстука поблескивает камешек.

И волосы зачесал, сдобрил бриллиантином.

Очочки достал. Нацепил, разом добавивши себе солидности. И вот уже не Адольф Азонский перед Демьяном стоит, сын крестьянский, студиозус-недоучка, но молодой дворянин, перед которым приказчиковы спины сами гнутся.

Вот же…

Демьян тогда только и успел, что подивиться этакой метаморфозе. А Серп уже в пролетке устроился. Присел, ящик свой огладил. Кивнул второму, тому, что с опиумом баловался — личность его установить так и не удалось, ну да мало ли по России ему подобных, беспокойных и бестолковых разом, готовых на подвиги единственно от душевного этого неспокойствия?

И когда тот перекинул вожжи, вцепился в пролетку, явно намереваясь место кучера занять, Демьян понял — уйдут. Что бы ни задумывалось, произойдет это сегодня. И если он, Демьян, не остановит их, плохо будет всем.

И он поднял руку.

И по сигналу взлетело, раскрылось куполом заклятье, отрезая и дом мещанки, и двор ее, и кусок улицы от прочего города. А следом устремилось и другое, призванное оглушить. Сработало, пусть и не так, как думалось. Покачнулся и рухнул под колеса пролетки Яшка, так и не выпустив из зубов очередной цигарки.

Опиоман лишь головой тряхнул.

И зарычал, низко, глухо. Вскинул руки, и ночную тишину разодрали выстрелы. Кто-то за Демьяном охнул. Кто-то закричал. И, как обычно водится в подобных случаях, план, казавшийся, если не идеальным, то всяко годным для исполнения, полетел коту под хвост.

Взвился на дыбы жеребчик.

А толстяк раскрыл руки, выплескивая живую силу, которая, ударившись о стену ограничительного купола, обернулась огнем. И купол затрещал, грозя рассыпаться.

Демьян махнул магам прикрытия, чтобы держали.

И они держали.

Даже когда пламя окрасилось белым. И когда рухнул паренек, вроде Павлуши, что сунулся было снять стрелка, да сам поймал то ли пулю, то ли заклятье.

Серп привстал в пролетке.

Демьян помнил безумное какое-то преисполненное предвкушения лицо его. И успел отдать приказ… только и успел, что приказ отдать. И сам… не надо было лезть, но Демьян явственно понял, что сами маги не справятся.

Он поднял руки, упираясь ими в стену воздуха, ставшую вдруг тяжелой, словно на него, на Демьяна, опустилось само небо.

Он вдохнул жар чужой силы, что пролетела по крови, эту кровь опаляя.

Он почувствовал, как обрывается тонкая нить жизни где-то за спиной, и давление возросло в разы. И как дрожит на грани вторая нить. Подумал еще, что слишком молоды мальчишки, что рано им уходить, что… а потом запахло кровью.

Губы Серпа дрогнули.

Он произнес слово, и сам, преодолевая давление чужой силы, склонился к ящику. Из носа его ручьем текла кровь, в темноте она казалась черной и густой. Кровь заливала и ящик, и пролетку, и треклятый костюм, который так хорошо сидел…

Бледные пальцы коснулись крышки.

— Ложись… — свой голос Демьян слышал будто со стороны. И понимал, что не успеют, и что сил у него не хватит, что ни у кого бы не хватило, но…

Крышка распахнулась, выпуская солнечный свет, такой невыносимо яркий, что никак не возможно было удержать его взаперти. И свет сломал хрустальную стену купола.

Свет опалил лицо.

И руки.

Свет опрокинул на спину, и последнее, что запомнилось Демьяну — огненная птица, которая некогда была человеком, да еще, пожалуй, преисполненный боли визг коня. А потом он умер.

Так ему показалось.

А выяснилось, что ему в очередной раз повезло, что тот мальчишка, который и на службу-то пришел пару месяцев тому, сумел сконцентрироваться, что, понимая, сколь мало им вообще осталось жить, он разменял эти минуты жизни на силу.

И ее хватило, чтобы поставить новый купол. Тот и принял основной удар. И не выдержал тоже, но волна, накрывшая, что Демьяна, что уцелевших его людей, что саму улочку, уже была ослаблена, а потому…

Да, повезло.

Правда, начальство оказалось этим везением вовсе не довольно. Хотя начальство Демьян как раз понимал. Взрыв. Разрушенные дома. Пожар. Погибли двое магов и четверо обычных жандармов. Да и самому Демьяну, как он понял, лучше было бы героически… но нет, уцелел.

На свою голову.

И теперь уже месяц валяется в этой, безусловно, комфортной, но все ж больничной палате под присмотром Марка Львовича. Он вот сидит на стульчике, очочки свои трет и молчит.

И Демьян молчит тоже.

— Меня просили побеседовать с вами, — Марк Львович вздохнул. — Донести, так сказать, серьезность ситуации. А она и вправду серьезна… в высшей степени серьезна… и вовсе не потому, что ваше тело получило такие повреждения, что воистину чудо, что вы вообще помощи дождались. Признаюсь, когда я вас увидел, то не узнал, да… и кто бы узнал?

Он наклонился, сгорбился.

Потер руку о руку.

— Мы пытались спасти не только вас… а получилось…

…Яковлев скончался после трех дней постоянного дежурства при нем целителей. Антонченко еще пребывает в том глубоком сне, который изрядно похож на кому. Савельина не довезли.

Кастроменко уже вышел на службу.

— …что получилось… сила не задерживалась в вашем теле. Это было как воду в песок лить. И мы лили, сколько было, столько лили… что целители, что все… в госпитале, чтоб вы знали, не протолкнуться стало от ваших людей. И все, кто имел хоть каплю силы, несли ее… и ее хватило. Вам хватило.

Демьян пошевелил пальцами.

Плоть на них почти восстановилась, но почему-то он ее почти не ощущал.

— Что до прочих… то мы тоже старались. И даже в какой-то момент стало казаться, что мы вытащим всех, но… — Марк Львович развел руками. — Я не знаю, что было в той бомбе помимо взрывчатки…

…место все еще оцеплено. И людей пришлось отселить.

Из Петербурга прислали экспертов, вот только те, если чего и обнаружили, делиться не стали. А может, просто Демьяну не докладывали, выполняя высочайшее указание — не беспокоить.

Правда, от этого небеспокойствия лезло в голову всякое.

— В какой-то момент мы просто перестали ощущать силу, что в теле того мальчика, что в себе. И это было… страшно, — целитель потер щеточку усов. — Настолько страшно, что, боюсь, если взрыв повторится… если будут пострадавшие… то… не все целители согласятся с ними работать.

Это признание далось ему нелегко.

— Спасибо.

— За что?

— За честность.

— Бросьте. Вам все одно доложат. А еще… проблема в том, Демьян Еремеевич, что, несмотря на почти полное восстановление вашей физической оболочки, прочие нам не удалось привести в порядок.

— То есть?

— Вы ведь не чувствуете силу, верно?

Не чувствовал. Впрочем, после взрыва Демьян как-то не особо доверял чувствам, но вот… однако полагал, что это — естественно, что собственная сила уходит на подпитку тела и поддержание целительских заклятий, так ведь бывает, когда ранение тяжелое.

— И я не уверен, что вы почувствуете ее, даже восстановившись полностью. Физически, я имею в виду.

— Я перегорел?

Страшный сон любого мага. И достойная цена. Тот парнишка, который купол поставил, заплатив за него собственной жизнью, сделал куда больше Демьяна.

— Нет, — Марк Львович покачал головой. — И это самое странное. Энергетические каналы работают нормально. И пропускная их способность не изменилась с последней вашей проверки. А вот ядро нестабильно. Признаюсь, в своей практике я с подобным не сталкивался.

Демьян приложил руку к груди.

Он не чувствовал ровным счетом ничего. Перегоревшие писали о пустоте, о ноющей боли, которую целители называли эфемерной, но не эфемерно заглушали морфием, однако и боли не было.

И силы тоже.

— Ваша энергетическая оболочка повреждена. И что хуже всего, повреждения восстанавливаются крайне медленно. Для сравнения, люди, которым случилось оказаться под огненным крылом и почти полностью выгореть, за две недели восстанавливали внутренний контур, а в течение месяца и внешний. Причем без особого вмешательства. Это естественная способность организма. Как тело заращивает физические раны, душа или дух стремится излечить энергетические. Обычно.

— И… что не так с моим духом?

— Все так. Вы в себе, сколь могу судить. Сознанием обладаете ясным, с памятью проблем не вижу, да и в остальном… но, боюсь, мы имеем дело с последствиями оружия нового, весьма и весьма опасного. В том числе и этим вот эффектом воздействия на энергетическое поле человека.

Он потер руки, которые были бледны и слегка шелушились, что, кажется, донельзя раздражало милейшего Марка Львовича.

— И что мне делать?

— Восстанавливаться. Отдыхать. Теперь, когда ваше физическое состояние более опасений не вызывает, процесс ускорится. Думаю, дня через два вы вполне можете встать… не без помощи. А там… там будет видно.

Будет.

Марк Львович поклонился и вышел. Он вернется ближе к полуночи, чтобы вновь отогнать боль, которой и вправду стало меньше. Демьяну предлагали морфий, но он, видевший, во что способен тот превратить человека, отказался.

Когда сумел говорить.

Решил, что справится. И справился.

Павлуша вновь потянулся было к подушкам.

— Оставь, — Демьян отмахнулся от этой заботы, которая казалась ему в корне неправильной. Он не достоин ее. Он ошибся, и эта ошибка стоила многих жизней.

Следовало сразу брать сволочей.

Плевать на Петербург. Столица всегда жила своей жизнью, далекой от понимания провинциальных проблем. Плевать на начальство, которое было бы недовольно и, возможно, недовольством своим уничтожило бы карьеру Демьяна. Ее и так не будет, как и не было.

Плевать на то, что и обвинить-то господ революционеров было бы не в чем… то есть, ему тогда казалось, что не в чем. Кто ж знал про останки в подвале? Про женщину, единственная вина которой была в излишней доверчивости.

Пустила на постой.

Заработала.

Боль кипела в душе, перерождаясь в вину.

— Что говорят? — Демьян поерзал, а Павлуша отошел, чтобы вернуться с высоким стаканом и склянкой. От склянки пахло мятою и дегтем, а вкус зелье, как и большинство иных целительских, имело преотвратительнейший.

— Говорят, что точно вас в отставку отправят, — капли Павлуша отсчитывал про себя, но при том губами шевелил. — Или в отпуск сперва, а потом в отставку.

И правильно сделают.

Демьян позволил себе упасть на подушки.

— Петербуржцы всю улицу излазили от и до. Их специалист в морге ночевал, все пытался понять, что ж они такого придумали, только дом сгорел почти целиком. Аверсин говорит, имела место энергетическая аномалия. В телах ни капли силы. Даже Яшка… его ж пулей сбило, упал, а осколками так вовсе не посекло, вот, на теле должны были отпечатки сохраниться, а стерло. Младенчики и те чистыми не бывают такими.

— Аверсин в деле?

— Взяли в помощь, правда, потом клятву сняли, так что теперь лишь руками разводит.

— Не нарывайтесь, — Демьян принял стакан обеими руками. Заставил сжать, ощущая, как прогибается свежая, отросшая вместо сожженной, кожа. И повязки наливаются сукровицей.

— Так мы…

— Они не враги.

Павлуша дернул шеей и отвернулся. Понятно. Столичные, как всегда, сумели поставить себя над всеми, чем и заработали, если не ненависть, то всяко непонимание.

— Вы, Демьян Еремеевич, не думайте… наши все за вас. И никто не винит… ну… из наших, — уточнил Павлуша и помог попридержать стакан, потому как мышцы все еще были деревянными. — Понимают, что, если б эта погань где-то в городе рванула… из столичных один обмолвился, что на адмирала покушаться собирались, он же в ресторациях любит сиживать и не один… так что…

Вечер.

Лето.

Набережная и огни. Люди. Ресторации, которых с каждым годом становится все больше. Музыка. Смех. Взрыв…

— Жертв было бы в разы больше. Эта штука… наши говорили, что на двадцать шагов все выжжено, и отметка имеется аккурат там, где Игорек щит свой поставил. Мы… того… скинулись… у него ж жена… недавно… полгода не прошло.

Горечь лекарства склеила зубы. И заставила проглотить, что ком в горле, что чувство вины.

— Возьмешь… чек выпишу…

Сколько отдать?

Сотню?

Две?

Да если Демьян все свои нехитрые накопления отдаст, все равно не вернет паренька. И той, незнакомой ему женщине, легче от денег не станет.

— Выпишете, конечно, — Павлуша забрал стакан. — Как на ноги станете… только не о нас думайте, а о том, что, кабы оно в городе рвануло, то в госпиталь не пятерых бы привезли, а пять десятков, если не сотен. И тогда их точно не хватило бы.

Наверное, это признание должно было бы утешить, только не утешало. И, отвернувшись в постель, Демьян закрыл глаза.

— Иди уже, — велел он, чувствуя, как тяжко наваливается сонливость. — И… больше, может, тут не сиди, а то мало ли…

Не стоит так уж демонстрировать верность человеку, который очень скоро станет неугоден.

— Еще чего не хватало, — донеслось сквозь дрему.

Глава 3

Марк Львович не обманул.

Встать позволили даже следующим вечером. И Демьян, вцепившись в узкое Павлушино плечо, сумел-таки добраться до двери. Правда, у этой же двери сполз на стул, подставленный Марком Львовичем, который за сумадсбродством пациента наблюдал снисходительно, и долго дышал, пытаясь восстановить те жалкие силы, что еще оставались.

Вышло.

— Вот видите, через пару деньков и вовсе домой отправим, — Марк Львович выглядел предовольным, правда, весьма скоро улыбка его поблекла, стало быть, не все было столь гладко и хорошо. — Единственно…

— Говорите уже, — разрешил Демьян, отдышавшись. — Магом мне не быть?

— Понятия не имею. Но подобный исход, как ни печально, весьма и весьма вероятен. Изменения в энергетической структуре есть, однако… столь незначительны, ничтожны даже, что и я не скажу, признак ли это восстановления, или мне просто мерещится в силу большой на оное надежды.

То есть, восстановление все-таки возможно.

Это хорошо.

Пустота так и не появилась, как не вернулась и прежняя сила, но пока Демьян был слишком занят другим, чтобы испытывать от сего факта какие бы то ни было неудобства.

— Если… в отдаленной перспективе… с учетом естественного стремления любого организма к самоисцелению…

— Да или нет?

— Скорее всего, да, но… понимаете, — он вновь принялся тереть круглые свои очочки, явно скрывая волнение. — Пока организм не восстановится в полной мере, вам следует себя поберечь.

На этот раз поднялся Демьян сам, хотя Павлуша и сунулся было с помощью, но остановился. Хороший он парень, толковый.

— И не просто в том плане, что не пользоваться силой. Боюсь, это в вашем состоянии вовсе не выйдет, но вот… исключительно предположение, интуиция, если хотите знать…

Интуицию Демьян весьма уважал.

— Мне кажется, что вам вовсе следует держаться в стороне от любых мало-мальски серьезных магических возмущений.

Значит, все-таки отставка. Если повезет, то почетная, а если нет… пенсию какую-никакую он выслужил. Хватит на скромную жизнь. Только чем в этой жизни заниматься, Демьян совершенно не представлял.

Ничего. Еще придумает.

Чай, времени на придумки теперь с избытком.

— Я вас понял, — Демьян поклонился и сказал. — Спасибо вам.

А Марк Львович отмахнулся.

— Это вам… как подумаю… мои внучки в последнее время совсем голову от танцулек потеряли, и кто бы знал, да… кто бы знал… я их в Петербург отправить думал, да только говорят, что и там неспокойно, что куда более неспокойно, чем тут. А к тетке в деревню не желают-с… что за времена пошли? Я должен думать, чего они там желают, а чего нет… безобразие полнейшее.

Он покачал головой и вышел, велев:

— Выздоравливайте, Демьян Еремеевич… выздоравливайте поскорее, а то этим, пришлым, веры нет…

Пришлые появились на третий день, когда Демьян Еремеевич окреп настолько, что вполне себе свободно разгуливал по палате. Повязки с рук сняли, а вот корсет оставили.

— А что вы думали? Позвонки ваши, считай, едва в пыль не превратились, — проворчал Марк Львович, когда Демьян посетовал, что уж больно корсет жесткий и тесный даже. — Чудо, просто чудо…

Протестовать перехотелось.

Раз чудо.

Зато больничную одежонку, в которой Демьян чувствовал себя до крайности немощным, удалось сменить на домашнюю. В домашней с визитерами и толковать было легче.

— Доброго вам дня, — статский советник Никонов, личность в узких кругах весьма известная, выглядел усталым и даже больным. Сероватая его кожа, характерная для коренного петербуржца, на южном солнце не загорела, но пошла красными пятнами. Кончик носа слегка облез, как и левое ухо, которое Никонов время от времени пощипывал. — Рад, наконец, знакомству.

— И я рад, — Демьян хотел было встать, ибо говорить с людьми подобными, лежа в кровати, было никак невозможно, но Никонов махнул рукой и велел:

— Лягте.

— Но…

— Целители ваши сделали все, что возможно, — сам Никонов облюбовал стульчик, на котором обычно сиживал Марк Львович, — однако мы все же взяли на себя труд…

Сопровождавший статского советника господин был того характерно неприметного вида, который получается при использовании качественных амулетов. И стоило ему приблизиться, как сердце засбоило, а Демьяна кинуло в пот.

— Надо же, — Никонов поднял руку. — И вправду… выключите это.

Господин коснулся галстука.

А после запонки.

Впрочем, лицо его все одно осталось невыразительным. Правда, при приближении его сердце Демьяна больше не норовило из груди выскочить.

Холодные пальцы коснулись висков, сдавили. Серые глаза заглянули в глаза, и… палата крутанулась раз, другой, а после вовсе пошла круговоротом, в который сознание Демьяна затянуло. И он тонул, тонул, но никак не мог утонуть. А когда все-таки круговорот стих, Демьяна вырвало… в ведро, заботливо подставленное статским советником.

— Прошу прощения, однако мы должны были убедиться, — сказал он, поймав взгляд Демьяна. — Ситуация, уж извините, больно неоднозначная.

Мутило.

И крепко. И только упрямство не позволяло этой мути выплеснуться рвотой. Правда, на затылок легла чья-то рука, и ледяная знакомая сила избавила от горечи во рту, равно как от тошноты.

— Вам лучше? — поинтересовался статский советник и протянул кому-то ведро.

— Да.

— Говорить способны?

— Да.

— Что ж… чудесно, просто чудесно… иди, Алешенька, дальше мы сами. И скажи, чтоб не беспокоили. Да… разговор у нас, Демьян Еремеевич, будет непростой… да, весьма непростой. Воды?

— Если… можно.

Головокружение не прошло, а во рту стоял до крайности неприятный кислый вкус.

— Так оно бывает после сканирования. Понимаю ваше возмущение, но… мне надобно знать, что вы и вправду действовали по собственному почину. Хотя, конечно, ваши люди вас весьма хвалят, да… удивительно.

— Что удивительно?

Вода показалась горькой.

— Редко кто любит начальство. Да и вас, я бы не сказал, что любят, скорее уж полагают человеком надежным и в высшей степени справедливым. Беспокоятся опять же. Не столько о вас, конечно, сколько о себе, но тоже понятно… новое начальство, оно никому не надобно, да… как вы?

— В порядке.

— Отлично. Просто-таки чудесно, — неизвестно чему обрадовался Никонов. И легким взмахом руки распахнул купол. Тошнота вновь накатила, но с ней Демьян справился.

Сел даже.

Икнул.

— Выдержите?

— Неприятно, — вынужден был признать Демьян. — Но… выдержу.

Головокружение если не вовсе прекратилось, то стало терпимым, да и прочее, помимо, пожалуй, слабости. Но и к ней Демьян привыкнет.

А статский советник смотрел с сочувствием, и это никак не вязалось с грозною его фигурой.

— Будем надеяться, что целитель ваш прав в своих выводах, и со временем вы, дорогой мой Демьян Еремеевич, восстановитесь полностью, — сказал Никонов. — Толковые люди нам надобны. Толковых людей, чтоб вы знали, мало… а толковых и преданных делу и вовсе единицы, да…

— Я… ошибся.

— Не вы, Демьян Еремеевич, не вы… вы, сколь понимаю, поступили именно так, как и должно.

— Люди погибли.

— Погибли, — согласился Никонов и повернулся к окну. Посмотрел. День выдался на редкость погожий. Солнце светило ярко, выбеливая светом своим, что стены, что камни мостовой. Зеленели дерева. Цвели петунии в высоких цветочницах.

Прогуливались дамы.

Кавалеры.

— Людям случается гибнуть, — теперь Никонов говорил тише. — И порой смерть эта кажется великой несправедливостью. Но правда в том, что справедливость вовсе понятие преотносительнейшее. А люди… мы с вами, да и они, присягу давали. И служить клялись, не щадя живота своего. И раз уж вышло, то да… лучше они или вот вы, чем те, кто вовсе к делам подобным непричастный.

Он кивнул в сторону окна.

Наверное, в другой раз Демьян согласился бы. И ныне тянуло согласиться, признать, что малой кровью он откупился от большой, заткнуть совесть ноющую раз и навсегда, но не выходило.

— Случись взрыв в ином месте, пострадавших было бы больше, в разы больше… вы слышали о крушении яжского поезда? Или, быть может, о взрыве на Каюличском химическом заводике, где погибли семнадцать человек? Конечно, слышали. Кто ж не слышал? Известные дела, хотя и не такие известные, как крушение поезда Его императорского Величества, — Никонов от окна отвернулся, встал спиной, будто заслоняя город от Демьяна. — Это те, которые на слуху. Но вот вряд ли вы знаете, что за прошедший год было убито и ранено три тысячи шестьсот одиннадцать чиновников[1]. А с начала нынешнего состоялось уже более семи тысяч покушений, часть их удалось предотвратить, однако не все, далеко не все… к величайшему сожалению, жертв избежать не удалось.

Он сложил руки за спину, наклонился, будто разглядывая собственные туфли.

— И эта зараза множится, несмотря на все наши усилия…

Демьян все же справился со слабостью.

— Пару месяцев тому мы провели большую чистку, что весьма не по вкусу пришлось некоторым господам, которые известны своей, если позволено будет выразиться, широтой взглядов и тесными связями с заграницей. К сожалению, фигуры вовсе не того толка, которые нам позволено трогать без веских на то причин, а доказательств… доказательств причастности оных к делам недобрым нет.

Никонов ковырнул носочком пол. И обратил взгляд свой на Демьяна.

— Нам удалось изрядно ослабить эту их, так называемую, Боевую организацию, и мы, говоря по правде, понадеялись, что в весьма скором времени и вовсе избавимся от этой проблемы. Однако же…

— Не вышло?

— Не вышло, — Никонов обошел палату, которая была невелика. Остановился у белесой стены, единственным украшением которой была пара лубочных икон. — Не просто не вышло, но, боюсь, все куда сложнее…

Он повел шеей в одну сторону, а после в другую, будто стал вдруг тесен воротник кителя.

— Серпа мы знаем. Проходил по паре дел. Уж пять лет, как погибшим числился, что удивительно, да… а вот спутники его из новых, но с опытом. А значит, взяли мы не всех, но, полагаю, лишь тех, кого нам кинули, словно кость собакам.

И вот теперь Демьян ощутил в словах статского советника гнев.

Дернулись крылья хрящеватого носа. Полыхнули на впалых щеках пятна румянца. И нижняя губа выпятилась, будто бы снедала Никонова глубочайшая обида. И обиду эту он не скоро позабудет.

— Ничего… всех найдем… воздадим по заслугам, — неожиданно бодро произнес он и, повернувшись к Демьяну, продолжил. — Полагаю, что взрыв, случись он там, где планировалось, стал бы своего рода заявлением, что Боевая организация жива и в полной силе пребывает, да… это многих бы воодушевило. А уж известия о новом оружии…

Он развел руками и громко хлопнул.

— Извините. Порой накатывает. Так вот… о чем это я? Ах да… полагаю, ваши весьма смелые действия не только спасли множество жизней, но и отвесили пощечину всей этой, прости Господи, швали.

Демьян нахмурился.

А Никонов, сунув руку в китель, вытащил сложенный вчетверо листок, который и протянул.

— Прочесть сможете? — поинтересовался он весьма вежливо.

— Это…

Демьян прочел.

Дважды.

В первый раз — шевеля губами, проговаривая каждый слог, потому как бледные буквы, почти сливавшиеся с темным бумажным фоном, скакали и расплывались, а общий смысл ускользал.

— Ваш смертный приговор, — подсказал Никонов, наблюдая за Демьяном превнимательно. — Боюсь, не без нашего участия. Пришлось несколько подтолкнуть. Это было несложно. Пара хвалебных статей в газетах. Представление к ордену за ликвидацию ячейки этих, с позволения сказать, народных освободителей…

Орден, значит.

— И вот уже…

…приговор впечатления не произвел.

Странно.

Демьян ведь слышал о подобных бумаженциях, отправленных по почте, порой с нарочными или курьерами, спрятанных в букетах ли цветов, в коробках ли с сигарами. Слышал о том, что находили их в местах самых неожиданных, и уже потому самим фактом своего появления вызывавших страх. Ведь, коль не удалось уберечь Его императорское Величество, что говорить о простых людях? Вот только Демьян страха не ощутил. Напротив, в душе появилось этакое предвкушение.

— Вижу, в вас не ошибся.

— Значит, я…

— Нет, дорогой мой Демьян Еремеевич, вы у нас, конечно, личность прегероического толку, но вот для активных действий ныне негодная.

Это было… пожалуй, обидно.

Никонов вскинул руки.

— Не хмурьтесь, Демьян Еремеевич, не хмурьтесь. Вам о здоровье думать надобно. О том, чтобы восстановиться поскорее, на службу вернуться… к слову, как вы отнесетесь к переезду? Пусть не Петербург, но вот Москва… большой город, шумный и бестолковый во многом. Порядку там не хватает… и люди, способные оный навести, нужны… и вновь хмуритесь? Не желаете? Да, да, помнится, вам уже случилось в Москве бывать, а после перевели, не знаю уж, кому вы там не угодили, но ныне ситуация иная. И чинить вам препон никто не станет. Так что… время подумать у вас будет. А пока… будущий герой, которого, возможно, наградит сам император лично, как это водится с героями, завтра отправится поправлять здоровье в закрытом пансионе близ Петербурга, куда он был доставлен особым распоряжением статского советника Никонова. Впрочем, это уже не так и важно.

Никонов прищурился, а от улыбки его у Демьяна холодок по спине побежал.

— Естественно, время от времени в газетах будут печатать новости. Скажем, о том, что выздоровление идет своим чередом… о подготовке к торжеству… о присвоении очередного чина. Или не очередного? Возможно, что и подвинуть выше получится.

— Вы их дразните.

— Не без того. Я хочу, чтобы для них ваше устранение стало первостатейной задачей, — он потер руки. — И полагаю, добиться того будет не так, чтобы сложно. А уж там мы постараемся организовать удобный случай. И мои люди не оплошают.

В этих словах почудился укор, который Никонов угадал.

— Это не упрек вам. Ваши люди и так сделали больше, нежели в силах человеческих. И поверьте, Его императорское Величество умеет награждать за службу. Никто не будет забыт. Но… дело, да… наше с вами. Сегодня вас отпустят. Целитель ваш, конечно, не сказать, чтобы рад, но и особых возражений не имеет. Физически вы восстановились если не полностью, то почти. А с прочим, по собственному его признанию, он помочь вам не способен.

Сегодня?

Не то, чтобы Демьян возражал. Напротив, он устал от госпиталя, от палаты этой, от окна и собственной немощности, однако ведь Никонов пришел вовсе не для этого душевного рассказа. И статский советник не обманул.

— Мои люди сопроводят вас до квартиры. И организуют охрану, что весьма естественно в нашей ситуации…

— Что от меня нужно?

— Немного крови и согласие на обряд замены, — Никонов смотрел прямо и серьезно. — Поверьте, человек, который займет ваше место, в достаточной мере опытен, чтобы здраво оценивать риски. И силен. И ему случалось прежде работать в… подобных непростых ситуациях.

Замена?

Ритуал, пусть и не относящийся к запрещенным, но сложный и опасный для обеих сторон, а потому используется крайне редко. В особых, так сказать, случаях. И выходит, что случай особый?

Особее некуда.

— Я понимаю ваши опасения, но… все будет происходить в Петербурге, отчасти потому, что там у вас знакомых нет, верно? Вы начинали там службу, но это было давно…

…и никто не заметит, сколь вдруг переменился Демьян Еремеевич, ведь, если можно передать внешность свою и голос, и ауру другому человеку, то с повадками куда как сложнее.

— И беспокоиться вам не о чем. Мой человек не позволит ничего, что повлияло бы на вашу жизнь и репутацию.

Вот о репутации Демьян заботился менее всего.

— А мне что останется делать?

— Вам? Отдыхать… у нашего ведомства в Гезлёве неплохая санатория имеется, аккурат для людей, которые ущерб здоровью имеют. И само место тихое, курортное, самое оно, чтобы в себя прийти. Так как, согласны?

Будто у него выбор имелся.

Демьян кивнул.

— Чудесно… — обрадовался Никонов. — Просто-таки чудесно… вот увидите, Демьян Еремеевич, все у нас получится, все сладится. И возьмем мы этих сволочей с поличным. А если повезет, то не только этих, но и всех, кто против Империи умышляет.

[1] В нашем мире в период с 1901 по 1917 год жертвами революционного террора стало около 17 тыс. человек (из них примерно 9 тыс. — в период Революции 1905–1907 годов).

Глава 4

…неделя.

И это была самая длинная неделя в жизни Василисы. И даже теперь, стоя на перроне, она до конца не могла поверить, что у нее и вправду получилось.

Она… уезжает?

— Может, еще раз подумаешь? — в отличие от Марьи, которая, единожды приняв решение, больше не возвращалась к нему, Александр был непривычно хмур. Идея Василисы ему не нравилась, причем категорически.

— Я уже думала.

А вот Марья и провожать не пришла.

Зато букет прислала. С карточкой. И теперь Василиса пыталась понять, как ей управиться с огромным этим букетом, из которого норовила вывалиться карточка, сумочкой и дорожным саквояжем. Впрочем, саквояж держал Александр, причем обеими руками, то ли потерять опасаясь, то ли иной какой напасти.

На людей он поглядывал хмуро, с подозрением.

А было людно.

Вокзал кипел жизнью. И, говоря по правде, в толчее этой, в суете, захлестнувшей всех и каждого, от того степенного господина, сопровождаемого тремя молодыми людьми, по виду приказчиками, до шустрого мальчишки-разносчика, Василиса чувствовала себя неуютно.

— Все равно не понимаю, — Александр отступил, пропуская пухлую дамочку во вдовьем темном наряде, но с лицом румяным и донельзя довольным. — Почему нельзя подождать? Через пару месяцев у меня вакации начинаются, тогда бы и поехала. А я тебя сопроводил.

Василиса не сдержала вздоха, благо, тот утонул в протяжном свисте паровоза. Состав, окруженный облаками пара и силы, вползал на перрон. И толпа, до того занятая своими делами, вдруг отступила, подалась назад в едином движении. Если бы не Александр, Василиса не устояла бы. Ее вдруг потянуло, толкнуло на Александра, который подхватил под локоток, не позволив упасть.

— Не надо меня сопровождать, — произнесла она тихо, не сомневаясь, что услышана не была. — В конце концов, я уже взрослая…

Она оглянулась и замолчала.

Не Александр.

Ее держал не Александр, а совершенно незнакомый господин в сером шерстяном пальто. И не жарко же ему! День ныне солнечный, тепло уж совсем по-летнему.

— Простите, — Василиса смутилась несказанно. А господин, отпустив ее, поклонился. И отступил в сторону. И исчез, будто бы его и не было.

— Вася! Вася, ты где?! Вася…

— Тут, — приподнявшись на цыпочки, Василиса помахала рукой.

Она хотела было двинуться навстречу, но люди… вдруг их стало столько, что, казалось, еще немного — и Василиса утонет в этом человеческом море. Одни спешили покинуть вагоны, другие столь же торопливо, будто опасаясь, что поезд уйдет без них, протискивались ко входу. То тут, то там раздавались протяжные свистки. И голоса. Ноющие и возмущенные, преисполненные раздражения, требующие, уговаривающие.

— Не стоит подходить ближе, — ее руки вновь коснулись, потянули от толпы. — Сейчас все успокоится.

— Спасибо.

Василиса сказала это вполне искренне, и знакомый уже господин чуть склонил голову, показывая, что принимает ее благодарность.

— А… это всегда так?

Она крутила головой, пытаясь разглядеть среди толпы Александра.

— Так ведь день субботний, — ответили ей так, будто это что-то да объясняло. А после, верно, поняв, что не понимает Василиса подобного объяснения, сказали. — Многие едут к морю. А те, кто живет у моря, сюда, чтобы по городу погулять или вот на базар.

Мимо, распихивая толпу руками, не замечая вовсе, казалось, куда идет, шествовала весьма корпулентная женщина. На груди ее висела сумка, еще две, раздувшиеся до крайности, она держала в руках. А сзади нее, пыхтя от натуги, волочил тележку тощий мужичонка.

— Тем более, что из-за ремонта путей утренний поезд отменили, вот нагрузка и выросла, — женщину господин проводил рассеянным взглядом.

А Василиса позволила себе разглядеть этого случайного спутника.

Не стар.

И не молод. Не… она с трудом удержала улыбку. Морок был хорош, он не столько менял лицо, сколько рассеивал внимание.

— Вась, вот ты где… — Александр все-таки пробился и смерил господина преподозрительным взглядом. — Тебя ни на минуту оставить нельзя. Идем.

— Спасибо вам, — Василиса произнесла это тихо, отчего-то не сомневаясь, что будет услышана. И легкий кивок подтвердил ее догадку.

— А я Марье говорил, что на автомобиле тебе удобней будет… а она мне… двенадцать часов… ну да, поездом оно быстрее, но все равно… Боже ты мой, какой кошмар…

— Это потому что суббота. И поезд утренний отменили из-за ремонта путей…

— Ремонта? — Александр фыркнул, и звук получился донельзя громким. — Взорвали их.

— Кого?

— Пути. Потому и пускают теперь поезда в обход, — он вдруг спохватился и замолчал, насупился, нахохлился, как в детстве, когда полагал, что его несправедливо обижают. Василиса не торопила. Они шли по перрону, людей на котором не становилось меньше — напротив, они прибывали и прибывали, исчезая в огромных коробах вагонов.

Вот зеленые, четвертого класса[1], что даже снаружи выглядят донельзя потрепанными. Краска, наложенная в несколько слоев, облупилась, и сквозь нее то тут, то там проглядывала темная волглая древесина. Лишенные крыши, они походили на загоны, в которые с непонятным упорством стремился люд. Александр потянул в сторону, да и сама Василиса рада была отступить. Облепившая вагон толпа гудела, и в гуле этом слышалась угроза.

— Прицепили только пару. Всех не возьмет, — сказал Александр. — Люди злятся и…

Единственный вагон третьего класса гляделся ничуть не лучше, и народу рядом было не меньше. И Василисе вдруг подумалось, что ехать сегодня вовсе не обязательно, что она может подождать и до завтрашнего дня или вовсе до понедельника. А то и вправду взять автомобиль, хотя на автомобиле точно дольше получится.

Да и не отдаст Мария.

Пока ее собственный, заказанный в Петербурге, не прибудет, она семейный никому взять не позволит, найдет тысячу и одну причину…

— Неспокойно, — Александр зашагал быстрее, благо, людей стало меньше. Возле «дилижансов»[2] публика держалась куда как более приличная.

— Где?

— Да везде… ты, Вась, иногда газеты почитывай.

— Я читаю, — возразила Василиса, разглядывая прелестного вида шляпку, что несказанно шла юной особе. Сама же особа вертелась подле маменьки, и короткая, пожалуй, на грани приличия юбка ее обвивалась вокруг стройных ножек на радость мрачного вида господам. Господа держались в отдалении и курили. И пряный сигарный дым смешивался с запахом горячего металла и карамели.

— Не только те страницы, где рецепты печатают, — уточнил Александр. — Народники снова бузят. И пути взорвали. Третьего дня… об этом, правда, не писали. В отместку за Лапшина, что он им город взорвать помешал. Только об этом тоже не писали, но знающие люди говорят. Там… сложно все. Вот…

Василиса кивнула.

Она понятия не имела, кто такой Лапшин и что надобно этим народникам.

Вагоны первого класса сияли свежей синей краской. Она даже, казалось, поблескивала, как и массивные двойного стекла окна, прикрытые лазоревыми шторками.

— Так что… может, все-таки не поедешь?

— Думаешь, взорвут? — Василиса поняла, что шутка вышла донельзя неудачной. Александр нахмурился еще сильнее. И вправду думал? И она, коснувшись рукава, сказал: — Все будет хорошо.

Серьезный кондуктор в темном мундире принял билеты.

— Сам подумай, что может случиться? Я сяду здесь. Выйду на конечной. Там уже Ляля будет, и Сергей Владимирович бричку обещал прислать.

Александр тряхнул головой, все еще не согласный, однако не знающий, какими еще словами донести это свое несогласие.

— Настасья ведь по всей Европе разъезжает…

— Так то Настасья, — пожал он плечами. — Что ей станется?

И вправду, что…

— И мне ничего не станется, — Василиса улыбнулась и, поднявшись на цыпочки, коснулась щеки губами. И когда только он, их Сашенька, милый пухлый мальчик, успел вырасти? — А ты, как вакации начнутся, навести, ладно?

— Конечно.

— И Марью не слушай, — Василиса убрала пылинку с серого пиджака. — Иди туда, куда душа зовет… славы у нашего рода и так довольно.

Александр хмыкнул и, взяв Василису под руки, просто поднял ее и поставил на ступеньки.

Пахло деревом.

И воском, которым это дерево натирали до блеска. Еще самую малость — лавандой. Александр огляделся. Кивнул пухлому толстяку, что занял место у самого окна, раскланялся с той самой юной особой в шляпке и ее матушкой, которая тоже шляпку имела, но вовсе не такую чудесную. Поклонился уже знакомому Василисе господину, что устроился с самого краю.

— Цветы забери, — спохватилась Василиса.

Саквояж ее исчез под массивным креслом, что выглядело ужасающе огромным. В этаком и толстяку-то было просторно, а вот Василиса и вовсе потерялась.

— Так…

— Забери, — она сунула несколько поистрепавшийся букет. — К чему они мне?

— А мне?

— Подаришь кому, — Василиса точно знала, что у него есть… женщина. Об этом Марья говорила. Не Василисе. Кто решится смущать ее этакими разговорами? Нет, сестрица отчитывала Александра за неподобающее поведение, за то, что женщину свою он осмелился куда-то вывести и не туда, куда позволено водить подобных особ. И вовсе в связях следовало бы проявлять большую разборчивость. — И иди уже… ничего со мной не случится.

…с таким-то количеством артефактов, которые на нее повесили. Верно, даже если вдруг поезд взорвут, она, Василиса, уцелеет.

Раздался протяжный гудок.

— Ты…

— Как только приеду, сразу позвоню. Там ведь есть телефон? Хотя бы на станции?

В доме-то аппарата не имелось, но Сергей Владимирович обещался решить проблему в самом скором времени.

Протяжный гудок пронесся по-над поездом.

И Александр ушел.

А Василиса, странное дело, еще недавно желавшая остаться в одиночестве, вдруг остро это самое одиночество ощутила. И захотелось скорее схватить саквояж и побежать следом, сказать, что она передумала, что подождет этот самый месяц до начала вакаций. В конце концов, у старых дев времени избыток, все это знают, а там…

…Марья заговорит о помолвке.

Ей понравилась идея супруга и, стало быть, весьма скоро в доме появится новый человек, которого станут приглашать по любому поводу в надежде, что Василиса ему хоть сколько-то глянется. Или не ему, но кому другому. Мало ли вокруг достойных людей попадает в затруднительные обстоятельства.

А Марья станет нашептывать, что другого-то шанса может и не быть.

Что уходит время.

Что давно-то Василисе следовало бы замуж выйти, тем паче она одна из всех и вправду будто для замужества создана, ни на что-то иное не годна. Так стоит ли отказываться… и Василиса не устоит. Снова.

Будет робкое объяснение.

Ложь о любви.

И разговор с родственниками. Очередное объявление о помолвке, которое заставит весь свет замереть в осторожном ожидании. Может, и ставки станут делать. Точно станут, чем будут несказанно злить Александра. Марья же, как обычно, не замечая того, что ей не по вкусу, займется приготовлениями к свадьбе. Мода-то с прошлого раза изменилась…

…и, быть может, все пойдет хорошо, если не сказать — обыкновенно, как у других людей. И сама Василиса поверит, что в этот-то раз получится, но потом…

Владимир сломал руку.

Всего-то.

И этого хватило, чтобы расторгнуть помолвку.

Она обняла себя, но тут же спохватилась, где находится. И очередной гудок развеял остатки печальных мыслей. Пускай… хватит с нее этих игр в невесту, и прочего тоже.

Что-то заскрежетало.

Дернулся вагон, заставив юную особу тоненько взвизгнуть, а матушку ее — нахмуриться. Пухлый господин достал было сигару, но после недолгого раздумья убрал ее. А поезд тронулся, мягко, осторожно, будто крадучись. За окнами поползли столбы и перрон. Мелькнул и исчез Александр, прижимавший к груди огромный букет. Ненадолго стекло заволокло паром, который превратился в капельки воды. И показалось, что там, снаружи, дождь.

Вагон медленно проплыл мимо здания вокзала.

Потерялся ненадолго средь иных вагонов и поездов, чтобы вырваться, наконец, на свободу. Ход ускорился. Столбы мелькали чаще, а с ними — и редкие дерева.

Поля.

Дороги.

[1] В вагонах четвертого класса, самых дешевых, пассажиры путешествовали стоя, не имели вагоны ни освещения, ни отопления, также лишены были рессор.

[2] Вагоны второго класса, в них устанавливали мягкие сиденья без подлокотников, на пять пассажиров каждое.

Глава 5

Василиса не знала, как долго разглядывала картинку за окном, завороженная этою сменой пейзажей. Марье бы понравилось. Она бы, может, даже акварель написала. В последнее время в моду вновь вошли пасторали.

Подали чай в высоких стаканах. Подстаканники сияли серебром, как и щипцы для сахара, и серебряные ложечки. Белел фарфор. Сдоба пахла ванилью, но чересчур уж резко, почти назойливо. И Василиса поморщилась. Хотя вряд ли кто-то, кроме нее, обратит на сию мелочь внимание.

Девица, избавившись от шляпки, — под ней обнаружилось облако золотых кудряшек — взяла маковый крендель и поднесла к глазам, разглядывая его весьма пристально. И даже нахмурилась, но после все же снизошла и отщипнула крошечку.

Кинула в рот.

И уставилась на Василису.

Правда, вскоре ее вниманием завладел тот самый господин, которому все же следовало бы представиться, раз уж судьба столь часто их сводит. Но он промолчал, а сама Василиса не обладала той смелостью, которая досталась Настасье. Вот уж кто не стеснялся нарушать приличия и первой представляться. Господин же прикрыл глаза и сделал вид, что дремлет, хотя Василиса и слышала его дыхание — ровное и спокойное, но вовсе не такое, как у спящих.

Пускай.

А девица перевела взгляд на толстяка, который не притворялся, но сосредоточенно жевал ватрушку, прихлебывая сладкий — а после пяти кусков сахару он иным быть не может — чай. А под взглядом этим он вдруг засмущался.

Покраснел.

И ватрушкой подавился.

— Нюся! — с легким упреком произнесла женщина. А девица лишь дернула плечиком. И одно это слово, разрушив блаженную тишину, будто дозволило ей говорить.

— А что я? Я ничего… скукотень какая, правда? А мы в Гезлёв едем. А вы куда?

Ответом было молчание. И Василисе вдруг стало жаль эту девушку, которая ничего-то дурного не хотела. Вон как сцепила тонкие, почти хрустальные руки. И в огромных лазоревых очах появилось обиженное выражение, того и гляди расплачется.

— И я в Гезлёв, — ответила она.

— А куда? Маменька хотела в «Талассу»[1], но оказалось, что там мест совсем нет! Представляете, ужас какой!

— Нюся…

— А я ведь говорила, что надобно еще с зимы договариваться, там санатория приличная. Зато маменькина подруга собиралась на villa «Carmen», но после передумала, потому что у ней дочка замуж выходит. Такая дура…

— Нюся!

— Так ведь дура и есть! Зачем выходить за первого попавшегося, кто предложение сделал?! И ладно бы красавец какой или богатый, так нет, чиновник из этих… из жандармов, — Нюся скривила прехорошенький нос.

— Что плохого в жандармах? — подал вдруг голос господин.

Он избавился от серого своего пальто, оставшись в сером же невыразительном костюме, впрочем, весьма недурного качества.

— А что хорошего? — Нюся тряхнула кудряшками. — Они волю народа подавляют! Кровавые псы режима…

— Нюся! — женщина даже привстала. — Извините, она у меня…

— Очень непосредственна, — господин позволил себе улыбку.

— К сожалению, — мрачно произнесла женщина и, приложив ладонь к груди, представилась. — Ефимия Гавриловна. Рязина. Из мещан… и вправду… подруга предложила… места оплачены, не пропадать же. Хотя и неудобно получилось. Но…

— Ой, мам, говори уже прямо, что свадьбу никак не перенести. И без того младенчик на свет недоношенным появится, — Нюся захихикала.

А Василиса подумала, что эта девушка ей совершенно не нравится.

— Демьян Еремеевич, — представился господин.

— Курагин. Степан Федорович, — произнес толстяк неожиданно тонким голосом. — Писатель.

— Василиса… Александровна, — Василиса слегка запнулась — ей нечасто приходилось представляться по батюшке.

— Тоже на море?

— Да, — она робко улыбнулась женщине.

— В санаторию?

— У меня там дом. От тетушки остался.

— Повезло, — влезла Нюся. — А от нашей тетки, если что и останется, то только куча барахла…

Женщина вздохнула и виновато произнесла:

— Одна растила… недоглядела. Муж преставился, когда Нюся совсем крошкой была. Пришлось дело в свои руки брать, а оно времени требует. На нянек понадеялась, а теперь… — она махнула рукой. А Нюся обиженно выпятила губу, впрочем, надолго ее не хватило.

— У маменьки окромя фабрик еще пять лавок имеется, суконных… скукотень. Я ей говорила, что надобно модный дом открывать, а она не хочет.

Упомянутая маменька поджала губы.

— Я ж уже и согласная была фасоны рисовать! У меня очень хорошо рисовать получается… вот видели мою шляпку?

— Чудесная, — согласилась с ней Василиса.

— Мне маменька в Петербурге купила. А я еще лучше могу! — она замолчала, правда, ненадолго, явно раздумывая, о чем же заговорить вновь. По лицу было видно, что нынешняя компания Нюсе категорически не нравится, что все эти люди скучны и приземлены, и говорить с ними не о чем, однако же приходится. — А кто вас провожал? Муж?

— Брат.

Нюся откровенно оживилась.

— А он женат?

— Пока нет, — Василиса сказала и подумала, что это именно тот случай, когда следовало бы солгать, но как-то никогда-то у нее не получалось выдумать хоть сколь бы правдоподобную ложь.

— Видите, маменька, не все приличные люди женаты, — Нюся ткнула маменьку локотком в бок. — А то вечно норовите мне какого-то старикашку подсунуть. А зачем мне старики? Что толку от мужа, которому тридцать лет…

— Александру двадцать девять, — на всякий случай уточнила Василиса.

— Так ведь не тридцать же! И не тридцать три. В тридцать три порядочные люди о женитьбе не думают.

— А о чем думают? — подал голос Демьян Еремеевич.

— О похоронах!

— Нюся!

— Что, маменька? Я ж правду говорю! Вам когда еще тетка говорила, что пора уже гробовые откладывать, а то вдруг помрете ненароком от старости, и что мне тогда?

Демьян Еремеевич отвернулся к окну, как показалось Василисе, пытаясь скрыть улыбку. Нюся же продолжила:

— А вы мне адресок дадите? Скажите брату вашему, что мы с маменькой на villa «Carmen» отдыхать будем, что люди мы приличные, у меня и приданое есть. А как маменька помрет, то и заводики, и мануфактурочки, и лавки все мне в хозяйство отойдут, тогда-то я их продам и модный дом открою.

Она мечтательно прищурилась.

— Или лучше кабаре? Мне одна подружка писала… так-то она не особо умна, но в Петербурге живет. Я маменьке тоже говорила, зачем нам надобен этот Ахтиар[2]? В Петербурге ныне вся жизнь. Я хотела к подружке поехать, так не пустила же, — Нюся всплеснула хрустальными своими ручками, едва не опрокинув притом стакан с чаем. — Говорит, что неможно одной, будто у нас ныне темные времена.

— А не темные? — Демьян Еремеевич разглядывал то ли окно, то ли собственное в нем отражение, несколько мутноватое, правда.

— Нет, конечно. Просвещенные, — она поерзала, устраиваясь поудобней. Огромное кресло было ей велико, а темный бархат обивки лишь подчеркивал Нюсину хрупкость. — Ныне женщина не должна сидеть дома взаперти, не имея прав ни на что. Ныне она свободна в своих желаниях. И может делать, что хочешь. Замуж там идти или кабаре открывать…

— Нюся, — выдохнула Ефимия Гавриловна, платочком смахивая то ли слезу, то ли пылинку со щеки. — Что ты такое говоришь?

— Правду, — Нюся задрала голову. — Против правды не попрешь. Пришел конец вековому угнетательству…

— Вы из суфражисток будете? — поинтересовался Демьян Еремеевич, повернувшись таки к Нюсе. Он разглядывал ее с немалым интересом, будто только-только заметил. — Или сразу из революционерок?

— А что? — произнесла Нюся с немалым вызовом.

— Ничего. Интересно просто.

— Чего интересно? — светлые бровки слегка нахмурились. — Или думаете, что женщина только и должна, что борщи варить и дома сидеть? Для того кухарки имеются.

— Не у всех.

— Это все нянька… избаловала ее, — Ефимия Гавриловна сняла-таки шляпку и пригладила светлые, сдобренные серебряной паутиной седины, волосы. — Все-то дозволяла, а я только и думала, что, коль дитё счастливо, то так оно и надо… и дела постоянного внимания требовали. Ныне-то управляющие работают, но за ними тоже глаз да глаз. Чуть почуют слабину, мигом в конец разворуются…

— Просто вы, маменька, с людями работать не умеете, — сказала Нюся с упреком. — К людям подход нужен, а не это ваше сплошное угнетательство.

— Кого я угнетаю? — искренне возмутилась Ефимия Гавриловна.

— Всех! Меня так точно.

— Когда?

— Когда замуж выпихнуть пытались за этого вашего…

— Фрол Аксютович — достойный господин, миллионщик, у него и тут лавки, и в Москве имеются. И другая бы за такого жениха обеими руками уцепилась, а эта… горе ты мое, наказание Господне, — Ефимия Гавриловна размашисто перекрестилась.

— Он старый…

— Всего-то тридцать три…

— И толстый!

— Степенный! — возразила Ефимия Гавриловна. — И тебя бы баловал. Уж как бы баловал… были бы у тебя и бусики жемчужные, и кружева, и платья всякие. Глядишь, ласково держалась бы, и кабару твою открыл бы. Или дом модный.

— Я и без него справлюсь, — отмахнулась Нюся, закрывая вопрос с несостоявшимся замужеством. — Вот вернемся, ты мне одну лавку дашь и увидишь… я все придумала!

Разговор этот становился донельзя утомителен, и Василиса, допив остывший чай, отставила стакан. Она прикрыла глаза, надеясь впасть в полудрему, но тоненький Нюсин голосок изрядно мешал.

— Если хотите, — неожиданно произнес Демьян Еремеевич, очень тихо, так, что услышала одна лишь Василиса, — я полог поставлю. Отдохнете.

— Не стоит… — Василиса смутилась.

Если заметят, будет неудобно.

— Бросьте. Вы явно устали, а подобные особы порой… привлекают чересчур много внимания… — и, не дожидаясь ответа, Демьян Еремеевич коснулся запонки на правой руке, пробуждая скрытый артефакт. — Да и я сам, признаться, хочу отдохнуть. А ставить полог, чтобы спрятаться от шумной девицы… как-то оно не по-мужски. Другое дело, если даме помочь…

Василиса улыбнулась.

— В таком случае буду весьма вам благодарна…

Звуки полог гасил не полностью, но и голоса, и грохот колес вдруг показались невероятно далекими. Свет слегка померк, и Василиса с немалым наслаждением откинулась на спинку кресла. Она и вправду хотела спать. Ночью-то не спалось.

Мысли всякие в голову лезли.

Сомнения.

А тут вот… Она сама не заметила, как задремала, и проспала, верно, долго, если очнулась от боли в шее. После поняла, что не только шея болит, но и все тело с непривычки. Кресло, пусть и весьма удобное, для сна предназначено не было.

Василиса потянулась.

И вспомнила, где находится. Господи, неудобно-то как… после она уж заметила, что «берлинер»[3] их пуст.

Почти пуст.

— Доброго дня, — Демьян Еремеевич чуть поклонился. — Вы так сладко спали, что будить вас совершенно не хотелось.

— А… где все?

— Решили прогуляться. Кастрополь[4]. Стоим четверть часа.

— А вы?

Василиса поглядела в окно, но увидела лишь пыльный перрон да людей на нем.

— Как-то не в настроении гулять. Да и бросать вас в одиночестве показалось неправильным.

— Спасибо.

Она все же поднялась, жалея, что здесь, в вагоне, нельзя помахать руками или сделать пару приседаний, не говоря уже об иных упражнениях, безусловно, полезных для кровотока и тела, но все ж таки не совсем приличных вне гимнастической залы.

— Не за что. Если хотите… — Демьян Еремеевич указал на дверь. — Мы только остановились…

— Нет, пожалуй, — через окно Кастрополь не вызывал ни малейшего желания прогуляться. Скорее уж напротив — казался он унылым, серым и донельзя суетливым. Вдоль поезда сновали грузчики со своими тележками, мальчишки-газетчики, разносчики и разносчицы съестного, лоточники и прочий донельзя занятой люд. — А… вы не знаете, здесь есть ресторан…

Спросила и покраснела.

Получается, будто Василиса напрашивалась, а она просто голодна. И вновь же сама в том виновата. Утром кусок в горло не лез от волнения, а к обеду времени не осталось, вот и…

— Есть. Вас проводить?

— Если… вас не затруднит, — у нее никогда не получалось держаться с людьми так, как у Марьи, — с холодной приветливостью, с отстраненностью, которая, однако, не позволяла бы упрекнуть в презрении к собеседнику.

— Ничуть. Я бы и сам, но как-то… вот… — показалось, что Демьян Еремеевич слегка смутился, чего быть не могло, потому как мужчины не смущаются.

С другой стороны, следовало признать, что о мужчинах она знала не так и много.

— Буду рада, — она бросила взгляд в зеркало, убеждаясь, что коса, если и растрепалась, то не настолько, чтобы выглядело это совсем уж дурно, что платье, конечно, измялось, несмотря на обещанную особую обработку ткани. Что сама она, Василиса, не стала сколь бы то ни было симпатичнее.

Все то же чересчур округлое лицо с пухлыми щеками и крохотным носом.

Брови дугами.

Крупные губы.

И глаза раскосые, напоминающие о дурной крови степняков, о которой Радковские-Кевич и рады были бы забыть.

— Прошу, — Демьян Еремеевич предложил руку. И Василиса ее приняла, а после спохватилась, что, возможно, не следовало бы делать этого, что Марья точно не одобрила бы подобной вольности, и Настасья тоже не одобрила бы, пусть и по иной причине: женщина вполне себе сама ходить способна. Так бы она сказала.

Но ни Марьи, ни Настасьи в вагоне не было.

А Демьян Еремеевич был.

И от него пахло камфорным спиртом, травами и самую малость — целительской магией. Этот едва уловимый, пряный аромат заставил Василису принюхиваться, выискивая малейшие его оттенки.

Вагон-ресторан располагался не так и далеко. Пара узких коридоров и еще более узких мостиков, переступать по которым было страшновато, хотя Василиса и понимала, что поезд стоит, что, даже если бы он ехал, никакой бы опасности не существовало, но вот… она с трудом удерживалась, чтобы не вцепиться в руку Демьяна Еремеевича.

А тот делал вид, что не замечает ее страха, за что Василиса ему была несказанно благодарна.

Пахло съестным.

И запахи эти окружили, привычно успокаивая, отвлекая, заставляя разбираться в них. Вот терпкость бадьяна, довольно агрессивного, и мало кто из поваров рискует пользоваться им. А вот мягкая свежесть мяты, ее, напротив, суют, кажется, всюду, порой изводя совершенно безо всякого смысла, но исключительно по моде.

Горьковатый анис.

И тонкий, едва уловимый флер тимьяна.

Розмариновый букет на мясе, которое пронесли мимо них, заставил Василису обернуться и сглотнуть. Мясо выглядело приготовленным если не идеально, то к тому близко.

[1] Санаторий «Таласса» — один из первых российских санаториев.

[2] В нашей реальности ни один из проектов железной дороги, которая должна была бы связать Крым с Империей, так и не был реализован до революции.

[3] Название вагона первого класса.

[4] Одна из станций железной дороги, которая планировалась Ф.Ф. Баталиным, но так и не была построена.

Глава 6

Демьян чувствовал себя до крайности глупо.

Пора бы уже привыкнуть.

Тот, чьего имени ему так и не сказали, собственное обличье Демьяна примерил легко, и видно было, что не испытывает он ни малейшего неудобства. А вот на себя Демьян со стороны смотрел и удивлялся, неужели он и вправду такой?

Крупноватый.

Неловкий какой-то. И двигается будто урывками, и имеет неприятную привычку замирать, уставившись взглядом куда-то за спину собеседника. И хмурится постоянно. Тот, другой, он ведь неспроста. Он сперва дня два подле Демьяна находился, почитай, неотлучно. Наблюдал. Повторял.

Перенимал.

Копировал столь тщательно, что под конец Демьян сам едва не поверил, что этот вот человек, сидевший напротив, и вправду он сам. Человек был определенно болен и за время болезни исхудал. И добротный, пусть и слегка поношенный костюм из собственных запасов Демьяна откровенно был ему великоват. Мешком повис пиджак, а брюки удерживались единственно на ремне, в котором пришлось для того дырки добивать.

— Может… — робко предложил Демьян себе же, другому, — новый…

— В Петербурге, — отмахнулся он сам. — Старые вещи придают облику достоверности. А нам нужно, чтобы все поверили, что в столицу прибываете именно вы.

Он улыбнулся, чуть кривовато и неловко, будто извиняясь, что вынужден был взять облик, а собственный его оказался каким-то…

Не таким?

Пожалуй.

Обряд прошел обыденно. Правда, после него Демьян почти сутки пластом лежал. И Марк Львович, вызванный в квартиру, долго качал головой, а во взгляде его виделась укоризна — все ж людям надо больше внимания уделять собственному-то здоровью. Впрочем, говорить ничего он не стал, и за это молчание Демьян тоже был ему благодарен.

Никонов появился уже потом, после, и, оценив результат, хмыкнул:

— Это лучше, чем вовсе ничего…

Именно тогда Демьяну подали зеркало, и он понял, что обряд, если и прошел, то вовсе не так, как ожидалось. Отражение было… знакомо.

Лицо гляделось одновременно и чужим, и своим, будто кто-то свыше взялся вдруг переменить привычные черты его, да после передумал, бросив дело на половине.

Подбородок вот тяжеловат получился.

А брови и глаза вовсе не переменились.

Нос стал тоньше и горбинка на нем, бывшая, пожалуй, единственным, кроме дара, явным свидетельством иной, немещанской крови, переменилась. Теперь в ней виделся не этакий намек на высоких предков, а скорее след давнего неудачно сросшегося перелома. Волос посветлел, но опять же неровно, и пегая этакая шевелюра раздражала неимоверно.

Руки стали тоньше и изящней, вот только смотрелось это с прежним массивным телом по меньшей мере нелепо.

— Да, от пляжных костюмов вам лучше воздержаться, — вынес свой вердикт Никонов. — И амулет мы вам дадим, чтоб внимание рассеивать. Раз уж оно так… неудачно вышло. Хотя, конечно, странно, да… странно…

Он обошел Демьяна кругом, потрогал даже, словно желая убедиться, что глаза не обманывают. Покачал головой.

— Должно быть, ваше состояние тому причиной, да…

Состояние не сказать, чтобы сильно изменилось. Огня в себе Демьян не ощущал, как и прежде, но и опустошенности не было, скорее ощущение этакой легкой неправильности, которая никак не исчезала, однако и объяснения, что именно было не так, он не находил.

— Ничего, амулет возьмете, и ладно будет, — решил советник, амулет и выдавший. — Как оно вам? Не мешает?

— Слабое поле я вовсе не ощущаю, — признался Демьян, который, чего греха таить, не удержался, полез эксперименту ставить, пусть и с простыми, слабенькими амулетами, коих в любой приличной квартире дюжина сыщется. — Если ненаправленное. Направленное хуже, но… терпимо.

Целительские, выданные Марком Львовичем, воспринимались особенно неприятно. Ледяные. Колючие. И главное, цепкие донельзя. Сила, в них укрытая, так и норовила впиться в тело, расползтись, да и после долго еще мучила этакими льдинками, которые все не желали таять.

Правда, после становилось легче, но все же само…

— От и ладно. От и замечательно, — Никонов ответу обрадовался, а уж амулетов принес целую шкатулку, этакую, из меди и серебра сплетенную, о семи печатях и замочке прехитром, на крови заговоренном. — Заодно и защитой озаботиться стоит… на всякий случай, так сказать. Да и вовсе негоже человеку вашего статуса путешествовать без всякого рода полезных мелочей.

Мелочей в шкатулке нашлось изрядно. В другой раз Демьян, может, и обрадовался бы этакому богатству, которое нашлось бы куда применить, а теперь же испытал лишь самому ему непонятное раздражение.

С чего бы, спрашивается?

— Вы пока осваивайтесь, — велел советник, оставив шкатулку. — Привыкайте.

К телу Демьян привыкал долго.

К имени…

Его вовсе решили не менять.

— Ни к чему, — Никонов полюбил захаживать вечерами, проверяя, как идет процесс перевоплощения. — У вас, уж простите, нет того опыта, который позволит носить чужое имя, как собственное. Замешкаетесь где ненароком, не отзоветесь, возбудите подозрения ненужные… и мало ли, у кого? А имя у вас распространенное. С отчеством сложнее, но вот… тоже не сказать, чтобы слишком уж редкое. Фамилию же сменим. Шипшиным походите.

Документы выправили быстро.

И паспорт, и регистрационная карточка выглядели настоящими. Впрочем, верно, ими и являлись. Весьма потрепанными, сдобренными парой заломов и жирными пятнами, которые имеют обыкновение возникать на любых бумагах.

— Будете у нас военным в отставке… подполковником, скажем так. Служили ведь?

— Собирался, но не сложилось, — ответил Демьян и сдержался, чтобы не поморщиться. Собственный голос звучал чересчур уж тонко, визгливо даже. Это раздражало неимоверно. Все-то, признаться, раздражало. Колючий волос, который и завиваться вдруг начал.

Шея чересчур уж длинная.

Отражение в зеркале. И главное, собственная невозможность что-либо изменить.

— Ничего, жандармы — тоже люди служилые. Считайте, даже почти врать не придется. А в таком деле чем меньше врешь, тем оно лучше… мы выезжаем завтра. Вас сегодня препроводят на другую квартиру, которую вы, чтоб вы знали, снимаете уже год как, просто бываете на ней редко. Дела семейные требуют присутствия.

…ему оставили папку с новой жизнью, которую предстояло выучить, и пусть сама она не особо отличалась от собственной жизни Демьяна, но вызывала внутри глухое отторжение.

Он ведь…

Не тот. Не такой, как в зеркале.

…и ныне, поймав отражение, — в вагоне первого класса зеркал было едва ли не больше, чем пассажиров — все ж не выдержал, скривился. А после покосился на женщину, что оказалась рядом. Видит ли? А если видит, то что подумает?

Впрочем, Демьян тотчас себя одернул. Какое, собственно, ему дело до нее вот и мыслей ее? И прочих людей? Нет, Никонов велел вести себя обыкновенно.

— Гуляйте. Кушайте мороженое. В синему загляните. Может, встретите кого… не знаю, как ваш Марк Львович, а вот мой целитель утверждает, что нет ничего более полезного для мужского здоровья, чем курортный роман.

Романов заводить Демьян не собирался.

Да и вообще…

Беспокойно было.

Его двойник отправился в Петербург третьего дня. А в утреннем выпуске написали о взрыве близ Борисовой Гривы, что повредил рельсы. Совпадение? Или… и как знать, удалось ли покушение?

Хотя…

Нет. Никак. Если бы удалось, его, Демьяна, отыскали бы. А потому надобно набраться терпения и играть собственную нехитрую роль. Благо, вот и зрители имеются.

Зрительница.

Впрочем, пока она с большим интересом меню изучает, нежели Демьяна. Симпатичная. Не сказать, чтобы вовсе красавица, скорее из тех, кого принято называть миловидными. Личико округлое. Волос темный, с легкою рыжиной на макушке, которая появляется, если долго под солнцем гулять да без шляпки. И косу заплела.

Кто из современных барышень косы плетет?

Они все-то больше по стрижкам, одна другой короче, того и гляди недалеки времена, когда и вовсе девку от парня отличить невозможно будет. А эта… губы пухлые. Глаза раскосые, и в этом, как и в необычайной смуглости кожи, чувствуется иная кровь.

Вот и зачем, спрашивается, ему это приключение?

Хотя… девица явно не из тех, которые готовы воспользоваться случайным знакомством, переводя его в неслучайное с далеко идущими и большею частью матримониальными целями. Скорее уж ищет она того же, что и сам Демьян, — спокойствия.

…а неспокойно.

То ли ранение сказывается, то ли просто страх смерти, которого он, как любой живой человек, не чужд. И лезет вот в голову всякое, навроде того, что план статского советника, безусловно, хорош, однако же вдруг да не сработает.

Вдруг обман их ни для кого-то обманом не является?

Не след полагать, что освободители глупы.

И сочувствуют им многие, до странности многие. И люди же приличные, образованные, а поди ж ты… и как знать, не отыщется ли такой сочувствующий средь Никоновых людей? И не шепнет ли словечко-другое, а там…

— Простите, задумалась, — женщина убрала полупрозрачную прядку за ухо и робко улыбнулась.

А не она ли?

…в прошлом году, помнится, тоже одну судили, хрупкую да нежную, хорошего рода, слушательницу консерватории по классу рояля, застрелившую Максимовского, а следом и само Главное тюремное управление едва не подорвавшую[1].

Демьян потряс головой. Этак он и собственную тень в заговоре подозревать начнет.

— Я, кажется, тоже. Немного.

— Место… наверное, располагает, — она легко пожала плечами.

Брат?

Тот, который ее провожал. Демьян его неплохо разглядел. Высокий. Статный. Светловолосый. И непохожи они настолько, что поневоле возникают сомнения в этаком родстве. Но высказать их? С какой стати?

— Вам нравится?

Ресторация была роскошна. Пожалуй, куда как роскошнее всех, в которых Демьяну случалось бывать, если только не по служебной надобности.

Красное дерево.

И серебро.

Треклятые зеркала, в которые ему не хотелось смотреться, но и избежать взглядов не получалось, и казалось, что собственные Демьяна отражения за ним следят.

— Пожалуй, что да. Хотя… моя сестра сказала бы, что, за неимением лучшего, следует удовлетвориться тем, что есть.

Ей шла улыбка.

Легкая, слегка лукавая.

— У вас еще и сестра имеется?

— Две.

— Большая семья.

Она пожала плечами и легким взмахом руки подозвала официанта. А ведь не из простых. И чина не назвала, но все одно видно, что не из простых. Платье по моде, хотя, конечно, сам Демьян не больно-то в дамских модах разбирается, но, помнится, у квартирной его хозяйки нечто подобное, прямое, что труба, появилось недавно. А уж она-то за модами следит пристальнейше. Правда, то ее платье, пусть и шитое из богатой ткани, казалось мешок мешком, а на Василисе, пожалуй, что сидело. Хотя все одно мешком.

— Большая, — согласилась она, сделавши заказ. — Порой… от этого устаешь. А вы…

— Братьев у меня нет. А сестра давно замужем.

Он замялся, не в силах вспомнить, что же там было написано о новой его биографии, и были ли вовсе упомянуты хоть какие-то родственники. А ведь казалось, наизусть выучил.

— Племянников трое, — так и не вспомнив, Демьян решил, что лучше будет говорить правду. — И племянница…

…которая скоро совсем заневестится, что ввергает сестрицу в ужас, ибо сундук с приданым еще не готов, да и вовсе по нынешним временам одного сундука мало. А старшенький из племянников и вовсе жениться вздумал, правда, невесту выбрал сам, чем вновь же возмутил сестрицу до глубины души, потому как что-то там с этою невестой было неладно. То ли нехороша она была, то ли, наоборот, чересчур уж хороша. Демьян, честно говоря, так и не понял. Но на всякий случай пообещался приехать, если свадьба все же состоится.

— И у меня племянники. Двое. Пока двое, — она вновь улыбнулась и кивнула на меню. — Вы были, кажется, голодны.

Был. Вот только… цены в этой ресторации как-то чувство голода унимали. Оно, конечно, Демьян не был беден, да и статский советник от щедрот то ли своих, то ли государственных пять тысяч выделил во поддержание должного образа. Но тратить их на ресторацию было как-то… неудобно.

— Весьма советую консоме из рябчиков, — сказала она.

За семьдесят пять копеек?

— Стерляди паровые… боюсь, будут не той свежести. Рыбу все же надо готовить, когда гости едят суп, а здесь это невозможно. А вот филей с трюфелями должен быть неплох.

— Думаете?

— Я люблю готовить, — сказала она и слегка покраснела, словно в этой ее любви было что-то в высшей степени неприличное.

— А на десерт?

— Ореховое парфэ или пломбир. К сожалению, сложно сказать, что удастся лучше… пломбир, насколько знаю, берут уже готовым. И если заказывали в приличном месте, то будет вкусно. А вот парфэ главное не переморозить.

Она вновь отбросила прядку, которой за ухом не сиделось. Эта прядка все норовила упасть на лицо, его перечеркивая. И Демьян поспешно отвел взгляд. Вдруг да не так поймут? С девицами никогда-то не угадаешь, что им в головы прехорошенькие взбредет.

Меж тем раздался протяжный гудок, предупреждая, что стоянка, сколь бы долго ни продолжалась она, все же подошла к концу.

[1] Речь о Евстолии Рогозинниковой, арестованной за участие в покушении на Столыпина. Она притворилась душевно больной, чтобы после с помощью мужа сбежать из больницы. А спустя неделю после побега явилась на личный прием к начальнику Главного тюремного управления Максимовскому и выстрелила ему в лицо. В платье Евстолия напихала динамита, но подрывать себя, как планировалось, не стала.

Глава 7

Обед проходил в неловком молчании. Василиса совершенно не представляла, о чем следует говорить. И Марья бы, конечно, разозлилась, потому как уж она точно не стала бы теряться в присутствии мужчины, пусть и довольно странного.

А тема?

О чем говорят приличные девушки из благородных семейств? О погоде. О театре. Или вот еще о книгах можно. Василиса дважды собиралась, но… ее спутник выглядел столь задумчивым и сосредоточенным, что она так и не решилась.

В конце концов, ее ведь не обязаны разговорами развлекать. И вообще ничего не обязаны. И… поезд тронулся, дрогнул столик, зазвенели бокалы, коснувшись друг друга сияющими боками. А Демьян Еремеевич вздрогнул и очнулся.

— Извините, — сказал он, в который уж раз. — Филей и вправду хорош.

— Вот только трюфелей здесь нет, — Василиса выдохнула. О еде тоже говорить было можно. Впрочем, та же Настасья утверждала, что запретных тем вовсе не существует, что все это — глупости прошлого, с которыми следует бороться найрешительнейшим образом. А Марья, услышав этакое, поджимала губы и слегка хмурилась. Самую малость.

Но в отличие от Марьиного супруга, Настасья этакой малости не замечала. Или замечать не хотела.

И Василису наверняка одобрит.

Может, даже вновь позовет к себе, в Париж. Или она уже не в Париже? И придется придумывать достойную причину, чтобы не ехать. Или все ж поехать? Посмотреть? Хотя… Настасья заговорит про образование и университет, а в университет Василисе хотелось еще меньше, чем замуж.

— Думаете?

— Трюфельное масло. Оно дешевле. И вкус дает схожий весьма, — Василиса сложила вилку и нож, и руки убрала. — Но самих трюфелей я ни кусочка не нашла…

— А по цене будто только их и ели.

Он проворчал это и тут же спохватился.

— Не подумайте, я…

— У меня есть деньги, — поспешила сказать Василиса.

— Нисколько не сомневаюсь. Но все же позвольте оплатить счет. Или вы из этих… которые… полагают, что женщине никак нельзя позволять… ну… — он явно смутился, не зная, как завершить фразу. И рукой взмахнул, а поезд покачнулся, и рукав задел за край высокого стакана, опрокидывая его на пол. Потекла лужа, расплылась, впитываясь в ковер.

— Извините, — вздохнул Демьян, хоть бы беды в том не было никакой. Ковры наверняка зачарованы, вон, темное пятно почти исчезло, а половой, появившийся будто из ниоткуда, стакан убрал. Спустя мгновенье на столе появился новый, столь же высокий, как прежний. — Порой я неловок.

— Я тоже, — Василиса отлично понимала нынешние его чувства.

Ее платье, которое имело несчастье пострадать от вишневого пунша, в отличие от ковра зачаровано не было. Да и людей в гостиной собралось куда больше, чем в ресторации, где ныне никому-то до Демьяна Еремеевича с его неловкостью дела нет. А вот на Василису смотрели все.

Неприятный был случай.

И Марья, пусть ничего не сказала, но…

— Бывает, — она ободряюще улыбнулась. — И нет, я не из суфражисток. Да и вовсе… даже моя сестра, которая воистину суфражистка, полагает, что порой они чересчур уж… активны.

Парфэ оказалось весьма неплохим, вот только вновь же вместо ванили использовали новомодный ванилин, который, пусть и обладал весьма схожим ароматом, но тот был каким-то слишком уж ярким, не столько оттеняющим истинный вкус сливок, сколько напрочь его перебивающим.

Хорошо, что Василиса не поленилась и потратила время, упаковывая приправы. Александр, конечно, ворчал, что она тратит время на пустое, но как знать, удастся ли ей в Гезлёве настоящую ваниль купить? И будет ли она свежею, или же, как часто водится, пересушенной и утратившей часть волшебства? А корица? Сколько ее портится лишь оттого, что в лавках ленятся разобрать ящики, разложить хрупкие палочки по отдельным пакетам, убрать их в защищенную от сырости зону…

Мысли свернули не туда.

А на нее смотрят, верно, ожидая продолжения беседы.

— Сестры у меня очень… разные. Марья живет здесь. Она замуж вышла. Давно. И детей у нее двое… мои племянники. И она княжна. Муж ее обожает. И не только он. Марью обожают все. Она красивая.

Только не в красоте ведь дело. Точнее не в одной красоте. И как рассказать, что даже у Василисы, к сестрициной магии привыкшей, сердце сбивается, когда Марья вплывает в комнату. Что вокруг нее-то, словно вокруг единственного солнца, собираются все, будь то капризные старухи, что с превеликим удовольствием в каждом ищут недостатки, но в Марье не находят, что совсем юные барышни, взирающие на Марью с восторгом. А о мужчинах и говорить не приходится.

— А Настасья уехала. Давно уже. Она училась, но потом поняла, что здесь, в Империи, женщин долго всерьез воспринимать не станут. Она так сказала, — Василиса аккуратно доела парфэ, хотя привкус ванилина сделался до крайности навязчив. И даже ледяная вода с лимонным соком от него не избавили. — Ей предложили работу во французской лаборатории, при тамошнем университете. Она согласилась и вполне довольна. Изучает теперь способности некоторых веществ к накоплению магических эманаций. Или к передаче? Я совершенно ничего в науке не смыслю.

— А брат?

— Учится. В Высшем имени Его императорского Величества Николая I Дворянском Институте. Пока лишь первый общий курс завершил и теперь спорит с Марьей куда дальше идти. Она его в боевики отправляет, но у Сашки талант. Из него чудный артефактор получится. Если, конечно, сумеет настоять на своем. Но с Марьей это сложно… знаете, как бывает? Она и слушает вроде, а все равно не слышит. И если решает сделать по-своему, то и делает. Только и Сашенька, пусть и младшенький, а все одно упрямый до невозможности… точь-в-точь, как она. Правда, оба в том ни за что не признаются.

— Вы их любите, — сказал Демьян Еремеевич. А вот он к парфэ не притронулся. Сладкого не любит?

— Да. Это странно?

— Нет. Отнюдь. Просто… что-то сегодня я постоянно попадаю в неловкие ситуации, — он усмехнулся.

— Не только вы.

И Ляля, которая должна бы встретить Василису в Евпатории, непременно углядела бы в этаком совпадении перст судьбы. А потом стала бы шептать, что к господину надобно приглядеться. Что господин этот неспроста появился на жизненном пути Василисы, что и возраста он самого подходящего, не молодой, но и не старый. Собой, пусть не особо красив, но и не страшен.

Солиден, если по одежонке судить.

Воспитан.

С образованием небось. И ей ли, старой деве, перебираться. Коль судьба по доброте своей кавалера сует, то хватать его надо обеими руками и держать покрепче. Василиса представила, как хватает бедолагу и, преодолевая сопротивление, волочет к ближайшей церкви, приговаривая, что судьбе оно виднее… и с трудом сдержала улыбку.

Не сдержала все-таки.

И ей улыбнулись в ответ.

А в купе прибавилось людей. Подле пухлого господина писателя, который, уставши от газет — на коленях его появилась целая стопка — придремал, появилась девица того неопределенного возраста, который у некоторых особ начинается после восемнадцати и продолжался до самой старости. Серое платье строгого кроя, украшенное лишь узкой полоской кружева по воротничку, лишь подчеркивало до крайности болезненный вид девицы. Сама она была бледна, а вот щеки полыхали тем чахоточным румянцем, который заставил Нюсю поменяться местом с матушкой.

Напротив девицы устроился молодой человек совсем иного толку. Василиса сполна оценила и костюм его, того насыщенного темно-зеленого колеру с шелковым отливом, который говорил о магической трансформации ткани. Сияли каменьями крупные, пожалуй, даже чересчур крупные запонки, блистал алым цветом рубин в булавке для галстука. Поблескивали перстни на пальцах. А в руках молодой человек держал часы величиной с кулак. Причем поворачивал он их то в одну, то в другую сторону, чтоб уж точно все присутствующие оценили.

Нюся оценила.

И часы. И костюм. И зачесанные гладко, сдобренные бриллиантином и посыпанные золотой пылью волосы. Она подтянулась, села ровненько, сложивши ручки на коленях, и даже потупилась.

Демьяну тип категорически не понравился.

Чуялось в нем что-то до крайности фальшивое. В той вот поспешности, с которой он вскочил, приветствуя даму. В разноцветье слов. С ходу комплиментами осыпал, к ручке приник и еще глядел так, снизу вверх, с восторгом.

С чего бы?

А когда Василиса ручку забрала и даже за спину спрятала, заговорил. И говорил, говорил…

— А еще у меня имение имеется, — голос его оказался приятен, этакий бархатистый баритон, от которого и донельзя разумные женщины этот самый разум вдруг утрачивают. — От матушки осталось. Тысяча десятин земли…

— Прелесть какая! — воскликнула Нюся и матушку в бок подтолкнула, а вот так не спешила радоваться, напротив, разглядывала блондинчика исподволь, явно не испытывая к нему, столь прекрасному, доверия.

— И что выращиваете? — спавший господин вдруг проснулся.

— Так всего. Овес там. Не знаю, чего еще растят… у меня этим управляющий занимается. Еще тот пройдоха. За этакими глаз да глаз нужен. Только где уж за всеми уследить? Дел-то полно… и на завод надобно заглянуть. И по своим ресторациям пройтись…

Он покосился на Василису, которая сидела тихо, и не понять было, слушает она или нет.

— У меня их три.

Сказал и вновь замолчал.

— А еще мануфактура есть. Прядильная. Вот.

— Это какая же? — Ефимия Гавриловна достала из рукава кружевной платочек, которым аккуратно вытерла и без того чистые пальцы.

— Прядильная, я же сказал, — с некоторым раздражением произнес блондинчик. — От батюшки осталась… столько забот, столько забот… позвольте представиться, сраженный вашею красотой…

Нюся фыркнула и отвернулась к окну, явно обиженная, что сразила типа не ее красота, которая куда как красивей и моложе Василисиной.

— …Бухастов Аполлон Иннокентьевич.

— А Иннокентий Марьянович вам не батюшкой часом доводился? — взгляд Ефимии Гавриловны сделался колюч.

— Батюшкой.

— Достойный был человек, — она покачала головой и поджала узкие бледные губы. — Многое сумел, многого добился собственным трудом…

Ефимия Гавриловна вздохнула.

— Мне его тоже не хватает, — взгляд Аполлона все же обратился к Нюсе. — А вы…

— Мы с ним, случалось, партнерствовали. Думали даже обчество собственное открыть, да… не случилось. Слыхала, вы мануфактуру на продажу выставить собираетесь?

— Подумываю, — блеску у блондина как-то вдруг да поубавилось. — Одни заботы от нее… то что-то там с оборудованием, то с налогами, то рабочие бастуют…

— Платить достойно не пробовали? — голос у девицы оказался сухим надтреснутым. А во взгляде полыхнула такая ярость, что рука Демьяна сама к револьверу поползла. И остановилось.

Не хватало еще в купе револьверами махать.

— Им платят, — блондинчик пожал плечиками, а на девицу даже не глянул.

— Я говорю о достойной плате. О такой, которая позволяет прожить, не выматывая себя до крайности, — она закашлялась и поспешно приложила к губам платок. — Извините… не стоит опасаться, я уже не заразна. Лечение прошло… успешно… надо только восстановиться.

— На море самое оно после чахотки восстанавливаться, — согласился писатель и плед свой протянул. — Укройтесь, вас знобит.

— Это нервическое. Целители говорят, что я чересчур близко все к сердцу принимаю, — но плед она приняла, укуталась в него, что в кокон.

А ведь не из богатых.

Платье простое и по крою, и по ткани. Руки, пусть и без мозолей, но не сказать, чтобы сильно ухоженные. Ногти острижены неровно. Волосы тусклые, то ли от болезни, то ли сами по себе.

Ни колечка.

Ни цепочки.

И странно не отсутствие украшений, случается и такое, но само несоответствие роскоши вагона и скромности этой вот конкретной пассажирки. Пусть третьим и четвертым классом больному человеку ехать тяжело, оно понятно, но ведь оставался и второй, почти столь же комфортный, но куда более дешевый.

Или билетов не нашлось?

Или причина в ином? И эта причина заставляет девицу отводить взгляд, будто стесняется она смотреть на спутников.

— Так не надо нервничать, — Аполлон улыбнулся, демонстрируя зубы столь ровные и белые, что становилось очевидно — сияющая улыбка эта стоила немалых сил и денег. — Девушка должна быть спокойна и весела.

— Почему? — девица повернулась к нему.

— Слабый пол украшает мир! И не стоит забивать прелестные ваши головки всякими глупостями.

— То есть, думать женщине не нужно?

— К чему женщине думать?

— Действительно, — мрачно произнесла девица, подтягивая повыше плед. — К чему… пусть думают мужчины. Они ведь умнее, сильнее и во всем лучше.

Аполлон кивал, соглашаясь с каждым словом, явно не замечая скрытого в них сарказма.

— Именно! — воскликнул он. — А когда женщины начинают лезть, туда, куда не следует, начинается всякое…

Он махнул рукой.

А девица поинтересовалась:

— Что именно?

— Все!

— Вот так сразу и все? А вы… — она обратилась к Василисе. — Тоже думаете, что женщинам следует удовлетвориться малым?

Молчание, повисшее в купе, было… пожалуй, неприятным. Колючим. Раздраженным. И разговор этот следовало бы прекратить, предотвращая назревшую почти ссору, но вот Демьян понятия не имел, как это сделать.

— Я думаю, что каждый выбирает для себя, — тихо произнесла Василиса. — Каждый проживает собственную жизнь. И лишь ему решать, какой она будет… так, мне кажется.

И улыбнувшись виновато, продолжила:

— Вам стоит заглянуть в «Талассу». Слышала, там лечат грязями с малой концентрацией силы. И это весьма способствует восстановлению…

— Да, я тоже слышала, — разом оживилась Нюся. — И для кожи хорошо!

Она коснулась пухлых своих щечек.

— Говорят, что кожа прямо-таки фарфоровой становится…

Девица, имени которой Демьян так и не услышал, поджала губы. Кажется, меньше всего ее волновала красота кожи. А вот Аполлон приободрился.

— Да, эффект и вправду поразительный. Я специально в Гезлёв езжу, чтобы грязевые ванны принимать. Весьма бодрят… а вы, стало быть, где остановиться решили?

И разговор завертелся вокруг грязей.

И отелей.

Санаториев. Здравницы имени Ее императорского Величества Анны Николаевны, построенной для военных, но открытой и для прочего люду, коль места свободные будут. О том, что места эти как раз-то были, если знать, у кого спрашивать.

О ресторациях.

И площадках для танцев, которые опять же только-только построили. Синематографическом салоне, не посетить который было просто-таки преступлением, хотя и стоил билет целых полтора рубля, но за подобное диво — не жалко.

Музыках.

И пляжах.

Купальных костюмах, в которых Аполлон показал себя невероятнейшим знатоком, и они с Нюсей, найдя, наконец, общую и преувлекательнейшую тему, заспорили, выясняя, допустимо ли женщине использовать в купальной кабинке укороченный наряд или же надлежит оставаться в полном, даже если никто-то там ее не видит.

И спор их жаркий заставлял Ефимию Гавриловну хмуриться, а толстого писателя — зевать. И если первое время он приличий ради прикрывал рот ладонью с платочком, то после вовсе расслабился, разомлел. Хмурилась чахоточная девица.

А Василиса смотрела куда-то в окно, думая о своем.

О чем?

Демьян мысленно хмыкнул. Вот ведь… до курорту еще не доехал, а настроения уже специфические, того и гляди и вправду роману закрутит. Не хватало…

…и протелефоновать бы.

Поинтересоваться у Павлуши, как дела обстоят. А после и в столицу, благо, имелся номерок, использовать который было велено в самом крайнем случае. А подозрительные спутники им не являются. И надо расслабиться.

Успокоиться.

Вспомнить, что Марк Львович говорил. Исцеление во многом зависит от того, сколь старательно будет Демьян рекомендации соблюдать.

Меньше беспокойства.

Больше отдыха.

И никаких мыслей о работе. А что до девицы… то ныне их, пылких и революционно настроенных, развелось превеликое множество.

Глава 8

В Гезлёв прибыли ближе к вечеру. Поезд вполз на раскаленный перрон, выдохнул клубы белоснежного дыма, добавляя местному, пропахшему морем воздуху, тяжелой железной вони. Скрежетнул состав, столкнул железо с железом и содрогнулся, едва не опрокинув Нюсю, которой вздумалось встать вот тут же, немедля. И если б не весьма своевременная помощь Аполлона, она бы упала.

Но нет, поймал.

И что-то сказал.

И от этого сказанного Нюся, заалевши, смутилась. Но тут же смущение поборола и ответила, верно, достойно и дерзко, если Аполлон рассмеялся. Смех его показался вдруг неприятным, как и сам этот человек, чересчур громкий и назойливый.

Марья сумела бы с ним справиться. Взгляда бы хватило.

А Настасья взглядом не стала бы ограничиваться, высказалась бы… Василиса подавила вздох и сумела лишь не заметить протянутую руку. Никогда-то у нее не хватало ни сил, ни смелости ввязываться в споры с другими людьми.

— Позволите вас проводить? — Аполлон, отпустивши Нюсю, которая к явному маменькиному недовольству явно желала продолжить столь приятное знакомство, обратился к Василисе.

— Нет. Благодарю. Меня должны встречать.

— Вот и проверю, чтобы точно встретили. А то мало ли…

— И проводить есть кому, — сказала Василиса, понадеявшись, что ее верно поймут.

— Да? — прозвучало скептически. — Неужели вы и вправду предпочтете мое общество… чьему, простите?

— Моему, — Демьян Еремеевич поднялся. — Позволите ваш саквояж?

— Конечно.

Было… до крайности неудобно. Но уж лучше краткий миг неловкости, чем знакомство, избежать которого, как Василиса подозревала, не выйдет, как и избавиться от последующих бессмысленных ухаживаний. Хотя, конечно, странно донельзя. Чем она вовсе привлекла этого человека?

Пускай себе.

Больше всего Василиса боялась, что Ляля не приехала.

Перепутала время.

Или день.

Или вагон, и теперь мечется где-то там, в толпе. А на вокзале было людно. Почти столь же людно, как на том, оставшемся много верст позади. И появилось вдруг ощущение, что она, Василиса, на самом-то деле никуда и не уезжала.

— Барышня! — громкий Лялин голос перекрыл и гомон толпы, и вопли чаек, что кружились над вокзалом. — Барышня, я туточки!

Она и рукой помахала.

— Это ваша…

— Горничная. И компаньонка. Компаньонкой ей нравится быть больше, — Василиса позволила себе выдохнуть. Все же, не будь Ляли, пришлось бы как-то добираться самой.

А она не умела сама.

Она, кажется, вовсе была куда более беспомощна, чем ей думалось.

— Понимаю.

— Спасибо вам…

— Видишь, — раздался слева знакомый голос. — Разумная барышня сразу поняла, что типус этот есть обыкновенный прохвост…

— Мама…

— Мама знает жизнь. Мама видела этаких… с деньгами, конечно, но надолго ли? Как батюшки не стало, пустился во все тяжкие…

Мимо прошла Ефимия Гавриловна, волоча за руку Нюсю, которая то и дело оглядывалась, надеясь, верно, отыскать в толпе потерявшегося поклонника.

— …завод разорил, продал за копейки, и мануфактуру вот-вот выставит. Долгов понаделал. Пока есть чем платить, только деньгам он счету не знает…

Этот голос исчез средь других.

— Ох, барышня, а вы совсем ехать замучились, — Ляля пробилась сквозь толпу с легкостью. — Ваш братец три раза телефонировать изволивши был. А я ему так и сказала. Мол, едет поезд. И от этих вот звонков, от которых у меня в голове свербеть начинает, быстрее ехать он не будет.

— Куда телефонировал?

— Так… в дом… пришли тут, стены расковыряли, ковры затоптали, потянули проводов, не было печали. Вот попомните мои слова, да поздно будет, одни беды от этой телефонации. А братец ваш точно ругаться станет.

— Станет, — Василиса отпустила руку, на которую опиралась, пожалуй, чересчур уж вольно. — Возможно, вас подвезти?

— Не стоит, — Демьян Еремеевич покачал головой. — Возьму коляску.

— И все же…

— Давайте я вас все же провожу. А ваш багаж…

— Акимку за ним послала. Привезет-с, — отмахнулась Ляля. — Мы туточки недалече стали. На саму вокзалу с экипажами не пущають. Говорят, что лошади порой пужливые, что в тым годе страсти…

Она любила говорить, пожалуй, даже чересчур, чем вызывала вновь же недовольство. Марья не единожды предлагала горничную сменить, мол, столь болтливой девице место в поместье, но никак не в городе, где болтливостью своей она причиняет ущерб хозяйской репутации. И Василисе давно пора бы найти себе кого-то более сдержанного.

Знающего моду.

И способного волосы уложить двадцатью семью способами.

А Ляля… Ляля шла и поглядывала искоса, явно пытаясь сообразить, что за человек несет Василисин саквояж, откуда он взялся и имеет ли смысл рассчитывать, что хозяйке он глянется.

Глянулся.

Василиса подавила еще один вздох.

Быть может, новый знакомый и был несколько странен, быть может, был он вовсе лишен той привлекательности, что выделяла Александра и прочих, в ком имелась благородная кров. Быть может, он не относился к тем, кого Марья одобрила бы, но рядом с ним Василиса не чувствовала себя неловкой.

Или неправильной.

Да и вовсе спокойно было, хотя, конечно, спокойствие это в высшей степени ложное, происходящее от того, что она довольно много времени провела рядом с этим человеком, и помощь от него принимала, и… и, по сути, что она вообще о нем, кроме имени, знает?

— Где вы планируете остановиться? — спросила она, не зная, что еще сказать. Экипаж и вправду стоял недалеко. Акима вот еще не было. И кони нервно пряли ушами, им тоже место казалось неуютным, шумным, жарким. Быть может, они вовсе предпочли бы оказаться подальше от него, но спутанные ноги не позволяли ступить и шагу.

— На villa «Carmen». Нумер был заказан. Надеюсь, заказ не потеряли, — Демьян Еремеевич поставил саквояж на скамейку кучера и дверцу приоткрыл. Руку подал. — А вы?

— Так… у нас тут дом, собственный, — встряла Ляля, верно, опасаясь, что хозяйка в скромности своей совершит непоправимую ошибку и адреса не назовет. — Его еще вдовьим кличут. Там вдова Посконникова обреталась, она барышне тетушкой приходится.

И этак, лукаво глянула, мол, теперь-то кавалер не заплутает.

— Буду рада, если вдруг заглянете в гости, — неожиданно для себя произнесла Василиса. — На чай.

— Ага, — Ляля вновь не смогла промолчать. — С пирожками. У барышни пирожки такие, ни в одной ресторации, даже столичной, таких вам не подадут. А уж кексы… будто ангелы пекли эти самые кексы. Особенно, который черемховый.

— Черемуховый, — поправила Василиса.

— Буду рад, но…

Не придет.

Кому нужны кексы, пусть и из черемуховой муки. От девицы на выданье требуется совсем иное. Родовитость. Здоровье. Приданое. И безупречная репутация.

Додумать Василиса не успела, ибо появился Аким с носильщиками и чемоданами, и стало совсем уж не до кексов и мыслей, ибо как-то так получилось, что чемоданов оказалось на три больше, чем Василиса брала. Она несколько раз пересчитала эту гору.

— Сестрица ваша подсобила, — Ляля как-то сразу поняла, в чем причина. — Вон те три. Ейные. Что? В прошлым годе еще покупала, когда сама на моря отдыхать собиралась. А тепериче, стало быть, вам спихнула с барского-то плеча. И не зыркайте, барышня, я вам скажу, как оно есть… сестрица ваша, может, и кругом княжна, да только крепко себе на уме. Возомнила старшею…

Под Лялино тихое ворчание чемоданы находили место в багажном отделении экипажа, а те, что не нашли, отправились на крышу, благо, ремни с нее так и не сняли.

И подумалось, что повезло. Марья лишь добавила чемоданы, а могла бы и выкинуть те, которые посчитала бы лишними. А тут и гадать нечего, от чего бы избавилась. Нет, конечно, Александр отправил бы все завтрашним поездом, но… впервые, пожалуй, Василиса ощутила раздражение.

Могла бы и спросить.

Посоветоваться.

Она сжала кулачки. И успокоилась.

Марья не злая, просто… и вправду старшая, вот и думает, что без нее все прочие, помимо, пожалуй, Настасьи, пропадут. Заботится, как умеет.

— А господин ничего такой, — сказала Ляля, взобравшись в экипаж. Внутри было жарковато, и жара эта пахла лаком да деревом, кожей и самую малость пивом, которым кожу эту натирали для мягкости. — Заботливый. Ответственный. Не то, что посвистел этот…

— Кто?

— Посвистел, — Ляля расправила складочки муслинового платья нежно-лазоревого оттенку, который только в моду вошел. — А как его еще назвать? О любви свистел, свистел, а как до дела дошло, так весь и высвистел. Хорошо, хоть вы не горюете.

— А надо?

— Из-за такой мерзи? Нечего… и приехали правильно. Там бы она вам жизни не дала, стала бы женихов пихать и руки выкручивать.

— Ты преувеличиваешь.

Тронулись.

Звонко зацокали подковы по камню. Экипаж покачнулся, чуть просел. Заскрипели рессоры.

— Если бы, — Ляля откинулась на кресло. — Вы ж за него замуж не хотели. Не хотели ведь? А то я не знаю. Но предложение приняли. А почему? Сестрицы забоялись. Что она опять нудеть да попрекать станет.

— Прекрати, — голова разнылась, то ли после дороги, то ли от Лялиного голоса, который заполнял все пространство экипажа.

— А этот ничего такой… надо будет сказать Акиму, чтоб проехался до этой самой «Кармены». Слыхала, публика там приличная. Пускай поспрошает, где остановился.

— Зачем?

— Чтоб знать.

— Что знать?

— Мало ли? — Ляля пожала пухлыми плечами. — Вдруг да вам восхочется до городу пройтись. Или в ресторацию тамошнюю заглянуть. Сказывают, что готовят там вполне приличественно, но…

— Ляля…

— Молчу, — она примолкла, правда, ненадолго, пробубнивши. — Акима все одно отправлю… пущай разузнает.

До виллы Демьян добрался на извозчике, благо, вокруг вокзала их имелось в превеликом количестве. И доставили быстро, с ветерком, и не сказать, чтоб много запросили.

Воздух пах морем.

Нет, там, дома, тоже имелось море, но какое-то иное, что ли? Местное так и лезло на берег, тянулось по песчаным косам, норовя забраться выше и выше, доползти до белоснежных, словно кружевных, домов. А после отступало, покидая на песке подношения этакими признаниями в любви.

Кружили чайки.

Орали немилосердно.

Где-то далеко бренчал рояль и тонкий женский голос выводил что-то донельзя романтичное. Демьян снял шляпу и обмахнулся. Жарковато. Солнце припекает немилосердно, и костюм его, пусть и выправленный по последней моде, показался вдруг до крайности неуместным.

— Вам туда, барин, — кучер указал на мощеную плиткой дорожку. Слева и справа от нее пробивалась из земли трава, но куцая, запыленная. Чуть дальше, близ кованой ограды, трава становилась гуще и ярче, то ли тень спасала, то ли магия, флер которой Демьян шкурой ощущал.

И верно, место, подобное нынешнему, не обойдется без заклятий. Воду удержать надобно, подвести к огромным деревам, что раскрыли кроны, подобны дамским зонтикам, даруя отдыхающим спасительную тень.

И само здание укрепить.

Поставить защиту на нумера. И водопровод отладить. Лампы опять же сотворить светящиеся, которые в проспекте обещаны были. Демьян поскреб шею и прислушался к себе, раздумывая, как же поступить. Уйти? Жилье найдется, может, не столь роскошное, как вилла, но роскошь ему без особой надобности. Или остаться, поселиться там, где велено?

Магии было много, но… он же привык к амулетам? Даже целительским. И к этой привыкнет.

Он сделал шаг.

И вновь прислушался. Хуже не стало. И еще один. Этак, осторожненько, почти крадучись, Демьян добрался и до дома.

Нумер оказался преотличнейшим. Может, конечно, человеку иному, привыкшему к большей роскоши, показался бы он недостаточно богатым, где-то даже скромным, но Демьян аккурат к роскоши не привыкал. И потому он с немалым удовольствием прошелся по комнатам, вдохнул какой-то свежий, пахнущий цветами воздух. Тронул стены, ощущая некоторую бумажную неровность обоев, что успели слегка выгореть, но оттого лишь странным образом сделались лучше. Он поправил немного перекосившийся морской пейзаж, поднявшись на цыпочки, провел пальцем по краю рамы и хмыкнул.

Чисто.

И под кроватью пыли нет, что вовсе удивительно. Хотя… камень-пылежор, обнаружившийся на шкафу — полез туда Демьян исключительно из любопытства — объяснил этакую просто невозможную чистоту, подтвердивши мысль, что вилла эта, открытая не так давно, и вправду стоит своих денег.

Девяносто рублей в месяц.

В прежние времена он бы в жизни на этакие траты не решился, найдя деньгам иное, более достойное применение, а теперь вот…

Присевши на кровать, Демьян самым детским образом попрыгал на ней, убеждаясь, что пружины не скрипят, а матрац из конского волоса в меру упруг. От белья исходил тот невероятный легкий аромат чистоты, который заставил вспомнить о доме. Матушка всегда сушила белье на чердаке, где на тонких веревках развешены были пучки ароматных трав…

Вздохнул.

И понял, что совершенно не представляет, что делать дальше. Всю свою сознательную жизнь Демьян был занят. Сперва учился, желая стать лучшим, после учился и работал, ибо одной лишь учебы было недостаточно. И свезло ему, что в местной жандармерии заметили смышленого паренька, позвали, сперва курьерствовать, после и вовсе мундир доверили, пусть и самого нижнего чина.

Матушка радовалась.

Как же, в люди выбился, стало быть, не зря она вдовьи горькие копейки на свечи с молитвами тратила, заступилась Богородица за сироту, помогла… в помощь Богородицы Демьян не больно-то верил. Он и в церковь заглядывал, можно сказать, исключительно из нежелания вводить матушку в расстройство этаким своим неверием.

…она уж пять лет как умерла. Успела и на награждениях побывать, благо, начальство к Демьяну относилось с пониманием и, если не сказать, чтоб любило, выделяя средь прочих, то всяко не забывало, ценило даже.

Он же в свою очередь, привыкши работать, к этой самой работе прикипел душой, не зная и не желая иной жизни. И вот теперь окончательно растерялся.

Что делать?

Оставаться в нумере?

Или пройтись по вилле, рискуя встретить людей иных, с которыми придется беседовать, ибо на отдыхе люди становятся весьма расслаблены, а потому — излишне говорливы? Наведаться в местную ресторацию? В город выглянуть?

Пройтись по лавкам, обновить гардероб по местной, морской моде, в которую никак не вписывались шерстяные костюмы и рубашки с жестким воротничком? Или… просто прогуляться по берегу, любуясь морем, в стороне от отдыхающих?

Выбор оказался до того обширен, что голова заныла.

Или это от магии?

Нет, прислушавшись к себе, Демьян сделал вывод, что магия-то никоим образом тут не при чем. Ее он, попривыкши, вовсе перестал ощущать.

Робкий стук в дверь прервал размышления.

— Доброго дня, — поприветствовал Демьяна человек в костюме столь кипенно-белом, что белизна эта резала глаза. В руках господин держал соломенную шляпу и чемодан. — Демьян Еремеевич? С прибытием… позволите?

Не дожидаясь разрешения, он вошел и дверь за собой прикрыл.

Господин не был стар, скорее уж можно было сказать, что он вошел в тот благословенный возраст, когда разум и мудрость сочетаются с телесной крепостью.

— Никанор Бальтазарович Орешков, — представился он и раскрыл ладонь, над которой раскрыл крылья двуглавый орел. — Мастер-целитель… в том числе.

Он огладил пышные соломенного колеру усы.

— Мне про вас телефонировали, велели приглядывать…

— И?

— И будем приглядывать. Сидите, сидите… позвольте… весьма, как понимаю, занимательный случай… боли не испытываете?

— Нет.

— И ночью?

— И ночью.

— А поездка?

— Вполне комфортно.

Теплые сухие пальцы коснулись висков. Глаза у Никанора Бальтазаровича оказались светло-серыми, почти прозрачными. От взгляда его голова закружилась.

— Спокойнее… думайте о чем-нибудь приятном.

— О чем?

— Мне откуда знать, что для вас приятно? Вам оно как-то виднее…

Вот ведь странность, стоило сказать, и Демьян понял, что не представляет совершенно, о чем же ему надлежит думать. Мысли были все, до одной, о работе.

О том, справится ли Павлуша.

Он, конечно, парень толковый и сноровку имеет, но вот опыта маловато, да ко всему характером колюч не в меру, а стало быть, со многими поссорится, сам того не заметив. Нижние чины его тоже не признают, и Павлуша наверняка почует в отношении что-то такое, неладное.

Попытается давить.

— Тяжко у вас с приятным, — Демьяна отпустили. — Но в целом, сколь могу понять, все в порядке, в том, который относителен. Ухудшений не вижу. Улучшений… будем считать, что слишком мало прошло времени.

— И что мне делать?

— А что вы собирались?

Демьян пожал плечами. Сложно сказать. Планов у него особых и не было.

— Вам что велено? Отдыхать. Вот и отдыхайте. Гуляйте. Город красивый, строится. Пройдитесь по набережной, загляните в купальни. Здесь собственные имеются, очень даже неплохого качества. Посетите ресторации… вы когда в отпуске-то были в последний раз?

— Давно.

— Все не получалось, так? — Никанор Бальтазарович коснулся пальцем макушки, и Демьян ощутил ледяную иглу целительской силы, пробившую его до самых пяток. — Вечно находились дела неотложные, которые никак нельзя было оставить на помощников, ведь они молоды и вашего опыта не имеют. Недосмотрят, ошибутся…

Говорил он это с явною насмешкой.

— Именно.

— Ничего, голубчик… всенепременно недосмотрят и ошибутся не по разу. Все мы люди, все мы человеки, а ошибаться в натуре человеческой. Но исправят. Вот увидите, ничего-то в вашем отсутствии не развалится и не сгинет… я вот прежде тоже горел. Едва вовсе не сгорел. Казалось, что без меня всенепременно мир в пропасть скатится… да…

— И что случилось?

— А ничего. Женился вот. И оказалось, что есть жизнь вне работы. Вы-то как?

— Не женат.

— Знаю. Досье ваше тоже читал. А как вы думали? Надобно нам знать, с кем работать будем.

— Нам?

Мысль о работе оживила, потому как Демьян совершенно не представлял, чем, кроме нее, в жизни заниматься можно. И отдых этот, еще не начавшийся, раздражал до крайности.

— Нам, нам… вы ж не думали, голубчик, что мы вас без присмотра оставим? Оно, конечно, Петербург Петербургом, но вот никогда нельзя быть уверенным, что все пойдет по плану… а потому лучше планов иметь два. Или сколько уж получится. Вижу, глаза загорелись, но вынужден разочаровать вас, любезный мой Демьян Еремеевич. Вы у нас будете отдыхать… старательно, как положено человеку, в жизни не отдыхавшему и, в конце концов, дорвавшемуся до моря. Вон оно, за оградкою плещется. Чтоб сходили непременно.

— Сегодня?

— И сегодня. И завтра. И каждый день, если, конечно, погода будет. Но оно будет. Здесь всегда погода, так вот… а мы уж присмотрим.

— И…

— И большего вам знать не надобно.

Демьян нахмурился.

— Не переживайте, люди у нас хорошие, мешаться не будут, да и вовсе… не думайте о дурном.

Если бы так просто было с мыслями.

— Лучше расскажите, как ехалось. Кого видели? С кем познакомиться успели? — Никанор Бальтазарович потер руку об руку, стирая невидимую грязь.

А сила его разлилась по телу, с нею пришла и невероятнейшая бодрость. Захотелось вдруг прогуляться, к тому же морю, раз уж его настоятельно советуют. Или неважно куда, главное, что сидеть на месте было никак невозможно.

— Вижу, работает, — целитель усмехнулся в усы. — Пойдемте, я тут вам все покажу… не удивляйтесь, место это открыто было в том числе и нашими силами. Все ж многие люди на службе Империи здоровья лишаются, а стало быть, надобно сделать так, чтоб оное поправить можно было. Вот и получилось… оно-то, конечно, большею частью лица гражданские, но так и лучше…

Дверь нумера выходила на террасу, которая сияла свежим лаком и им же пахла, но не назойливо. Скорее уж запах этот, мешаясь с другими, сплетался одним удивительным узором, где находилось место и солоновато-йодной вони морских водорослей, и металлу, и земле, и еще чему-то, присутствующему на самой грани восприятия.

От террасы начиналась дорожка, уводившая вглубь сада.

— Я тут старшим средь целительской нашей братии числюсь, — сам Никанор Бальтазарович шествовал неспешно, и тонюсенькая тросточка в его руках гляделась украшением. Правда, Демьян подозревал, что не так она проста, как непрост сам мастер-целитель. — Потому, если вдруг случится чего, то обращайтесь смело.

— Обязательно.

— Не обратитесь, — он крутанул ус и раскланялся с невысоким господином в просторном льняном платье. — Характер у вас не тот. Из тех, что будут терпеть, пока возможно… вот таких мы, целители, не любим, да… но вы ж человек разумный, верно? И если ощутите вдруг слабость, головокружение или иные какие недобрые симптомы, вы поймете, что вовсе они не так и безобидны, как вам кажутся.

Тропинка петляла.

Она обогнула беседку, в которой устроилась парочка девиц, что при появлении Никанора Бальтазаровича одновременно закрылись веерами, правда по-над шелком блестели лукавые очи, и взгляды… и адресовались они не только целителю. Демьян поежился.

Тропинка нырнула под цветочную арку.

И вывела к ограде, за которой начиналась широкая мостовая.

— Что положение у вас найсерьезнейшее. Что вы осознаете, сколь тесно связаны физическое и энергетическое тела. Что за истощением одного воспоследствует истощение другого. А далее…

— Смерть?

— Именно, — непонятно чему обрадовался Никанор Бальтазарович. — Именно, дорогой мой. И это будет печально, как для вас, так и для империи, не говоря уже о моем самолюбии. А целители, чтоб вы знали, весьма и весьма самолюбивы… а потому говорите уже, не молчите.

И Демьян, качнув ветку какого-то куста, щедро усыпанного мелким золотым цветом, заговорил. Говорил он по старой привычке спокойно, выделяя моменты, показавшиеся ему подозрительными, но не упуская и прочих мелочей.

Со стороны оно виднее, мелочь ли.

Глава 9

…вдовий дом был невелик, всего-то в два этажа, верхний из которых расширялся длинным узким балконом. Прежде, при тетушкиной еще жизни, на него выставляли ящики с петуниями, которые же высаживали в каменные цветочницы. И казалось, будто весь дом прячется в этих разноцветных душистых облаках цветов.

Но тетушка умерла.

И дом приходил в запустение. Марья то и дело порывалась продать его, да все никак толком руки не доходили. Она и распоряжение оставило, но вот сам Сергей Владимирович отчего-то медлил. Навряд ли от того, что покупателей не находилось.

Василиса вдохнула полной грудью свежий чуть влажный воздух.

А Ляля поспешно зонт распахнула.

— Нагуляетесь по солнцу, будет ваша сестрица опять носом крутить.

— Глупости, — Василиса протянула руки, наслаждаясь теплом. Ей ли со смуглою ее кожей от солнца прятаться?

— Может, и глупости… а вона, гляньте… ишь ты…

Ляля указала куда-то на море.

Некогда построенный на пустынном берегу, дом стремительно обрастал соседями. Да и город подобрался к нему вплотную. Того и гляди протянет крепкие объятья улиц, захватит, сдавит иными строениями, захлестнет суетой.

— Купаются, — с завистью сказала Ляля, и Василиса углядела-таки девиц, что плескались у бережка. Место было диким, а девицы — весьма свободными в нравах, если не просто решились искупаться здесь, но даже купальню не наняли. Они, разоблачившись до исподнего, окунались в волны прямо в рубахах и выпрыгивали, и веселились, и Василисе тоже стало вдруг завидно.

Глупость какая.

Не хватало… а если кто увидит? Кроме Василисы с Лялей, и Акима, что застыл изваянием, верно, сраженный этакой живою девичьей красотой. Кто-то другой, недобрый. Намокшие рубашки прилипли к телам, почти растворились, еще мгновенье и вовсе они исчезнут, оставив купальщиц обнаженными.

— Идем, — Василиса заставила себя отвернуться. — Что Сергей Владимирович?

— Так… ваша сестрица его вызвала, — Ляля развела бы руками, но саквояж помешал. — Вчерась еще. И не знаю, об чем там у них беседа была, только недоволен он остался крепко. Но утрешним поездом уехал, однако же обещался, что возвернется, и тогда у него к вам разговор станет найсерьезнейший. Вот…

Странно.

Зачем Сергей Владимирович вдруг Марье понадобился и с такою-то срочностью? Она в последнее время дела семейные если не полностью отдала на откуп, то всяко времени на них тратила меньше, предпочитая решать их по телефону.

А тут…

В доме убрались.

Правда, ковры, пусть и вычищенные, выглядели именно так, как должны выглядеть ковры двадцатилетней давности. И обои выцвели до белизны, но это было по-своему красиво. Белизна эта подчеркивала темноту дерева. Блестел свежим воском паркет, тускло мерцали серебряные накладки на старых шкафах… вот содержимое их изменилось.

Книги Василиса помнила.

А куклы исчезли, те самые, что тетушка скупала с недостойной для человека ее возраста страстью, а после сама обряжала, создавая наряды удивительной красоты.

Куда они подевались?

Витрины сияют на солнце, а куклы исчезли… и набор фарфоровых кошечек, изготовленный по специальному заказу.

И та огромная картина, которая прежде висела в холле.

Скрипели ступени, приветствуя хозяйку, ластились дубовые тяжелые перила. И облетали лепестки с очередного букета, вдруг показавшегося донельзя вычурным, неуместным.

— Ваша сестрица прислала, — мрачно сказала Ляля. — И велела, чтоб вы, когда появитесь, всенепременно ей протелефонировали. Вот.

— Конечно.

— Кофею сварить?

— Лучше чай, — кофе у Ляли категорически не получался, хотя в этом она столь же категорически отказывалась признаваться, считая, что это Василиса придирается, что не может вкус кофею меняться в зависимости от времени варки.

Или качества воды.

— Я булок купила.

— И булки тоже давай. Все давай.

Потом, позже, Василиса спустится на кухню и там уже, в тишине, оставшись одна среди шкафов и шкафчиков, старой медной посуды, которая помнила иные времена, распакует чемодан.

Спустится в погреб.

Заглянет в шкафы, не оставив без внимания даже тот крохотный, спрятанный за массивной плитой, в котором хранились щипцы и угли.

Потом.

Сперва Василиса протелефонировала брату.

Аппарат установили в тетушкином кабинете, и темный, лоснящийся, донельзя солидного виду, он как-то чересчур уж выделялся, приковывая взгляд. Василиса даже не сразу решилась трубку снять. А поднеся отделанный серебром рожок к уху, настороженно замерла, вдруг вспомнивши, о чем слуги шепчутся: а ну как и вправду от телефонации этой разжижение мозга наступает.

Нет, Василиса, конечно, тотчас опомнилась и велела себе успокоиться. Нынешний аппарат, если и отличался от того, который был в городском доме, то самую лишь малость.

И линия оказалась рабочей. И соединили-то быстро.

К счастью, Александр был дома.

И обрадовался.

И разговор их, занявший всего-то несколько минут, лишь укрепил Василису в мыслях, что правильно она сделала, уехав. «Сплетник»? Пускай себе пишет, что ему вздумается. Визитки? Марьин секретарь разберет. Или Александр сам может, коль ему охота возиться. Спрашивают, где она?

Далеко.

Так далеко, что не достанет ни лживое сочувствие, ни насмешки. Василиса устроилась в кресле, привезенном тетушкой то ли из Парижу, то ли из Стамбула, и с ногами забралась, и туфли скинула на пол. Потянулась, подавила зевок и поняла, что и вправду ее больше не беспокоят ни бросивший ее жених, ни мнение света по этому вот поводу.

— Как отпустят, приезжай, — сказала она Александру напоследок. — Здесь и вправду хорошо.

Как в детстве.

В том самом детстве, когда она, Василиса, была счастлива… а ведь и была она счастлива, если подумать, то именно здесь, в этом доме, рядом с тетушкой, которой Господь своих детей не дал, а из чужих она отчего-то жаловала лишь Василису.

Разговор же с Марьей получился какой-то странный, скомканный. Не отпускало ощущение, что мыслями сестрица пребывает где-то далеко, и что говорить-то ей на самом деле не хочется, не о чем, однако она вновь же исполняет тяжкий родственный долг…

Вернув теплую трубку телефонного аппарата на рожок, Василиса задумалась.

Что ей делать?

Нет, сейчас понятно, Ляля вон подала чай, в который помимо заварки щедрою рукой сыпанула и смородинового листа, и клубничного, и тонких вишневых веточек, отчего чай вышел терпким и ароматным. Сдоба тоже была неплоха, но в остальном…

Василиса сделала глоток и закрыла глаза.

Она хотела уехать?

Она уехала. И приехала. И… и вдруг оказалось, что она совершенно не представляет, что дальше.

— Барышня? — Ляля заглянула в кабинет осторожно, что было ей совершенно не свойственно. — Туточки вам цветы прислали.

Цветы?

Не то, чтобы Василисе прежде не присылали цветов, но вот… она только приехала, а тут цветы. И надо полагать, не от Марьи, если Ляля сочла нужным лично сообщить.

От кого?

Или…

Нет, то знакомство, случайное, мимолетное, вряд ли продолжится. Да и было оно, положа руку на сердце, вынужденным. И не стоит ждать, что человек посторонний вдруг столь Василисой очаруется, что, едва лишь приехав, сразу букет отправит.

Василиса отставила кружку.

Ей вдруг стало донельзя любопытно.

— От кого?

Букет был красив той выверенной аккуратной красотой, что свидетельствовала о работе хорошего флориста. Гармония форм и цвета, а в завершении аккуратная карточка, что виднелась по-над хрупкими бутонами альстромерий.

Карточку Василиса вытащила.

«Мы пока не были представлены, но весьма надеюсь на скорое знакомство. Ладислав Горецкий».

Горецкий?

Василиса честно попыталась вспомнить, что она слышала об этом человеке, но вынуждена была признать, что ничего. То ли память вновь подвела, то ли по своему обыкновению она была чересчур рассеяна, когда речь заходила о вещах или людях посторонних.

— Красивый, — Ляля держала букет бережно, едва ли не с трепетом. — А вы говорили…

— Поставь куда-нибудь…

Василиса карточку убрала.

И вздох подавила.

Марья.

Больше некому. Кем бы ни был этот самый Ладислав Горецкий, он появился донельзя вовремя, а стало быть, знал, когда Василиса должна прибыть. И кто ему сказал? Не Александр точно, тот сводничеством не занимается, в отличие от Марьи, которая, верно, сочла, что курортные красоты — самое оно для истории о большой и светлой любви.

— Если появятся, то просить? — Ляля почувствовала настроение хозяйки и нахмурилась.

— Проси, — ответила Василиса с обреченностью.

Уезжать следовало заграницу, к Настасье, которая на все эти брачные игрища смотрела снисходительно и точно не стала бы перебирать окружение ближнее и дальнее в тайной надежде пристроить неудачливую свою сестру.

Правда, завела бы речь про образование.

Университет.

Открытия, которые Василиса всенепременно сделает, если постарается, ибо она талантлива, пусть и силой обделена. Василиса покачала головой и отправилась в единственное место, где чувствовала себя собой: на кухню.

Остаток дня прошел в совершенно утомительном безделье. Демьян и не представлял, до чего тяжело приходится людям, не имеющим сколь бы то ни было внятных занятий.

Он переоделся.

И побывал в ресторации, просторной и светлой, как, кажется, все в этом городе. Отведал фирменной ягнятины в травах, которую подавали на блюде столь огромном, что на это блюдо весь барашек целиком вместился бы.

Посидел на террасе, глядя, как пара девиц играет в городки, почти решился было сам испробовать силы, но к девицам присоединились молодые люди, и на площадке стало тесновато.

Он вышел и в город.

Прогулялся по набережной, посетил пару магазинов из тех, в которых торговали соломенными шляпами и белоснежными костюмами, даже приобрел один, льняной, чтоб вовсе не отличаться от отдыхающих.

Время от времени Демьян останавливался, будто невзначай бросая взгляд на очередную витрину, но так никого и не увидел. То ли за ним вовсе не приглядывали, то ли приглядывали, но весьма издалека, то ли специалисты были и вправду хороши, а потому обыкновенные уловки против них не действовали.

На виллу Демьян вернулся уж вечером, измотанный, что жарой, что городом, разочарованный отдыхом и страстно желающий найти себе хоть какое-то занятие, но…

Ужин.

И та же ресторация, правда, ныне заполненная людьми. Кого только средь них не было. Вот утрешние девицы любезничают с кавалерами, кажется, с теми, с которыми играли в городки. Вот приглядывают за девицами, да и за кавалерами тоже, степенного вида дамы, время от времени обмениваясь короткими фразами и кивками. Вот дремлет у окна седой хрупкого вида господин.

Военные пьют.

И невоенные тоже пьют.

Снуют половые, спеша обслужить гостей. Кто-то смеется, кто-то говорит, заглушая вялое дребезжание рояля. И в этом вот всеобщем веселье Демьян чувствует себя до крайности неуютно. Вдруг накатило. Вдруг показалось, что где-то там, среди людей этих, по сути чужих, скрывается убийца.

Заколотилось сердце.

Бросило в холодный пот. И дыхание перехватило, будто горло захлестнуло невидимой петлей. Демьян стиснул зубы. Не поддаваться. Дышать надо. Спокойно так дышать. И не думать… давешняя чахоточная девица здесь?

Вон, сидит за соседним столиком, сгорбилась над тарелкой, ковыряется в ней с видом отрешенным. И нет-то ей никакого дела ни до содержимого этой самой тарелки, ни до самого Демьяна.

— Простите, вы не возражаете?

Этот голос заставил сердце болезненно сжаться, кольнуло под лопатку, и боль была столь острой, что Демьян поморщился.

— А то тут, кажется, все-то занято, — Ефимия Гавриловна тоже сменила наряд. На смену темному приличному для вдовы платью пришла длинная в пол юбка и белая строгая блуза, единственным украшением которой была камея под воротником.

— Ма-а-ам, — проныла Нюся, взгляд которой метался по ресторации. — Мы мешать станем.

— Нисколько, — Демьян заставил себя улыбнуться и поднялся, отодвинул стул, помогая даме. Нюся фыркнула. Кажется, с куда большим удовольствием она бы присела за стол с вон тем моложавым офицериком, что с задумчивым видом попивал кофий и уходить не торопился. — Буду рад компании.

Отпустило.

И сердце заработало как прежде, и дышать он вновь мог, а страх ушел. И теперь было стыдно за этот самый страх, который обычным людям позволителен, но уж никак не офицеру с немалой выслугой.

— Вы уж простите нас, — Ефимия Гавриловна взмахом руки подозвала полового. — Думали раньше прийти, чтоб место занять, а Нюся завозилась. Все красоту никак не могла навести.

Нюся надула губки.

К красоте она относилась серьезно, а потому губки были покрыты слоем алой помады, глаза подведены столь ярко, что казались неестественно огромными, а темные ресницы едва не обламывались под собственной тяжестью. Светлые волосики Нюся закрутила, а после, взбив, перевязала изумрудно-зеленой лентой, с которой на лоб спускалась нитка жемчужин, одна другой больше.

— Это вам, маменька, можно чучелом ходить, — сказала она, принимая меню. И манерно отставивши пальчик, в оное ткнуло. — А я молода. Мне жизнь еще устраивать.

Подали ужин.

Следовало признать, что повара в ресторации были куда лучше, чем в том трактире, где обычно столовался Демьян. Правда, конечно, страсть их к преогромным блюдам была совершенно не понятна. Мало, что еда терялась, так еще и стол вдруг оказался маловат.

— Устраивать она будет… посвистелка, — проворчала Ефимия Гавриловна. — Глаз да глаз за тобою нужен…

Нюся фыркнула и стрельнула глазками то ли офицеру, то ли еще кому, благо, лиц подходящих в зале хватало.

— И как вам здесь? — поинтересовался Демьян для поддержания беседы. В светских беседах он был не особо силен, но молчание показалось неудобным.

— Дорого, — сказала Ефимия Гавриловна.

— Все-то вы, маменька, над каждою копеечкой трясетесь. Всего-то восемьдесят рублей…

— Сто шестьдесят.

— С одного человека восемьдесят выходит. И это за месяц!

— Дома на десять можно жить и столоваться весьма неплохо, — Ефимия Гавриловна ткнула вилкой в мясной рулет, щедро политый острою подливой.

— Зато тут купальни есть, собственные. И грязевые ванны! Я записалась на завтра, утречком. А еще пляж. И парк, и… — Нюся от возбуждения подпрыгивала на стульчике. И громкий ее голос мешался с другими. — А город? Вы уже гуляли?

— Гулял.

— А маменька отказалась. Устала она с дороги. И мне одной запретила. Пришлось сидеть в нумерах… у нас двойной, преогромный. И ванна своя, представляете? Я маменьке говорю, что и нам надобно такую дома поставить.

— Дорого.

— Все-то ей дорого. Вы не слушайте, у нас доходы приличные весьма. Маменька, если не миллионщица, то скоро станет. А при том жадная…

— Я не жадная, — обиделась Ефимия Гавриловна, — я рачительная. От твоего батюшки, между прочим, одни долги в наследство остались.

— И что? Теперь-то долгов нету.

— Дурное дело — нехитрое…

— А главное бубнит и бубнит, не замолкает, считай. Все-то я не так делаю… все-то не то, а я же не виновата, что такая красивая уродилась!

— Нюся!

— Что? Они сами меня находят. И уважение оказывают.

— Главное, чтоб ты от этого уважения в подоле не принесла, — Ефимия Гавриловна хмурилась и своего недовольства не скрывала.

— Мама!

— Что? Я сказала. А вы, стало быть, тут же остановились?

— Да.

— Чудесно… я как-то вот… спокойней, когда знакомого человека увидишь, приличного, а не какого проходимца.

— Полечка не проходимец, — Нюся посмотрела куда-то влево и, подняв руку, помахала. А кому — Демьян не заметил. И тут же устыдился. Это ж надо, за девицей совершенно посторонней подглядывать. Еще решит, будто привлекла его внимание, и ладно, если она, она его за кавалера не примет, а вот матушка могла и счесть, что Демьян станет подходящей партией для дорогой бестолковой дочери.

— Все-то вы маменька выдумываете. Полечка — достойный молодой человек с большими перспективами…

— И слабыми активами.

— …он современный, а не то, что старичье, которое вы мне сватаете…

От этакой перспективы подурнело.

Жениться Демьян готов не был, здраво рассудив, что вряд ли на свете сыщется женщина, готовая сносить вечное его отсутствие, неспособность понять тонкие душевные переживания и в целом полную его неготовность к семейному счастью. А уж особа, подобная Нюсе, сколь бы привлекательна она ни была — лет пятнадцать тому Демьян всенепременно увлекся бы ею — в браке доставит одно лишь беспокойство.

— Прошу меня простить, — он поднялся и откланялся, что было невежливо и более напоминало бегство. Но дамы, увлеченные беседой, выяснением того, кто из них более прав, на уход Демьяна внимания не обратили.

Или обратили, но виду не подали.

Впрочем, и то, и другое Демьяна вполне себе устраивало.

Глава 10

Никанор Бальтазарович отыскался в лечебном корпусе, который стоял в отдалении, отделенный от жилого узкой преградой тополиной аллеи да колючим шиповником.

Здесь пахло больничкой, резко и неприятно. И неприятный запах этот едва не заставил Демьяна отступить, но все же тот был человеком действительно разумным.

Как знать, не повторится ли странный приступ.

И когда.

И…

Кабинет располагался на втором этаже, и Демьян решился-таки постучать, а после и дверь открыл, заглянув.

— Какие люди! — Никанор Бальтазарович поднялся навстречу. — Погодите, я сейчас закончу и отпущу мою прелестницу…

Медицинская сестра, находившаяся в том почтенном возрасте, который редко собирает комплименты, зарделась.

И нахмурилась, но притворно.

— И вас, моя дорогая, тоже… мы, надеюсь, поняли друг друга? Болезнь ваша… — голос утих, отрезанный защитным пологом.

Ждать пришлось недолго.

Вот дверь открылась, пропуская сухопарую старушку, сопровождаемую другой старухой, но полнотелой, грузной и ворчливой с виду. Вот закрылась и открылась вновь, на сей раз из кабинета выпорхнула медицинская сестра с корзинкой.

— Идите, — сказала она, окинув Демьяна любопытствующим взглядом. — Вас ждут…

— Заходите, заходите, дорогой мой… премного рад, что вы всерьез отнеслись к моему предупреждению. Сердечные приступы игнорировать не след, это, я вам скажу, неразумно. Настолько неразумно, что сия неразумность может отправить вас прямо…

Никанор Бальтазарович поднял очи к выбеленному потолку.

— Откуда вы…

— Маячок повесил, уж извините, — он развел руками. — Опыт подсказывает, что менее всего целителю стоит уповать на человеческое благоразумие. Маячок — оно как-то надежней. А вы меня напугали. Присаживайтесь и раздевайтесь, коль уж пришли.

Он запер дверь.

И на кушетку указал.

— Зачем?

— Сердце ваше смотреть станем. Надо же понять, что с ним приключилось вдруг… а вы рассказывайте, рассказывайте… как день прошел, кого встретили… и что вас так напугало.

— Не знаю.

Разделся Демьян тут же, и на холодную кушетку лег, преодолевая подлую мыслишку, что от мест подобных и целителей вовсе надо держаться подальше.

— Просто вдруг… увидел девицу… попутчицу… которая с чахоткой. Имени не знаю.

— Белла.

— Вы…

— Пахотина Белла Игнатьевна, в девичестве Назимова, двадцати трех лет отроду, дворянка. Батюшка ее из офицеров, матушка тоже из рода старого, но никогда-то богатым не бывшего. Честные достойные люди…

— А она?

— И она… была, конечно, замечена средь сочувствующих. Все эти поэтические кружки, спиритические кружки, революционные… ходят люди, спорят, как отечеству помочь… вроде бы и неплохо, что неравнодушные к судьбам, но вот… одного разу попалась, правда, на контактах с бомбисткой, но привлекать не стали. Ей шестнадцать было, молодая, глупенькая. Пожалели… да и видно было, что дальше пылких слов дело не пошло. Так что…

Пальцы мяли тело.

Щипали.

Тыкали.

И иглы силы уходили внутрь Демьяна, одна за другой. Он и чувствовал себя этакою бабочкой, старым потрепанным бражником, которого того и гляди приспособят в коллекцию, хотя и видом он неказист, и редкости никакой-то не представляет.

— Из дому ушла, с батюшкой рассорившись. После училась на курсах. Платил за них дед, который тоже с сыном не больно-то ладил. Но речь не о нем. Уж после курсов наша дорогая Белла Игнатьевна преподавала в школе детям рабочих, что хорошо и достойно… там-то чахотку и подхватила.

— А здесь…

Вряд ли у школьной учительницы достанет жалования оплатить отдых в подобном месте.

— А вот интересная история… почти роман-с, если позволите… ее в школе увидал хозяин завода. И влюбился без памяти. Ухаживать стал. Но она отказывала…

Дура.

Романтичная и упертая, как все дуры.

— …пока не слегла с чахоткой. Как выяснилось, чахотка изрядно способствует переоценке жизненных ценностей. Сперва-то, когда болезнь только-только появилась, она, верно, особого внимания не обратила. Слабость там, кашель, оно ведь не пугает, кажется, что это сродни простуде, пускай немного затянувшейся.

Ладонь надавила на грудь и с такой силой, что ребра затрещали.

— Лежите, — велел Никанор Бальтазарович. — И терпите.

— Терплю.

— Вот и ладно, вот и молодец… так вот, как кашель с кровью пошел, а слабость сделалась такою, что с кровати подняться тяжко, тогда-то прозрение и наступило. Я думаю. Оно у многих в этот момент наступает, да…

Давление усилилось. И ведь рука-то лежала осторожно, а вот внутри… будто ломали кости. Демьян чувствовал, как трещат они. Дышать стало тяжело.

— В общем, она оказалась в госпитале. Там и замуж вышла… да… в Петербурге.

— Почему в Петербурге?

— В царской лечебнице лучшие врачи… спасли. Но здоровье Белла Игнатьевна крепко подорвала, вот и рекомендовали отдых.

— Здесь?

— Почему нет? За границу она еще слаба ехать.

— А муж где?

— Должен прибыть. И билет был куплен, вот только дела задержали. Так что… не могу сказать, стоит ли вам опасаться ее.

Давление вдруг исчезло, и дышать стало легко-легко. Демьян задышал со всею силой. Он даже захлебнулся воздухом от неожиданности.

— Аккуратнее, — Никанор Бальтазарович погрозил пальцем. — Не спешите.

— Что вы…

— Ничего-то особенного, просто кое-какие, скажем так, авторские методики… сердечко ваше подправил, а то ж где это видано, чтобы в годах столь ранних инфаркт случился?

— Инфаркт? — Демьян коснулся груди и прислушался к стуку сердца.

— Он самый. Малый, правда, в другое время вы, верно, как и многие, внимания бы не обратили. А обративши даже, отмахнулись бы. Подумаешь, чуть засбоило? А после снова и снова, и вот уже хоронят.

— Пора готовиться?

— Всегда пора, — Никанор Бальтазарович устроился в кресле, которое к окну развернул. — Жизнь сложна и непредсказуема…

Из кармана он достал портсигар, а из него извлек черную тонкую сигаретку, которая больше подходила бы какой-нибудь дамочке, из тех, которым нравится шокировать общество дурными привычками. А вот мундштук был белый, украшенный парой янтарных капелек.

— А потому завещание никому-то еще не повредило. Но если вы за сердце беспокоитесь, то зря. Работать будет, особенно если беречь себя станете. И носить амулетик один… стабилизирующий.

— У меня уже есть.

— И неплохой весьма, — согласился Никанор Бальтазарович. — Вот только пустой.

— Как?

Марк Львович утверждал, что заряда хватит по меньшей мере на месяц, а то и более.

— А вот так… тоже любопытно, с чего бы… выглядит неповрежденным на первый взгляд. Позволите? — он протянул руку, и Демьян вложил в нее заколку для галстука, которая на этой темной ладони показалась вовсе крохотной. Никанор же Бальтазарович, пристроивши свою сигарку на край столика, подхватил заколку двумя пальцами, сдавил, поднес к глазам и прищурился. Разглядывал он ее столь пристально, что поневоле захотелось тоже взглянуть.

А смысл?

В нынешнем своем состоянии Демьян ничего-то, помимо платины с камнем, не увидит. И даже странно, что эта вот слепота, неспособность различить мало-мальски стабильные потоки, не беспокоит его. Как и неспособность дотянуться до собственной силы.

— Любопытно, да… следов вмешательства не вижу, хотя это еще не значит, что их нет. Ваш приступ? С одной стороны логично, что, не имея собственных сил, организм потянулся к заемным, с другой… приступ не был столь силен, да и инфаркт, не сказать, чтобы совсем уж инфаркт, скорее предынфарктное состояние, вызванное серьезным истощением организма. В том числе на нервной почве. Нет, я бы сказал, что имело место воздействие, но вот какое? Никого у себя не принимали?

— Нет.

— А не у себя?

— Тоже нет.

— И с дамами не знакомились?

— Нет. Прежние вот… за столик присесть напросились. Ефимия Гавриловна… Рязина, кажется, — память с готовностью отозвалась.

— Ага, мещанского сословия, купчиха… серьезная женщина. Вдова. После смерти супруга приняла его дела, которые пребывали в некотором запустении, скажем так… и сумела выправить, и даже развернуться. Ныне состояние ее насчитывает без малого семьсот тысяч рублей, а может, и того поболе. Да… делами она большею степенью и занимается. Имеет дочь Анну, абсолютно, как сказывают, безголовую особу, у которой из интересов шляпки да танцульки… на первый взгляд.

— А на второй?

— Как знать, как знать… — запонка легла на стол. — У каждого человека найдется, чего и от первого взгляда скрыть, и от второго.

Сигаретный дым пах ванилью. И вновь же запах не вязался ни с местом, ни с человеком, ибо не положено целителю иметь подобной вредной привычки.

— А что о… той, третьей? И парень, он рядом сидел. Если что-то и сделал, то мог…

— Парень… Бухастов Аполлон Иннокентьевич. Из купцов. Батюшка его знатным дельцом был, но скончался не так давно. Сердце, что характерно, подвело. Сынок все-то больше по заграницам проживал, но после вернулся на родную землю… что он в Австриях делал — нам неизвестно. Пока. Да и после… там нас не любят, не спешат сотрудничать, а эти заграницы, я вам скажу, еще тот рассадник.

Он выдохнул дым через ноздри.

— Но как по мне, не наш это типаж… уж больно резво стал он отцовское состояние просаживать. И скачки, и картишки, и девицы нетяжелого поведения, но с большими амбициями. А любые миллионы имеют обыкновение заканчиваться. Ныне, сколь слышал, парень решил озаботиться поиском подходящей невесты. Чтоб с состоянием… вот…

Он щелкнул пальцами.

А Демьян согласился, что Гезлёв — вполне себе подходящее место для поиска подобных невест. Вон девиц сколько, выбирай по нраву.

— Что до другой вашей знакомой, то тут все куда как интересней, да… Василиса Александровна Радковская-Кевич.

— Что?

Пуговка выскользнула из пальцев. Мелкая какая, юркая, а Никанор Бальтазарович смотрит и, как показалось, с насмешечкой.

Демьян слышал о Радковских-Кевич. Старый род. Крепкий род.

Богатый.

Славный, что чистотой крови, что силой, что службой государю, за которую не единожды награждался. И выходит…

— Третья дочь, самая младшенькая из девочек, правда, Александр еще моложе, но он нам мало интересен. Студиозус, только из тех, правильных, которые опора трону и так далее… старшая сестрица Марья, в замужестве Вещерская…

— Княгиня.

— Княжна, — поправил Никанор Бальтазарович. — Но да, княгиней она рано или поздно станет. Наследник у Вещерских один, так что…

Василиса не походила на особу столь родовитую. Да, чувствовалось в ней нечто иное, отличающее ее от простых смертных, к которым себя причислял Демьян, но да мало ли на землях русских дворян?

Немало.

А вот таких — единицы.

— Вторая по старшинству Анастасия. Ныне во Франции проживать изволит, куда уехала работать… зря, конечно. Наши ныне локти кусают, что упустили. А почему? Потому как не верили, что от бабы в работе польза быть может. Пускай вот кусают… может, еще вернется. Вернут. Если найдут, что предложить.

Пуговицы закончились.

И рубашку Демьян заправил аккуратно, всецело сосредоточившись на нехитром этом действии.

— В брак она не вступала, но донесли, что вполне себе открыто, в духе времени, сожительствует с неким Безье, французом по рождению, и тоже ученым… исследуют методы накопления и передачи силы. Это то, что удалось узнать.

— А…

— А вот Василиса… если позволите, гадкий утенок в лебяжьем семействе, — он усмехнулся, и Демьяну стало обидно. Какой из нее гадкий утенок?

Женщина.

Миловидная. И спокойная. И…

— Во-первых, особыми талантами она не обладает. Ну или скрывает их весьма тщательно. Во-вторых, крайне неудачлива в личной жизни… пять помолвок было и все пять не состоялись.

Почему? Нет, всякое случалось, но разрыв помолвки всегда был поводом для сплетен. Да и пятно на репутации… а тут пять раз?

И Демьян получил ответ на немой свой вопрос.

— В свете упорно гуляют слухи о проклятье, хотя Радковские категорически отрицают, что оно существует. И даже обследование проводили, только слухам что? Слухам на науку плевать.

Пиджак вдруг показался тесным.

И нелепым.

Измялся вот, будто Демьян в нем акробатические экзерсисы устраивал, а не мирно прогуливался и в ресторане сиживал. На брюках пятно возникло, невесть как появившееся. Да и сам он…

— Факты же весьма интересные. Первый жених ее бросил перед самою свадьбой. Любовь там у него приключилась, как говорится, всей жизни. Скандал вышел знатный, но Радковские подсуетились и вторую помолвку устроили. Да только и тут не вышло. Опять же перед самою свадьбой катался верхом, свалился и шею сломал… вроде как со всеми случается, но тут уж кто-то сплетню пустил, что и первый жених вовсе не сбежал с горничной, но умер, а от света это скрыли. А чем дурнее выдумка, тем она живучей. Радковские третью помолвку объявили…

Никанор Бальтазарович стряхнул пепел в стеклянную чашу.

— …и даже почти до венчания дело дошло, только вот по дороге в церковь кони понесли, коляску опрокинуло, да не просто так, а на мосту. Невесте ничего, ни царапинки, а жених утонул. Вот.

Странная история.

И целитель кивнул, с мыслью соглашаясь, что и вправду странная.

— Расследовали, будьте уверены, со всем возможным тщанием. И ничего-то не нашли. Но с четвертой помолвкой Радковские уже не спешили. Отослали девицу по Европам путешествовать, а уж когда вернулась, то и объявили о скором замужестве…

Демьян покачал головой.

Стало вдруг жаль Василису, которой, верно, немало пришлось пережить. Люди злы. И жадны до сплетен. И наверняка не щадили ее, но пытались вытянуть подробности, узнать нечто такое, что другим неизвестно.

— На ужине перед свадьбой жених косточкой подавился. Повара недоглядели, но…

— Насмерть?

— Нет. Перепугался только и скоренько помолвку расторг. А тут уж кто-то додумался, что, мол, в проклятье дело, в прабабке их, которая из степняков была. Именно потому, дескать, и проклятья обнаружить не способны, что магия иная, кровь иная… а сами видели, внешне девица от родни крепко отличается… да…

— И что за прабабка?

— Была у них в роду история, о которой Радковские крепко вспоминать не любят. Дед нынешнего князя в набег пошел. Оно-то ладно, дело молодое, по тем временам обыкновенное. Да только он с набега девицу привез, с которой и обвенчался, хотя ж вся родня против была. Кому нужна в роду дикая степная кровь? Правда, Радковский, как после выяснилось, не дурак был. Позвал целителей, чтобы ту кровь запечатали, оттого и рождаются Радковские светлыми да голубоглазыми, как должно.

На сказку походило, из тех, что так любила сестрица слушать, про грозных воинов и девиц распрекрасных, про любовь до самой смерти и после нее даже.

Ей бы понравилось.

— Но верно что-то там не до конца сладилось, вот время от времени и прорывается кровь степная. А где она, там и проклятье… последний жених, из бедных да благородных был. Вещерская отыскала. И она же свадьбою занялась, только…

Опять не вышло.

— Руку сломал. И скоренько жениться передумал. Верно, понял, что никакое приданое жизни не стоит. Вот так-то… могла ли она что-то сделать? Как знать… семья старая, свои секреты имеет. И хотел бы сказать, что безопасно вам рядом с этой дамой, да не могу.

Это Демьян и сам понимал.

Ни кровь голубая, ни вереницы предков благородных от революционной заразы не спасали. А потому… потому он постарается от всяких подозрительных девиц держаться подальше.

И вовсе…

— Возьмите, — из кармана Никанора Бальтазаровича появилась подвеска вида самого легкомысленного: розовая жемчужина в оправе из белого золота. Оправа эта, хрупкая весьма, оплетала камень этакою паутинкой. — Серег вы не носите… хотя…

— Не ношу, — мрачно заявил Демьян.

— А придется.

— Может…

— Нет, — идея, пришедшая в голову Никанору Бальтазаровичу, показалась ему донельзя удачною. И вон, глаза загорелись нездоровым целительским энтузиазмом, спастись от которого, как подозревал Демьян, не в силах человеческих. — Так будет удобнее всего. И контакт с физическим телом, и энергетические узлы… вы бы знали, сколько в ушах энергетических каналов.

Демьян не знал.

И знать не желал.

— Ну же, дорогой мой, не упрямьтесь. Вы столь скучны, что этакая малость просто несколько оживит образ… барышням понравится.

— Не думаю.

— И не думайте. Найдется, кому подумать за вас. Вы, главное, рекомендации целителя исполняйте. Сидите смирно, больно не будет… и не кривитесь. Слышали, сам цесаревич серьгу вдел.

Цесаревич на то и цесаревич, что ему позволительно, что серьгу, что цепку, что хоть алмаз в лоб. А Демьян — человек служивый, ему этакие вольности не по чину. Да и в родном управлении всерьез принимать перестанут, не говоря уже о людях авторитетных, с которыми время от времени приходилось иметь дело.

Больно и вправду не было.

И прокола-то Демьян не ощутил, только прохладу и тяжесть серьги, что повисла этакою капелькой. Ее тянуло потрогать, но стоило поднять руку, как Демьян получил по пальцам.

— Что вы как маленький в самом-то деле? — с упреком произнес Никанор Бальтазарович. — Дайте себе время. Привыкнете и еще удовольствие получать начнете.

Привыкать к этакому безобразию Демьян не собирался, давши себе слово, что потерпит его дела ради, а по возвращению домой всенепременно избавится.

— К слову, вы верхом ездите? — поинтересовался Никанор Бальтазарович, отстраняясь. Он склонил голову налево, потом направо.

Хмыкнул довольно.

— Езжу.

— Хорошо или так?

— Хорошо.

— Чудесно… тут весьма пристойные конюшни имеются, прогуляйтесь завтра с утреца.

— Насколько с утреца?

— А вот как встанете… многие балуются, места у нас красивые, просто дух занимает… и не дичитесь, Демьян Еремеевич, не сторонитесь знакомств. Мало ли, с какими людьми судьба сведет?

Совет прозвучал почти приказом.

И Демьян склонил голову. Что ж, всяко лучше, чем бесцельно по пляжам бродить.

Глава 11

Василиса злилась.

С нею это случалось редко, то ли в силу характера, то ли по привычке, пониманию, что ничего-то злостью не изменить. И надо лишь вдохнуть поглубже и сказать себе, что надо погодить, и все непременно наладится.

Но сегодня…

Она злилась.

И злость эта требовала выхода. Даже Ляля, ощутив неладное, поспешила заняться делами, ибо, пусть и невелик был дом, но запущен до крайности. И восстанавливать его придется долго.

Так она сказала.

И исчезла.

А Василиса спустилась на кухню.

Огляделась.

Расставила склянки с приправами, открыла крышку, вдохнула острый пряный аромат орегано. А вот шалфея надо будет свежего на рынке глянуть. И посеять розмарин. Прежде тетушка выращивала его на подоконнике, в глиняных, облитых глазурью, горшках. Куда подевались и они?

Или прячутся где-то в доме?

Там же, где прячутся чудесные куклы и старые формы для выпечки, покрывшиеся снаружи толстым слоем окалины, а изнутри выскобленные, вычищенные до блеска. И чугунные сковородки, про которые тетушка говорила, будто достались они ей от свекрови, а той — еще от ее матушки, и потому не было в мире сковородок лучше. За годы чугун напитался маслом, сделался гладок и темен, обзавелся тем характерным блеском, что выдает и вправду качественную посуду.

Василиса вздохнула и, вернув склянку на полку, обняла себя.

Огляделась.

Продать это место? Зачем? И почему именно сейчас, когда оно понадобилось Василисе? И когда она решила, что станет тут жить? И вовсе не месяц-другой, и даже не крымский сезон с золотой его осенью, что пахнет спелыми яблоками, но совсем?

Как Марья вовсе…

Василиса присела у кофра и вытащила мятый пакет. Корица в палочках. А рядом — та самая драгоценная ваниль, которую привозят по особому заказу прямо из Петербурга. Темный, черный почти какао-порошок с горьковатым запахом. И другой, тоже порошок и тоже какао, но посветлее. И запах у него сладковатый.

Надо испечь торт.

Торты всегда успокаивают, а Василисе требовалось успокоиться.

Марья…

И почему она промолчала там, дома? Почему не сказала сразу, позволив надеяться на отъезд? Не желала скандала? Но когда Василиса скандалила? Не хотела показать себя жестокой перед Александром? Но он, думается, только одобрил бы. Он ведь не хотел, чтобы Василиса уезжала.

Она смахнула слезу и села на стул.

Пакет с какао остался на коленях. Темное лучше выбрать, то, которое почти черное, острое, с резкою перечною нотой. И усиливая ее, Василиса добавит в тесто щепотку красного перца. Пожалуй, получится интересно, как тот шоколад, который ей из Мексики привезли.

— Барышня? — Ляля осторожно заглянула на кухню. — Я вот за молочком послала. Яйца-то с мукою загодя привезла, знала, что не утерпите, а за молочком вот послала. Еще пахты велела взять и сыворотки.

Она остановилась на пороге кухни, замерла, вытянув шею.

— Спасибо, — слезы высохли, и Василиса нашла в себе силы улыбнуться.

В конце концов, дом не продан и даже не выставлен на продажу.

А Марья…

Она позвонила, когда небо за окном посерело, готовое вспыхнуть всеми оттенками золота. И Василиса вышла на террасу, развернула старое тетушкино еще кресло, в котором та любила сиживать. И, забравшись в него, поняла, что если не совсем счастлива, то почти.

Стрекотали кузнечики.

И птицы пели, где-то совсем рядом, должно быть в саду, что слегка запущен, но тем и хорош. И море гляделось темным, густым, что хорошее варенье. Василиса и настроилась-то, на закат, на тишину, в которой никто-то не станет ее беспокоить. На ночь, что вот-вот упадет, придавливая берег бархатной тяжестью, и в искупление принесет долгожданную прохладу.

Она готова была к ней.

А появилась Ляля и сказала:

— Барышня, вам там сестрица телефонирует. Просит, чтоб позвала вас…

Пришлось вставать.

И ронять плед.

И откладывать книгу, которую Василиса не читала, но просто взяла с собой. Подниматься в кабинет, гадая, что же вдруг понадобилось Марье и столь неотложно.

Лучше бы…

— Чего она звонила? — Ляля, поняв, что хозяйка успокоилась в достаточной мере, чтобы вовсе в слезы не ударяться, уперла руки в пышные бока свои. — Это из-за кавалера расстраиваетесь?

— Кавалера? — Василиса нахмурилась.

— Того, что цветочки прислал.

— А… нет, кавалер не виноват. Она дом продать хочет.

— Какой?

— Этот, — Василиса провела ладонью по столешнице. Выполненная из бука, та за годы потемнела, обзавелась неровною окраской. Где-то на ней остались пятна, где-то царапины, пусть замазанные воском, но все равно видные, что шрамы.

— С чегой это?

— Не знаю, — Василиса встряхнулась и встала. Марья… может, она и хотела продать дом, но не она распоряжалась имуществом. Это дело семейное. Василиса поговорит с ней.

С Настасьей.

С Александром.

Она сумеет подобрать слова. Объяснить, что нет нужды продавать этот дом, что… он нужен. Ей, Василисе, нужен. И кажется, забывшись, произнесла это вслух.

— Вот и правда, барышня, не берите дурное в голову. Хотеть и продать — разные вещи, — Ляля склонилась над кофром. — Чегой готовить думаете?

— Торт.

— На ночь глядя? — Ляля прищурилась.

И вправду время позднее, да и плиту не мешало бы испытать, тоже далеко не новая. И может статься, что греется неровно, если и вовсе не греется.

— Тогда кексы, — решилась Василиса. — Шоколадные… есть кислое молоко?

— А то как же…

Она и с кексами провозилась до полуночи. Но готовка, как водится, окончательно успокоила, стерла послевкусие неприятного разговора.

Марья…

У Марьи всегда характер был непростым, Василисе ли не знать. Это все из-за бабушки, решившей, что, раз уж Господь не дает наследника, то можно оного из наследницы воспитать. И воспитала. Родителям отписаться? Только… пока письмо дойдет до Египта, пока вернется… да и не будут они лезть в дела семейные, разве что велят сестрицу слушаться.

Она старшая.

Она лучше знает, что Василисе надобно.

А вот про кавалера спросить следовало бы, заодно попросить, чтобы не отправляли его в Крым, что не собирается Василиса в очередную авантюру со сватовством ввязываться, что довольно с нее женихов и прочих глупостей.

И семья собственная ей без нужды.

Есть одна. Хватит.

И подсыпая муку в темное тесто, осторожно вымешивая ее лопаточкой, чтоб не опали взбитые белки, Василиса вновь чувствовала себя счастливой. Когда же кухня наполнилась шоколадным пряным ароматом, остатки злости растворились в нем.

Крем надо бы сделать, но… уже завтра.

Пожалуй, сырный, со взбитыми сливками. Масляный будет чересчур тяжел и сладок, хотя, конечно, можно поубавить тяжести, добавивши сырой ягоды, но… завтра. Василиса решит завтра.

В сон она провалилась сразу, только отметила, что белье, пусть и свежее, пахнущее лавандой, все равно еще то, с тетушкиных времен. А вот матрацы поменять надобно, отсырели, и просушка им не помогла. Эта была последняя ее мысль.

И первая.

Проснулась Василиса с солнцем, зажмурилась, уговаривая себя поспать еще немного, но, как обычно, уговоры не помогли. И тут-то она была чужой в своей семье, где, напротив, предпочитали ложиться поздно, но и вставали ближе к полудню. А Василиса вот любила тихие звонкие утренние часы, когда воздух еще дышал морской свежестью, и легкая прохлада уносила остатки сна. Она накинула заготовленный Лялей халат поверх ночной рубашки, и как была, простоволосая, босая, вышла на террасу.

Солнце поднималось.

Оно выползало выше и выше, раскатывая по морской глади золотые полотна. Будто шелка драгоценные, один другого краше. Где-то там, вдали, поднималась туманная дымка, и в ней звенел, заблудившись, колокольный звон.

В доме было тихо.

Ляля спала.

Да и Аким, верно, дремал.

Василиса же прошлась по дому, вспоминая и будто наново знакомясь с ним, некогда родным и близким. Вот в этой гостиной, стены которой теперь казались бледны, она любила сиживать с книгой. Книг у тетушки было превеликое множество, но все больше пустых, как говорила Настасья, романчиков. Она такие читать брезговала.

А Василисе нравилось.

И чтобы про любовь, и чтобы про страсти всякие, но всенепременно с хорошим концом.

А вот комната, где тетушка рукодельничала. И вновь же шкафы пустые, пыли нет, но от пустоты больно. Занавеси, кружевом отделанные, потерялись где-то, а шторы в узкую полоску остались на месте, только прежде они были темного, насыщенного цвета, а ныне… надо менять.

Пол под ногами теплый, паркетины чуть гуляют, гнутся, поскрипывая.

И хорошо.

Василиса спустилась на кухню. Кексы остыли, потемнели, но не утратили ни мягкости, ни аромата. Так и стояли в стазис-шкафу, ожидая, когда же Василиса вспомнит о них и о кремовых их нарядах.

— Я помню, — сказала она, хотя, наверное, нелепо это — с едой беседовать.

Сливочный сыр, сливки и пудра, капля апельсинового концентрата. И толика силы, закружившая смесь, добавившая ей легкости.

Вот так.

Сковородка. Песок и джезва… кто сказал, что завтракать нужно непременно овсянкой, а шоколадные кексы вредны? Может, и не слишком полезны, но иногда ведь можно.

Василиса съела два. А оставшиеся пару дюжин убрала в стазис-шкаф. Может, в гости кто заглянет… или вряд ли? А если нет, можно самой визит нанести.

К примеру, на виллу, которая у моря и… неприлично, пожалуй. Еще сочтут ее назойливой, если не хуже. Нет, наносить визиты Василиса не станет, а с кексами вполне себе Ляля управится.

А утро звало.

Хотелось… бежать, лететь навстречу рассвету. Или хотя бы по морскому берегу, проверяя, не заросла ли старая тропа. А после до леса, прозрачного сосняка, что на солнце одуряюще пахнет смолой и хвоей. И… почему бы нет?

Костюм для верховой езды она брала.

А лошади… вчера ведь кого-то в экипаж запрягали?

Ляля не обрадовалась.

— Глупость вы придумали, барышня, — сказала она, отчаянно зевая, всем видом показывая, что нормальные-то люди в этакую рань спят и сны видят пречудеснейшие, а не собираются верхами ездить да в мужской одежде.

— Ты можешь остаться здесь, — разрешила Василиса, сама собирая косу. Волосы ее темные были тяжелы и непослушны. Гладкие, что шелк, они путались, ловили и ломали зубья гребней, а потому требовалась немалая сноровка, чтобы с ними управиться.

— Так…

— Места я знаю, — Василиса пожала плечами. — Верхами держусь неплохо…

— А то, — Ляля все-таки зевнула, прикрывши рот ладошкой. — Узнает кто из ваших, что одну пустила, заругаются. Акимку вон возьмите.

Возьмет.

Приличия ради. Но после всенепременно потеряет, как раньше, когда она, Василиса, знала, как вырваться на свободу, как пролететь по-над морем, распластавшись на горячей конской спине.

В городе дамы катались степенно.

Шагом.

А если кому случалось коня рысью пустить, так и та получалась какою-то неспешною, чтоб все, кому случилось увидеть, сумели оценить и конские стати, и великолепие наездницы.

— Из коней-то кто есть?

Из шкафа Ляля вытащила светлый костюм, присланный Настасьей, да так ни разу не одетый. В городе как-то невозможно было и подумать о том, чтобы примерить брюки. А тут… он и тут был невозможен, но амазонка давно уж сделалась мала, а новой Василиса не заказывала, ибо вот не доставляла ей степенная езда никакого удовольствия.

И вот что делать?

Примерить?

Не в юбках же кататься в самом-то деле.

— Непотребство какое! — восхитилась Ляля, когда Василиса застегнула последнюю пуговку. И глянув на себя в зеркало, она согласилась: непотребство полное.

И восхитительное.

Узкий жакет доходил до середины бедра, прикрывая ягодицы, которые, впрочем, все одно угадывались. Сверху он был одновременно и строгим, под мундир, и в то же время подчеркивающим стройность фигуры. Штаны гляделись тесными, и ноги обрисовывали так, что Василиса густо покраснела.

Вздохнула.

Почти решилась отказаться от мысли, — вдруг кто увидит ее в этаком наряде — но после велела себе не глупить. Кто увидит? Да если и увидит, то что? Старым девам позволено куда больше, нежели юным трепетным барышням.

А юной и трепетной Василиса давно уже перестала быть.

Она надела кепи.

И оглянувшись, улыбнулась собственному отражению, которое вдруг больше не казалось ей нелепым или ничтожным. А после спустилась. Аким ждал у конюшен, глянул на барыню и покраснел, отвернулся, пробормотавши что-то, явно нелестное.

Пускай.

Зато вот при виде коня, которого Аким держал, Василиса расплылась в счастливой улыбке. Надо же… а она и не знала… коней после тетушкиной смерти перевезли в имение под Ахтиаром, а после переслали на фермы.

Выходит, не всех.

— Здравствуй, — сказала она, перехватывая повод. И жеребец вскинул было голову, резанул взглядом, но, признавши, всхрапнул. И к угощению потянулся. Горбушку хлеба, щедро посыпанную солью, он взял осторожно, мягко. А Василиса погладила бархатный нос.

— Хмурый, — сказала она, и конь закивал, признавая, что его это имя. — И давно ты тут?

— Так… господин барин велел перевезти, — отозвался не конь, но Аким. — Сказал, что ваш будет. Только того… барышня, глядите, он злой.

— Знаю.

А жеребец, повернувшись к Акиму, заржал тоненько, предупреждая, что и вправду злой, что не подпустит к себе никого-то постороннего. Только разве ж Василиса посторонняя?

Своя она.

И, похлопав по шее, Василиса перекинула повод.

— Тут у нас еще кобылка имеется, — Аким явно полагал, что барышня совершает ошибку, хотя прямо перечить не смел. — Красивая. Молоденькая. Смирненькая.

— Чудесно.

Василиса взлетела в седло легко, будто и не было тех лет, которые провела она вдали от этого места, связанная путами приличий и обстоятельств. И наклонившись к самой конской шее, прильнув к ней, она сказала:

— Прокатишь?

Конь заплясал.

И пошел широкой ровной рысью.

— Барышня! — Аким поспешно взобрался на каурого мерина, хорошего статью, но более приземистого, ширококостного. Такой хорош в упряжке, но никак не под седлом. Впрочем, Василиса попридержала Хмурого, хотя тот и выказал недовольство.

— Погоди, на поле выйдем, — пообещала ему Василиса, чувствуя, как закипает кровь.

Она бы и сама…

Она и сама… широкое полотно дороги манило. И Василиса, привстав на стременах, громко свистнула. А Хмурый затряс головой, коротко всхрапнул и разом перешел в галоп. Он сперва осторожничал, будто не до конца доверяя этой вот ровной с виду дороге, а может, и наезднице, которая слишком долго отсутствовала, чтобы вот так признать ее. Но стоило свернуть вбок, на знакомую тропу, что разрезала густую зелень лугов, и Хмурый полетел стрелой.

Конь разрывал упругий воздух, заставляя пригибаться, прятаться за могучую его шею.

Где-то сзади донесся окрик.

И растаял, украденный ветром.

— Хороший мой, — сказала Василиса, когда конь, уставши, перешел сперва на рысь, а после и на шаг. — Как же я по тебе скучала.

Хмурый встряхнул головой, будто говоря, что, если б и вправду она скучала, то нашла бы время выбраться. Чай, поместье от города не так и далеко.

— Виновата, признаю.

И Александру спасибо сказать надо будет. А лучше торт отправить, торту он точно обрадуется. Вырасти вырос, а как был сладкоежкою, так и остался.

Конь шел по мягкому ковру из сухого мха и иглицы, время от времени останавливаясь. Уши его шевелились, он явно прислушивался к тому, что происходило вокруг. И Василиса сама поневоле стала прислушиваться.

Вот с шелестом поднялась птица.

Закричала где-то в стороне, словно предупреждая о неведомой опасности. Вот качнулись ветки, пуская по ковру длинные утренние тени, будто кто-то чужой, выглянувший с изнанки мира, примеривался, как половчее ухватить Василису.

Сердце заухало.

Заколотилось.

Хрустнула ветка вдалеке, заставивши коня замереть. По шкуре его прокатилась дрожь. Того и гляди, взовьется на дыбы, скидывая всадника.

— Спокойно, — дрогнувшим голосом велела Василиса. И поводья подобрала. С седла она себя ссадить не позволит. Сколько себя Василиса помнила, всегда-то у нее получалось с лошадьми ладить, все ж была польза и от той, иной крови. — Тихо, хороший мой… это просто лес. И просто птица. Сейчас к берегу выедем. На берегу нестрашно…

Она уговаривала и его, и себя, успокаиваясь самим звуком человеческой речи. И Хмурый слушал. Вот прошла мелкая дрожь по шее, а шаг он ускорил, пусть и не до рыси, но все же шел широко, красиво вынося ноги, будто на параде.

Заухало в ветвях.

Захохотало.

— Тихо, — Василиса натянула поводья. — Тихо…

Долгий тоскливый вой донесся из чащи. А после раздался выстрел. И еще один. Звук был сухим, хлестким и совершенно неуместным в тихое это утро.

Василиса придержала коня.

И, привстав на стременах, прислушалась. Эхо еще гуляло по лесу, но только оно лишь… и как быть? Куда ехать? Может, конечно, и охотники это. Если есть леса, должны и охотники быть. На перепелов там или прочую птицу… и больше ведь не стреляют?

Нет.

В лесу стояла звонкая тишина. Птицы и те смолкли, не решаясь тревожить ее.

— К морю, — сказала Василиса, точно конь мог ее понять. И не удивилась, когда тот совершенно по-человечески кивнул и, развернувшись, зашагал сквозь лес.

Глава 12

Утро выдалось тревожным. И главное, Демьян, сколь к себе ни прислушивался, не мог сказать, что именно его тревожит.

Спалось…

Обыкновенно. Без снов тревожных и ночных пробуждений, которыми мучаются люди с больной совестью. И пусть чувство вины никуда не делось, но спать оно не мешало. А вот утро…

Демьян умылся.

Переоделся в костюм, который худо-бедно можно было признать годным для верховой езды. Позавтракал в пустой еще ресторации — гости явно предпочитали в столь ранний час отдыхать — и, остановивши бричку, попросил отвезти к конюшням.

Те и вправду были хороши.

И пахло привычно, знакомо, лошадьми и сеном, хлебом, деревом да кожей. Запахи эти почти вернули в детство, когда еще жив был отец, который частенько брал Демьяна на конюшни. Он-то и в седло посадил в первый раз, и после-то учил…

И тогда еще мечталось, что сам Демьян, подросши, займет отцовское место в строю. И что будет он никак не хуже. И… и не сложилось.

Ничего.

Может, оно и к лучшему.

Жеребчика Демьяну подобрали ходкого, пусть и масти не самой знатной, с огромными пежинами, что придавали коню сходство с коровой, но зато легкого в кости, с мощной грудью и тонкими ногами.

— Он смирный, господин, — конюх сам оседлал, но Демьян все одно проверил сбрую, чем заслужил уважительный взгляд. — Не капризный, но идет легко.

Жеребчик поглядывал на Демьяна с интересом, хотя и без опаски. И угощение принял, фыркнул в ладонь, мазнул по ней шершавым языком.

— Вы, как с конюшни выберетесь, по дороге идите, напрямки, а после уж сами глядите. Троп много, а если заплутаете, то отпустите, Шорох дорогу знает преотлично.

Демьян кивнул.

И конюху полрубля дал. Может, и много, но пускай себе. Он ведь ныне человек состоятельный и на отдыхе, можно и деньгами сорить.

Жеребчик и вправду оказался ходким, а заодно уж и вышколенным, с мягкими чуткими губами. Такого только тронь… и вот с чего эти катания надобны? А они надобны, иначе промолчал бы Никанор Бальтазарович о конюшнях. Дорога пустынна, разве что пара телег встретилась и те груженые, и люди подле них больше телегами этими интересовались, чем очередным отдыхающим.

Мелькнули и исчезли дома.

И сам Гезлёв вдруг скрылся в скалах, будто накинул кто на него полог солнечного света. А от дороги пошла тропа, на которую жеребчик и свернул. Видно было, что путь ему хорошо знаком. И Демьян, ослабивши поводья, позволил коню самому выбирать направление. Тот скоро сообразил, что бежать нужды нет, и перешел на спокойный шаг.

Пускай себе.

А тропа спускалась.

Она прорезала луг с тяжелой его зеленью, над которой уже суетились шмели и пчелы. Она дотянула до полупрозрачного, пронизанного солнечным светом сосняка. Она провела меж деревьев, к огромному камню, под который и нырнула, чтобы по ту его сторону разделиться на три дороги.

— Надо же, — Демьян потрепал коня по шее. — Как в сказке… как там? Направо пойдешь, голову сложишь. Налево — коня потеряешь… тебя мне терять никак нельзя. Не расплачусь.

Конь покосился и ногой ударил по тропе.

— Стало быть, прямо? Пошли прямо.

Камень пришлось объезжать.

А тропа пошла выше, вскарабкиваясь на гребень узкой скалы. Слева от нее вдруг раскрылось, развернулось море. А справа поднялись полотнища вересковых пустошей. Зацветая, травы красили скалы в лиловый и розовый, изредка то тут, то там появлялись белые пятна. Пахло душно и не только вереском, похоже, вместе с ним облюбовал сухие горы и болиголов.

— Пошли-ка мы отсюда, — Демьян дал коню шенкелей, и тот прибавил шагу, верно, тоже место не понравилось. Уж больно хрупкою, узкою выглядела тропа.

Заскользили, зашуршали камни, скатываясь вниз. А берег поднимался выше и выше, становясь все более отвесным. Скала же слева подпирала да так, что, того и гляди вовсе исчезнет тропка.

— Погоди, — Демьян придержал коня и спешился. Как-то так было спокойнее. Жеребчик тихонько заржал, попытался дотянуться губами до руки. — Не шали…

…сухой звук выстрела разорвал тишину.

Не испугал.

Удивил.

Сперва Демьян даже не понял, что это выстрел, только конь вдруг попятился, тряся головой мелко и часто. А в выпуклых лиловых глазах его появился страх.

— Тише, хороший мой, тише… — Демьян потянул повод, заставляя животное сделать шаг. — Все хорошо. Слушай, что я говорю… слушай…

Будь он в силе, набросил бы заклятье успокаивающее.

Второй выстрел прозвучал громче, злее. И конь взвился на дыбы, выворачивая руку, почти скидывая с обрыва. Заколотили в воздухе копыта, и Демьян только сумел, что выпустить повод, да, упав на землю, откатиться. Ноги едва не соскользнули со скалы, только камни посыпались веселее.

А конь завизжал.

И полетел, едва не смявши Демьяна. Грохнули подковы о камень, высекая искру, мелькнул в воздухе повод, да Демьян сдержался: в этаком месте животное не успокоить. Бог даст, уцелеет, а там и на конюшню вернется. Не помял и хорошо.

Сам же он, поднявшись, отряхнувшись кое-как, припал к стене.

Прислушался.

Тихо.

Море внизу ворочается. Шелестит ветер, перебирая вересковые пряди. Кружат голову ароматы. И только надрывается, тинькает внизу пичуга, то ли на судьбу жалуясь, то ли сама по себе.

Демьян тихонечко сдвинулся с места.

Сжалось сердце.

Вот тебе и съездил покататься… и что это было? Еще шаг. И один… дерево склонилось над тропой, расправивши ветви. И в тенях его почудилась одна лишняя, что мелькнула и исчезла.

С чего бы?

Если стрелок и вправду Демьяна выцеливал, сейчас самое время. Он стоит, что мишень в тире, стреляй, добивай. Амулет… пальцы нащупали запонку, запоздало раскрывая купол. Пулю, может, и не удержит, но всяко отклонит. Только… нет, в окрестностях было тихо, спокойно даже. И это спокойствие заставляло усомниться, что Демьян и вправду выстрел слышал. Может, треснула просто ветка под копытом или камень раскололся от жары с этаким громким звуком, или еще что произошло. Демьян мотнул головой.

Нет уж.

Он точно знает, что слышал выстрелы. Вот только… поглядевши наверх, Демьян вынужден был признать, что скала в этом месте над тропой нависает, а потому выцеливать здесь кого-то — не самая удачная затея. Были по пути куда более пригодные для стрелковой засады места.

Тогда…

Или может, не в него стреляли?

А в кого?

В тетерева? В глухаря? По бутылкам? Хотя… нет, если бы по бутылкам, то пальба бы не прекратилась. Значит, охотники?

Он заставил себя убрать руки от стены. А дрожат… и сердце нехорошо колотится, серьга же в ухе, на которую Демьян изо всех сил старался не обращать внимания, весьма ощутимо нагрелась.

Ничего.

Надо идти. Убраться с этой тропы… шаг и еще. И третий дался почти легко. Голова кружилась, что нехорошо, и Демьян шел, придерживаясь руками за стену, стараясь лишний раз не глядеть вниз, только не слишком-то получалось.

Но тропа вдруг, словно сжалившись, стала шире, а после и вовсе вывела к небольшой полянке, посеред которой возвышалась кривобокая сосна.

От и ладно.

Надо немного посидеть.

Перевести дыхание.

Демьян и сел, прямо на землю, прислонился к старому дереву, что зашелестело, успокаивая. Он очень надеялся, что жеребчик уцелел и добрался до конюшни. И что паники на этой конюшне не случится. А… может, на то и расчет был? Испугать коня, чтобы скинул он всадника. А свались Демьян с тропы, шансов выжить у него было немного. Берег скалистый, море неглубокое. Расшибся бы.

И что в итоге?

Несчастный случай?

Хотя… разве нужен освободителям несчастный случай? Они-то привыкли свои казни с пафосом обставлять, так, чтобы ни у кого и тени сомнений не возникло, что не сам по себе человек умер, а был убит по приговору партии. И получается… не в каждой темной комнате кошка живет, так любил говаривать любимый наставник. Может, это аккурат тот случай?

Сердце успокаивалось.

А Демьян думал, куда ему дальше идти. Возвращаться? А ехал он прилично, и возвращение не один час займет. Или дальше по тропе? Куда-то да выведет, там, глядишь, если не лошадью разжиться выйдет, то хоть кого-то нанять, чтобы отвезли.

На ветку села сорока и затрещала, громко, недовольно, словно подгоняя человека, которому вздумалось присутствием своим нарушать местный покой.

Демьян потрогал серьгу.

Гореть она перестала, а вот ухо оттягивала вполне чувствительно.

Демьян поднялся.

Огляделся.

Тишина и спокойствие, только сорока трещит на разные голоса, поторапливая. А рукоять револьвера ласкается к коже. Оно, конечно, не дело с револьверами гулять, но так оно спокойнее будет. Что ж, сколько ни сиди, а ничего-то не высидишь.

Идти придется.

Тропа поднималась, пока не вывела на широкое плато, поросшее все тем же вереском, который хрустел под ногами. Над вереском кружились пчелы, пахло диким медом, и запах этот будто бы убеждал, что в месте столь мирном ничего-то серьезного произойти не может.

Стреляли?

Случается. Всякие конфузы бывают. А что уж там Демьян себе надумал, то его личное дело. А тропа вильнула и пошла вниз, к морю. Спуск вышел пологим, хотя и идти пришлось долго. Несколько раз Демьян останавливался, переводя дух и просто прислушиваясь к тому, что вокруг происходит. Но ничего-то подозрительного вновь не увидел, разве что отпечатки конских копыт, которые скорее обрадовали: было бы жаль, если б жеребчик с обрыва сверзся.

Морской берег показался тонкою лентой, пролегшей меж сосняка и воды. Сизая галька укрывала его плотным ковром. Пахло водорослями, сыростью, мокрым деревом. Из воды то тут, то там поднимались горбы седых валунов. Место было очевидно диким, но вот отнюдь не пустынным.

У самой воды стоял конь.

И не тот крепкий, но мешаных коней жеребчик, которого Демьян упустил. Этот зверь мышастой масти предков имел явно благородных. От них и получил гладкую, какую-то будто морем выглаженную стать. Тонкие ноги с аккуратными узлами колен, гнутую шею, на которой сидела аккуратная изящная голова. Грива его, издали глядевшаяся седой, опускалась едва ли не до самых колен.

Демьян остановился.

Кем бы ни был всадник, стоило ли встречаться с ним? Впрочем, укрыться на склоне было решительно негде, возвращаться — по меньшей мере глупо, да и конь Демьяна заметил, заржал, привлекая внимание хозяина. И тот, замерший у самой кромки воды, на ржание обернулся, вскинул ладонь к глазам, заслоняясь от слепящего яркого солнца.

В первое мгновение Демьян решил, что имеет дело с юношей, но стоило сделать пару шагов…

— Доброго дня, — сказала женщина, откидывая за спину тяжелую темную косу. — Надо же, какая встреча…

Глава 13

Хмурый вынес к берегу, к тому самому, к которому выносил и пятнадцать лет тому, когда Василиса была еще юна и полна глупых надежд. И тогда, устроившись на старом камне, она подолгу смотрела на море, мечтая, как однажды…

Странно-то как.

Место осталось, память о нем тоже, а вот что там ей мечталось, Василиса была неспособна сказать. Наверняка какие-то девичьи нелепости, из тех, о которых и в дневник-то писать стыдятся.

Она вздохнула и, спешившись, прошла по кромке воды. Галька была влажной и скользкой.

— Не ходи сюда, — сказала она Хмурому, который потянулся было за хозяйкой, но остановился, подозрительно послушный. — А то камня под подкову схватишь и захромаешь.

Хмурый фыркнул.

Он был слишком стар и умен, чтобы этакую глупость совершить.

А вот Василиса… море подобралось ближе, и теперь валун, старый ее знакомец, оказался отрезан от берега узкой полоской воды. От воды пахло… как от воды. В ней шевелились темные хвосты водорослей, где-то дальше мелькнула и пропала рыбья тень.

Вода коснулась сапог. Камни с шелестом разъехались, угрожая превратиться в яму. Берега порой бывали коварны, но нынешний был знаком Василисе. И она ему верила.

До камня добралась.

Прикинула, сумеет ли вскарабкаться, и отказалась от этой мысли. Надо же, как у нее прежде получалось-то? И ведь в амазонке, что была куда неудобней нынешнего наряда.

Она погладила шершавый каменный бок. И оглянулась, ровно затем, чтобы увидеть, как вскинул голову Хмурый, прижал уши и тоненько заржал.

Что там?

Или кто?

Человек спускался по склону, который самой Василисе показался чересчур уж крутым. Помнится, в прежние времена она лишь единожды и решилась проехать по узкой горной тропке, что проходила над самым морем, и после долго гордилась своей храбростью. А потом узнала, что тропкой этой пользуются крестьяне из местной деревушки, и не верхами, конечно. Что верхами по ней ехать вовсе глупо, ибо любой конь понести способен, а тропка…

Человек выглядел знакомо.

Василиса прищурилась. И едва не рассмеялась. Неужто так бывает?

— Доброго дня, — сказала она приветливо. — Надо же, какое совпадение.

— И вправду, — Демьян Еремеевич остановился. — Извините, что в таком виде…

— Заблудились?

— И это тоже. Конь вот… сбежал. И шляпа потерялась.

Костюм покрылся слоем пыли, а лицо покраснело, но не от смущения, а от солнца. Приезжим случается это солнце недооценить. К вечеру краснота станет яркою, нарядною даже, лицо слегка опухнет, а к утру кожа станет облазить.

Василиса покачала головой. И спросила:

— Пить хотите?

— Ужасно, — он приближался медленно, а Хмурый следил за каждым шагом и скалился, предупреждая, что конь, конечно, не собака, но защитить хозяйку сумеет. — Фляжку не взял, понадеялся, что прогуляюсь и вернусь. А оно вот… получилось. Вернее, не получилось.

Он развел руками.

А Василиса достала из седельной сумки запасную флягу.

— Здесь чай. Местные травы. Освежает.

— Благодарю, — флягу он принял с поклоном. — А вы…

— Решила прогуляться. Вспомнить… старое.

Она подхватила Хмурого, которому пришелец определенно не внушал доверия, под уздцы.

— Когда-то я здесь жила. С тетушкой. И часто каталась.

Пил он жадно, хотя и старался казаться сдержанным, однако жажда была сильнее. И флягу опустошил едва ли не наполовину.

— Спасибо… вы меня спасли.

Точно сгорел.

И… сейчас Демьян Еремеевич выглядел немного иначе. И вовсе не потому, что английский костюм сменился другим, из коричневого крепкого сукна, цвет которого, правда, был с трудом различим из-за пыли. Гладко зачесанные волосы растрепались. А в ухе появилась серьга.

Василиса даже моргнула, сперва решив, что ей примерещилось.

Нет, она слышала, что ныне мода пошла престранная, и Александр даже упоминал, что есть в этом нечто донельзя привлекательное, но сам на серьгу не решился, понявши, что Марья ее с ухом оторвет.

Наверное.

А тут… серьга была крупной и розовой, какой-то совсем уж изящно-девичьей. И кажется, смотрела на нее Василиса чересчур уж пристально, если Демьян коснулся.

Смутился.

И покраснел так, что и опаленная кожа не спасла.

Василиса поспешно отвела взгляд.

— Это… так… глупость, — сказал он как-то тихо.

— Порой и глупости надо делать. Так моя сестра говорит. Настасья. А вторая с ней не согласна, — Василиса шла вдоль берега, а Демьян Еремеевич держался рядом. — Но они всегда спорили, с самого детства…

О сестрах говорить было проще, чем о чужих привычках. Хотя следовало признать, что странным образом серьга ему шла.

Как такое возможно?

Солидный человек, а…

Впрочем, ныне от солидности ничего не осталось. И пот вон ладонью смахнул, заодно размазав грязь по лбу. Пыль оседала не только на ткани.

— Конь у вас… удивительный, — Демьян Еремеевич и вправду глядел с восторгом, который был приятен. — Никогда таких не видел.

— Орлово-ростопчинская порода. Мой прадед когда-то собственные конезаводы имел, большие табуны. Поставлял лошадей для армии, только… война их разорила[1]. Так уж вышло, что дед мой решил не восстанавливать, счел делом бесперспективным, вот и продал половину, оставил только пару малых конюшен, так сказать, для собственных нужд. Отец мой и вовсе… мало интересовался делами. А вот тетушка лошадей любила. Это Хмурый, от Хмари, которая кубок короля Эдуарда трижды брала, и Мурала. Любимый жеребец Его императорского Величества, Александра II.

Хмурый, явно сообразив, что говорят о нем, шею выгнул и пошел, выбрасывая ноги, красуясь. А Демьян Еремеевич кивнул.

— Хорошие кони… крепкие, выносливые и ходкие. Я слыхал про них. И про ростопчинских, хотя, конечно, сейчас англичане в моду вошли.

— Как вошли, так и уйдут. Красивые, конечно, но слабые, особенно на наших широтах. Да и недостатков изрядно имеют…

Василисе редко случалось говорить о лошадях.

Александр, конечно, интересовался, но как-то больше верхами, и если приходил, то посоветоваться, попросить помочь выбрать для себя ли, для приятеля. И Василиса советовала, порой даже на ярмарку ездила, вроде как брата сопровождая.

Марья… та лошадьми интересовалась исключительно с точки зрения выгоды. И в поместье мужа держала пару упряжек, но скорее данью обычаям, в последнее время предпочитая именно автомобиль, в котором видела то сочетание удобства и роскоши, которое достойно княжны.

Настасья и вовсе мало что в лошадях понимала.

Зачем?

Магии в них нет.

А вот Демьян Еремеевич неожиданно показал себя весьма знающим человеком.

— Вы…

— Отец в кавалерии служил. Вот детство на конюшнях и прошло, — сказал он и, решившись, коснулся бархатной шеи Хмурого. А тот лишь покосился, клацнул зубами, предупреждая, что за иные вольности и без пальцев остаться можно. — А вы…

— А у меня кровь такая… неправильная, — Василиса тряхнула головой, и тяжелая коса скатилась с плеча, легла, приникла к шее.

— В каком смысле?

— В прямом. Моя прабабка из степняков. Семейная маленькая тайна, которая давно уж ни для кого не тайна. И если подумать, то тайной никогда и не была.

Он кивнул.

И ничего не сказал. И, наверное, не стоит говорить с человеком посторонним о семейных делах, тем паче таких, сомнительных, бросающих тень на величие рода, однако Василисе хотелось. Наверное, она просто давно уже ни с кем не беседовала, чтобы просто говорить, не думая, сколь прилична тема.

Не утомился ли собеседник.

Не подумает ли он о Василисе дурно, не сочтет ли излишне болтливою или, наоборот, молчаливою. Ее не пытались оценивать, не сравнивали, не играли иную роль, отведенную светом, но просто слушали.

— Время от времени в нашем семействе появляется кто-то… в ту семью, — она остановилась у тропы. — Смотрите, если пойдем здесь, то через часа два выберемся к моему дому. А там уже и до города вас довезут. Если дальше чуть пройти, то будет дорога на Гезлёв, но там уж только к вечеру если. Кружит она изрядно.

— Лучше тогда к вам. Если, конечно, я не доставлю неудобств…

— Не доставите, — отмахнулась Василиса. — Так вот… мне не досталось ни семейной красоты, ни силы, ни иных каких-то талантов. Разве что с лошадьми всегда ладила. И в седле держусь, как тетушка говорила, не хуже кавалериста… только кому это надо?

Демьян Еремеевич не ответил, но остановился, махнул рукой.

— Погодите…

— Вам дурно?

— Нет. То есть… был ранен. Сказывается…

…прозвучало так, будто он жалуется. А он и вправду жаловался, позабыв, что мужчинам никак невозможно выказывать слабость перед женщинами. Тем паче такими, как Василиса Александровна, которая совершенно не походила на себя прежнюю. Куда только подевались, что робость, что застенчивость.

И, стало быть, маскою были?

А что еще?

Не она ли стреляла? И если так… оружие? На первый взгляд его нет, в этаком костюме спрятать что-либо презатруднительно. Но как знать, что скрывается в седельных сумках. Оружие-то разным бывает, и вовсе не обязательно иметь огромное ружье, хватит и махонького дамского браунинга.

Заглянуть?

Под каким предлогом? И конь скалится, чувствует, что Демьян замыслил дурное. Кони людей видят, и от того, что видел этот конкретный жеребец, становилось до крайности неловко. И тут уж служебной надобностью не отговоришься.

— Может, в седло?

Конь заржал и попятился. Этакого всадника он не желал.

— Ни за что!

— Почему? — она склонила голову набок. И стало видно, что та, другая, кровь и вправду сильна. Глаза вдруг сделались уже, лицо круглее. Солнце успело позолотить кожу, которая обрела весьма характерную смуглость.

Еще не медь, но близко.

— Это неудобно. Я в седле, а вы пешком.

— Здесь никого нет.

— Здесь я есть, — проворчал Демьян, заставив себя подняться. — И дойти дойду… а если вдруг нет, то оставите.

— Не хватало еще. Знаете, Марья бы сделала вид, что ничего-то не происходит. А вот Настасья сказала бы, что глупо страдать из-за такой эфемерной вещи, как приличия. Или что там…

— Я не страдаю.

— Может, я страдаю, на вас глядя, — она слегка улыбнулась, и показалось, что того и гляди рассмеется.

— Я того не стою.

— Мне лучше знать.

С тропы с шелестом поднялась птица, и конь попятился, тряся головой.

— Осторожно…

— Хмурый умный, — Василиса удержала жеребца. — И птиц знает. И зверья не боится. Его даже на охоту брали, раньше, давно…

— И выстрелов не боится?

— Нет. Тоже слышали?

— Их-то конь и испугался, — Демьян решил не скрывать правды, ибо была та проста и незатейлива. — Повезло, что я спешиться решил, иначе полетели бы оба, и как знать, куда… если бы вперед, то ладно, а могли бы и с обрыва.

— Это который над морем? — уточнила Василиса. — Опасное место. Там верхами не ездят. То есть, я однажды проехала, но скорее из упрямства. А кто вас туда отправил?

— Никто. Сам… точнее конь. Взял на конюшне, а конюх сказал, что он дороги знает. Вот и решил, что пускай выбирает, куда везти. Неудачно получилось.

— Неудачно, — Василиса откинула темную прядь. — Не быстро идем? Возьмитесь за стремя. От этого ваше самолюбие не очень пострадает?

— Самолюбие — нет, но судя по виду вашего коня, пострадать может что-либо иное.

Хмурый клацнул зубами.

— Он только с виду грозный, а на самом деле добрее котенка…

Может, для нее так оно и есть, но вот на Демьяна конь взирал мрачно, упреждающе.

— Я его когда-то растила. Матушка его родила, но что-то там не так пошло, оно и погибла. Выпаивать пришлось. Вываживать. Живот гладить. И вообще… я пару дней и ночевала на конюшне, пока тетушка не запретила. И объезжала его тоже я…

— Сколько вам было? — Демьян осторожно коснулся стремени и погрозил коню пальцем. А потом, вспомнив, что в кармане осталась еще морковка, вытащил ее и протянул. Правда, жеребец угощение не принял, понюхал и отвернулся демонстративно.

— Четырнадцать… пятнадцать почти.

— И вам позволили?!

— Я не спрашивала. Ходила в ночное с мальчишками. Тетушка не видела в том дурного… это потом уже, когда Марья узнала и рассказала… княжне… то есть, моей бабушке, но… не важно. Та весьма заботилась о чести.

Она улыбалась.

И Хмурому велела:

— Бери уже.

Жеребец протянул голову, а морковку взял аккуратно, но не удержался, дунул в руку и хмыкнул, когда человек руку не убрал.

Не испугался.

— Там, на лугу, и поспорила с местными… я почти своей была. И ездила так, что старые конюхи говорили, будто я в седле родилась. Не мне говорили, само собой, но дети многое слышат.

Представлять ее ребенком не получилось. То есть тем, который будет сбегать из дома и объезжать дикого коня. И уходить в ночное, хотя…

— Я в ночное любил. Костры жечь, и хлеб жарить.

— На веточках!

— Точно.

— А еще яблоки… для лошадей брали. У нас неподалеку дичка росла, — Василиса уже улыбалась, не стесняясь своей улыбки. — И мы обдирали ее начисто. Яблоки были кислющими, но лошади их любили. А морковку один раз красть пошли, но неудачно…

— Мы удачно. Правда, отец узнал, и я потом неделю сидеть не мог. Еще заставил взять деньги и отдать хозяину, за порчу.

Идти, держась за стремя, было легко. Более того, Демьян вдруг понял, что желал бы, чтобы тропа эта и дальше вилась, ползла песчаною змеей через лес. А с нею продолжалась бы и беседа.

— Сочувствую.

— Да ладно, заслужил, — он погладил теплую конскую шею, на которой блестела потемневшая от пота шерсть. — Нам и вправду забава… а вообще думал, что в кавалерию пойду, как отец.

— Не вышло?

— Не вышло. Конь нужен. Обмундирование. А откуда у вдовы деньги?

Он вовремя остановился, чтобы не сболтнуть, что в той же жандармерии ни коней, ни обмундирования не требовалось, свое выдавали. Да и платили мало меньше, чем кавалеристам.

И перспективы для одаренного открывались куда как большие.

— Но все равно коней люблю.

— Мои родители в Египте, — Василиса остановилась и глянула с сочувствием. — Уехали давно, почти сразу после рождения Александра. И возвращаться не спешат. Отец всегда историей увлекался, и матушка с ним тоже. Теперь вот гробницы фараонов копают. Уверены, что где-то там, в Долине Царей, еще есть неоткрытые, неисследованные захоронения[2].

Лес вдруг взял и закончился.

— Им там нравится… я как-то… навещала, — она слегка запнулась, точно не желая говорить о причинах той поездки. — Там очень жарко. И грязно. Люди… не такие. Суета постоянная, пыль… и как-то вот… понимаешь, что особо там не нужна. В Европе мне понравилось больше.

— Мне за границу выехать так и не довелось.

Не то, чтобы Демьян испытывал сожаления по этому вот поводу. До недавнего времени он вовсе и не думал о той самой загранице больше, нежели оно по работе требовалось.

— Австрия красива. Множество старых замков и деревеньки такие аккуратные, словно игрушечные. А еще похожи одна на одну до крайности. Во Франции, напротив, двух одинаковых не сыщешь. Зато в любой стране, в каждом трактире ли, в траттории ли, но обязательно будет свой особый тайный рецепт.

— Чего?

— Неважно, чего. Где-то хлеба, где-то похлебки или лукового супа… мяса, настойки, главное, чтобы тайный, — она улыбнулась и, махнув рукой на луг, от которого пахло зеленью, и запах был тяжелым, кисельно-густым. — Нам туда, уже недалеко осталось.

— У моей матушки тоже имелся особый рецепт.

— Чего?

— Свиных голяшек. Она их как-то так делала, что… — Демьян подавил слюну. Вот не стоило заговаривать о еде, определенно, не стоило. Завтрак был давно, да и не стал Демьян перед верховой прогулкой наедаться, а теперь время уж за полдень перевалило. — Вкусно, в общем.

— Я делаю томленые, с кислой капустой. Или вот в подливе, но тоже томленые. Можно в глиняных горшочках, с травами. Такие подавали в одном месте, в Венгрии. Я купила рецепт за двести рублей.

— Сколько?!

— Хорошие рецепты стоят дорого. Но… как-то вот… — Василиса наклонилась и погладила тяжелую кисть какого-то цветка. — В приличных домах к столу свиные голяшки не подают, даже если они очень вкусные.

Сказано это было с явным сожалением.

Парило.

Над лугом повисло марево раскаленного воздуха, и стоило сделать шаг, как Демьян едва не задохнулся, что от жара, что от запахов. Впрочем, притерпелся он довольно быстро, да и Хмурый встал, позволяя перевести дух.

Все же кони умные.

Умнее некоторых людей точно.

— Я вот любил… и пироги еще. Знаете, такие, которые с корочкой.

— Закрытые? — поинтересовалась Василиса.

— Да. Наверное. Я не очень разбираюсь, как оно называется, — Демьян сорвал лиловую кисть, к которой добавил еще одну, а потом и пару ромашек, и красные тяжелые головки клевера, выросшего на этом лугу вовсе огромным. — Главное, чтобы корочка хрустела. А внутри мясо.

— Только мясо?

— Ну… а с чем еще пироги бывают?

Букет складывался, может, весьма далекий от идеала, растрепанный, растопыривший хрупкие полупрозрачные грозди подмаренников, но пышный, живой.

Вот только…

Прилично ли будет?

— Тут скорее сложно сказать, с чем не бывают… с мясом тоже разные. С телятиной. Или с говядиной. Со свиными щеками и чесноком. С языком. С потрохами. Или вот с дичиной, но тут надо аккуратно, мясо резковатое и большею частью постное, поэтому часто получается сухим.

Василиса шла сквозь травы, и гневно жужжали потревоженные шмели. Где-то высоко, далеко раздался протяжный крик канюка.

— Но кроме мяса… есть с рыбой. И тоже с разной, с жирной или вот постной. Делают с крабами, но все больше не у нас. Или с ягодами. С травами. Например, со шпинатом.

Демьяна аж передернуло.

— На самом деле вкусно, хотя и не привычно. С капустой же вы пробовали наверняка.

— Так то с капустой, — возразил Демьян. Букет уже с трудом получалось удерживать. — А то со шпинатом.

Василиса рассмеялась.

— Вы прямо как мой брат. Он тоже признает только мясное. Или еще с сыром. Можно сразу с мясом и сыром, и побольше, что несказанно раздражает Марью. Она как раз оценила шпинат, хотя и не в пирогах. Пироги в салоне как-то… не идут, то ли дело тарталетки или песочные корзиночки.

Еще немного и Демьян на шпинат согласится, причем сырой.

Он молча протянул букет.

А Василиса приняла. И зарумянилась. И сказала очень тихо:

— Спасибо.

[1] Речь о войне 1812 года

[2] В 1922 г Говард Картер, английский археолог и египтолог в Долине Царей близ Луксора действительно найдет нетронутое захоронение, гробницу Тутанхамона.

Глава 14

Ей прежде дарили цветы.

Букеты роз.

Или вот хризантем, когда одно время мода на них появилась. Или альстромерий, когда мода на хризантемы отошла. Букеты присылали с курьерами или даже вручали лично, всенепременно сопроводив поцелуем в руку и парой приятных слов. Вот только… почему-то те букеты, весьма совершенные, идеальные в каждой черте своей, оставляли Василису равнодушными.

А здесь…

Она осторожно вдохнула странный легкий аромат, в котором нашлось место что медовым нотам, что резковатому духу вяленой травы. Жесткие стебли подмаренника царапнули пальцы. Задрожали кисти, привлекая шмелей.

И…

Марья сказала бы, что дарить подобное — знак неуважения, потому как любой дурак может просто надрать цветов на лугу, тогда как настоящие композиции следует составлять с душой и толком, соблюдая писаные и неписаные правила. Иначе не получится.

Но ведь получилось.

Красиво получилось.

В духе места и свободы.

— Уже недалеко, — сказала Василиса и остановилось. Лицо мужчины, который шел, ломая тяжелые стебли трав, было красно и вместе с тем бледно. Она почувствовала вдруг и его усталость, и немалое упрямство, не позволяющее этой усталости взять верх. — Но, пожалуй, стоит немного перевести дух… жарко сегодня. Я уже и отвыкла от того, какая здесь жара.

— Как в Египте?

Он улыбнулся. И серьга в ухе блеснула искрой.

— В Египте хуже. Там столько пыли… пыль и песок.

…железная дорога. Раскаленный металл. Смуглокожие люди, которые, казалось, не замечали ни жары, ни грязи, ни вони. Они спешили облепить поезд, тянули руки, хватая за одежды, говорили на незнакомом языке.

Сновали под ногами тощие кошки и не менее тощие дети.

К этому, пожалуй, можно было бы привыкнуть. На раскопках жилось куда как хуже. Дом из песчаника. Смуглокожие служанки. Матушка, как обычно чересчур занятая, пусть не светской жизнью, но письмами и дневниками, бумагами, встречами с людьми, которые смотрели на Василису весьма снисходительно, а порой и с откровенной жалостью. И причиной тому была вовсе не сорвавшаяся свадьба. Отнюдь. Им, далеким от светских условностей, не было дела ни до свадеб, ни до помолвок. Они были увлечены давно ушедшим миром, а Василиса… Василису древности не трогали.

И потому в глазах тех людей она гляделась ущербной.

Отец, казалось, вовсе не заметил ее приезда.

Как не заметил, верно, и отъезда.

Только разве расскажешь об этом человеку постороннему? Василиса погладила мягкий клевер. И отвернулась, старательно не замечая чужую слабость. Почему-то подумалось, что вот за эту невнимательность ей будут благодарны.

— На дороге идти будет проще… — она приложила руку к глазам и прищурилась. — А там можно и в седло.

— Вот и сядете.

— А вы?

— А я и пешком. Случалось и поболее хаживать, — проворчал Демьян Еремеевич и хлопнул Хмурого по лоснящемуся боку. — Идем, что ли?

Конь мазнул хвостом, явно желая достать столь наглого человека, но не вышло. Тогда он заржал и зашагал, пожалуй, быстрее, чем следовало бы.

Впрочем, вскоре шаг замедлил.

Хмурый всегда понимал, когда и вправду баловаться не след.

— Дом принадлежал моей тетушке, — Василисе почему-то не хотелось молчать, хотя, конечно, вряд ли дела ее кому-то да интересны. — Точнее ее супругу, или его отцу, кажется, или деду… могу ошибаться, но земли выделила корона. За службу. Тогда еще места эти считались дикими… да и вода…

С водой в Крыму и ныне было тяжело.

— Но он сумел. Поднял водяные пласты, вывел вот родников пару, но так, чтоб не истощились. И с морем поладил. А тетушкин супруг уж дело продолжил. И дом достроил…

Дорога пролегла внизу сизой пыльной лентой. И Василисе подумалось, что на эту ленту ей совершенно не хочется ступать…

— Он погиб. На границе с турками. Военный был… и тетушка вернулась. Дом достался ей по завещанию. Наверное, она могла бы вернуться в Ахтиар, но не захотела. Все повторяла, что в городе тесно, слишком уж много приличий и правил, чтобы нормальный человек мог их вынести.

Дорога сама нырнула под ноги, и луг остался за спиной, зашелестел, закачался живым зеленым морем, которое в один миг стерла их следы.

— Она брала нас на лето… и весну, и осень тоже, хотя Марье с Настасьей здесь не нравилось. Потом они даже и не приезжали. Марье было некогда, она училась. И Настасья тоже училась, хотя княгиня ее учебы не одобряла. Но Настасье никогда-то особо не было дела до одобрения. Она… умела отстоять свое. А я вот любила, что Крым, что все это… и тетушку тоже. Она была замечательным человеком.

— Давно ее…

Неудобный вопрос, на грани приличия. Только задан не из любопытства.

— Лет пять уже как… я за границей была. А как вернулась, то и узнала… завтра надо будет на кладбище заглянуть, проверить. Сергей Владимирович, конечно, следит за порядком, но все-таки… это наш управляющий. Здесь, — уточнила Василиса зачем-то.

И замолчала.

Сперва она увидела клубы пыли, местной, желтовато-белой, будто грязный снег завихрило, а после уж и всадников, что летели по дороге. Они появились, словно из ниоткуда, привнеся с собой, помимо вот этой вот пыли, немалый шум. Загудел охотничий рожок. Раздался смех. А после Василису вдруг отодвинули в сторону.

— Извините, — сказал Демьян Еремеевич, глядя виновато. — Но… мало ли, сметут и не заметят.

Впрочем, волновался он напрасно. Всадники попридержали коней, перевели на шаг, а после и вовсе остановились.

— Удивительное совпадение! — Нюсе несказанно шла амазонка цвета морской волны, крою весьма простого, но за этой простотой виделись немалые деньги. И новая шляпка ее с узкими полями да высокой тульей тоже была хороша. — А мы только-только о вас говорили!

Аполлон восседал на массивном жеребце фризской породы. Вороной масти, гладкого окраса, тот казался огромным. Он тряс тяжелой головой, грыз удила и лиловые глаза, налитые кровью, глядели зло.

— Доброго дня, — Аполлон привстал на стременах. — Тоже прогуляться решили?

— Немного.

Встреча Василису совершенно не обрадовала. До дома рукой подать, даже если пешком идти, то за час они бы добрались.

Она бы предложила чаю.

И Демьян Еремеевич, конечно, согласился бы, потому как отказаться в нынешней ситуации было бы крайне невежливо. С чаем же продолжилась бы нынешняя их беседа, пускай пустая, но приятная.

И быть может…

— А коня где потеряли? — Аполлон окинул Демьяна Еремеевича взглядом, полным собственного превосходства. Тот же, виновато улыбнувшись, ответил:

— Сбежал.

— Конь?

— Конь.

— От вас?

Демьян Еремеевич развел руками, всецело признавая собственную вину. Фыркнула и отвернулась Нюся, дернула поводья, раздирая губы мелкой кобылке, которая попятилась, затрясла головой.

— А этот чей? — Аполлон указал стеком на Хмурого.

— Мой, — Василисе не хотелось разговаривать. А хотелось домой.

— Хорош… правда, староват. И порода… орловский?

— Орлово-ростопчинский.

— Для военных сошел бы, но лично я предпочитаю фризов. Сильные, — он похлопал жеребца по шее, правда, поводья не ослабил, верно, зная норов. — Из последней дюжины. Мой агент прислал. Думаю, завод открыть. Россию давно пора знакомить с по-настоящему отличными лошадьми.

Он замолчал, верно, ожидая похвалы. И Нюся поспешно захлопала в ладоши. А Демьян Еремеевич тихонько вздохнул, чтобы поинтересоваться:

— И давно вы катаетесь?

— Я недавно выехал. Терпеть не могу ранние подъемы. А вот Аннушка, кажется, у нас жаворонок.

Аннушка слегка зарозовела.

— И амазонка! Ничего не боится. Встретил ее одну, в лесу…

— Маменька спала, а мне вот… — Аннушка потрепала кобылку по шее. — Сказали, что конюшни здесь имеются, вот и решила покататься. Правда, если маменька узнает, что я одна ездила, то рассердится. А когда она сердитая, то такая занудная становится, сил никаких нет терпеть.

Это было сказано с преочаровательнейшей улыбкой.

— Возможно, — осторожно заметила Василиса. — Ваша матушка просто о вас беспокоится… здесь все-таки горы, и заблудиться легко… да и мало ли…

— Я не заблужусь, — Нюся наморщила носик. — А чтобы мало ли, то у меня вот что есть.

Она показала крохотный, как в руке удержать, револьвер.

— И будьте уверены, стреляю я преотлично!

Аполлон рассмеялся, невесть отчего. И жеребец его, то ли к смеху не привычный, то ли просто решивший показать норов, поднялся вдруг на дыбы. Захрипел Хмурый, не желая терпеть этакой наглости…

— Назад, — рявкнул Демьян Еремеевич и повод потянул, и удержал, хотя Хмурый порой бывал весьма упрям. А после, поднырнувши под шею, обхватил ее обеими руками, заговорил что-то тихо и быстро, коня успокаивая. И что удивительно, тот послушал.

— Прошу прощения, — в голосе Аполлона не было и тени раскаяния. — Застоялся… сейчас справлюсь. А вы…

— Домой, — Василиса оглянулась на Хмурого, который превнимательно слушал человека, еще недавно бывшего чужим. И за фризом следил, то и дело зубы скаля.

— Тогда не будем мешать, — сказала Нюся поспешно, словно опасаясь, что и их пригласят в гости. — А мы еще покатаемся, верно?

— Конечно, — Аполлон приложил руку со стеком к пробковому шлему. — Были несказанно рады увидеться. А вот цветов вы заслуживаете других. Более изысканных…

Он пришпорил жеребца, и тот сорвался с места одним огромным прыжком.

— Неприятный человек, — сказала Василиса, отчего-то испытывая смущение. — Простите.

— Это вы меня…

— Вас за что?

— А вас?

— Не знаю, но… моя сестра говорит, что лучше лишний раз извиниться, чем вот так… знаете, ни за что бы не подумала, что Нюся умеет верхом ездить, — Василиса сочла за лучшее тему сменить. — И весьма неплохо…

— В школах учат.

— Учат, но… не так. Практика нужна и немалая.

И отнюдь не в парке, где лошадь только рысью и пустишь.

— А еще одна, с револьвером, — не в тему заметил Демьян Еремеевич. И, вздохнувши, сказал: — Может, вы все-таки в седло сядете? А то мне, право слово, неловко…

— Потерпите, — Василиса перехватила букет поудобнее. — Тут недалеко осталось.

Этот дом оседлал скалу, в то же время сроднившись с нею, как хороший наездник сродняется с лошадью. Он врос в камень каменным же основанием, из которого вырастали беловатые стены, и плоская крыша. Черепица давно уж утратила свой блеск, выгорела местами едва ли не до полной потери цвета. Зато на ней, наглый, глянцевый, распластался виноград. Он пустил побеги по северной стене, захвативши ее полностью, попытался обосноваться и на прочих, только был остановлен.

— Дом начали приводить в порядок, но… — Василиса остановилась и смахнула пыль со лба. — Здесь давно никто не жил.

— Почему?

— Да как-то вот… не знаю, даже. Не получилось, что ли? И нет, не подумайте, меня никто не держал взаперти, наоборот… но… повода не было приехать? Когда тетя жила, то ладно, а потом… — она слегка нахмурилась. — Когда вернулась, то… визиты и снова визиты… сезон начался, и уезжать неприлично. Потом… опять визиты. И помолвка. Подготовка к свадьбе… куча всего пустого, как теперь понимаю. А казалось важным. Вот бывает же так, что ничего-то не делаешь, а время уходит.

Демьян кивнул: бывает.

— Идемте, а то Ляля, верно, изволновалась вся. Да и вам отдохнуть надобно.

— Мне бы…

— Сперва отдохнете, а после Аким вас и отвезет. Находились вы изрядно.

— И вы.

— И я, — согласилась она.

Ляля и вправду выглядела взволнованной. Нестарая еще женщина, суетливая, шумная, но при всем том какая-то на удивление уютная. Она охала и ахала, и вздыхала, и исчезла, чтобы вернуться с кувшином упоительно ледяного кваса.

— Только пейте потихоньку, — она сама разлила квас. — А то горло заболит… обед я Акиму велела с ресторации везти, только…

— Мне бы… — тихо произнес Демьян, чувствуя себя до крайности неловко.

В нынешнем виде ему за обеденным столом не место, грязный, пропотевший, верно, насквозь, припорошенный пылью, он и в дом-то заходить не должен был.

Но зашел.

— Чай подай. В малую гостиную.

— Чаем нормальный мужик не накормится, — проворчала Ляля себе под нос.

— Вы… извините, она довольно своенравна. И вообще… просто… — Василиса определенно смутилась, хотя уж ей-то чего?

— Родной человек.

— Что?

— Матушка моя говорила, что только людям близким мы позволяем быть своенравными или капризными.

Или даже грубыми, каким был, несомненно, сам Демьян, хотя совершенно этого за собой не замечал.

— Верно, пожалуй.

Она огляделась и, не обнаружив ничего, похожего на вазу, сунула букет в фарфоровую посудину. Руки вытерла. И вполне дружелюбно произнесла:

— Идемте, покажу вам гостиную. Знаете, сюда было странно возвращаться. Как будто в детство, только вдруг понимаешь, что ты-то вырос… здесь стояли шкафы с куклами.

Шкафы остались. Стекла их тускло поблескивали, а вот темные полки были пусты.

— Тетушке нравилось придумывать наряды и шить. Она и меня учила, говорила, что пригодится. Когда-то с мужем ей пришлось много ездить, из-за этого многие привычки появились…

Дом и вправду будто возвращался к жизни, разбуженный после долгого сна. Мягко скрипел пол. Медь дверных ручек потускнела, а обои выцвели, но это не делало дом хуже. Белая лепнина, некогда нарядная, обрела характерный желтый налет, что случается от сырости и пустоты.

— К примеру, она курила трубку. Матушка этого не одобряла, хотя потом… сама тоже, но не трубку. Она предпочитала ванильные сигариллы. А это совсем другое.

Комната казалась теплой, и пахло здесь шоколадом. Тяжела мебель, гобеленовая обивка которой местами потемнела, а местами наоборот, посветлела. И в пегом этом окрасе чудился молчаливый упрек. Впрочем, именно здесь удивительным образом стали не важны ни мятый костюм, ни грязь, ни остальное.

Демьян устроился в кресле.

А Василиса присела напротив. Она смотрела на него и улыбалась, не ему, собственным своим воспоминаниям. И молчала. Очнулась лишь когда чай подали.

— Мнится мне, вы бы тетушке понравились.

— Чем?

— Тем, что с лошадьми ладите. Она, как и я, была той, неприличной крови, а потому лошадей ценила. Да и сами по себе… мне так думается. Вы интересный человек. А ей нравились интересные люди. Кто только не приезжал сюда… я знаю, что к ней сватались, но она всем отказывала.

— Почему?

— Не хотела никого убить, — тихо произнесла Василиса и повернулась к окну. Отделенное тончайшим пологом занавеси, то выходило в сад, и темные листья винограда прикипели, приклеились к стеклу, будто подслушивая. — Честно говоря…

— Если тема вам неприятна…

Глава 15

Неприятна.

И не нужна. Кто рассказывает посторонним людям страшные семейные секреты? Пусть даже весь свет в курсе оных, но Демьян Еремеевич определенно к свету отношение имел весьма опосредованное. Не похож он на одного из тех Марьиных знакомых, которых она с непонятным Василисе упорством завлекала в дом, надеясь, что хоть кто-то да разглядит в неудачливой сестрице, если не любовь всей жизни, то хотя бы годную партию.

Эти о легенде знали.

Кто о ней, возникшей из ниоткуда, не знал?

Сперва не верили.

Никто не верил. А потом вдруг неверие сменилось осторожным интересом, и…

— Давным-давно, — Василиса поставила чашку на ладонь, как делала раньше, а потом перестала. За столом надо вести себя прилично. Но стол был в столовой, а эта гостиная видывала и куда более эксцентричных гостей. Взять хотя бы того конезаводчика, что пытался тетушку удивить своим умением пить чай сразу из чайничка, через носик. — Мой предок, тот, который ушел в поход и вернулся с женой-степнячкой, был князем.

И слушают ее внимательнейшим образом.

И чашку точно также в горсть поставили, не подражая, нет, слишком уж естественным вышел нехитрый этот жест.

— Она родила ему сыновей его крови и дочерей. Одна была светловолоса и голубоглаза, как и положено урожденной Радковской-Кевич, а другая появилась на свет темнокоса и смугла.

Сама Василиса давно уже, в той, в забытой жизни, в которой предстоял ей первый выход в свет, до слез ненавидела зеркала. Именно потому как они с завидным упорством показывали, что кожа ее все еще темна, что цвет волос не изменился, как и остались прежними неправильные, несвойственные роду, черты лица.

— Впрочем, князя это нисколько не огорчило. Он любил свою семью… так считают. И когда дочери подросли, подыскал им мужей. Что вполне понятно.

И обычно.

Все так делают, пусть и говорят, будто времена изменились.

— Но то ли ошибся, то ли не учел той… дикой крови, однако семейная жизнь не сложилась. Дважды возвращалась она домой, но всякий раз мой прадед возвращал дочь мужу, как того требовал закон.

— Супруг ее…

— Нет, он не бил. Не издевался. Во всяком случае, я о том ничего не знаю. Просто, мне кажется, они были слишком разными людьми. Он хотел сделать из нее идеальную супругу, а она… она, думается, хотела жить. То есть, я так предполагаю. Она умерла от родильной горячки. И перед смертью прокляла всех, в ком жива была та, другая, кровь…

Демьян не торопил.

Все также держал чай в ладони и нюхал его, ароматный, сдобренный чабрецом и мятой, каплей горного меда, который, верно, все так же продавали на местечковом рынке. Надо будет завтра прогуляться, увериться, что мир изменился не столь уж разительно.

— И в чем… смысл?

— В том, что, если кто рискнет взять в жены женщину из рода Радковских, ту, в которой проснулась степная кровь, то проживет он недолго. Моя… бабушка рано овдовела. Правда, здесь, наверное, совпадение, потому что бабушка была чистой крови Радковских-Кевич и не считается, но вот тетушка моя пережила своего мужа. Не знаю. Я… не думала о проклятье, пока… а потом слух вдруг пошел. Даже и не знаю, откуда. Кто первым вспомнил вдруг ту историю? Я вот пытаюсь вспомнить, но…

Марья рассказала?

Нет. Марья разозлилась, когда Василиса заговорила об этой… легенде?

Ляля?

Ляля любит собирать слухи и странные истории, которые щедро приправляет собственным воображением. Но… сочинила ли она? Или просто передала услышанное? Или все и сразу?

— Понятия не имею, сколько в этом правды и вообще есть ли она… но так уж получилось, что люди верят. А вы угощайтесь. Я… сама пекла.

Кексы больше не выглядели совершенным. Напротив, Василиса вдруг заметила, что тот, самый крайний, слегка перекосился, а шапка крема вовсе съехала набок, того и гляди сползет белоснежною лавиной. И соседний с ним вовсе поднялся неровно.

Тесто тоже было не идеальным.

А еще…

— Благодарю, — Демьян чашку отставил и кекс взял аккуратно. — Честно, никогда не понимал, как у женщин получается. Я вот сколько лет силился освоить высокое искусство омлета, но никак… про что сложнее вовсе молчу.

Василиса улыбнулась.

Пожалуй, она могла бы рассказать, что омлет вовсе не такое простое блюдо, как многие полагают, если, конечно, хочется получить пышный и мягкий, такой, тающий во рту, но без лишней влаги, которая часто расползается этаким желтоватым маслянистым морем.

— Поразительно, — он зажмурился и пальцы облизал, и тотчас смутился, потому что одно дело кружка в ладони, и другое дело — пальцы. Только этот жест сказал все, что Василисе было надобно услышать. — Это… просто поразительно… обыкновенный человек не может уметь так готовить.

— Тогда сочтите меня необыкновенной…

А ведь прежде Василиса бывала куда как скромнее, только сейчас скромность показалась лишней, как и притворство.

— Всенепременно…

…Акима Демьян попросил доставить его к конюшням. Там уж сам как-нибудь доберется, благо, в городе это проще.

А тот жил собственною курортной жизнью. И улочки, утром казавшиеся пустыми, заполнились людьми. Гуляли дамы в белых блузах и длинных юбках, столь одинаковых, что и сами эти дамы казались отражением друг друга. Они прятались от солнца под кружевом зонтов, раскланивались друг с другом и порой обменивались фразами или даже затевали разговор.

Прохаживались девицы в нарядах куда более свободных. Кружились рядом с ними кавалеры всех возрастов. Совершали неспешный моцион солидные господа, иные в особых, гимнастических костюмах, будто подчеркивающих, что хозяева их не просто так гуляют, но исключительно в целях оздоровления.

Были здесь и служанки.

Компаньонки, одетые проще и беднее. Гувернантки и гувернеры, сопровождавшие подопечных и друг на друга поглядывавшие с интересом.

Цокали лошади.

Плыли экипажи, пробираясь по узким улочкам.

А у конюшен и вовсе царило немалое оживление.

— Дальше я сам, — сказал Демьян, выбираясь из коляски, в которой он, признаться, слегка придремал от усталости и сытости.

— Никак не можно, барин, — Аким насупился. — Велено доставить.

Отказываться Демьян не стал. Во-первых, сил спорить не осталось, во-вторых, и вправду удобнее, чем извозчика искать. Он сунул Акиму полтинник, который тот принял с весьма важным видом, показывая, что делает сие исключительно из уважения к Демьяну, а не сребролюбия ради.

Давешний конюх Демьяну обрадовался, как родному.

— Живой! — заорал он так, что толстые голуби, обретавшиеся тут же, под крышей, заволновались. Пара поднялась даже, чтобы опуститься рядышком, заворковать с новою силой. — Живой! Как есть живой…

— Живой, живой, — подтвердил Демьян, отрывая от себя заботливые руки, ощупывавшие его. — И целый. И конь…

— Вернулся, барин. Пару часов как. Он порядок знает.

Прозвучало упреком.

— Мы уж думали на поиски кого рядить, да только… — конюх обвел конюшни. — Людно сегодня, будто весь город решил вдруг верхами проехаться.

— Благодарю за беспокойство, — Демьян вытащил еще один рубль, подумавши, что этак от содержания ничего-то не останется. — А скажи, любезный, отчего жеребчик так выстрелов боится?

— Стреляли, стало быть? — рыжеватые брови конюха сошлись над переносицею. — Тогда оно понятно… а чего боится, того не знаю. Только прямо аж до усмерти. Его из-за этого страху и продали. И главное, шельмец этакий, на слух различает. Наши думали отучить, кнутом хлопать стали, так он даже ухом не повел. Одного разу мы ехали, так телега со скобяным товаром перевернулась, грохоту было, а ему хоть бы хны. А чуть стрельбу заслышит, прямо-таки разум теряет.

— И не боитесь держать?

— Ну… — взгляд конюха заметался. — Когда б наше дело… а хозяин купил задешево и…

…дороже вряд ли продаст, если торговать честь по чести. А иначе лучше бы и не торговать, места тут малолюдные, все на виду. Верно, надеялся избавить жеребчика от этого страха, а когда не вышло, то и рукой махнул.

— Стреляют-то у нас редко. Это вам вот… не повезло. Вы б, барин, сходили к хозяину… эту… как его… тензию выставили, как та барышня, которая утром Ласку взяла, а после стала ругаться, что кобыла неходкая. Только кто ж чахоточной ходкую-то даст? Мы себе, небось, не враги. Ласка немолодая уже, спокойная, такая, может, и галопом не поскачет, но и не понесет от шороха…

— Погоди, — Демьян удержал конюха и протянул еще рубль. — Что за девица?

Он описал Пахотину парой фраз, и конюх пожал плечами.

— Да… навроде она.

— И когда явилась?

— Аккурат после вас. Я еще, признаться, грешным делом подумал, что она это… из тех, которые… ну… за мужиками… — оттопыренные уши густо покраснели, и конюх шмыгнул носом. — Туточки такие барышни бывают, что просто мамочки мои родные. Вся сама такая приличная, а на коня сядет и усвистает за кавалером. Там уж глядишь, и вместе ворочаются, и потом уже катаются, ну, если оно сладится… вот и…

— И не боятся по одиночке?

— А чего тут бояться? — вполне искренне удивился конюх. — Места у нас тихие, жандармерия свое дело знает. Тут и воровать-то не воруют.

В это Демьян точно не поверил, а вот в остальное, пожалуй, на правду походило. Если на той же вилле лечили нужных ведомству людей, то и о покое их оно бы позаботилось, и не только их.

— Значит, уехала за мной, а вернулась?

— Ну… — он поскреб рыжую лохматую макушку. — А вот до полудня и вернулась… только, барин, вы с нею не водитеся. Злая она. Вон, Ласку всю кнутом исходила. А чего? Понятно же ж, что кобыла старая, шла, как могла. В другой раз Вороницу дадим, пускай ей уже норов показывает.

Сказано это было с нескрываемым злорадством.

— А он ничего-то, — Ляля вертелась, изнывая от любопытства. — Откудова родом?

— Понятия не имею.

— А и вправду, — всплеснула Ляля руками. — Откудова бы ни был, нам-то какое дело? Вы сидите смирненько, барышня, а то ж вздумали тоже… гулять-то… я уж Акиму сказала, чтоб следующим разом ворон не ловил, а ехал…

Щетка из свиной щетины скользила по гладким волосам. Ляля что-то говорила, про кавалера, который всенепременно вернется, потому как по лицу видно, что человек серьезный, а не хлыщ какой-нибудь. Про Акима — вздумалось ему Ляле перечить, мол, не хозяйка она ему тут. Про саму Василису, которая по солнцу прогулялась и теперь точно посмуглеет, про волос ее, Василисы, тяжеленный, такому все завидуют и даже Марья, потому как сама бледна и немочна…

Василиса, кажется, даже придремала слегка, очнувшись лишь, когда Ляля заплела влажные еще волосы в косу.

— Тут, пока вас не было, Сергей Владимирович телефонировать изволил, — доложилась она, подвигая зеркальце так, чтобы Василиса увидела: коса не простая, а на семь прядей. Укрась такую жемчугами — не хуже прическа выйдет, чем придворного куафера.

Так, во всяком случае, Ляля считала. А Василиса не спешила ее разочаровывать.

— Сказал, что к вечеру придет с визитом. Очень просил, чтоб вы его дождались, — Ляля выглядела до крайности довольной, то ли собою, то ли Василисой. — Какой-то он был… растревоженный, что ли?

— Тогда надо его успокоить.

Настроение было пречудесным.

Душа пела. И хотелось танцевать, закружиться, пройтись по комнатам, заглянув в каждую, даже в ту совсем махонькую, подвальную, в которой некогда молоко хранили.

Давно.

А теперь там что?

Василиса спустилась на кухню. Такое настроение не грех было использовать. И что приготовить? Сергей Владимирович был человеком степенным, устоявшихся привычек и ко всему новому относился с немалым подозрением.

Стало быть…

Утиная грудка? Или все же курица? Нет, грудка… в медовой глазури и с клюквенным соусом. Знать бы еще, когда он явится. Хотя… если он возвращается тем же поездом, что и Василиса, то прибыть уже должен. Сразу он не поедет, заглянет к себе, примет ванну, переоденется…

А на гарнир… картошка уже старовата, вяловата, такую ни чистить, ни есть удовольствия нет. Разве что в пюре? Со сливками? Или со сливками и жареным луком? Или лучше чеснок?

Она задумалась ненадолго.

Лук.

Определенно, лук. Чеснок имеет слишком уж выраженный аромат, и в сочетании с клюквой да глазурью может получиться совершенно несъедобно.

— Дайте я хоть картошку почищу, — Ляля спустилась следом за хозяйкою. — А то ручки замараете…

Василиса была не против замарать ручки, но Ляле уступила. Сама же занялась приправами, которые со вчерашнего дня так и стояли на широком подоконнике этаким молчаливым упреком. Василиса выбрала пару горошин черного перца.

И зеленую.

Подумала, но все же отказалась от мысли брать душистый, вновь же из-за чересчур уж резкого аромата. Вот в бульоне он будет хорош… нет, бульону надобно время настояться, его она сварит на завтра. А сейчас…

Василиса растолкла перец в ступке, там же размяла чересчур уж крупную — вот как чуяла, что свою надо было брать — соль, а после натерла смесью утиные грудки. Глянула на Лялю, которая с пресосредоточеннейшим видом чистила картошку, и улыбнулась.

…надо будет пригласить Демьяна Еремеевича на ужин.

Или на обед?

И приготовить что-то такое, особенное, из того, что она давно хотела, но все как-то случая не выпадало.

Загудел живой огонь на конфорке, и старая чугунная сковородка заняла свое место. Толстый слой окалины покрывал ее бока, и сама она гляделась столь древней, что просто-таки удивительно было, как не сменили ее другой, поновее.

Василиса уменьшила пламя.

— А женат, не знаете? — Ляля все же не выдержала.

— Не знаю. Как-то не спросила.

— Это вы зря, — Ляля стряхнула с пальцев тонкую полоску кожуры. — Это всегда надобно спрашивать, а то будет, как с Матренкой. Она вот тоже одного встретила, из белой прислуги. Лакей. И говорил, что того и гляди старшим поставят.

Утка легла на чугун, прижавшись шкуркой к маслянистому дну сковородки. Слегка зашкворчала, но тут же успокоилась. А Василиса прижала ее лопаточкой, и огонь убрала до самого слабого. Рядом положила и вторую.

— Совсем девке голову задурил. Она уже и в лавки забегала, примерялась, какой ткани на платье купить, даже заказать подумывала… — Ляля раздраженно — кажется, Василисина непредусмотрительность изрядно ее расстроила. — А что после?

— Что? — послушно спросила Василиса.

— Женатым оказался, подлец этакий! — воскликнула Ляля чересчур, пожалуй, эмоционально. — Представляете?

— Ужас какой.

Жир медленно вытапливался, утки не собирались сгорать, а огонь гаснуть, и Василиса кивнула. Соус… клюквенный хорошо, но клюквы нет, разве что сушеная, а это все ж не то. Зато в стазис-ларе обнаружилось целое ведерко черной смородины, что тоже весьма неплохо. Может, даже лучше, чем клюква будет? Менее кислая, терпкая и почти по сезону.

Она не удержалась и кинула в рот ягодку.

Зажмурилась.

Так и есть, сладкая, прогретая на солнце, с тонкою кожицей и сочным нутром.

— Хоть бы помыли, барышня. А то как дитё малое… вы у своего-то спросите, всенепременно…

— Он не мой.

— Это пока ещё.

— И совсем ещё, — возразила Василиса, выставляя на плиту махонькую медную кастрюлю со слегка подгоревшим боком. Она погладила пятно, которое так и не отошло, оставшись напоминанием о ее, Василисиной, неудаче…

Когда это было?

Ей двенадцать и на кухне ей совсем даже не рады. Алевтина, тетушкина кухарка, взирает хмуро, и Василиса ее побаивается, ещё не зная, что хмурость эта напускная, и нет в мире человека добрее…

…Алевтина уехала еще при тетушкиной жизни. Стара стала, слаба руками, и сама попросилась на покой, а тетушка просьбу исполнила. И дала сто рублей на обзаведение.

Марья, помнится, говорила, что зряшние это траты, что людям подлого сословия нельзя давать много денег, что вводят эти деньги в искушение и будят страсти.

Чушь какая.

У Алевтины была одна страсть — готовка.

Вино было темным, густым и терпким. Василиса слизала капельку и кивнула: для соуса сойдет и будет весьма даже неплохо, но на рынок прогуляться следует, не все покупки можно Ляле доверить, а вино выбирала, несомненно, она.

— …и вот стоит она, что оплеванная, перед этою бабой. И наши-то только посмеиваются, мол, сама виноватая… а та на нее кричит. И поколотила даже.

— Кого?

— Так Матрену. Совсем меня не слушаете, барышня.

— Слушаю, — соврала Василиса и грудки проверила. Температура была аккурат такой, чтоб жир топился.

— Наши-то долгехонько ей припоминали, и то, как ходила, нос задрамши, что, мол, в скорости уйдет из дома, что ей женишок ейный местечко иное подберет, среди горничных, может, даже личных… не нравилось ей в поломойках.

В кастрюльку с вином Василиса добавила тимьян и пару зубчиков чеснока.

— Не трожьте ягоду! — Ляля спешно отряхнула руки. — Сама переберу, а то пальцы не отмоете. Сколько вам надобно?

— Стакана два…

Вино медленно закипало.

— От и ладно… и картошку я сама помою. Вы вон пока воду на огонь поставьте, как закипит, так и бросим.

Василиса улыбнулась. Порой Ляля определенно забывала, кто здесь главный, но и пускай.

— И что с той девушкой стало?

— С Матренкой? А чего с ней станется? Служит, как служила, только уже носу не дерет. И на Прохора поглядывает. Он за нею весь прошлый год ходил, только ей-то что? Ей конюх — не жених совсем, то ли дело из белой…

Ляля с ягодами управлялась ловко.

И у Алевтины также получалось. Василиса отправляла ей деньги, потом, после тетушкиной смерти. Написала бы, если бы Алевтина умела читать, но та не умела, а писать что-то, чтобы читал это какой-то совершенно посторонний человек, показалось… неправильным?

Вино уваривалось.

Жир вытопился, и Василиса прибавила огня. Вот так. Теперь минут пять, чтобы корочка образовалась, и перевернуть…

— А служит он где?

— Кто?

— Ваш этот… Демьян Еремеевич… имя-то простое, сестре вашей не глянется.

— И что?

— А ничего-то… по мне как? Был бы человек хороший…

— Отец его военным был.

— И сам, небось.

— Думаешь?

Смородину Василиса отправила в темно-вишневое варево соуса, запах которого едва заметно изменился. На плите же нашлось место и еще для одной кастрюли.

— А оно видно, — уверенно заявила Ляля. — Вы только поглядите на выправку, на стать. Точно военный. Или иной какой служивый.

Возможно.

И… наверное, следовало бы проявить толику благоразумия, задать вопросы, пусть и неудобные, но способные избавить Василису от неловкости, если вдруг окажется… она затрясла головой.

Что окажется?

О чем она вовсе думает? Или и вправду надеется на нечто большее, нежели простое знакомство? Или…

— Утка сгорит, — дипломатично заметила Ляля.

— Не сгорит, — Василиса ловко перевернула грудки на другой бок. Шкурка вышла румяной, поджаристой, однако без некрасивых черных подпалин, которые порой случались, стоило чуть недоглядеть. — А его я приглашу… и тогда сама обо всем выспросишь.

— Куда уж мне, — буркнула Ляля, отворачиваясь. — Да и не пригласите…

— Отчего?

Духовой шкаф, купленный тетушкой незадолго до смерти, да так и оставшийся в доме, ибо был он слишком тяжел и неудобен, чтобы перевозить, разогрелся во мгновение. И, стало быть, осталась еще сила в огненных камнях.

— Окаянства не хватит, — Ляля помешала соус. Ягода разваривалась, придавая вину темный маслянистый оттенок. — Прежде бы хватило, а теперь… совсем они вас выпили.

— Кто?

— Родственнички, — Ляля сказала и поджала губы. — Я ж помню, какой вы были… а они… эх…

Она больше ничего не добавила, только посторонилась, позволяя открыть духовой шкаф, куда и отправилась утка. А Василиса вернулась к соусу.

Пару кусочков сливочного масла для глянцевости и лоска.

Соль.

Немного темного сахара.

И перец. На сей раз можно и душистый.

Никто ее не выпивал. И родичи любят Василису. Просто… им сложно друг с другом, слишком уж разными они уродились, так что уж тут? И никто-то не желает Василисе зла, наоборот…

Она выключила огонь.

И сито достала, не удивившись, что лежит оно в том же шкафу, где хранила его Алевтина. И само-то прежнее, с выглаженной за годы ручкой, с сеткой столь мелкою, что глядится она сплошною.

— Картошку порежь, пожалуйста, — попросила Василиса, устанавливая сито над чистой кастрюлей. Настроение вдруг испортилось, хотя причин для того не было.

Ни одной.

А оно взяло вдруг и… и соус медленно пробивался сквозь сито, стекая в кастрюлю тяжелыми густыми каплями. Василисе оставалось лишь ложечкой водить по неотцеженной массе, раздавливая оставшиеся ягоды. И Ляля молчала, верно, сообразив, что сказала лишнего.

С ней это случается.

И…

…острые говяжьи ребра, вот что она приготовит. Потом. Когда решится все же пригласить Демьяна Еремеевича на ужин.

Или на обед.

А она решится… всего-то в ней хватает, окаянства в том числе.

Глава 16

К Никанору Бальтазаровичу Демьян заглянул, пусть и не сразу. Все-таки сперва следовало привести себя в порядок и поесть, потому как кексы, пусть и были до невозможности хороши, но оказалось, что одних кексов ему мало.

То ли дело мясо.

В ресторации было малолюдно, то ли по причине времени, когда обед уж минул, а ужин еще не наступил, то ли по иной какой. Зато и заказ принесли быстро.

От и ладно.

Ел Демьян сперва жадно, сам стесняясь этакого вдруг аппетита, вовсе для него не характерного, но по сторонам все ж глядел.

И не удивился, заметив у окна давешнюю чахоточную девицу, ковырявшуюся в тарелке с видом весьма раздраженным. Девица щурилась, хмурилась и будто бы вела с кем-то незримым спор, в котором, кажется, проигрывала.

Верно, почувствовав взгляд, она резко повернулась и… что-то да полыхнуло в темных ее глазах.

Или показалось?

Сидела она далеко, а Демьян вот… поклонился, но в ответ его и кивка не удостоили. Девица резко встала и вышла из ресторации.

Интересно.

Или… мало ли что могло ее обозлить? Быть может, Демьян и близко отношения к тому не имеет. И вовсе все, что произошло, есть не более чем глупая случайность. Со всеми бывает. А он надумал себе. И поспешно допивши холодный чай, Демьян поднялся.

Он знал, с кем посоветоваться.

И не ошибся.

Никанор Бальтазарович слушал весьма внимательно. Сидел, подперши щеку кулаком, глядя куда-то вдаль, будто вовсе не было ему дела ни до Демьяна, ни до нехитрой его истории. Но стоило Демьяну замолчать, как он покачал головой и произнес:

— Вот оно как значит… интересно.

— Что именно?

— А все… все интересно… но пока мне ваши мысли хотелось бы услышать. Думаете, и вправду охотники?

— Нет, — вынужден был признать Демьян. — Были б охотники, двумя выстрелами дело бы не ограничилось. А тут… пальнули и тишина.

— Может, баловался кто?

— Может, и баловался, только…

…когда по бутылкам аль иным каким мишеням палят, то тоже на двух выстрелах не останавливаются.

— В меня бы не попали, там карниз так нависает, что выцелить кого-то внизу — задача непосильная, а вот напугать коня, чтобы понес…

— Тогда надо было знать, что конь боится выстрелов, — возразил Никанор Бальтазарович, закручивая соломенный ус.

— Тут, сколь понимаю, это не секрет. Да и многие лошади пугливы, а уж на узкой тропе хватило бы и того, чтобы лошадь шарахнулась.

Никанор Бальтазарович кивнул, то ли сам себе, то ли с выводами Демьяна соглашаясь.

— Возможно… вполне возможно… вашего двойника вчерашним днем убить пытались. Стрелок появился…

— Взяли?

— Само собой. Только… понимаете ведь, что народец это тугой. А стрелок и вовсе. Дурман у него вместо мозгов. И идеи благородные… вот как, скажите, из благородных идей этакая пакость родится? — будто удивился Никанор Бальтазарович. — Но что идейный, так плохо, да… с идейными беседовать бесполезно. Допрос-то учинили, только знает он немного… указали цель, велели устранить пособника кровавого режима. Он и рад был. Еще денег заплатили.

— Много? — самому вдруг стало интересно, во что его голову оценили.

— Пятьдесят рублей.

Не особо.

Даже обидно как-то, что на большую не насатрапствовал.

— Ничего, это еще начало только, — поспешил утешить Никанор Бальтазарович. — Уверен, вы партии весьма дорого обойдетесь… но…

Он замолчал, позволяя додумать очевидное: если убить пытались в Петербурге, стало быть, поверили, что Демьян там. А если так, то, стало быть, нету смысла им его еще и здесь искать.

— Все-таки совпадение?

— Не верю я в такие совпадения, — Никанор Бальтазарович подошел к темному шкапу, стеклянные дверцы которого были прикрыты развеселенькими занавесочками, скрывавшими содержимое шкапа от любопытных глаз. — Вот не верю и все тут… сдается мне, столкнулись мы с вами с чем-то донельзя любопытным…

В шкапу обнаружились банки темного стекла, одни огромные, с широким горлом, перетянутым вощеной ниткой, другие поменьше, поприземистей, третьи вовсе крохотные. Но главное, что все до одной — гладкие, без этикеток и хоть бы каких иных опознавательных знаков.

— Если принять за факт, что покушение все же имело место быть, — Никанор Бальтазарович достал ближайшую склянку открыл и понюхал, поморщился да и вернул на место. — Остается вопрос, кто его мог совершить? И ответ нас ничуть не успокаивает.

Вонь, исходившую от следующей банки, Демьян ощутил издали.

К счастью, и ее вернули на место.

— Любая.

— Думаете, девица?

— Думаю, что не стоит недооценивать слабый пол. Его слабость, пожалуй, превеликое мужское заблуждение… — третья по счету банка удовлетворила Никанора Бальтазаровича, а вот Демьяну совершенно не понравилась. — Сами посудите. Ваша княжна просто отправилась прогуляться и встретила вас… сидите, вы обгорели нещадно, если не помазать, завтра будете походить на шелудивого пса. Какие уж тут ухаживания.

— Какие ухаживания? — напрягся Демьян.

— Обыкновенные. С цветами и песнями. Впрочем, песни разрешаю не петь, а вот все остальное придется… да сидите вы, право слово, не жандарм, а гимназистка…

— Оно воняет!

— Надо же, какие мы нежные, — возмущение Никанора Бальтазаровича было почти искренним. — Ничего страшного, повоняете часок, зато кожа станет белой и гладкой. Моим клиенткам, между прочим, нравится. Мои клиентки на эту мазь, между прочим, в очередь записываются.

— С готовностью свою очередь уступлю.

Демьян поднял было руку, чтобы поскрести нос, но получил по пальцам.

— А ну сидите смирно. И поверьте моему опыту, раз уж собственным не удосужились обзавестись. Ни одна барышня на мужчину с облезающей шкурой не глянет.

— И не надо…

— Вам, может, и не надо, а Родине так наоборот.

Мазь была холодной.

— Жжется!

— Значит, действует, — возразил Никанор Бальтазарович. — И шею еще…

— Дайте хоть рубашку сниму.

Не хватало, чтобы эта пакость цвета забродившей опары и вони соответствующей на воротничок попала. Точно испортит.

— Снимите, — Никанор Бальтазарович кивнул благосклонно. — Заодно уж и посмотрим… к слову, у вас сегодня опять приступ едва не случился. Было?

— Было, — вынужден был признать Демьян. Кожу тянуло.

И пекло.

И еще левая щека отчаянно зачесалась, а правую, напротив, вполне себе приятно холодило. Правда, вскорости приятность сменилась отвратительным жжением, будто его, Демьяна, крапивой стеганули.

— Видите, а вы от серьги отказаться хотели… хорошая моя, — пальцы ухватили за упомянутую серьгу и потянули. К счастью, не сильно, но Демьян проворчал:

— Ухо открутите.

— Ничего, как откручу, так и назад прикручу. Целитель я или так?

Демьян промолчал, хотя вот на языке крутилось совершенно нелестное. В конце концов, целители должны к людям больным милосердие проявлять, заботу, а не ввязывать их в непонятные авантюры, даже во благо Родины если.

— Прилягте вон на кушеточку, на живот, будьте так добры, — Никанор Бальтазарович снял пиджачок, на сей раз чесучевый, цвета молодой оливы, и манжеты рубашки расстегнул. Закатал рукава, пошевелил пальцами, и у Демьяна возникло такое вот нехорошее предчувствие, что одной мазью дело не обойдется. — Прилягте. Прилягте, кому сказано!

— А вы…

— Только кое-что проверю, — не слишком искренне произнес Никанор Бальтазарович. — Помилуйте, голубчик, неужто вы своему целителю не доверяете? Полежите, подумайте о чем-нибудь хорошем… только не о работе… вот так, и не бойтесь, мазь почти впиталась. Сейчас еще шею намажем. Это ж где у вас, как бы моя тетушка спросила, разум остался, чтоб без шапки на югах гулять?

Последнее, что Демьян запомнил, прикосновение ледяных пальцев. И еще собственную мысль: не всякому целителю и вправду верить следует. Вот Марк Львович до подобных фокусов точно не опустился бы. А затем Демьян провалился в блаженную пустоту, в которой и пребывал, как долго? Сам того не знал. Но, когда открыл глаза, то понял, что за окном уже смеркается.

И в темноте этой виднеются как никогда яркие знамена сирени.

Он попытался повернуться, но спину обожгло огнем.

— Лежите, лежите, — велено было ему. Демьян повернул голову и увидал Никанора Бальтазаровича, который устроился в кресле и с немалым удобством.

Кресло было на полозьях, которые давили мягкий ковер. А сам целитель переоделся в домашнее, и халат темного бархата гляделся на его плечах почти мантией. Правда, сетка для волос, придавившая папильотки — кто бы мог подумать? — несколько портила образ, как и махонький гребешок, которым Никанор Бальтазарович оглаживал усы. Усы блестели и, кажется, стали темнее.

Убрав гребешок в специальный чехол, Никанор Бальтазарович вытер пальцы платочком и поднялся.

— Где я?

— Я решил, что негоже пугать дам видом бренного вашего тела и велел перенести. Считайте, вы у меня в гостях, — он размял тонкие пальцы. — Позвольте… ага…

Пальцы прошлись от затылка, который неприятно ныл, по позвоночнику, и каждое прикосновение причиняло боль. Но Демьян терпел.

— Чудесно… просто превосходно получилось, сам не ожидал. Пару минут… для стабилизации.

— Чего? — осторожно поинтересовался Демьян, заодно прислушиваясь к собственному телу, которое ощущалось вполне себе здоровым. Разве что ноги ныли от долгой ходьбы. Отвык он, получается, от подобных прогулок.

И спина тоже ныла. Не так, как ноют перегруженные мышцы, скорее ж кожа… небось опять чем-то намазали.

— Да так… — Никанор Бальтазарович появился у стола и руку протянул. — Садитесь, дорогой мой.

Демьян и сел.

Покачнулся от внезапного головокружения.

— Конечно, следовало бы заручиться вашим согласием, — Никанор Бальтазарович исчез за шелковой ширмой в китайском стиле. На ширме алый дракон самого разбойного вида оказывал знаки внимания красавице, чье лицо белизной и круглостью мало уступало луне.

— Согласием на что?

Нехорошее предчувствие окрепло. Можно сказать, обрело плотность и вес.

А еще спина чесалась.

Противно так.

— Не смейте трогать! Кожа должна зажить.

Вернулся Никанор Бальтазарович с зеркалом, причем каким-то хитрым, складным, которое и установил за спиной, вручивши в руки другое, настольное. Подобное Демьян у сестрицы видел, разве что поменьше.

В зеркало он глянул и онемел.

— Это… это… что?!

— Увы, сила из вас вытекала, что вода из дырявого ведра, — Никанор Бальтазарович развел руками. — Уж не знаю, по причине ли вашего ранения или же по иной какой, пока неустановленной, но… рисковать было бы неразумно. Согласитесь.

Соглашаться Демьян не желал.

— Вы… это… уберете?

Нет, он ничего-то не имел против драконов. Красных. И синих. И всяких. Если, конечно, эти драконы обретались на чужих ширмах или там занавесях, или где их еще любят рисовать. Но не на его же собственной спине! Дракон начинался где-то на пояснице, где извивался длинный хвост его, украшенный то ли перьями, то ли шипами.

Демьян закрыл глаза.

И открыл.

Дракон не исчез.

Узкое его тело поднималось по хребту, растопыривались когтистые лапы, будто дракон пытался удержаться на человеческой плоти. Скалилась пасть…

— Не переживайте, рубашку наденете и видно не будет, — поспешил утешить Никанор Бальтазарович.

Усы дракона поднимались по шее до самого уха.

Да и слева.

— Почти, — уточнил целитель.

— Зачем?

— Говорю же, сила из вас уходит, да не просто та, которая с тонкого слоя. Вы и жизненной сегодня потратили немало. В любом другом случае я бы настоял на полной вашей изоляции и восстановлении где-нибудь в закрытом месте, под надежным присмотром целителей.

Дракон улыбался.

Издевался будто бы.

— Но ведь… — Демьян коснулся уха, подумавши, что теперь точно соответствует современным модам.

— Оно, конечно, помогло, но вот поможет ли в следующий раз? Хватит ли того заряда энергии, чтобы вновь удержать вас на краю?

Ответа у Демьяна не было.

— Поймите, это все не моя блажь, хотя и выглядит таковой… позвольте, — Никанор Бальтазарович коснулся рисунка, и на спине дракона вспыхнули узоры, которых еще недавно не было. — Это… скажем так, соединение древних истин и последних наработок…

Не утешало.

Нисколько.

Демьян опустил зеркало.

— Но… почему бы просто… узором там?

— Я бы и рад, да… это все часть того самого, как вы изволили выразиться, узора. Не наши техники, китайские. В Китае много всего удивительного. Я провел там пять лет, при дворе, при одном из самых известных целителей, который бы в ином случае меня и близко не подпустил бы, но Китаю тоже нужна помощь. Так вот, мне позволено было узнать о вещах, которые хранились столь рьяно, что мир и не догадывается, какие возможности скрывают, что человеческое тело, что краски и толика энергии… да…

Он вернулся на свое место.

И руки сцепил на животе.

— Я понимаю, конечно, что это… — Никанор Бальтазарович кивнул на рисунок. — Лишь жалкая поделка, что императорские рисовальщики способны исполнить то же самое, но с куда большим тщанием, эффективностью, если так можно выразиться. Но увы, у вас есть лишь я.

— Спасибо.

Пожалуй, получилось суховато.

— И… что это мне даст?

— Помимо того, что вы теперь будете ощущать любое, самое слабое воздействие, ежели оно направлено на вас? Устойчивость. Защиту. Сейчас вы почти неуязвимы для проклятий, а любую явную силу змей выпьет и передаст вам. Ко всему здесь затронуты некоторые точки, отвечающие за физическое здоровье, потому, коль поправитесь, то болеть будете редко, а жить долго. Насчет счастливо не обещаю, это уж не в моих силах. Извините, большего я сказать не могу.

— Не можете или…

— Не могу. И не буду врать. Я и сам до конца не понимаю, как это работает. Мне предлагали остаться. Даже старый Цинь Лао признал, что я в достаточной мере любопытен, чтобы из меня вышел толк. Но… поступил приказ.

Это было сказано с немалой печалью.

— Возможно когда-нибудь, когда я сочту себя в достаточной мере свободным от иных обязательств, я и вправду вернусь. Мир слишком огромен и удивителен, чтобы долго оставаться на одном месте. А вы одевайтесь. И не беспокойтесь, рисунок уже стабилизировался.

— А… убрать его…

— Боюсь, он теперь часть вашего энергетического тела. Тот самый остов, который впоследствии заполнится вашими же потоками, что и позволит вам восстановиться. Надеюсь, полностью.

Демьян подавил вздох.

Он умел быть благодарным. И человеком себя считал разумным. И… кажется, ему не только жизнь спасали, пусть и делали это весьма своеобразным образом, но и силу вернули. Вернут. И все-таки… вспомнилась ехидная усмешка китайского змея.

— Вы привыкнете, — пообещал Никанор Бальтазарович.

Демьян не сомневался.

Привыкнет.

Что ему, собственно, еще остается?

Глава 17

Сергей Владимирович явился к шести, когда Василиса почти поверила, что ошиблась в нехитрых своих расчетах. Впрочем, стазис работал исправно, сохраняя не только свежесть, но и тепло.

Вечер удался.

И утка тоже. С хрустящей корочкой, с розоватым мягким мясом, характерный вкус которого соус лишь подчеркивал. И теплая карамельная сладость его отлично сочеталась с терпковатой кислотой смородины.

— Не устаю удивляться вашему таланту, Василиса Александровна, — Сергей Владимирович отодвинул пустую тарелку. — Вы меня балуете… весьма балуете…

За прошедший год он постарел.

И седины в темных волосах прибавилось. И подбородок наметился второй, как и появились щеки.

— Уж на что моя кухарка умела, а до вас ей…

— Если хотите, поделюсь рецептом. Он не сложный.

— Охотно верю, только вот… талант он или есть, или нет. Коль нет, то блюдо выйдет в лучшем случае хорошим, а если есть, то просто-таки удивительным.

Слышать подобное, что уж говорить, было приятно.

— Повезет вашему супругу… — сказал он и спохватился. — Прошу простить старого дурака. Ляпнул, не подумавши.

— И вовсе вы не старый.

А он ведь тоже тетушке оказывал знаки внимания, пусть и робкие, но все же весьма однозначные. Она же предпочитала их не заметить. И Сергей Владимирович женился, еще когда тетушка была жива. А она сказала, помнится, что нет ничего глупее, чем назло кому-то портить свою жизнь.

Впрочем, несчастным он не выглядел.

Меж тем Сергей Владимирович посерьезнел. Он провел ладонью по короткой бородке.

— Дело, которое меня привело, непростое. И боюсь, что поневоле могу стать причиной некоторых… неудобств в вашей семье, однако же честь и долг не велят мне молчать.

Этакое вступление Василисе совершенно не понравилось.

Но она склонила голову, показывая, что готова слушать.

Подали чай.

Сергей Владимирович молчал некоторое время, после вздохнул и заговорил:

— Верно, вы знаете, что ваша сестра изъявила желание продать этот дом. Признаюсь, она распорядилась давно, да я… как-то вот… не особо усердствовал. Но в последний год Гезлёв изрядно разросся, земля подорожала, а желающих поселиться тут стало много. И покупатели объявились. Сами на вашу сестрицу вышли. И деньги предлагают весьма неплохие.

— Да, — Василиса мысленно поморщилась. Если ей скажут, что она должна немедля уехать, чтобы позволить подготовить дом к продаже, она расплачется.

Наверное.

Она постарается не плакать, но все одно расплачется.

— Однако… — пухлые руки Сергея Владимировича пребывали в постоянном движении, они то гладили друг друга, то щупали скатерть, то трогали салфетку, а если и замирали, то на мгновенье. — Я не могу исполнить указание без вашего на то разрешения.

Он провел пальцами по краешку тарелки.

— Почему?

— Потому что это ваш дом.

Сергей Владимирович взглянул на Василису снизу вверх, как показалось, виновато.

— И не только дом… мне казалось, что вы знаете, однако… позвольте начать сначала.

— Будьте так любезны.

Ее дом?

Вот этот самый дом, в котором она, Василиса, провела, пожалуй, самые счастливые дни своего детства? И не только детства? Она и в юности рвалась сюда всем сердцем, всею душой.

И вовсе бы не уезжала.

Но уехала.

Гезлёв — не то место, где приличная барышня может найти себе мужа. Во всяком случае, прежде таким не был. И потому ни о каких выходах в свет, тогда, пятнадцать лет тому, и речи быть не могло.

Ахтиар и только.

— Заранее прошу простить меня, ибо выяснилась препостыднейшая деталь, которая не делает чести мне, ни как управляющему, ни как поверенному… признаться, мне казалось, что вы знаете, что ваши родственники донесли до вас все обстоятельства, однако по некоторым оговоркам я понял, что ошибся. Ваша тетушка была достойнейшей женщиной. И мне втройне совестно, что мое легкомыслие привело к тому, что последняя воля ее была нарушена.

Он сцепил руки и все же пальцы дрожали.

— Вы были в отъезде, когда Серафимы Николаевны не стало… большая утрата, невосполнимая… однако она чувствовала, что приближается срок. Признаться, мне эти разговоры были неприятны, и я всячески избегал их. Она ведь была еще молодой женщиной, всего-то на десять лет старше вашего батюшки.

Василиса осторожно кивнула.

— И болезни… сейчас лечат, если не все, то почти… кроме, пожалуй, душевной тоски, которая и свела ее в могилу. Она держалась долго, во многом, как понимаю, ради вас. Она привязалась к вам, Василиса Александровна, как к родной дочери. И вы походили на нее, признаюсь, куда более, чем на родных родителей. Случается и такое.

Возможно.

Ее матушка, урожденная Васильковская, была хрупка и изящна, как полагается истинной аристократке, а батюшка, лишенный хрупкости, воплощал собой ту силу и мощь, которой славился род. Василиса же…

Получилась неудачненькой.

Верно, как неудачненькой была и сама тетушка, тоже унаследовавшая, что смуглость кожи, что темный тяжелый волос, что любовь к лошадям.

— И из любви к вам Серафима Николаевна оставила и дом, и прочее, как движимое, так и недвижимое имущество вам с тем, чтобы вы имели возможности вести тот образ жизни, который сочтете удобным для себя. Как понимаю, у нее прежде случались в прошлом некоторые разногласия с семьей, и она опасалась, что и вы можете оказаться в… неприятной ситуации.

Говорил Сергей Владимирович неспешно, тщательно подбирая слова.

— Однако вы не смогли присутствовать на оглашении завещания, поскольку в момент тот пребывали за границей. Но присутствовала ваша сестра, имевшая от вас генеральную доверенность на распоряжение имуществом от вашего же имени. Она и подписала нужные бумаги.

Василиса кивнула.

Доверенность?

Она не помнит, чтобы… с другой стороны, когда она интересовалась делами столь скучными? И подписывать бумаги приходилось время от времени. Марья отправляла своего секретаря, Василиса ставила подпись и… и даже не спрашивала, что подписывает.

— Но, как понимаю, рассказать вам она ничего не рассказала.

— Не рассказала, — эхом отозвалась Василиса. И голос ее звучал, будто издалека.

Почему?

Потом ли, что Марья, взяв на себя заботу еще и об этом имуществе, просто не сочла нужным вмешивать Василису в дела, в которых она ничего-то не понимала? И понимать, говоря по правде, не желала? Или, может, она говорила? Наверняка говорила, просто… Василиса не услышала.

Случалось с ней подобное.

Задумается, уйдет куда-то в пустые собственные мечтания, вот и не слышит.

Или…

— Вы не появлялись. И признаться, я счел, что вы выросли и утратили интерес к прежней провинциальной жизни. Все-таки здесь довольно скучновато. Да и уединенный образ жизни — вовсе не то, что нужно молодой девушке.

Василиса кивнула.

Наверное.

Или…

— Когда же я получил телеграмму, узнал, что вы собираетесь вернуться. Я обрадовался. Это место заслуживает жизни. И хорошей хозяйки. Оно мне по-своему дорого, — Сергей Владимирович погрустнел. — Я обратился к княжне, но она все одно велела готовить дом к продаже. Сказала, что вы приедете ненадолго, а у нее имеется человек, который с удовольствием поселится в этом диком месте, и что в связи с этим она не видит и дальше смысла содержать дом, в котором никто не живет. Тем более предложение и вправду выгодное.

Никто?

Но ведь Василиса живет. И… и она говорила, что уедет всего на пару месяцев, может, поэтому Марья и отдала подобное распоряжение? Подготовка — дело небыстрое, надобно и оценку произвести, и с мебелью разобраться, и, возможно, сделать малый ремонт, чтобы продать с большею выгодой.

Может, никто не желал ее обидеть…

Никто никогда не желал ее обижать, но всякий раз получалось как-то… неудачненько. Какое, однако, удобное слово.

— Конечно, у нее имелась доверенность от вашего имени, но… признаюсь, у меня возникло нехорошее предчувствие, и я попросил о встрече с вами, в чем мне было отказано.

— Как?

— Вот так. Было сказано, что вы пребываете в весьма расстроенных чувствах, и не следует беспокоить вас по всяким пустякам. Тогда… каюсь, я и вправду подумал, что лезу не туда, что, возможно, вы и прибыли-то, чтобы самой оценить стоимость дома… однако… — он вытащил из нагрудного кармана платок, которым отер лицо. — Простите, нелегко признавать свои ошибки. А уж для человека, который ошибочно полагал, будто все-то знает, и подавно… я позволил себе заглянуть на конезавод и был весьма неприятно удивлен.

— Завод? — Василиса сама себе показалась донельзя глупой.

Конечно, тетушкин завод.

Тот, что остался ей от супруга. Тот, где появился на свет Хмурый и прочие жеребята, многие из которых имели хозяев задолго до рождения.

Тот, где пахло сеном и хлебом.

Красные крыши, белые стены. Желтый песок манежа. И поля вокруг, поля, что по весне покрывались яркой влажной зеленью, которая ближе к лету высыхала. И тогда сквозь сухую траву проглядывала белесая пыльная земля.

А зелень сохранялась на леваде.

Ей казалось, что завод отошел к семье… и да, лошадей ведь перевезли. Или нет?

— Боюсь, от него мало что осталось, — Сергей Владимирович вновь сцепил руки, только теперь из кулака выглядывал кружевной хвост платочка. — Из трех сотен лошадей — едва пара дюжин уцелела, и те из старых, продать которых не представляется возможным. За пять лет завод лишился почти всех жеребцов, кроме, пожалуй, вашего Хмурого. В первый же год были проданы жеребые и молодые кобылы, ушли двух и трехлетки, которых Серафима Николаевна определила на выездку.

— Но…

Василиса хотела спросить, как такое возможно. И не спросила.

А ведь Марья говорила, что держать завод не выгодно, что интерес к породе падает, что мода переменилась, и прогресс не стоит на месте. И скоро лошадей вытеснят вовсе, потому как приличные люди обзаведутся автомобилями, а у неприличных все одно на лошадь не хватит денег.

И про поголовье тоже говорила, которое планирует сократить.

И…

Дура, Василиса. Могла бы поинтересоваться, как именно сокращать станут… или хотя бы подумать. Но тогда эти разговоры о делах ей представлялись скучными.

— И… что мне делать? — спросила она.

— Решать, — Сергей Владимирович дернул за хвост платка. — Вы, конечно, можете и далее доверить управление вашим имуществом сестре. Серафима Николаевна не оставила никаких определенных пожеланий на сей счет.

Он поджал губы, и в этом Василисе увиделось проявление недовольства. Пожеланий тетушка, может, и не оставила, но вряд ли она полагала, что завод, дело ее жизни, возьмут и уничтожат.

— А… если я… если захочу сама… и как мне быть?

Кольнуло.

Что она сможет сама? Она же ровным счетом ничего не понимает ни в делах, ни в финансах. Она только и умеет, что готовить, пусть умеет хорошо, но это же не значит, что она с заводом справится.

— Во-первых, — Сергей Владимирович несказанно оживился. — Вам стоит встретиться с Василием Павловичем, который и занимается делами завода. Я, признаться, как-то вот больше иными… упустил, каюсь.

Он и вправду чувствовал себя до крайности виноватым.

— Во-вторых, отозвать доверенность, которую вы выдали сестре.

— И как это сделать?

Марья обидится.

Наверняка.

И разгневается. Гнев у нее холодный, что январская стужа. Она не станет оправдываться. Марья никогда-то не оправдывается, но сделает вид, будто Василисы не существует, будто нет ее вовсе. Она будет разговаривать, только если не выйдет избежать беседы, но сухо, равнодушно, как с человеком чужим и неприятным. Она будет смотреть не на Василису, но сквозь нее. И от этого станет невыносимо тошно.

Но…

— Если вы желаете… я взял на себя смелость подготовить некоторые бумаги… — Сергей Владимирович поднялся.

У Василисы есть еще время отступиться.

Сказать, что все-то ее устраивает, что не нужен ей завод, а дом… можно просто договориться с сестрой. Она поймет. Возможно.

Или нет.

Если дала кому-то слово… но как она могла вот так дать слово, не спросивши согласия Василисы и вообще… вообще голова кругом идет.

— Не сомневайтесь, барышня, — Ляля воспользовалась минутой, чтобы чай убрать, а заодно и высказаться. — Ишь ты, стервь белобрысая…

— Ляля…

— Ваша тетушка вас любила. А эта только себя. И не думайте даже отказываться!

Она…

Не знает.

Она боится.

Она, Василиса, совершенно не способна ни к чему, кроме как просто жить и…

— Что будет, если… я все оставлю, как есть?

— Переговоры о продаже земли вместе с прочим имуществом уже ведутся, — Сергей Владимирович положил на стол кожаную папку пресолидного вида. — Пока предварительные, но, полагаю, вопрос лишь в цене. То, что осталось от завода, продадут. Дом… тоже. Деньги, вероятно, положат на депозит, как прочие… пополнят ваше приданое.

Василиса кивнула.

— А… лошади?

— Не знаю. Зависит от условий сделки, но… там остались старые или негодные, потому, скорее всего, если не выйдет реализовать их по сколь бы то ни было приличной цене, то или отдадут крестьянам, или… на мясо, — он произнес это тихо и взгляд отвел.

Очевидно же.

Никто не будет держать лошадей за былые заслуги. И…

— Чтобы возродить завод, если, конечно, вы того пожелаете, понадобятся деньги, — Сергей Владимирович предвосхитил следующий вопрос Василисы. — И хочу сказать, что они у вас есть. В прежние времена он приносил доход и немалый, а тратить Серафима Николаевна почти и не тратила. Ей удалось скопить немалую сумму, которая пополнилась и драгоценностями, подаренными супругом.

— А они…

— На хранении пребывают, в банке.

— И…

— Тоже являются вашей личной собственностью. Позвольте… — он вытащил бумагу из стопки других, которые казались Василисе одинаковыми, почти неотличимыми. — Перед составлением завещания мы проводили оценку…

Он протянул бумагу Василисе. А она взяла. И что это? Перечень? Парюра с гранатами? Браслет белого золота работы фабрики Фаберже. Яйца пасхальные с фигурками внутри… сколько всего. А Василиса и не помнит, чтобы тетушка носила драгоценности.

— После смерти супруга она переправила их в банк, — произнес Сергей Владимирович. — Однако же…

Стоимость.

Цифры.

И буквы.

И суммы, которые кажутся огромными, едва ли не запредельными. И Василисе сложно представить, сколько это будет в ассигнациях. Полтора миллиона рублей? И много. Невероятно много… но хватит ли, чтобы возродить завод? Лошади стоят тоже немало, если хорошей крови.

Но полтора миллиона.

— А это выписка из вашего банковского счета… обратите внимание, ваша сестра пополняла его весьма регулярно.

И еще два миллиона.

И выходит, что она, Василиса, богата? Нет, и род не бедствовал, но чтобы она сама, лично… а пополнения? Откуда? Или… конечно, деньги за проданных лошадей. Суммы, к слову, были не так уж и велики, что странно.

Или… конечно, Марья просто доверилась торговым агентам, а те не упустили выгоды. Такое случается, как Василиса слышала. Просто вот не может лошадь хорошей крови стоить всего-то тысячу. Или две… а вот эти суммы?

Надо будет поднять счета… она и вправду думает о таком?

— Я, — Василиса вдруг решилась. Она поняла, что еще немного и отступит, вернется в прежнюю такую удобную предсказуемую жизнь. — Я не хочу продавать дом. И завод… и мне нужно будет встретиться с этим… с тем человеком… и я ничего не понимаю в управлении! Я только кухней управляла, если подумать…

— И у вас это отлично получалось!

— И ответственность этакая мне не нужна, — чуть тише повторила Василиса. А Сергей Владимирович охотно согласился:

— Конечно.

— И возможно, я не справлюсь…

— Справитесь, всенепременно справитесь.

Только Марья будет недовольна. А вот Настасья скажет, что давно следовало бы заняться чем-то помимо пирогов, которые есть глупость и символ женского угнетенного положения. Александр же промолчит, потому как с Марьей ему придется иметь дело чаще, чем с Настасьей, но потом, может, напишет.

Или по телефону скажет что-то ободряющее.

Подпись свою Василиса поставила.

И документы приняла.

И попросила:

— А этот ваш… Василий Павлович, что он за человек?

— Признаюсь, близко мы не знакомы. Его ваша сестра поставила следить, а я… право слово, меня уверяли, что он прекрасно разбирается во всем. Да и встречались мы не так давно. И документы, которые он передал, пребывают в полном порядке. Уж поверьте.

Василиса кивнула. Поверит. И проверит, но позже, когда рядом не будет никого, способного понять, насколько далека Василиса от подобных дел.

Глава 18

Спина зудела всю ночь. И потому спал Демьян урывками, а пробудился совершенно разбитым. За окном теплился рассвет, из оставленного открытым окна тянуло прохладцей. Звенел соловей, настраивая на мирный лад, и мысли вдруг сделались спокойными.

Текучими.

И день вчерашний предстал в совершенно ином свете.

Теперь Демьян видел себя со стороны и увиденное совершенно не радовало. Поехал… собрался… поверил, что и вправду безопасно, что на морском берегу он отдыхает да восстанавливается.

Герой.

…девица Пахотина.

Могла она стрелять?

Вполне. Вида она весьма жесткого, злого даже и с лошадью обошлась недобро, если верить конюху. Отчего? Душа требовала скачек? Или же девица не желала выпустить из вида свою цель? Потом, когда Демьян свернул на тропу, она… что?

Пошла другой, выше?

Обогнала его?

Устроилась на карнизе и стреляла в надежде испугать лошадь? Тогда почему дождалась, когда Демьян спешится? Останься он в седле, пришлось бы куда как сложнее.

А потом, поняв, что покушение не удалось, Пахотина просто вернулась? И почему не пошла дальше, почему не выбрала другое, более удобное место, которых наверху имелось изрядно. Что тут сложного? Застрелить и скинуть тело в море. Течения здесь имеются, отнесли бы куда, а там, глядишь, и вовсе сгинул бы Демьян, будто его и не было.

Она же вернулась.

Какая-то нерешительная убивца получается, что совершенно не вязалось с характером девицы. А характер у нее определенно имелся.

Что там говорили? Учительница при заводской школе? И завод, надо полагать, не маленький, а на таких революционеры заводятся вмиг, что блохи на дворовых собаках. Могла ли увлечься? Молодая да горячая, жаждущая миру добро нести? А тут тебе и добро, и тяжелая жизнь рабочих, и прочее все, включая чахотку, которая отчего-то до крайности романтичною считается, хотя еще та зараза. И что выходит? А ничего хорошего. Если подумать, самая она подходящая кандидатура, подозрение немалое внушающая. Только подозрениями жив не будешь.

Да и…

Зачастую все бывает не таким, как кажется. Ко всему девица ведь чахотку вылечила, и замуж вышла, и, стало быть, может, есть в ее голове толика разуму?

А Нюся?

Могла ли она? Эта гляделась совершенно несерьезною, но Демьян слишком давно имел дело с подобными, чтобы этою несерьезностью обмануться. Вон, Лидия Стуре[1], помнится, чистое дитя видом, нежное и хрупкое, восторженное до крайности и уж точно не способное причинить кому-то вред.

Демьян потер шею.

Девицу было жаль.

И пусть доказательства вины ее были неопровержимы, а приговор справедлив, но… девицу все одно было жаль. Только и себя тоже.

Нюся же… матушка не больно ею занималась.

Демьян подошел к окну, распахнул створки и сделал глубокий вдох. Морской сырой воздух морем и пах, и был прохладен, огладил, успокоил кожу.

Нюся… девицы, оставленные без попечения, частенько связываются с дурными компаниями. Вот только сомнительно, чтоб Нюсе было дело до страданий народных, как-то иного складу человеком она представляется. С другой стороны, средь революционеров хватает обаятельных засранцев, которые не одной девице голову вскружили… могло ли?

Могло.

Демьян покрутил серьгу, которая более не раздражала. И даже, если подумать, была такой малостью, которая вовсе упоминания не стоила. То ли дело дракон. Не исчез, проклятущий, за ночь. Демьян чувствовал его всею спиной, испытывая преогромное желание этой спиной потереться о стенку. Правда, он сомневался, что нехитрое это действие поможет, но…

…стало легче.

Дышать.

И вообще… будто он раньше не замечал, сколь слаб был, а теперь вот понял. И в груди появилась знакомая теплая искра.

Значит, помогает?

И все-таки… Демьян потряс головой, заставляя сосредоточиться себя на деле.

Василиса.

Княжна.

И особа столь высокого положения, что и думать-то о причастности ее было… неловко, пожалуй. Или это не из-за положения? Прежде его титулы не особо смущали, разве что заставляли проявлять большую осторожность и тщательнее доказательства собирать.

А Василиса…

…она и вправду оказалась случайно? Выехала покататься… особа знатная, хорошего воспитания и выехала одна?

Места здешние она знает прекрасно.

А остальное…

Встречались среди революционеров и люди знатные, готовые идей ради отречься и от имени, и от долга, вернее, разумеющие этот долг по-своему.

Она же…

Смуглая кожа, не бронзовая, скорее из того темного золота, которое не часто встречается. Брови, словно кистью нарисованные. Аккуратный нос. Губы пухлые.

Смех.

Она умеет смеяться не обидно. И держалась просто, будто не было за спиной ни титула, ни верениц предков, будто не понимала она по имени[2], что имеет дело отнюдь не с равным.

И все же…

Конь.

Берег.

И возвращение. Тот разговор… проклятье… а ведь в своей семье она и вправду чужая, если верить Никанору Бальтазаровичу. Пять разрушенных помолвок, слух о проклятье. Ее обида должна быть сильна, но настолько ли, чтобы пожелать иного пути?

Демьян не знал.

И старательно вспоминал прошлый день по минутам, можно сказать, крохоборствуя, пытаясь отыскать хоть какое-то доказательство, вины ли, невиновности. И потому, когда раздался стук в дверь, он выдохнул с немалым облегчением, радуясь, что кому-то понадобился, что неприятные эти мысли можно отложить до иных времен.

Никанор Бальтазарович был по своему обыкновению свеж и прекрасен. Волосы, уложенные по новой моде, крылом, блестели. Усы топорщились. А светлый костюм сидел идеально. И лишь темный камень на перстне поблескивал этаким вороньим глазом.

— Вижу, уже поднялись, — сказал он, прикрывая за собой дверь. И тросточку прислонил. И показалось, что теперь-то эту дверь не отворить, не выбить. — Чудесно. Просто чудесно…

— А вы просто так или по делу? — поинтересовался Демьян, остро чувствуя непозволительное недоверие к этому человеку.

Подпустишь его ближе, а после разбирайся, с украшениями ли, с рисунками или еще какой пакостью.

— По делу, само собой, по делу… хотел глянуть, как вы?

— Замечательно, — заверил Демьян, пятясь от окна.

— Вот и проверим.

— Может… на слово поверите?

— Дорогой мой, я опытный целитель. Я давно уже не верю людям на слово.

Он потер руки, и появилось в облике его нечто донельзя хищное.

— Но я и вправду отлично себя чувствую! Даже магия возвращается, — отступать стало некуда, и Демьяну подумалось, что нумера его не так и велики, что за этакие деньги могли бы и побольше быть.

— Великолепно! — восхитился Никанор Бальтазарович и руки протянул. — Сейчас мы вам поможем…

Увернуться не вышло.

Правда, на сей раз обошлось. Усыплять Демьяна никто не стал, а волна силы, что влилась в тело через драконью суть, больше не ощущалась ледяной. Она, эта волна, прошлась и по костям, и по мышцам, чтобы вернуться и обосноваться в груди теплым клубком.

— Вот, — сказал Никанор Бальтазарович, руки убирая. — А вы капризничали.

— Я не капризничал, я… мнение выражал, — пробурчал Демьян и достал из шкафа рубашку. — И все-таки, что вам еще надобно?

— Чтобы вы навестили вашу чудесную знакомую, Радковскую-Кевич.

— Зачем?

— Затем, что за учителькой мы присмотрим. Нюсе тоже найдем, кого подсунуть, а вот княжна… непростой случай.

Он сцепил руки за спиной и уставился на Демьяна. И взгляд был превнимательным, что заставляло нервничать.

— Сколь известно, до этого времени княжна вела до крайности уединенный образ жизни. Приятельниц у нее нет, знакомые в один голос описывают ее, как женщину застенчивую и тихую, не имеющую особых увлечений…

— Она готовить любит, — возразил Демьян, которому вдруг стало обидно за Василису. — И в лошадях разбирается.

— Видите, вы уже узнали о ней больше, чем все прочие. Но в остальном… светской жизни она сторонилась, появляясь лишь на тех мероприятиях, избежать которых не представляется возможным в силу положения. Однако и там держалась в тени, не спешила заводить знакомства, что в принципе понятно, с ее-то репутацией…

— Проклятье?

— Оно самое, да… так вот, брат ее большею частью учится и свою жизнь ведет. В последний год связался с особой сомнительных достоинств, актриской, которой снял дом. В нем и живет, почитай, открыто, к неудовольствию старшей сестры, той, которая Вещерская. Впрочем, у нее и собственных забот хватает. Анастасия же Александровна и вовсе в родной стране давно не появлялась.

— И что с того?

— А то, что никто толком сказать не способен, чем занималась эта ваша Василиса Александровна. Вот как будто был человек, но его и не было.

— И вы хотите, чтобы я… выяснил?

— Для начала, чтобы познакомились с нею поближе.

— Следил.

— Пригляделся.

— Вошел в доверие.

— Не без того, — Никанор Бальтазарович вскинул руки, обрывая несказанные пока слова. — Погодите. Я понимаю, о чем вы… и не предлагаю ничего-то дурного. И не смотрите вы так… я же не требую, чтоб вы ее соблазняли.

— Не хватало.

— Порой приходится, да… и соблазнять, и пользоваться тем самым доверием. Но успокойтесь, от вас этаких подвигов никто не потребует. Не тот у вас тип личности, чтоб рисковать. И будь у нас какой иной вариант, им бы воспользовались.

Он замолчал, позволяя Демьяну свыкнуться с мыслью.

— Видите ли… вполне возможно, что мы с вами дуем на воду, принимая обыкновенную случайность за нечто, стоящее внимания. Выстрелы? Мало ли кто и по какой надобности стрелял? Все ж согласитесь, что чересчур уж сложен, а стало быть, ненадежен этакий план… коня вам подвел конюх, и вы вполне могли от него отказаться. Как и выбрать другую, куда более безопасную дорогу. Да и свались вы… не факт, что погибли бы. Маги — твари живучие… что до артефактов, то разрядка их быстрая вполне объяснима вашим состоянием. Все ж современная медицина далеко не всеведуща…

— Тогда зачем?

— Затем, что не люблю я этаких вот непонятностей вместе с совпадениями, — признался Никанор Бальтазарович. — До крайности не люблю. Интуиция опять же.

Демьян потер щеку, на которой проклюнулась уже щетина.

— Что до задания, то… просто приглядитесь, составьте впечатление. Сколь я понял, особа эта вам приятна.

— И я не хочу ее обижать.

— А чем вы ее обидите? Вниманием?

— Тем, что… — Демьян запнулся, не зная, как объяснить. — Выходит, что это не само, а по приказу… и… я ее подозреваю… и вообще.

Он замолчал.

— Само там или не само, дело десятое, — Никанор Бальтазарович тросточку принял. — Главное, с выводами не спешите, да… спешка, она ни к чему хорошему не приводит. И еще… возможно, не следовало бы мне говорить, только… вы дотошны и наблюдательны, да и честь для вас не пустой звук. Такого человека вслепую использовать глупо.

Тросточка мягко коснулась пола, и ручка резная повернулась в пальцах Никанора Бальтазаровича.

— Имеется информация, что именно здесь, на курортах, их и ищут, романтичных барышень, которые готовы отдать все по-за ради любви, а потом и революции.

[1]Лидия Августовна (Петровна) Стуре (1884 — 17 февраля 1908, Петербург) — российская революционерка, дочь полковника, член Северного боевого летучего отряда, повешена за участие в подготовке покушения на министра юстиции.

[2] В свое время существовало негласное разделение имен, и не всякий батюшка позволил бы окрестить ребенка незнатного, скажем, Николаем или Александром, или иными, «знатными» именами.

Глава 19

Он погладил резную ручку.

— В позапрошлом году… мало кто знает, ибо сделано было все, чтобы замолчать некрасивое это дело, но… покончила с собой единственная дочь статского советника Онежского. Девица весьма себе разумная, сдержанная и образования хорошего. Было ей девятнадцать. И я лично был знаком и с ней, и с ее отцом, который после случившегося оставил службу. Так вот… говорю же, девушка отличалась поразительной просто разумностью. Отец ее… он весьма искренне полагал, что женский разум ни в чем мужскому не уступает.

Никанор Бальтазарович вздохнул.

— Как она…

— Спрыгнула с моста в Петербурге.

Не самый редкий, однако и не самый частый способ. Все ж дамы предпочитают самоубиваться иначе, особенно если разумные и образованные, понимающие, что смерть от падения болезненна, не говоря уже о стылой Невской воде.

— Ее нашли-то на третий день. Еще несколько дней Оленька провела в мертвецкой, пока опознавали… — пальцы Никанора Бальтазаровича оглаживали трость, ласкали костяные ее изгибы. — И дело закрыли, да…

— Это ведь не все?

Мало ли девиц самоубивается от несчастной ли любви, от собственных ли фантазий.

— Не все, — Никанор Бальтазарович подошел к окну. — Присяду, если не возражаете… так вот, ее батюшка занимал высокое положение и даже входил в свиту великого князя…

Он вдруг осунулся, разом постарев и утратив напускной внешний лоск.

— …на которого и было совершено покушение. Причем весьма продуманное, едва не закончившееся смертью. Князь был ранен, некоторые сопровождавшие его лица погибли.

И усы потемнели, а в светлых волосах вдруг мелькнули нити седины.

— Отдельно следует упомянуть, что покушение состоялось близ дома некой особы, к которой князь проявлял глубочайшую личную симпатию, однако, поскольку особа эта была несвободна…

— О ней не знали?

— Знали. Малый круг людей, в который и входил мой старый приятель.

Все-таки приятель, не случайный знакомый.

— Так уж вышло, что расследование весьма скоро показало, что Боевая группа обладала полной информацией как о свите князя, так и о перемещениях его, о многих привычках…

…о всем том, что во много раз повышает шансы террористов на успех.

— Он сам связал смерть Оленьки и… это дело. Верно, изначально подозревал нечто неладное, а может, просто не был готов смириться. Иногда я радуюсь, что Господь не дал мне детей. Слишком все… непросто. Так вот… он обыскал покои дочери. Вновь. И затем опять. И нашел дневник, не тот, что лежал на виду. В нем девочка писала всякие глупости про шляпки, наряды и стишки. Именно то, что и положено писать юной барышне хорошей семьи.

— А в другом?

— В другом… о да… там были вещи совсем иного толку. Ее размышления о социальной справедливости, вернее несправедливости. Очерки, то ли переписанные из газет, то ли… написанные для этих самых газет, тут уж не поймешь, что было сперва. Но литературный талант у Оленьки имелся. Отчеты, куда уходили деньги… все началось с малого. Отец никогда-то не ограничивал ее в расходах, полагаясь на разум. Впрочем, никогда-то он и особого внимания гардеробу не уделял. Будь жива матушка, она бы, возможно, и заметила неладное, но… увы… Оленька брала деньги на наряды, только уходили они не на шляпки с бантами, а на нужды партии.

Во рту появился мерзковатый привкус металла.

— Только сами понимаете, этого было мало… она стала подделывать документы, благо, подпись отца знала прекрасно, да и кто заподозрит? Она снимала со счетов сперва малые суммы, затем все большие… затем, в какой-то момент она вдруг осознала, что платит не только деньгами.

Мерзко.

Демьян понял, что произошло дальше. Если девушка была умна, то в какой-то момент сумела избавиться от морока прекрасных идей, оглянуться и ужаснуться тому, что натворила.

— До… того у них с отцом случались разногласия. И потому тот был несказанно рад, когда дочь образумилась, перестала обвинять его во всех смертных грехах. Стала интересоваться жизнью, расспрашивать… он решил, что Оленьку заинтересовал кое-кто из свитских, и был вовсе не против этого интереса, надеясь, что он обернется чем-то большим. Но все…

…закончилось печально.

— Все произошедшее стало слишком сильным потрясением. Мой друг… умер. А я получил от него тот дневник и пару строк от руки, — Никанор Бальтазарович потянул воротничок. — Извините, но и у меня есть слабости…

Он замолчал. А Демьян не стал торопить.

— Я прочел ту тетрадку от корки до корки… очевидно, что Оленька увлеклась социалистическими идеями, все ж выглядят они вполне привлекательно. Но также очевидно, что сама по себе она вряд ли бы пошла дальше раздачи милостыни или участия в создании какой-нибудь школы. Нет, ей встретился некто, и случилось это здесь.

— В Гезлёве?

— Именно. Галина проводила тут каждое лето. Мой друг снимал дом, полагая, что морской воздух полезней Петербуржской сырости.

И все-таки одного этого факта недостаточно.

— В дневнике своем она не пишет прямо, однако встретился ряд оговорок, из которых можно заключить, что Оленька была весьма увлечена кем-то, кого полагала… как это, позвольте, было… «человеком высочайших достоинств». И еще «только он один способен понять мятущуюся душу», а заодно уж «разделить с нею чаяния и надежды на сотворение нового, воистину справедливого мира».

Демьян покачал головой.

Да, в нынешнем мире, конечно, не все ладно, и многое стоит изменить, однако ума его не доставало, чтобы понять, как оным переменам поспособствует чья-то смерть.

— Это еще не все, — пальцы Никанора Бальтазаровича разжались, почти позволив трости соскользнуть, и сжались, крепко, до побелевших костяшек. — Уж не знаю, по какой причине, но… я подал запрос по всем барышням дворянского ли звания или же купеческого сословия, которые за минувшие два-три года решили расстаться с жизнью. К удивлению своему, таких оказалось куда меньше, чем я думал. Я отбросил случаи явные, простые, вроде того, где экзальтированная поэтесса отравилась уксусом, когда в газетке рецензию прочла. Или когда две особы безголовые сперва устроили дуэль на саблях[1], а после, поняв, что изуродовали друг друга, помирились и вместе выпили яд.

Он вновь замолчал, позволяя Демьяну сполна оценить услышанное.

— И у меня осталась дюжина случаев, весьма сходных меж собой. Девицы из хороших семей, тех, где есть не только деньги, но и положение в обществе, определенная репутация, — Никанор Бальтазарович согнул палец, а следом и второй. — Весьма образованные и вместе с тем отличающиеся некоторой вольностью нравов. Впрочем, последнее, как понимаю, является приметой современного мира, и не скажу, что меня радует. Не поймите превратно, я вовсе не полагаю, что девицам и женщинам надлежит пребывать исключительно на женской половине дома, но вот то, что я вижу теперь… порой излишек свободы вредит куда больше ее недостатка. Но я не о том. Я о деле… все барышни эти, по словам родных и близких, никаких склонностей к самоубийству не проявляли, а потому всякий раз смерть их становилась ударом для семейства. И не только она. В пяти случаях появлялись долговые расписки, якобы от имени главы семейства. В четырех мне приватно рассказали о больших суммах, что исчезали со счетов семьи. И еще в нескольких имела место пропажа драгоценностей, о которой, само собой, в полицию не заявляли, опасаясь позора.

Тросточка качнулась вправо.

И влево.

Она описала полукруг, чтобы замереть. И широкие ладони Никанора Бальтазаровича накрыли резную рукоять.

— Есть еще кое-что… по большой личной просьбе мне передали дневники. Не все. Кто-то не увлекался подобным, чьи-то родичи посчитали за лучшее забыть о досадном происшествии, опасаясь, что расследование вытянет на свет Божий совсем уж неприглядные семейные дела, а это до крайности повредит репутации, но то, что получил… они все были влюблены.

Никанор Бальтазарович потер щеку.

— И все отдыхали в Гезлёве? — предположил Демьян.

— Именно. В разное время. Кто-то на вилле, вот как мы с вами, кто-то дом снимал, кто-то и собственным обзавелся, сочтя его отличным вложением средств. И еще… эти девушки полагали себя не понятыми. Им было с одной стороны скучно в нынешней их жизни, а с другой они решительно не знали, чем себя занять. Добавьте возраст, романтичные ожидания, и все становится просто.

И вправду просто.

Случайная встреча. И потом еще одна. Разговор-другой ни о чем. И снова встреча.

Слова.

Вязью слов можно добиться многого. Опутать, одурманить… сколько их Демьяну встречалось таких вот, одурманенных, поверивших чужим клятвам и не растерявших веры даже когда обман раскрылся.

— Им давали и любовь, и дело, и чувство причастности к чему-то огромному. Им позволяли приносить в жертву себя и семейное имущество, а когда объект переставал быть полезен, просто убивали.

— Полагаете, что не самоубийство?

— Слишком уж вовремя они происходили. Да и способы… одна кинулась под поезд. Несколько утопились. Еще одна, купеческого звания, бросилась с крыши, но не умерла. И целители утверждали, что состояние ее хоть и было тяжелым, но опасений не внушало. Она должна была поправиться, но на вторые сутки вдруг скончалась, не придя в себя.

— По какой причине?

— А вот тут самое интересное… сперва-то причины выяснить не удалось, но тот, кто проводил вскрытие, оказался весьма дотошен и обнаружил в носоглотке куриное перышко. И предположил, что девицу придушили подушкой.

Мерзко.

Настолько, что дыхание перехватывает.

— Печально, что все эти случаи… Россия огромна, и порой сложно связать меж собой то, что происходит, скажем, в Петербурге и Костроме, не говоря уже о какой-нибудь Твери или там, скажем, Менске. Дюжина сомнительных смертей — это капля в море…

И осталась бы она каплей, когда б не та Оленька, чей отец оказался близким приятелем Никанора Бальтазаровича.

— Что еще удалось выяснить?

— Немного. Ни фотокарточек, ни рисунков… допустим, первое-то еще объяснимо, а вот второе… девицы же, говорю, с образованием классическим, рисовать более-менее прилично все умели. Одна даже оставила весьма потрясающие наброски, в том числе зарисовки местные, да… так вот, она-то и написала, что, мол, какая жалость, что обстоятельства не позволяют запечатлеть милого сердцу друга. Что она понимает и разделяет его страхи, а кровавые псы режима не дремлют.

Никанор Бальтазарович посмотрел с усмешкой. Он вновь превращался в себя прежнего, этакого леноватого бездельника, по недосмотру поставленного на столь высокий пост.

— То есть, вы не знаете, как он выглядит.

— Мы даже не уверены, что имеем дело с одним человеком, — пальцы скрестились на рукояти. — Дюжина девиц. Каждой надобно внимание уделить, не упустить, не позволить вырваться из лап любовного дурмана. Это, сами понимаете, непросто.

— Значит…

Демьян умел думать быстро.

Да и о чем тут думать? Очевидно. Экспроприации экспроприациями, грабить революционеры всегда любили, оправдывая грабежи высокими словесами, но тут отыскали другой, куда более безопасный способ. Найти девицу подходящего положения и состояния, окрутить ее, задурить голову так, чтобы позабыла обо всем, чему матушка с батюшкой учили, а дальше пользоваться, пока выходит.

А там…

Освободители никогда-то не останавливались перед убийством. Еще одна жертва во имя всеобщего благополучия? Не смутит. Даже не одна.

— Теперь понимаете, почему приезд княжны нас… беспокоит. Если подумать, она идеальный вариант. Немолодая, но замужем так и не побывавшая. С ее-то репутацией вряд ли побывает. А ведь какая женщина не мечтает о любви? Добавьте то, что в свете ее полагают чем-то вроде паршивой овцы, этаким неудачненьким отпрыском благородного семейства. Прямо, конечно, не говорят, но умному и молчания довольно. Вместе с тем род состоятельный, и доступ к деньгам княжна имеет, тогда как сопровождения или опекуна, присматривавшего за ней, нет. Удачный вариант.

Никанор Бальтазарович поднялся.

— Как и эта ваша… Нюся. Но за ней найдется кому присмотреть. А вот княжна лишь бы кого к себе не подпустит.

— А… рассказать?

— О чем? О моих подозрениях? Многие полагают, что происходят они исключительно от излишне живого воображения. Да… но мне позволено действовать, конечно, если мои действия будут находиться, скажем так, в определенных рамках. Так вот… во-первых, не факт, что мне или вам поверят. Во-вторых, каждый человек полагает, что уж он-то точно умнее прочих, что с ним не случится этакого несчастья или какого другого. И, в-третьих, когда это предупреждение удерживало женщину от глупостей любви? Нет, дорогой мой Демьян Еремеевич, предупреждение предупреждением, но и вам поработать придется…

[1] Женские дуэли — явление нередкое, в России даже существовали закрытые женские дуэльные клубы. Весьма часто финал подобных схваток был печален. Так, в июне 1829 года, помещицы Ольга Заварова и Екатерина Полесова сражаются на саблях своих мужей, и погибают обе. Дело их подхватывают дочери. И через пять лет Александра Заварова убивает Анну Полесову на такой же дуэли, о чем она с удовлетворением запишет в своем дневнике

Глава 20

Спалось, против ожиданий, хорошо. Василисе давно уже не случалось вот так просто проваливаться в сон, чтобы после очнуться на рассвете, свежей и полной сил.

Она распахнула окно.

И закружилась, танцуя в солнечном свете, как когда-то. Хотелось петь и совершить подвиг, пусть и маленький, а еще просто радоваться. Вчерашний разговор более не вызывал неприятных ощущений, скорее наоборот, теперь Василиса была уверена, что поступила правильно.

Она ведь не на имущество семьи посягает, но лишь на то, что принадлежит ей по праву.

А лошади…

Лошадей Василиса всегда любила, и потому рискнет. И если увидит, что ничего-то не получается, то… продать завод всегда возможно.

Именно так.

Она спустилась на кухню. Пара куриных яиц. Кусочек масла. И любимый еще с прошлой жизни медный ковшик.

Сковородка.

Ломти хлеба, которые Василиса обжарила до рыжей корочки, а снявши, кинула на сковородку пару шампиньонов. Вот так… теперь соль и сливочное масло для блеска и вкуса. Жаль, что помидоры еще не пошли, с помидорами было бы вкуснее.

Василиса поспешно вернулась к ковшику, в котором нагревалась яичная масса.

Руки действовали сами по себе.

Взбить.

Убрать с огня. И снова взбить. Вернуть на огонь. И повторить, а потом опять… пока масса не застыла. И на тост ее… отлично получилась. Взбитые яйца глянцево поблескивали, сияли капли растопленного масла, сладко пахло грибами.

Василиса заурчала от удовольствия. Вот и аппетит прежний вернулся.

— Барышня? — Ляля заглянула на кухню и укоризненно покачала головой. — Опять вы поднялися ни свет, ни заря? И не спится же ж…

Сама Ляля широко зевнула.

— Простите, — сказала она, принюхиваясь.

— Сделать тебе? — предложила Василиса, но Ляля поспешно отмахнулась.

— Где это видано, чтоб барышня компаньонке готовила? — произнесла она с откровенным возмущением. — Хватит, что вы и так кухарку нанимать не желаете, а мне вот… я все ж таки позову, пускай будет, нет?

Василиса кивнула. Пускай. В конце концов, одно дело готовить для души, и другое — из кухни не выходить. Тем более, у нее вот дела появились.

Губы сами собой растянулись в улыбке. Надо же, впервые за долгие годы у нее, Василисы, и вправду появились дела.

Важные.

Ляля махнула рукой и спросила:

— Коляску?

— Верхами поеду.

— Опять?

— Быстрее будет, — Василиса облизала вилку. — Если напрямки. И обещаю, что больше от Акима убегать не стану.

— Револьверу возьмите, — присоветовала Ляля, успокоившись. Знала, что слово Василиса давала редко, но раз уж обещала, то точно убегать не будет. — На рынке баили, что волки завелися и огроменные. Один черный, с теля будет, а пасть у него красная и глаза огнем горят.

— Да?

На местном рынке продавали не только продукты, но и слухи, последние задешево и с огромною охотой. А Ляля, устроившись на скамье, продолжила:

— И пуля его обычная не береть, а это потому, как тварь оная — воплощение Диавола, за грехи посланное…

— Если не берет, то зачем револьвер? — поинтересовалась Василиса.

— Нехай будет. Для порядку. Дьявол там али нет, но с револьвером всяк спокойней, — Ляля подавила очередной зевок. — А может… вам того, этому вашему кавалеру записочку отправить? Чтоб сопроводил?

Василиса покачала головой.

Оно, конечно, заманчиво, но вот только… до завода версты две, а там уж неизвестно, сколь времени дела займут. И негоже постороннего человека втягивать в свои проблемы, которые Василиса, следовало признать, получила исключительно по причине упрямства.

— Ну, как знаете… а он бы, между прочим, не отказался б, — Ляля поднялась. — Я вам сумку соберу. Сальца резать?

— Соленое? С прослойкой?

— А то, самолично вчерась выбирала. С чесноком и лаврушечкою, такое, что прям пальчики оближешь…

— Тогда резать.

Василиса допила чай и поднялась. Если уж решила заняться заводом, то нечего рассиживаться. А сало… сало она любила, что многим казалось странным, едва ли не извращением, пусть даже сами они никогда-то хорошего сала и не пробовали, но зато твердо знали, что девицам знатным этакое пристрастие чести не делает.

— И хлебушка тоже… огурчики, — голос Ляли доносился с кухни. — Погодите, барышня, я вас причешу и вовсе… костюму вашу вчерась почистила. Опять будете, небось, эту срамоту надевать?

— А то.

— Вот и я так подумала. Но все ж зазря вы записочку не отправили…

Хмурый встретил хозяйку приветливым кивком и тотчас потянулся, вынюхивая, не принесла ли она случайно угощения.

— Бери, — Василиса протянула половинку яблока. — Прокатимся?

Сзади, всем видом своим демонстрируя, что неодобрение, что недоверие, держался Аким. Под седло на сей раз он взял каракового жеребчика тонкой кости, правда, несколько разъевшегося в боках.

— Вы, барышня, только того… волки туточки гуляют, да… сказывали.

— Знаю, — Василиса взлетела в седло.

Револьверы она взяла. И были они отнюдь не дамскими. Тетушка, помнится, к дамскому оружию относилась с великим подозрением, говоря, что годно оно лишь докучливых кавалеров гонять, а если в деле пользовать, то надобно нормальное оружие иметь.

У тетушки оно было.

И Василисе она справила, когда та выезжать стала, не столько из опасений, что произойдет дурное, сколько привычки ради и порядку. Все ж места были диковатые, и волки здесь водились. Василиса даже как-то столкнулась, но летом, и зверь то ли сыт был, то ли посчитал, что с этакою добычей не справится. В общем, револьверы имелись.

Василиса погладила костяные рукояти.

— Поехали, что ли, — сказала она, тронув жеребца, и Хмурый сразу пошел широкой ровной рысью.

Ехать было и вправду недалеко. Дорога, опускаясь к Гезлёву, с другой стороны поднималась, становилась уже, каменистей. Нужную тропу, начало которой скрывалось за огромным камнем, Василиса едва не пропустила. А ведь камень был приметный, и в прежние-то времена казалось, что он того и гляди осядет, покатится по тропе, сметая все на своем пути.

Но нет.

Камень сделался будто меньше. А тропа — шире.

Сползши с горы, она развернулась, распрямилась, обзавелась зеленою косматою обочиной, будто в меха укуталась. Хмурый шел легко, сзади бодро цокал жеребчик Акима. Сам конюх сидел прямо и, перекинувши через луку седла старое ружье, хмурился, обозревал окрестности, которые были удивительно пусты.

Стрекотали в подпаленных травах кузнечики.

И солнце, выползши на небо, спешило делиться теплом. Еще немного и жар станет невыносим, но вот тропа вывела на узкий длинный луг, за краем которого показались знакомые здания.

Василиса привстала на стременах.

Изменилось.

Будто поблекло все, выцвело на жарком этом крымском солнце. И левада больше не казалась огромной, а брус, из которого срублена она была, гляделся вовсе тонким. Некогда ошкуренный, светлый, с годами он потемнел, то ли от влаги, то ли от солнца, то ли от того и другого сразу. За левадой вытянулись длинные конюшни, дальняя из которых выглядела вовсе заброшенной. Крыша ее в центре будто бы просела, к воротам подобрались кусты, а окна подслеповато поблескивали остатками стекол.

А ведь при тетушке все три конюшни использовались. Она и четвертую хотела ставить, только не могла решить, куда, потому как земли заканчивались аккурат за третьим строением, а выторговать соседние не выходило.

Василиса пришпорила коня. И тот сам пошел быстрее, спеша добраться до дома. А остановился у первой конюшни, чьи ворота были распахнуты. Пахло здесь больше не хлебом и лошадьми, а прелым деревом, навозом, который, если и убирали, то недалече. Огромная куча лежала в стороне от дороги, приманивая мух. И тут же, рядом, стоял небольшой стог соломы, да и та казалась отсыревшей.

— Эй, есть кто живой? — крикнула Василиса в темноту конюшни. Оттуда раздалось фырканье и топот.

Перехватив Хмурого под уздцы, Василиса сделала шаг.

Темнота обволакивала прохладой.

Курлыкали под крышей голуби. Что-то чавкнуло под сапогами, неужто навоз? Или нет? Запах гнили сделался ярче, отчетливей. А к нему добавились иные, тоже неприятные. Перепревшей дурной травы, давать которую лошадям было никак невозможно, больной плоти, грязи.

Василиса поморщилась.

— Эй…

Она толкнула ближайшую дверь, за которой обнаружилось помещение с седлами и сбруей. Впрочем, и того, и другого почти не осталось.

Как и лошадей.

Василиса прошла по конюшне.

Дюжины полторы от силы. А ведь было… много было. И сердце закололо от обиды, прежде всего на себя, позволившую случиться этакому несчастью. Марья… что Марья понимает в лошадях?

А лошади гляделись больными.

Худые, если не сказать — истощенные, они тянули к Василисе морды, но стоило поднять руку, как прижимали уши и пятились. Кто-то всхрапывал, кто-то вздыхал, совершенно по-человечески. И во вздохах этих Василисе слышался упрек.

— Эк запустили, — не выдержал Аким, который тоже заглянул, хотя жеребчика своего оставил снаружи. А вот ружьецо прихватил. — И не чистят вас совсем…

Сквозь разбитые окна проникал свет, и когда глаза привыкли, стало очевидно, что конюшни не просто пребывают в запустении, они заброшены.

Денники, если когда и чистились, то давно. И ныне солома в них смешалась с навозом и конскою мочой, превратившись в вонючее едкое месиво.

Копыта точно лечить придется.

И хорошо, если только их.

На боках и животах лошадей застыла корка грязи. Гривы, остриженные коротко, полысели, да и сама шерсть свалялась, того и гляди повылазит, обнажая светлую изъеденную лишаем шкуру.

— От же ж… ироды, — Аким сплюнул и добавил. — Звините, барышня.

— Ироды, — согласилась Василиса, чувствуя, как закипает в душе ярость, совершенно иного, незнакомого Василисе свойства.

Она стиснула кулаки и развернулась.

Управляющий, значит?

Как его…

— Аким, — она развернулась столь резко, что Аким вздрогнул. — Будь столь любезен, пройдись, должны же здесь хоть какие-то люди быть? Найди мне того, кто здесь… не знаю, за лошадьми смотрит.

— Так… а вы?

Оставлять барышню в месте столь неприятном Акиму явно не хотелось, но и ослушаться он не смел.

— Ничего со мной не случится. Правда, Хмурый? — Василиса потрепала жеребца. — Мы пока здесь осмотрим все. Заодно разберемся, кто здесь кто.

Таблички на дверях денников имелись, как положено, вот только доверия к ним у Василисы не было никакого. Зато в бумагах, любезно оставленных Сергеем Владимировичем, наличествовал список лошадей, оставленных на конюшне.

Только вот…

Бумаги Василиса предусмотрительно прихватила и, устроившись перед конюшней, благо, камень, что подпирал дверь, вполне для того сгодился. Список был.

И лошади были.

Только…

Она почесала кончик носа грифельным карандашом и поморщилась. Может, подобный номер прошел бы с Марьей, хотя, конечно, вряд ли сестрица оставила бы без внимания окружавший Василису беспорядок, но вот остальное…

Стало быть, жеребец-трехлетка, смеска от отца-аргамака и матери донской породы. Масть вороная, в загаре, но с белой пежиной по морде.

И где он?

Вороная с пежиной лошадь имелась, правда, в полумраке было сложно понять, в загаре она или обыкновенная, но вот кобылу с жеребцом Василиса точно не перепутала бы.

А куда подевалась кобыла десяти лет от роду, редкого, серого с гречой, окраса?

Или вот пятилетний жеребчик, отцом которого значился Хмурый, а матерью — английская кобыла редкой изабелловой масти, еще тетушкою привезенная, но после проданная, если верить бумагам, за совершенно смешные пятнадцать тысяч рублей.

А вот чубарый кнабструппер[1], почтенный старик двадцати трех лет, меланхолично жевал жвачку. Глаза его затянуло пеленой катаракты, спина провисла, а некогда белесые бока покрыла толстая корка грязи.

— Ничего, — сказала Василиса. Она помнила этого жеребца, который и в молодые-то годы отличался на редкость спокойным, можно сказать, меланхоличным характером, за что, собственно, его и держали. И за окрас. Тетушке хотелось получить пятнистых верховых, но что-то там не заладилось. — Я все поправлю.

Конь взмахнул огрызком хвоста и ненадолго прекратил жевать.

А у конюшни появились люди.

То есть, коляска, запряженная парой гнедых лошадок того гладкого холеного вида, который явственно свидетельствовал, что уж за ними-то хозяева глядят. А в коляске, собственно, и люди.

Люди Василисе сразу не понравились.

Во-первых, она была зла.

Во-вторых…

…револьверы определенно не стоило оставлять в седле. Револьверы бы ей пригодились, ибо, как тетушка уверяла, на иных людей лишь они способны воздействие оказать.

[1] Датская порода лошадей, которую отличает необычный далматиновый окрас — темные пятна на светлом фоне.

Глава 21

— Василиса! — воскликнул Аполлон, распахивая объятья. — Несказанно рад этой встрече!

От объятий Василиса ускользнула, а ей попытались всучить букет, огромный, тяжелый и прекрасный, пусть несколько поистрепавшийся в дороге.

— Я, когда услышал, что хозяйка конюшен сама прибыть желает, так и понял, что просто-таки обязан использовать свой шанс!

— Добрый день, — сухо поздоровалась Василиса, глядя не на Аполлона, но на человека, на которого она возлагала немалые надежды.

Василий Павлович был немолод, высок, строен и лысоват. И держался он вполне себе спокойно.

— Право слово, Василиса Александровна, — сказал он, приложившись к ручке с немалым изяществом, и Василиса сразу поняла, что во многом доверие Марьино он заслужил этими вот идеальными манерами, которые сестра весьма ценила. — Не следовало вам утруждать себя поездкой. Я уж ныне высказался Сергею Владимировичу, что стоило лишь позвать, и я бы сам явился.

— Я не утрудилась, — Василиса сунула букет обратно Аполлону. — И рада, что приехала.

— Конечно, я понимаю. Вы должны были убедиться, что я ратую за ваши интересы и цену беру правильную…

— Три шкуры содрать желает!

— Здания, конечно, пришли в некоторое запустение…

— Вот-вот развалятся, — Аполлон, покрутив букет, не нашел ничего лучшего, кроме как сунуть его в коляску.

— Отнюдь, стены вполне крепкие, а крыши надо лишь слегка подправить, — возразил Василий Павлович мягко. — Земля же хороша. Взгляните. Воды в Крыму не так и много, а тут имеются родники, которые выведены к поверхности.

Их еще тетушкин супруг, которого Василиса помнила весьма плохо, да и помнила ли вовсе, закреплял с тем, чтобы у лошадей и вода была, и еда. Родники питали землю, земля давала травам силы. И магия еще держалась. Надо будет подпитать кристаллы.

— Кристаллы почти пусты, того и гляди вода уйдет, — заметил Аполлон, оглядываясь как-то совсем уж по-хозяйски. — И левада маловата. И расширяться некуда… потому скидывайте.

— Что скидывать? — поинтересовалась Василиса, чувствуя, как вновь закипает ярость.

— Цену, — пояснил Василий Павлович. — Наш друг все пытается купить конюшни подешевле, но…

— Никто ничего продавать не будет, — голос Василисы прозвучал громко, и она испугалась, непривычная к тому, что способна говорить так. — Это во-первых. А во-вторых, у меня, Василий Павлович, имеются некоторые вопросы… по итогам увиденного.

Она развернулась и широким шагом направилась в конюшню, вынуждая обоих господ следовать за собой. Пожалуй, так могла бы поступить Марья, но от себя Василиса подобного не ждала. Прежде она бы покраснела, смутилась и растерялась, и после…

— Подскажите, сколько людей здесь работают?

— Так… двое, Василиса Александровна, — в голосе Василия Павловича послышалась тень неудовольствия. Верно, рассчитывал он вовсе не на такую встречу. — Конюхи.

— И где они?

— Не имею чести знать. Но выясню всенепременно.

— Выясните, — кивнула Василиса.

— Да… восстанавливать придется многое, — с чувством глубокого удовлетворения произнес Аполлон. — Признайте уже, что вы просто собираетесь избавиться от неудобной собственности, но притом с выгодой.

— И что в том плохого?

— Почему здесь так грязно? — Василиса позволила себе повысить голос. И Хмурый отозвался протяжным ржанием. Он подошел к хозяйке, боднул головой в спину, словно говоря, что не стоит теряться и уж точно не стоит бояться жалких этих людей. Хмурый с ними справится.

— Так ведь, — с легким смешком произнес Василий Павлович. — Конюшни. Лошадки, Василиса Александровна, гадят. Животная-с натура.

— Я знаю, — за кого он ее принимает? За Марью, которая в жизни не переступила бы порога места, подобного этому, без величайшей на то надобности? — Лошадки гадят. А люди убирают. Навоз же здесь не убирали месяц, как я погляжу.

Голос ее рождал гулкое эхо, заставившее голубей притихнуть.

— Когда лошадей чистили в последний раз?

— Так ведь… — кажется, Василий Павлович несколько растерялся. — Так они же… не для выезда. Старые клячи, на которых не нашлось желающих… их и вовсе бы отдать, я уже договорился, чтобы забрали…

Василиса сделала глубокий вдох, мысленно попросив у Господа сил, а у себя сдержанности, чтобы не наорать на этого человека, который, кажется, и вправду верил в то, что говорил.

— Поверьте, — он явно почуял неладное. — Даже если вы их отмоете, вряд ли выручите хоть что-то.

— Это еще не повод оставлять лошадей в подобном состоянии.

Василиса решительно распахнула дверь ближайшего денника, в котором тихо переминалась с ноги на ногу болезненного вида кобылка. Масть ее была неразличима под толстым слоем грязи, а копыта утопали в зловонной жиже.

— Когда их в последний раз выводили?

— Так…

— И выводили ли вообще?

— Барышня! — Василий Павлович поднял руки. — Успокойтесь. Я понимаю, что вы несказанно жалостливы, и это делает вам честь, однако…

— Убирайтесь.

Прозвучало жестко.

И в следующее мгновенье на все голоса загомонили голуби, зашелестели под крышей, роняя мелкий мусор.

— Что, простите?

— Убирайтесь, — повторила Василиса. — В дальнейшем беседовать с вами будет Сергей Владимирович. Полагаю, не откажется… или тот, кому он поручит это дело. К слову, надеюсь, вы знаете, что здесь должны находиться другие лошади?

— В каком смысле другие?

Кажется, ей не поверили.

Пускай.

— В том, что мне переданы карты, где имеется подробное описание… и помню, тетушка даже делала снимки, приглашала специально фотографа.

— Когда это было? — отмахнулся Василий Павлович. — Бросьте, Василиса Александровна, не глупите… вы, конечно, можете прогнать меня…

— Могу, — подтвердила Василиса.

— Однако кто будет заниматься всем этим? Вы поиграетесь и уедете, а конюшни, они внимания требуют, денег…

— Деньги, как оказалось, у меня имеются, — Василиса потянула на себя повод, и Хмурый вышел вперед. Кажется, ему тоже не нравились эти вот люди. — А с остальным как-нибудь разберемся. Надеюсь, к завтрашнему дню вы сумеете внятно объяснить, куда подевались мои лошади. И как вышло так, что вы, получая плату, позволяли себе преступно манкировать обязанностями…

Василий Павлович нахмурился.

И ничего не сказал. Лишь хлопнул перчатками по ладони, развернулся и зашагал к выходу.

— Позвольте вам сказать, немало впечатлен…

— Вон, — Василиса сама не ожидала, что способна на этакое.

— Простите?

— Вы ведь с ним приехали? С ним и уезжайте. Или собираетесь до города пешком добираться?

— А вы?

Аполлон верно оценил, что добираться, если по дороге, выйдет верст этак пять, что вовсе уж не вдохновляло.

— А у меня дела. И надеюсь, мы с вами тоже друг друга прекрасно поняли. Конюшни я не продам.

— Охотно верю… — он поклонился и посмотрел, явно ожидая, что Василиса протянет руку, но она была слишком раздражена, чтобы и дальше тратить время на светские пустяки. — Но женщины часто меняют свое мнение…

Возможно.

Другие.

Не Василиса. Она вернулась в комнатушку с амуницией, отметивши, что из оставшихся пяти седел четыре явно пришли в полную негодность, а единственное, выглядевшее целым, было столь грязно, что и прикасаться-то к нему не хотелось. Сняв ближайший недоуздок, который мало что не разваливался в руках, Василиса покрутила его и вернула на место.

Сняла следующий.

И еще один, оказавшийся с виду более-менее крепким. Оно, конечно, лошади не выглядели норовистыми, однако вполне могли испугаться.

Хмурого Василиса вывела и, убедившись, что нет поблизости ни коляски, ни неприятных ей людей, сказала:

— Тут побудешь.

Поводья она набросила на столбик левады, больше для порядка, ибо был Хмурый конем ответственным.

В денниках хлюпало.

И воняло.

И с первой лошадью Василиса намучилась изрядно. Та, пусть и позволила накинуть упряжь, но после заупрямилась, уперлась всеми четырьмя ногами, не желая покидать денник. И темные бока ее судорожно вздымались, а в глазах виделся страх.

— Пойдем, — Василиса вздохнула и, обнявши лошадь, заговорила. — Идем, хорошая моя… там солнышко, там травка… земля сухая…

Она говорила тихо и напевно, как учила когда-то тетушка, и сила, та самая, что спала, не желая вплетаться в простейшее заклятье, вдруг очнулась, потекла потоком. И лошадь успокоилась, мотнула головой и все-таки пошла. Медленно, явно страшась каждого шага, но все же веря человеку.

— Вот так… иди…

На пороге кобыла замерла.

Попятилась было.

— Иди, иди… давай… — Василиса хлопнула ее по спине, иссеченной многими шрамами, большею частью старым, но имелись и свежие, которые ко всему прочему начали подгнивать. — Иди, моя хорошая…

И кобыла решилась.

Дальше было проще.

Старый Угорек, на котором она еще в малолетстве ездить училась, и вовсе, показалось, узнал, пошел охотно, как и Пятнаш. Прочие же, кто боялся, кто упрямился, но упрямство это преодолевалось легко.

Конечно, по-хорошему коней следовало бы разделить, однако внутренние ограждения в леваде давно развалились. С другой стороны, кони выглядели настолько измученными, что каждый шаг им давался с явным трудом. Сомнительно, чтоб они в нынешнем своем состоянии стали драться. Зато все, как один потянулись к суховатой, но еще живой траве, жадно хватая ее, вырывая едва ли не с корнем.

Если их и кормили, то мало.

— Барышня! — Аким вернулся один и до крайности недовольный. — А вы тут, барышня…

— Видите, до чего довели?

Он видел.

И произнес пару слов из тех, которые помогают людям простого сословия верно выразить обуревающие их эмоции.

— Нашли кого-нибудь?

— Нашел. Пьяные, иродищи этакие. Я их погнал. После… у моей сестрицы сынок есть, давно просился на службу пристроить. Коней любит и толковый… если позволите.

— Буду рада. И, думаю, если найдется еще кто-нибудь… тут работы непочатый край.

Аким кивнул и, присевши у ограды, подался вперед.

— Копыта точно гнили. У той вон гляньте, точно свищи будут…

И хорошо, если неглубокие.

— А мокрецы точно у каждой, готов шапку сожрать, коль оно не так.

В тех условиях, что лошади содержались, сложно представить, что обойдется одними мокрецами. Наверняка обнаружатся и трещины, и нагнои, и у одной определенно Василиса приметила все симптомы опоя[1].

И это только ноги.

— Ветеринары тут есть? Хорошие. А… — имя само всплыло в памяти. — Платон Евгеньевич еще практикует?

— Хороший был человек, — согласился Архип, размашисто крестясь. — Но уж год, как преставился, немолодой был.

И верно, он и тогда-то казался Василисе неимоверно старым, если не древним.

— А кто теперь?

— Так… Одзиерский. Поляк. Но говорят, что толковый.

— Вызовешь?

Аким кивнул.

— Денники почистить придется.

— Сейчас?

— А когда?

— Так… долго, если сам, чтоб до вечера управился, — он поскреб макушку. — Если нормально-то…

— Я помогу.

— Барышня! — возмущение его спугнула голубиную парочку. — Да где это видано… тут же лопата, навоз! Погодитя чутка, пущай на леваде заночуют. Я вас домой отправлю, а сам возьму племянничка и возвернуся. Чай, за пару часов ничего-то не приключится. А ночи ныне теплые. Завтра с утречка мы и займемся. Почистим туточки, поглядим. Надо будет овсу прихватить пару мешков. Пока на конюшнях возьму, а там уже договориться с кем, чтоб подвезли телегу какую. И травы покосим, но уж опосля.

Василиса успокаивалась.

И вправду… нет, она не боялась работы, и денники ей чистить случалось, как и лошадей, и вовсе не потому, что заставляли ее, просто… тетушка вот чистила, и Василиса тоже. И это казалось правильным, хотя, конечно, наверное, Аким прав.

— А если… — оставлять лошадей не хотелось совершенно. — Волки?

— Так… — Аким вновь поскреб голову и нахмурился. — Назад заводить?

— Погоди… — она щелкнула пальцами. На конюшнях прежде защита имелась, и весьма хорошая, тетушка, помнится, из Петербурга приглашала специалиста, чтобы поставил, как от волков, так и от лихих людей. Сейчас-то защита, верно, отключилась, но не потому, что разрушили ее, для этого конюшни понадобилось бы с землею сравнять, но вот кристаллы питающие за годы истощились. А напитать их Василиса сумеет, пусть и не полностью, но так, чтобы на день-другой хватило.

Воодушевленная, она развернулась к конюшням.

И остановилась.

— Вода. Надо воды притащить, а то поилки сухие. И…

В денниках, кажется, тоже ничего-то не было. Вот же…

— Натащу, — Аким снял пиджак, который пристроил на столбике. — Не переживайте, я скоренько управлюсь. А вы покамест погуляйте.

Погуляет.

Чтобы представить, что еще здесь уцелело. Но для начала — кристаллы.

Они и вправду опустели, как и главная конюшня, некогда бывшая тетушкиной гордостью. Построенная из того же красного кирпича, что и императорские, являвшаяся по сути малой копией их, она ныне запылилась, заросла грязью и местным колючим кустарником, чей дурной норов был Василисе прекрасно известен.

Она прошла через широкие ворота, которых не осталось, как не осталось и дверей в опустевших денниках. Кое-где начали и переборки растаскивать, но укрепленные силой, те поддавались плохо.

Сухая трава.

Пыль.

Остатки соломы. Тени, что засуетились при появлении Василисы. И крыс выводить придется, неприятные твари. Но это уже после, потом. Крысы, если подумать, не самая большая беда. Ничего, она восстановит все. И большую леваду, куда лошадей можно было выпускать просто, открыв вторые двери денника. И манеж, что стоял в отдалении этакими полуразвалинами. И дорожки.

Луга.

Лошадей.

Все будет не как прежде. Лучше, чем прежде. И это решение окрепло, придав бестолковой Василисиной жизни хоть какой-то смысл.

Она переступила порог комнаты, в которой некогда обретались грумы и тренера. Пустота… стол уволокли, стулья частью разломали. Побелка облезла, а крыша в углу подтекать стала, и на стене образовались темные потеки. Впрочем, Василису они не слишком взволновали.

Плесень вывести несложно.

Она и сама справится. А если нет, позовет Александра. Не откажет, небось.

Положив руку на стену, Василиса прислушалась. И поморщилась. Сила, которая на лошадей отзывалась легко, вновь сделалась тяжела, нетороплива, похожа на густеющий кисель. С киселями она справлялась, так неужели с силою не сладит?

И потоки отозвались.

Не сразу.

Они вспыхивали один за другим и гасли, но постепенно вспышек стало больше, а из тех родились тонкие ниточки силы, что потянулись куда-то вниз. И вспомнилось, что сами кристаллы встраивали в фундамент.

Хорошо, наверное.

Будь они в стене, точно выломали бы. А так… кристаллы пили ее, Василисину, силу, по капле. И никак не могли напиться. Оно и понятно, силы-то в ней жалкие крохи.

Да, надо будет попросить Александра, чтобы приехал.

Потом, когда на вакации отпустят.

Василиса облизала пересохшие губы. Больше отдавать нельзя, иначе она сляжет на пару дней с переутомлением, а что-то подсказывало, что в нынешней ситуации слабость непозволительна. Впрочем, того, что Василиса отдала, хватит на активацию внешнего контура защиты. И Василиса подняла его.

Вот так.

Теперь и домой можно, только… сперва она немного отдохнет. Там, снаружи. Там солнышко, а ее, как обычно, знобит после потери силы. И есть хочется с неимоверной силой. И, кажется, Лялино сало будет весьма себе к месту.

Василиса улыбнулась.

Кружилась голова, а по спине текли холодные струйки пота. И, кажется, она несколько раз останавливалась. Все же следовало аккуратнее силу отдавать. Но что сделано, то сделано. Выбравшись из конюшни, Василиса вдохнула раскаленный сухой воздух.

Хорошо.

И потом тоже было хорошо, когда она просто сидела на постеленном Акимом покрывальце. Он и седло-то порывался снять, чтоб не на голой земле, хотя вовсе не была эта земля холодной. И от седла Василиса отказалась, а от покрывальца не стала. Она ела сало, которое согрелось и чуть подтаяло, сдобрив хлеб жиром и специями. Тот же, влажноватый, ноздреватый, но плотный, упоительно пах хлебом и чесноком, травами, которыми поливали сало. Весело хрустели огурчики.

И жизнь казалась почти прекрасной.

— Приятного аппетита, — раздалось вдруг. И Василиса едва не подавилась. — Прошу прощения…

Демьян Еремеевич спешился и поклон отвесил.

— Не хотел вас напугать.

— Вы не напугали.

Василиса подумала, что ныне уже она выглядит совершенно неподобающе. Костюм запылился, сапоги покрывал толстый слой грязи и подсыхающего навоза. Волосы пропитались нынешней вонью, да и…

Сало опять же.

— Хотите? — Василиса протянула половинку ломтя. На черном ржаном хлебе, испеченном непременно на закваске, — дрожжей Ляля принципиально не признавала — лежали полупрозрачные ломтики с розовыми мраморными прожилками мяса.

— Мне как-то неудобно лишать вас обеда.

— О, я уже сыта. Пожалуй.

— Тогда буду рад, — он протянул седельную сумку. — С другой стороны ваша… Ляля просила передать. Очень волнуется, что вы остались без обеда.

— А вы…

— Я решил вас навестить. Хотел поблагодарить вас за оказанную помощь, но оказалось, что вы уехали.

И Ляля не удержалась, воспользовалась столь удобным случаем.

— Спасибо, — сумку Василиса приняла и подвинулась. — В таком случае прошу вас присоединиться к трапезе…

Пальцы она не облизала.

Сдержалась.

А в сумке обнаружилось несколько глиняных горшочков.

Хлеб.

И козий сыр, нарезанный тончайшими полупрозрачными ломтиками. Фарфоровые тарелки, завернутые в полотенце. Столовое серебро и льняные салфетки, что уж совсем не к месту. Впрочем, у Ляли всегда имелись собственные представления об уместности.

[1] Или ламинит — болезнь, при которой нарушается механизм удержания копытной кости в правильном положении.

Глава 22

Не сказать, чтобы Демьян долго маялся сомнениями. Все ж Всевышний наделил его натурой довольно прямой, местами, если верить матушке и сестрице, довольно-таки косной, не способной к тонким душевным переживаниям.

Решение он принял.

А принявши, приступил к претворению оного в жизнь. Первым делом следовало привести себя в порядок и хоть как-то скрыть треклятого дракона, усы которого, выползшие на шею, за ночь будто бы увеличились. Теперь один выглядывал справа, а другой — слева, протянувшись до самого уха этакой черно-красной извилистой лентой. Перебрав все три рубашки, оставшиеся в шкафу, Демьян пришел к выводу, что ни одна из них это непотребство не прикроет.

Подумал было заглянуть в лавку, благо, имелось их немало, но после от мысли отказался. Это надо будет не просто высокий воротник, а такой, что прямо до ушей. И глядеться этот воротник будет куда как комичнее, нежели просто часть… рисунка.

Демьян вздохнул.

И рубашку надел.

И охотничий костюм из гладкой сизой ткани. Перчатки натянул. Поморщился и снял. Может, конечно, оно не совсем благородно, зато привык он руки свободными чувствовать.

На конюшнях его встретили как родного, и жеребца привели крепкого, тех статей, что ясно указывали на присутствие фризских кровей. Пожалуй, что не просто указывали, пожалуй, что чистым фризом ему не позволяла называться лишь простоватая соловая масть, которая, впрочем, нисколько не портила впечатления.

— С норовом, — предупредил конюх. — Зато ходкий и выносливый. И если поймет, что всадник не вчера в седло сел, то и вести себя будет прилично.

С конем Демьян поладил быстро, тот попытался, конечно, плясать, пошел вбок, явно грозя приложиться к стене, да, почуяв, как натянулись удила, выправился, сделал вид, будто вовсе не собирался пакостничать.

Снизу вдовий дом — вот уж чему не шло название — гляделся едва ли не заброшенным, облепленным темным глянцем винограда, запыленным, одиноким. Но стоило подъехать ближе, как во дворе появилась Ляля.

— А барышни нету, — сказала она, окинувши Демьяна тем самым женским взглядом, который и внимателен, и в меру расчетлив. И видно, был признан он годным, коль Ляля продолжила. — На конюшни отправилась. С этою… инспекцией.

Она кивнула, довольная, что одолела непростое слово.

— И когда вернется, не ведаю.

— Жаль.

— А то… еды-то не прихватила вовсе. Я уж мыслила сама ехать, а тут вы…

И снова уставилась.

А Демьян не стал обманывать ожиданий.

— Буду рад помочь, если, конечно, это будет удобно. И если подскажете, где эти конюшни искать. Я не местный.

— А откудова будете?

— Отовсюду… отец военным был, вот где стояли, там и жили. После уж матушка осела в Москве, а я на службу пошел. Теперь вот… в Ахтиаре обретаюсь.

— Служите? — уточнила Ляля, не оставляя сомнений, что информация столь ценная будет сохранена и передана хозяйке.

— В отпуске. По ранению.

Она вновь кивнула и предложила:

— Может, вы в дом пройдете? Я скоренько сумку соберу, а то ведь знаю ее. Если там не порядок, а какой порядок, когда хозяева годами носу не казали? Теперь до самое ночи порядковаться станет… и голодная. А разве ж это дело, голодать? Вот свезете, может, сподмогнете чем… советом там… толковый мужик в любом деле сгодится…

И под плавный этот речитатив Демьян сам не заметил, как в доме оказался, а после — и в седле, и на дороге, которая Лялиными описаниями оказалась и вправду проста. Камень он не пропустил, тропу обнаружил, а там и конюшни увидел.

Пребывали они не в самом лучшем состоянии.

Поравнявшись с левадой, он спешился.

Здесь пахло… запустением, пожалуй. И тоской, что поселяется в местах, лишившихся души. Демьян огляделся, отметивши, что сухую землю левады, что лошадей, по ней гулявших, хотя, конечно, вряд ли это топтание можно было назвать прогулкой. И сами животные были до крайности грязны и несчастны.

И уж позже, подобравшись совсем близко, он заметил Василису.

Та сидела на земле, скрестивши ноги, положив на одно колено горбушку темного хлеба, а на другое пристроивши флягу. Глаза ее были прикрыты, голова отклонилась, упершись затылком в грязный столб. И казалось, что женщина спит, и что сон ей видится пречудесный, если она улыбается вот так, легко и спокойно.

Ею хотелось любоваться.

И за это желание было стыдно, как и за то, что он, Демьян, пока не совершил, но совершит.

Веки Василисы чуть дрогнули, и Демьян не нашел ничего лучше, чем сказать:

— Приятного аппетита.

А она обрадовалась.

Взяла и обрадовалась, хотя никаких-то особых причин радоваться незваному гостю у Василисы не было. Но Демьян почувствовал эту радость. А получасом позже, сидя на краю старого пледа, он ел черный теплый хлеб с теплым же салом, запивая его горьковатою колодезной водой. И где-то высоко в небе пел жаворонок, а совсем рядом лениво курлыкали голуби. Эта тишина, не совсем даже тихая, была весьма уютна.

Как плед.

Тарелки.

Серебряные вилки с костяными ручками и монограммами на этих самых ручках, повторяющими монограммы на салфетках. И в то же время — рыжая глина и запеченные со сметаной грибы, слишком простые для важной этакой посуды. Но все-то было гармонично.

И на своем месте.

— Я обычно ем куда как меньше, — Василиса подхватила рыжую лисичку. — Но тут выложилась чересчур. Хотела восстановить охранный контур, но оказалось, что силенок моих на это точно не хватит. Придется Сашку ждать. У него-то сил куда больше.

Она отправила в рот и лисичку, и кусок хлеба, и закусила соленым огурцом.

— Понимаю. Я бы помог, но… ныне и сам не совсем, чтобы в форме.

Огонек возвращающейся силы сидел в груди, трепетал, и захотелось вдруг раздуть его, выпустить, позволить силе выплеснуться. В прежние-то времена Демьян не с одним кристаллом справился бы.

А сейчас…

Нет, неразумно.

Хорош он будет, если свалится без сил, вынуждая Василису метаться и искать целителя.

— Это мелочи, — она вытянула ноги. — На самом деле с кристаллами разобраться просто. Дома где-то есть накопители. Точно должны быть. Александр не мог отправить меня без запаса. Значит, надо просто поискать, а потом перелить силу. Если бы все остальное решалось так же.

Она вздохнула и заглянула в опустевший горшочек.

И во второй.

И снова вздохнула.

— Я могу чем-то помочь?

— Не знаю. Я… действительно ничего не знаю, — Василиса обняла себя. — Вчера мне вдруг сказали, что эти конюшни, оказывается, принадлежат мне. Уже несколько лет, как принадлежат. Но никто почему-то не удосужился поставить меня в известность. Нет… Марья… понимаете, ей всегда внушали, что она старшая, что должна заботиться о других, что на ее плечах ответственность за род и все такое. И она заботится. Родители наши… княгиня… то есть, бабушка, полагала их слишком легкомысленными, и не без причины. Они уехали в Египет и больше ничем-то, кроме древних могил, не интересуются. Настасья точно так же увлечена своей наукой. Александр… когда бабушки не стало, ему было шесть. Марье двадцать. И она вдруг стала главой рода. И заодно уж всего, что роду принадлежит. И я понимаю, почему она так поступила. Действительно понимаю. Но…

— От этого не менее обидно?

— Именно, — согласилась Василиса. — Обидно. Ведь важна не только выгода, да и… конюшни приносили неплохой доход. Может, не такой большой, как ее суконные фабрики или фарфоровый заводик, или тот химический, который она подле Москвы поставила, но все одно… просто… ими нужно было заниматься. А Марья ничего не понимает в лошадях.

— А управляющий?

— Тетя не держала управляющего. Она тут всем сама заведовала. Ей это нравилось. Часто повторяла, что только это и придает ее жизни хоть какой-то смысл. Марья же… она просто кого-то наняла. А этот человек сказал, что лошадей надо продать. И она подумала, что действительно надо.

Василиса печально усмехнулась.

— Только с ценой ее обманули.

— Полагаете?

— Знаю. Сергей Владимирович сохранил копии всех бумаг, которые ему присылают. Он, к слову, тоже в лошадях смыслил мало, да и… у нас столько всего, что он большую часть года на Севере проводит. Фабрики там… я говорила?

Демьян кивнул.

— Вот… думаю, что и бумаги эти не сам он раскладывал, а кто-то из помощников. Вот и вышло, — она все-таки поднялась. — Хотите, покажу, что тут уцелело?

Дома.

Крепкие строения. Два из белого камня, одно из красного кирпича, и очертания этой конюшни показались Демьяну смутно знакомыми. Крыши, конечно, просели, местами прохудились, но и тут можно было обойтись малыми силами. Стропила гляделись в достаточной мере мощными, чтобы не требовать замены. А уж с латками любые более-менее толковые рабочие управятся.

Это он и сказал. И обрадовался улыбке, будто Василиса только и ждала, что ценного его мнения.

— Мне тоже так показалось, но… я никогда не занималась строительством. И вообще ничем не занималась, если подумать. Кроме готовки, пожалуй.

Вот лошади пребывали в том запущенном состоянии, которое вызывает одновременно и жалость, и понимание, что вытащить их едва ли удастся. Старики точно долго не проживут.

— Позволите? — Демьян, не дожидаясь согласия, перебрался через ограду, которая прогнулась, но выдержала. Однако дерево ставили крепкое, хорошо высохшее, стало быть, и леваду поправить получится малой кровью.

Он подошел к ближайшей кобылке непонятной породы. Была она низка и чересчур костлява. Спина ее прогнулась, а брюхо обвисло. На ногах вздулись узлы коленей, выдавая, что болезнь, которую некогда вышло бы поправить малой толикой силы, ныне перешла в весьма запущенную стадию.

На копыта, разъехавшиеся, поднявшиеся характерного вида башмаками, и смотреть было больно.

Ветеринар не возьмется.

Не той ценности эта лошадь, чтобы тратить время на возню, которая вряд ли принесет хоть какой-то эффект.

Демьян поднял ногу.

Потрогал горячий сустав.

— Помочь не выйдет? — тихо спросила Василиса.

Кобыла просто смотрела, печально, будто понимая, что участь ее практически решена.

— Совсем она точно не поправится, но вот… попробовать можно.

— Попробуем, — согласилась Василиса. — А вы… случайно не знаете хорошего ветеринара?

— Здесь — нет.

— А если не здесь?

— Если не здесь… — Демьян задумался. Племянник его, старшенький сестрицын отпрыск, пошел в ветеринары, хотя сама сестрица спала и видела его законником. Но нет, не пожелал. Заупрямился.

Пошел учиться.

А ныне выучился… и вот жениться собрался.

— Честно, не знаю, сколь хорош, но… закончил свою Академию с отличием. И приехать не откажется. Скорее всего, не откажется.

Поскольку сам писал, что работа, конечно, имеется, ибо человек, одаренный силой, всегда найдет, к чему оную приложить, но все больше простая.

Пустая, как он говаривал.

Ему хотелось подвигов, а приходилось пользовать дамских левреток, ибо по Петербургу прокатился слух, что у него руки больно нежные, полезные для хрупкого собачьего здоровья. Нет, против левреток Демьян ничего не имел. И сестрица этакому успеху сына радовалась, вот только…

…невестку она заранее невзлюбила.

Может, и вправду будет лучше, если уедут? Только захочет ли Сенька?

— Я напишу, — сказал он. — А пока… попробуем с тем, который местный.

— Попробуем, — согласилась Василиса охотно и протянула платок. — Спасибо вам.

— Пока не за что.

Она пожала плечами.

— Вы не подумайте. Я знаю, что эти лошади слишком старые, чтобы и вправду на них рассчитывать. А если и не старые, то породы в них нет. Купить хороших кобыл не так и просто. У меня были… только куда-то исчезли.

— Куда?

— Не знаю. Но бумаги у меня есть. По ним здесь одни лошади, а на самом деле… думаю, их продали, но в обход моей сестры. Я говорила, что она ничего-то не понимает в лошадях?

— Говорили.

— Вот… подозреваю, что и те, которые были проданы, ушли вовсе не за те деньги, что указаны в купчих. Просто… Марья… у нее много всего… она…

Василиса замолчала.

И вздохнула.

Поднялась.

— Понятия не имею, с чего тут все начать. При тетушке работало с дюжину грумов, конюхи, тренера… а теперь вот… куда они подевались?

— Можно поспрашивать. Гезлёв не так и велик, а если люди были из местных, вряд ли они далеко переехали.

— Наверное. Но… сначала, наверное, надо будет это все в порядок привести. И жеребцов купить… хотя… что-то можно попросить и с наших конюшен. Все-таки еще пара заводов сохранились. Не здесь, конечно, — она стояла и смотрела, как бродят лошади по леваде. И картина эта была весьма печальна. — Правда… возможно, Марья будет недовольна…

— Почему?

— Сложно объяснить, — она обняла себя, и Демьяну захотелось ее успокоить. Правда, он не представлял совершенно, как надлежит успокаивать благородных барышень. — Марья… она полагает, что я ни на что не способна. Что меня надо оберегать и защищать. От самой себя, как я теперь понимаю, тоже.

Вот уж кого сложно было заподозрить в беспомощности, так это Василису. И, наверное, стоило ей сказать, но Демьян промолчал.

— Сперва она попытается отговорить… как-то Александр решил, что ему вовсе не обязательно поступать в университет, что он и без университета все-то знает, что он займется делом и отправится в колонии, золото добывать. Или в Египет… Марья просто дала понять, что отныне он может опираться исключительно на свои способности, но никак не на деньги семьи. Александр обиделся. И ушел из дома. А спустя месяц вернулся, потому как оказалось, что все экспедиции требуют денег. Что без денег и опыта никому-то молодой необученный маг не нужен.

Глава 23

…правда, Василиса полагала, что дело отнюдь не в одних лишь деньгах, которые не получил Александр, но еще и в тех, которые получили Санников и Марцоев от Марьи. Получили с условием, что не позволят наивному княжичу совершить глупость, которая, возможно, сломает ему жизнь.

Нет, Василиса не была уверена.

Но…

После возвращения Александра экспедиция Санникова, для которой он второй год искал мецената, вдруг волшебным образом обрела его в лице купца первой гильдии Татарщинкова. А тот вдруг получил желанные концессии на торговлю с царскими мануфактурами, и может, конечно, совершенно не при чем тут оказался князь Вещерский с его чином и умением находить людей подходящих. Может, все это исключительно совпадение, как и то, что Марцоев вдруг получил все вожделенные разрешения, в том числе комитета Цензуры, на издание собственной книги.

А еще двадцать пять тысяч рублей на новую экспедицию.

От анонимного благотворителя.

Об этом и в газетах писали, да… и Марья высказалась еще, что таким людям лучше держаться в стороне от приличного общества. Дескать, коль уж охота им искать несуществующие земли, то пускай себе, лишь бы не смущали умы бестолковых юношей.

Впрочем, в любом случае это не тот разговор, в который следует втягивать человека постороннего. Но вот… не позволит Марья забрать жеребцов из северных конезаводов. Отыщет причину, важную и приличную. И продавать запретит…

…если только не воспользоваться услугами посредников…

Василиса тряхнула головой.

— Пока из жеребцов у меня только Хмурый, — сказала она, возвращаясь к делам нынешним. — Не сказать, чтобы он молод, но с другой стороны, от него прежде были хорошие жеребята.

Хмурый, избавленный от седла, расхаживал по другую сторону ограды. Время от времени он вскидывал голову, тихо ржал, ржанием этим приводя лошадей в волнение.

— Видите, уже есть с чего начать. Завтра съездите в город, наймете рабочих. А там посмотрите, что и как. В конце концов, не обязательно же самой все делать, — Демьян Еремеевич тоже поднялся, то ли от того, что неудобно ему было сидеть, когда Василиса на ногах пребывала, то ли просто устал сидеть. — Можно нанять управляющего.

— Верно. Можно. Только… был уже один.

Ближайшая лошадь, соловая кобылка, невысокая, крепенькая, из тех простых, которым рады крестьянские хозяйства, просунула морду между прутьями, пытаясь дотянуться до Василисы.

— И как понять, будет ли следующий лучше?

— Никак.

— Барышня, — Аким вышел из конюшни и отставил лопату. — Вы это… может, того, возвертайтесь? Тогда б и я обернулся, как сговаривались? И к вечеру мы с племяшом б уж тут были.

Что ж, предложение было толковым.

Василиса хотела было сказать, что и одна способна вернуться, что ехать всего ничего, да и сопровождение имеется. Но глянула на хмурое Акимово лицо и не сказала. По всему тот, пусть и счел Демьяна Еремеевича человеком годным, однако не настолько преисполнился к нему доверием, чтобы отпустить с Василисой.

Пускай.

Да и вправду нужно насчет овса распорядиться. И не только.

Ехали назад в тишине. Василиса мысленно пыталась составить список необходимого, однако раз за разом сбивалась. Потому и бросила это занятие.

Откуда ей знать, сколько понадобится дерева?

И краски.

И соломы… сена… лето в разгаре, надо будет заготавливать. Тетушка договаривалась с крестьянами, говорила, что так проще, чем самим.

И про овес.

И еще нужна будет мука костяная, мука рыбная. Соль, да не россыпью, но лизунцами. А кроме этого? Господи, какой молодой и беспечной она была, а ведь тетушка пыталась учить. Точнее ничего-то она не скрывала, и брала с собой Василису всякий раз, как на конюшни отъезжала. И Василисе нравилось.

Она едва слышно вздохнула.

И замерла, когда издали, из-за тонкой полоски леса, что поднимался по горному склону, раздался унылый волчий вой. Вскинул голову Хмурый. Заплясал меринок Демьяна Еремеевича, но был остановлен твердою рукой.

— Ишь, заливаются, — почти восхитился Аким.

А к первому голосу и вправду присоединился второй, затем и третий, четвертый, выплетая удивительный узор волчьей песни, в которой Василисе слышалось предупреждение. И стало вдруг страшно, пусть и не было ни одной-то причины для страха, волки и те, судя по голосам, пребывали в немалом отдалении. Но… сердце заколотилось, похолодели руки, а по спине поползла тонкая струйка пота.

Но мгновенье, и страх исчез.

— С вами все в порядке? — Демьян Еремеевич подъехал, пожалуй, ближе, чем следовало, но странное дело — Хмурый не возмутился этаким своевольством и даже не попытался цапнуть чужого коня. А прикосновение Демьяна к руке окончательно развеяло саму тень страха.

— Да. Просто… как-то жутко вот.

— Это волки умеют. Случалось сталкиваться?

— Нет, — она тронула Хмурого, и тот пошел тихим шагом. Аким держался в отдалении, а волки оборвали неуместную песню свою. — Хотя здесь волки довольно частые гости. И тетушка пару раз нанимала охотников, но сама охоту не больно-то жаловала. А потом пригласила мага, чтобы защиту сделал. Я вот…

Она прикусила губу, скрывая волнение.

— Зверю много не надо, — поспешил успокоить Демьян Еремеевич. — Они и сами силы сторонятся, не любят. Да и не зима же ж. Корма хватает. С чего бы им к людям идти?

И вправду.

Весна ведь, та, поздняя, которая того и гляди в лето перевалится. И леса местные богаты живностью. И волки… волки — просто звери, а со зверьем Василиса как-нибудь да сладит.

— Мне случалось охотиться, на Севере, — Демьян, почувствовав, верно, что тяготят ее собственные мысли, заговорил. И Василиса была благодарна за это. — Не совсем, чтобы крайний, но тоже… служил пару лет. Зимы там ранние. И быстрые. Вроде бы еще недавно березы золотом звенели, а тут уже и снег. Ляжет, покроет землю толстой шубой.

— А здесь снег — редкость.

— Зато с моря сквозит так, что уж лучше б морозило, — проворчал Демьян и Василиса согласилась. И вправду сквозит. Ветра летят холодные, приносят мелкую морось и сырость, которой пропитывается даже камень. И зябко становится, неуютно. — А там снега слепят, особенно, когда солнце. Морозы такие, что дышать тяжко. Шубы, которые поплоше, инеем покрываются.

Он улыбнулся, и размытые простоватые черты лица вдруг преобразились. На мгновенье. Однако и этого мгновенья хватило, чтобы…

Залюбоваться?

Глупость какая. Василиса никогда-то не понимала в мужской красоте, даже Вещерского, которого многие называли красавцем, оным не видела. Смугловат, суховат, но и только.

А тут…

Нет, это просто вечер близко, тени на землю ложатся длинные. Солнце играет, вот ей и мерещится. А может, виной тому Лялины надежды и те глупые книги о большой любви, которыми она, Василиса, спасалась от жизни.

— И волки там — беда. Летом еще ничего, а вот зимой сбиваются в стаи, порой огромные. Тамошние волки крупнее и злее. А еще они умны.

Аким подобрался ближе, делая вид, что заботят его исключительно приличия, но видно было, про волков ему тоже интересно послушать.

Он-то, в отличие от Василисы, охотник.

— Лапы у них худые, крепкие. Сами поджарые. Мех такой густой, что самый лютый мороз его не пробьет. И людей они не боятся. Лезть-то не лезут, пока иная добыча имеется. Но случаются зимы особо лютые. И олени уходят, и лоси с ними, а мелочью всякой не больно прокормишься. Вот тогда-то волки и идут к людям.

Вой снова раздался, на сей раз ближе.

И вновь прокатилась по телу волна страха, захотелось потянуться, прикоснуться к человеку, который ехал рядом. Но Василиса сдержалась.

— В тот год так и было. Зима пришла раньше, чем ждали. И злая, как никогда. Старики баили, что таких зим лет сто уже не помнят…

…холод.

В доме холод.

И печка, которую топили со всем тщанием, ибо платил Демьян за дрова, не скупясь, не спасала от этого холода. Он пробирался сквозь ставни и тонкие стеклышки окон, которые на третий день морозов вовсе заложили лесным мхом. Лучше не стало.

Холод полз по полам.

Выстуживал полотняные дорожки. И старая хозяйка, уже не чинясь, забывши про приличия, накручивала поверх бумазейного черного платья шаль, а когда и та перестала спасать, вовсе извлекла из сундука тулуп.

— Пройдеть, — говорила она, подслеповато щурясь, ибо в доме было темно. У нее имелись свечи, хорошие, восковые, но их она экономила, повторяя, что зима долгая, а новых пойди-ка прикупи.

От свечей и печи в доме было дымно.

И душно.

Но все одно холодно.

Только, пожалуй, это не то, о чем следует рассказывать барышне. Хотя и слушают Демьяна с немалым интересом.

— Волки сперва спустились к деревеньке…

…Ямцуки. Два десятка домов, весьма добротных, сложенных из толстенных, чтоб не промерзли, бревен. И общинный зимний сарай, куда сгоняли скот.

В него-то волки и пробрались.

— Тогда еще старик сказал, что, верно, не простые звери. Прогрызли крышу, влезли внутрь и там уж… никого живого не оставили. Кого пожрали, кого просто порезали.

Демьян поморщился, вспомнив, что увидел: мертвое зверье лежало вповалку. Сарай выстыл, а животные и вовсе покрылись тонким слоем льда. Кое-где и припорошило.

Вспомнились и причитания старостихи.

И молчание старосты, сжимавшего древнее ружье. И сосредоточенность мужиков, решительность на их лицах. Батюшка, вызванный для порядка, а еще в надежде, что получится убедить местных в земном происхождении зла.

А то ведь слухи пошли про ведьму.

Или ведьмака.

— Тогда-то мужиков вывели на облаву, но она окончилась ничем. Егеря вроде и разведали, где стая днюет, да пока вышли, волков и след простыл. Говорю же, умные твари.

Сам Демьян прибыл разбираться вовсе не с волками. И давно был ему след вернуться, только зима смешала планы, задержав в поселке.

— А спустя пару дней они и в другую деревеньку наведались. Подавили собак. А еще пробрались в дом. И пострадали люди.

Он вовремя спохватился, что не след барышне знать о некоторых вещах. Волки — зверье. И человек для них тоже мясо.

— Пока ж разбирались, что да как, стая ушла южнее. Десять верст по снегу пролетела. И полютовала в усадьбе помещика Ясинского…

…унеся жизнь полусотни тонкорунных овец, только-только привезенных из графства Хемпшир с тем, чтоб местную породу поправить. Кроме овец пострадали и кони, и коровы, и пара скотников, и ветеринар.

Последних не просто растерзали, но пожрали так, что одни кости и остались.

— Тогда-то подняли всех, кто готов был идти. А пошли и мужчины, и женщины, и даже дети, — что и тогда Демьяну было удивительно, но он, чужак, держался в стороне. — Стало понятно, что стая эта не просто сама по себе лютует. Больные они.

— Бешенство? — уточнила Василиса.

— Местные эту болезнь именовали иначе. Ветеринар, которого держал Ясинский, погиб. А других специалистов не было… но да, думаю, что бешенство. Мне сказали, что порой приключается такая беда, что чем дальше, тем хуже будет…

— А то, — не удержался Аким и кобылку свою ближе подвел. — Водобоязнь, она такая… Господь помилуй.

И широко перекрестился.

— На след стаи мы вышли, — развивать неприятную тему Демьян не стал. — И окружить ее окружили. Решено было уничтожить всех животных с тем, чтобы они не разносили заразу и дальше. Ко всему, местные пребывали в уверенности, что волк, единожды попробовав на вкус человеческую плоть, никакой другой есть не сможет.

— Знамо дело, — согласился Аким. — Годков пять тому туточки, недалече, верст сорок как, медведь, сказывали, завелся. Людожор. И такой, что прям спасу ни было. А хитрющий, демоново семя…

Он осекся и пробурчал что-то маловнятное.

— Волки шли. И на флажки. И на загонщиков. Они не боялись ни шума, ни огня. Они кидались на всех, кого видели…

— И на вас?

— И на меня… то есть, когда стало понятно, что стая куда больше, чем казалось, что звери вовсе утратили и тень страха, что движет ими лишь одно желание — убивать, я велел уводить людей. Поставил огненное кольцо… тогда еще мог, — вдруг подумалось, что сейчас Василиса решит, будто он хвастается. — Только и огонь их не испугал. А сила, которая обычно заставляет зверей отступать, напротив, будто манила.

Демьян поежился, вспомнив треклятую ту поляну.

Огромные сосны, обындевевшие стволы которых напоминали мраморные колонны. Белесое примороженное небо. Хруст и скрип снега. Крики… люди бежали. Звери рычали. И кольцо развернулось не сразу. На этом морозе и сила-то откликалась с трудом.

Вспомнилось, как боялся он не успеть.

И в то же время прикидывал, что придется-таки запрягать обоз, везти покусанных туда, где им смогут помочь… если выживет.

Пламя взметнулось и опало, установившись на половине человеческого роста. Тогда казалось, что этого хватит. Слева и справа зачастили выстрелы. В воздухе запахло порохом. Дым пополз по лесу. И что-то загудело, зашумело в ветвях.

Завыли волки.

И в какой-то миг голоса их многие сплелись в один.

Звери еще метались по поляне, подлетая к огню и отскакивая, ибо от жара его и Демьянов тулуп тлеть начал.

— Давай, барин, держи! — с восторгом крикнул кто-то из мужиков, перезаряжая ружье. И Демьян кивнул, показывая, что будет держать, хотя сил уходило изрядно, уж слишком широким вышел круг, а места чужие и на энергию небогатые.

Подумал было, что стоит сузить, но не решился, чувствуя всем нутром нестабильность структуры.

А волки падали. И снег, взрытый лапами, становился красен. Он таял и мешался с кровью, образуя буро-черное месиво. В какой-то момент стена огня покачнулась. И тогда Демьян увидел зверя.

Огромного.

С широкой грудью и могучей шеей. Лапы его казались тонкими. А вот голова — большой и какой-то неправильной. Волк зарычал. И голос его заставил остатки стаи замереть. А потом он пошел.

На огонь.

Сквозь огонь.

На Демьяна, будто понял, что из всех людей именно этот виноват. И стая, разом собравшись, хлынула следом.

— Мне пришлось поставить щит. Честно говоря, я испугался, когда звери потекли. Это походило на реку. Живую. Злую. И даже почудилось, что они вот-вот прорвутся… по ним стреляли, но толи меткости недоставало, то ли пули их не брали… думаю, дело в том, что в том состоянии звери просто не чувствовали боли. Если это было и бешенством, то каким-то… не таким.

— Но вы выстояли?

— Как видите. Правда… магией спасся. Силой.

Но тот зверь, тупорылый, какой-то полосатый, больше походивший на гиену, чем на волка, он дошел. И оставил свой след.

— Потом… пришлось собирать обоз, ехать до ближайшей станции, оттуда в Петербург, чтоб кололи… признаюсь, опасался, что не доеду или не поможет. Все ж так… — Демьян потер левую руку, на которой остались шрамы от волчьих зубов.

И тулуп не спас.

И форма.

И амулет защитный, типовой, который и удар сабли остановил бы.

— Но как-то обошлось. Однако волков с той поры побаиваюсь. И… вы бы все ж не ездили одна, Василиса Александровна, — прозвучало это, пожалуй, слишком уж вольно. Кто он таков, чтобы советы давать, но Аким закивал, всем видом показывая, что всецело согласен.

— Зверь-то, — добавил он. — Мало ли чего…

— Не буду, — сказала Василиса, но отчего-то Демьян ей не поверил. И Аким, кажется, тоже. Но говорить ничего не стали.

Глава 24

Ляля ждала.

Вышла во двор. Уселась на лавочку, над которой по кружевной железной опоре поднялся виноград, чтобы раскрыться пологом. И ждала. Строгая такая. Ни дать, ни взять — и вправду компаньонка. Правда, стоило ей Василису увидеть, как строгость всякая исчезла, а с нею и кажущаяся степенность. Ляля всплеснула руками, подскочила, едва ль не стянула с коня, который поглядел на нее хмуро, но трогать не стал.

Зря, что ли, его Ляля яблоками обихаживала.

Хмурый был зверем памятливым.

— А измаралися, а запылилися, — Ляля говорила тихо, не забывая стрелять взглядом на Демьяна Еремеевича, который тоже спешился, но застыл в растерянности, верно, не зная, как ему поступить.

— На ужин ведь останетесь? — поинтересовалась она прежде, чем Василиса рот раскрыла.

Не доверяла?

Или опасалась, что хозяйка в нерешительности своей этакую оказию упустит.

— А вам сестрица телефонировала, — сказала Ляля уже тихо, так, чтоб слышала одна лишь Василиса. — Злющая была, что тая цитра.

Никак Василий Павлович нажаловаться изволил.

Пускай.

— Велела передать, что завтрего дня прибудет для беседы.

— Буду рада, — Василиса поморщилась. Все ж с Марьей она предпочла бы не беседовать вовсе или же беседовать, но по телефонному аппарату, который давал иллюзию возможности неприятный разговор прервать. Но… с другой стороны, заодно уж все прояснится.

Надобно будет только за Сергеем Владимировичем послать. Чуяло сердце, пригодится.

— А то… и я так сказала, да… а вы не стойте столбом, мужик уйдет. Где потом искать станете? — Ляля подпихнула в бок. — Я туточки договорилась с одною кухаркою, станет приходить, а вы уж сами решайте, на что вам охота будет, а когда нет, чтоб, значит, голодною не оставаться…

Демьян Еремеевич поклонился.

— И вправду, останьтесь, — попросила Василиса. — Если вам… не сложно… быть может… мне бы хотелось получить взгляд со стороны… вы, кажется, в лошадях разбираетесь… и если вдруг…

— Буду счастлив.

Он тоже смутился.

С чего бы?

А вот Ляля обрадовалась.

— А то, — не удержалась она. — Посоветоваться с приличным человеком надобно, а то завтра наговорят… такого наговорят…

— Не обращайте внимания, Ляля преувеличивает.

В гостиной-то ничего с прошлого раза не изменилось. Разве что стены ныне казались особенно бледными, а шкафы — пустыми. И в пустоте этой Василисе теперь виделся укор.

Надо будет поинтересоваться, куда подевались куклы.

И вернуть их.

Или нет?

Может, не куклы, но фарфор. Или те забавные статуэтки, которые матушка пересылала из Египта? Хотя их Марья точно не отдаст, она собиралась домашний музей устраивать, как нынче модно. С другой стороны, если матушке отписаться, она и Василисе пришлет. Сама говорила, что в Египте столько древностей, что на весь мир хватит.

Но надобно ли оно Василисе?

— Я вас оставлю, — она вдруг вспомнила, что и сама-то выглядит не должным образом. — Приведу себя в порядок. Скажу Ляле, чтобы квас подала и…

— Быть может, — мягко прервал Демьян Еремеевич, — позволите взглянуть на бумаги? Если и вправду помощь нужна.

— Нужна, — Василиса выдохнула. — Еще как нужна… а бумаги…

Она его и застала, эти бумаги читающим. Демьян Еремеевич устроился у окна, развернув тяжелое кресло с синею гобеленовой обивкой, к этому окну. Он и столик подвинул вплотную, на котором бумаги и разложил. Тут же на столике обнаружилась и потемневшая чернильница, и подставка для перьев, и стопка пожелтевших листов.

Демьян Еремеевич читал.

И хмурился.

Поднимал руку, касался костяной ручкой пера губ. Хмыкал. Качал головой. И… вновь обличье поплыло, будто истинное пыталось выглянуть из-под маски. И Василисе стало вдруг донельзя любопытно, каким он выглядит на самом-то деле.

Захотелось потянуться.

Помочь избавиться от лишнего, но она сдержалась. А вот вошла тихонько, как умела. И стала в дверях, наблюдая за мужчиной, который…

Нравился?

Пожалуй.

И странно было самой в том признаться. Однако… и вправду нравился. Чем? Спокойствием своим? Или просто тем, что оказался вдруг рядом, когда Василисе понадобилась помощь. Даже не сама помощь. В конце-то концов, справится она.

И управляющего найдет толкового.

Спросит совета у Сергея Владимировича на худой конец.

И рабочих. Конюхов… лошадей тоже… и вдруг сама поверила, что у нее все-то получится. А поверив, вздохнула. И на вздох этот легчайший Демьян Еремеевич обернулся. А после встал, приветствуя ее.

— Вы чудесно выглядите.

— Скорее обыкновенно, — она пожала плечами, и подумалось, что портниху тоже надобно будет подыскать из местных, все одно на ней, Василисе, любое платье сидит мешком, так стоит ли тратиться попусту.

— Неправда, — возразил Демьян Еремеевич. — Необыкновенно.

Василиса почувствовала, как вспыхивают щеки. А ведь… помнится, ей такое говорили. И еще про глаза, которые подобны звездам, и про легкость походки, горделивость осанки.

Про то, что она, Василиса, подобна богиням античным.

Чушь какая.

— И… что вы нашли? — спросила она, не желая продолжения беседы. — Если, конечно, нашли?

— Нашел. Несколько интересных моментов. Если позволите…

Он огляделся, отступил, указывая на кресло. А Василиса приглашение приняла. И присев, взяла лист, который ей протянули. Но ничего-то не поняла. Буквы. Стрелочки. Стрелочки ровные, а буквы аккуратные до крайности, округлые даже, пусть и лишенные завитушек, но крепкие.

— Вот, смотрите… — перед ней появился второй лист. — Это список лошадей, проданных якобы с аукциона, однако я точно знаю, что аукцион не проводился.

Аукцион?

Для чего?

— Вот этих лошадей приобрели люди, которые частично ими владели. То есть, тем, кто имел долю, очевидно, было предложено выкупить остальные. И судя по заявленной цене, предложение было выгодным, — палец уперся в цифры. — Однако таких было немного, всего-то семь кобыл и три жеребца. Большая же часть ушла именно с аукциона. И надо будет проверить, давалось ли о нем объявление в газеты, как того требуют правила. Опротестовать вряд ли получится, но уж больно суммы… низкие.

Демьян Еремеевич подвинул несколько папок.

— Я взял на себя смелость попросить вашу… компаньонку. Она принесла родословные карты.

Василиса кивнула, чувствуя себя найглупейшим образом.

— Копии. Оригиналы в ряде случаев отошли новым хозяевам, но не все… — он показал на другую папку. — Здесь остались именно оригиналы. И с пометкой, что данная лошадь пала. Вот, посмотрите.

На колени Василисе опустился еще один лист с перечнем кличек.

Таран.

Она помнила, молоденький жеребчик с весьма достойными данными. Тетушка, кажется, говорила, что он должен быть ходким и выносливым.

Исида. Искра.

Мушка.

Имен две дюжины. И это много.

— Да, судя по докладу, спустя полгода после передачи конюшен под управление господина Ижгина, случилась эпидемия, унесшая без малого три десятка лошадей. Но вот, что интересно, все они стояли на разных конюшнях… у вас там есть метки.

Василиса кивнула.

Тетушка большое внимание уделяла размещению, утверждая, что лошади любят перемены еще меньше, чем она сама.

— Я примерно набросал план. Я не целитель, но что за эпидемия, которая трогает пару лошадей в ряду? Добавьте, что отчетов ветеринара, как оно полагалось, нет. Как нет и информации о работах, которые должны были бы проводиться. И о лечении. Нужно еще запросить счета…

— Есть счетная книга, — тихо произнесла Василиса.

— Отлично. Стало быть, там должны быть отражены траты. В том числе на ветеринара… еще один момент. Все погибшие — лошади двух и трех лет, хороших кровей и помечены, как перспективные.

— Они ведь не умерли?

— Скорее всего, были проданы, — Демьян Еремеевич отступил. — Доказать этот факт будет сложно. Боюсь, продавали их вовсе не тем, кто занимался племенной работой, отсюда и оставленные родословные.

Да, пожалуй.

Без них ни один завод лошадь в работу не примет.

— А вот кому-то не слишком брезгливому, кто хотел бы получить хорошую лошадь да за небольшие деньги… родословную тоже купить можно, но порой и она не нужна.

— Клеймо…

Тетушка ставила его сама.

— Смотря какое. Если обычная метка, то есть умельцы, что перебьют.

Василиса покачала головой.

— Родовое. С силой.

— Тогда дело другое. Такое выправить сложно. Что ж, это меняет дело. Вы можете попробовать договориться с мерзавцем.

— Договориться?

— Можете просто подать жалобу, начать расследование, но… поймите, лошади, конечно, животные благородные, но вряд ли кто отнесется к делу серьезно. А Ижгин станет отпираться, наймет адвокатов, благо, человек небедный. И чем оно закончится, не понятно. Главное, что замолчит и будет стоять на своем. Вероятно, признается, что не уделял достаточно внимания хозяйским делам, а в остальном…

Василиса перечитала список кличек. Некоторые были незнакомы, другие… Морошка, кобыла того солового окраса, который на первый взгляд кажется золотым. И была она тогда, много лет тому, жеребенком, брыкливым да непоседливым.

Угорь.

Редкой масти, с угольно-черной шерстью да серебряной гривой. Самый старший из проданных… а ведь его тетушка планировала на племя оставить.

— Если же пригрозите судом, но пообещаете дело до оного не доводить, то, возможно, он выдаст список покупателей. Там же нужно будет лишь доказать, что лошадь ваша, а купчая на нее отсутствует.

— А я докажу?

— Родословные у вас имеются. Клейма, как вы говорите, тоже были поставлены. Стало быть…

Получится.

Но до чего же мерзко.

— Вполне возможно, что к этому времени лошади сменят хозяев, некоторые и не по разу, но… суд и правда будут на вашей стороне.

Только вот судиться у Василисы никакого желания нет.

— Что бы вы ни решили, я помогу, — тихо произнес Демьян Еремеевич.

— Спасибо…

Домой Демьян вернулся затемно, на сей раз добравшись до конюшни без приключений. И жеребчика отдал, предупредив:

— Сытый он.

А уж на вилле играла музыка. Играла громко и столь весело, что от чужого этого веселья тотчас заломило виски. Сад сиял бумажными китайскими фонариками. С ветвей свешивались бусы, а в кудрях деревьев сверкали многоцветьем магические огоньки.

Перед парадным входом выстроились музыканты в белых костюмах, которые старались изо всех сил радовать почтенную публику. Публика старания оценила и радовалась.

Кажется, собрались все.

На балкончике устроились почтенного вида господа, взирая на происходящее с немалою снисходительностью. И табачный дым, поднимаясь над этим самым балкончиком, мешался с цветочными ароматами. Террасу заняли дамы того элегантного возраста, которому пристала сдержанность, хотя, вероятно, они и сами не отказались бы покружиться. Конечно, не под такую музыку, слишком уж энергичную, злую даже.

А вот молодежь танцевала.

Сияли драгоценности и наряды, порой чересчур уж откровенные, на грани приличий. Мелькали ножки. Отбивали ритм каблучки танцевальных туфель. Звенели браслеты. И Демьяна не отпускало чувство, что попал он вовсе не туда, куда следовало. Он хотел обойти танцующих, однако замешкался на свою беду. И когда из толпы вылетела девушка в сияющем серебристой чешуей платье, Демьян просто ее подхватил.

— Ой, это вы! — девушка не упала, но выгнулась преудивительным образом. Подобной гуттаперчивости от циркачки ожидать можно, но никак не от девицы из приличной семьи. — Тоже танцуете?

— Нет, — Демьян удерживал тело Нюси на весу, раздумывая, как ему надлежит дальше поступить.

Отпустить?

Упадет же.

Поднять?

А если не поднимется? Смотрит на него подведенными черной тушью глазищами. И ведь хороша, ничего не скажешь. И платье это престранное облегает тело, обрисовывая, что выпуклости, что впуклости. Поневоле приходится взгляд отводить.

— А я танцую, — она все же поднялась и схватила за руку. — Идемте. Право слово, нельзя же быть таким скучным! Вы прямо как моя маменька, то неможно, это неприлично… а жить как?

— Обыкновенно?

Он хотел было убрать руку, но Нюсины пальчики держали на редкость цепко. Да и сама она, несмотря на кажущуюся хрупкость, оказалась сильна.

— Не упирайтесь, — Нюся поспешно захлопала начерненными ресницами.

На щеках ее сияла золотая пудра. Сердечко из алой помады, намалеванное поверх губ, создавало ощущение рта чересчур узкого, неестественного. Над губой же виднелась черная бархатная мушка.

— Простите, но я не умею танцевать, — Демьян все же уперся. — Полагаю, вы без труда найдете себе кавалера. Или кавалеров.

Волосы свои Нюся завила и уложила аккуратными кудельками, а макушку прикрыла крохотною шапочкой из того же серебристого материала, что и платье. Из шапочки поднималось крашеное перо.

— Скучный вы, — фыркнула она, но руку не отпустила. — Тогда проводите даму к столу. Я пить хочу.

— С удовольствием.

Демьян прислушался к себе. Но… ничего.

То ли Нюся не воздействовала, то ли воздействовала не Нюся, но ныне она лишь прижалась к плечу и глядела снизу вверх. Ресницы ее трепетали крыльями бабочки. А губки вытянулись, отчего нарисованное сердечко сделалось еще более узким.

А ведь красивая же девочка.

Отмыть бы.

— Вы не туда идете, — сказала Нюся и пальчиком указала в сторону сада. — Там столики поставили. И лавочки. Романтик.

Она выдохнула это слово так, что Демьян смутился. Во-первых, какая-то вовсе уж неоднозначная ситуация складывалась. Во-вторых, не было у него ни малейшего желания гулять. В-третьих… Никанор Бальтазарович, конечно, обещался кого-то к Нюсе приставить, но то ли не успел, то ли не угадал со вкусом девицы, однако ныне та пребывала в одиночестве, что опять же настораживало.

— Боюсь, — все же счел нужным уточнить Демьян. — Я уже несколько староват для всякого рода… романтик.

— Это точно, — охотно отозвалась Нюся. — Не бойтесь. Я не собираюсь за вас замуж идти.

Демьян мысленно вздрогнул.

А потом подумал, что это да, это ему повезло, ибо, чуялось, соберись вдруг Нюся, остановить ее было бы непросто.

— Мне матушка все уши прожужжала, мол, какой кавалер, — она закатила очи и потрогала ресницы. — Тушь не осыпалась?

— Нет.

— Чудесно… а я ей говорю, что вы уже старый. Вам не о свадьбе думать надо.

— А о чем?

— О похоронах. Что вы улыбаетесь? Это ведь непростое занятие, похороны. Вот мамина матушка, которая меня, собственно, и растила, она говорила, что живой человек о смерти не думает, а зря. Знаете, сколько всего переделать надо, чтобы человека похоронить прилично?

— Нет.

Они шли вглубь сада, украшенного, что фонариками, что магическими огоньками, которые при малейшем дуновении ветерка порождали магический же туман. А поскольку ветерок дул весьма себе активно, то и туман плодился щедро. Сползая на дорожки, он укрывал их желтыми, алыми и зелеными коврами. Туман переливался, сиял и источал довольно приятный аромат, не то ванили, не то клубники.

Нюся остановилась у лавочки и плюхнулась на нее.

— Бабушка моя пять лет гробовые собирала. А вы уже начали?

— Нет пока.

— Это зря, — почему-то показалось, что теперь тон ее изменился, исчезла былая шутливость. И слова-то Нюсины прозвучали едва ли не угрозой. И подумалось, что отошли-то они от виллы изрядно, вон, и музыка не слышна… или просто ее пологом укрыли? В любом случае, произойди что, никто не увидит.

Не услышит.

И тотчас Демьян укорил себя за глупый этот страх. Что он, с девицей не справится? Даже без магии своей, но с обыкновенною.

Нюся же вытянула ноги и скинула туфли. Туфли были с квадратными носами и квадратными же каблуками, на которых поблескивали металлические подковки.

— Жмут, — пожаловалась она и вытащила откуда-то из декольте зеркальце. — Свету не сотворите?

— Боюсь, что не могу.

— Я матушке тоже сказала, что вы не маг. Никак не можете магом быть.

— Почему?

— Морда уж больно тоскливая и страшная. Вы не подумайте, я не ругаю, я так просто… наблюдения говорю, — Нюся повернулась к зеркальцу правой щекой и подперла ту языком. Затем повторила слева. — Маги — люди веселые. И стареют медленней, чем обыкновенные люди. А вы сразу видно, что старый.

— Это да.

— И потому подозрительно, что у вас жены нет. Почему?

— Не случилось встретить женщину, на которой готов был бы жениться.

— Или ту, что за вас пошла бы, — решила по-своему Нюся, и Демьян как-то понял, что именно эта версия и будет принята, как единственная верная. — Это мне маменька велела порасспрашивать. Она все волнуется, что я себе мужа не найду. А он мне и не нужен.

— Совсем?

Нюся наклонилась и, облизав ладони, принялась поправлять чулки, стрелки которых сбились.

— А то… какая польза от мужа?

— Не знаю…

— И я не знаю. Взять вот папеньку. Что он хорошего сделал? Растратил маменькино приданое. Влез в долги. А после еще и помер, завещания приличного не оставивши. Вот маменьке и пришлось судами мучиться. Оно мне надо?

— Нет.

Чулки поправились. Нюся же пошевелила пальчиками.

— Только маменька отчего-то уверена, что без мужа я пропаду. Она не пропала, а я вот возьму и… Полечка ей не нравится.

— Аполлон?

— Ага. А он, между прочим, серьезный человек. И бизнес у него тоже серьезный, а что не тятенькин, так каждому ведь свое…

— Он за вами ухаживает?

— Не думаю, — Нюся похлопала себя по щечкам. — Да и… замуж за него я тоже не собираюсь. Просто нам весело… молодость, она же для веселья, так?

— Так.

— Тогда я танцевать, а вы туточки посидите. В тишине. В старости, я слышала, тишину очень даже ценят.

Глава 25

Предложением ее Демьян воспользовался, ибо и вправду тишину любил, а кроме того требовалось обдумать услышанное. Вот стоило ли считать сию встречу случайностью? Если и так, то для чего Нюсе вдруг понадобилось убегать с площадки?

И разговор этот бестолковый.

— Пустое создание, — этот тихий голос заставил потянуться к револьверу. — Воплощение, можно сказать, нынешнего идеала женщины. Одно веселье и никаких мыслей в голове. Простите, но вы беседовали достаточно громко.

Пахотина Белла Игнатьевна, в девичестве Назимова, ступала по дорожке осторожно, опираясь на тонкую тросточку.

— Добрый вечер, — Демьян поднялся. — Будьте добры, присаживайтесь.

Выглядела девушка донельзя изможденной. И без того бледное лицо ее осунулось, под глазами появились темные круги, заострились скулы и нос.

— Не откажусь, — она подошла и осторожно присела на край лавки.

— Вам дурно? Позвать целителя?

— Не стоит, — она отмахнулась. — Ничем-то мне он не поможет. А вы держитесь от этой… бабочки подальше. Это только кажется, что они милы и беззащитны. На самом деле такие бабочки ради прихоти человека погубят и не заметят.

— Демьян Еремеевич, — представился Демьян.

— Белла… Пахотина Белла Игнатьевна, но лучше без отчества. Мой батюшка был изрядным самодуром. Им и остался. Я предлагала матушке и сестрам уйти, но они отказываются. Приличия блюдут. Как же… что люди говорить станут… я вот из дома сбежала, так вовсе прокляли.

— Мне жаль.

— Вряд ли, вы меня не знаете. И потому ваша жалость, если она вовсе есть, это пустое, — она вытянула ноги и поморщилась. — Не следовало вчера в седло садиться. Показалось, что уже могу, а нет… вы военный?

— Да.

— В отставке?

— В отпуске. По состоянию здоровья.

— Титул?

— Нет.

— Хорошо. Для вас. Здесь хватает тех, кто при титуле. Или при деньгах. Завидная добыча. А вы так… но вам же лучше, если, конечно, жену себе не ищете.

— А вы мужа?

— У меня имеется один, — Белла Игнатьевна подняла руку, на которой блеснуло золотом обручальное колечко. — Мне и его хватит.

— Тоже самодур?

— В какой-то мере, хотя и не такой, как батюшка. Мужчины отчего-то полагают, что без их помощи и участия женщина всенепременно пропадет. Даже если она до того жила не один год и не пропадала. Но вот стоит им появиться в жизни, сразу это пропадание начинается.

— Вы поругались с мужем? Простите, это не мое дело…

— Не ваше, — вполне охотно согласилась Белла. — Однако почему бы и нет… поругалась. Слегка. Ему донесли, что я каталась верхом и одна. А он разозлился. Вот и вышло… не подумайте, в целом он неплохой человек. И я ему обязана. И возможно даже, что он прав. Точно прав. Мне пока не следует ездить, но… все ведь можно сказать по-разному.

Она прикрыла глаза и, наклонившись, потерла ногу.

А платье на ней было простым, и по крою, и по ткани. С жесткою юбкой, что спускалась едва ли не до самых лодыжек, с лифом, украшенным двумя рядами костяных пуговок, с белым воротничком и белыми же манжетами. Самое учительское платье.

— Вы…

— Чахотка. Не волнуйтесь, ее остановили. Из легких зараза ушла, каверны известкуются. Мне даже снимок делали, хотя зачем, когда хороший целитель и так чует. Однако… мужчины любят все контролировать. Пускай себе… легкие восстановятся… не полностью, но с большего. А вот с костями сложнее. Мне повезло. Процесс поймали в самом начале. Я ему говорила, что глупо это, брать в жены больную женщину. Я ведь и наследника родить смогу не скоро, если вообще смогу. А он… упрямый.

Это Белла произнесла с немалою нежностью, отчего Демьяну стало неудобно, будто подсмотрел он что-то, что не предназначалось для посторонних.

И не так все просто с этими двумя.

Учительница и купец-миллионщик.

— Следует беречь себя, но… признаюсь, не удержалась. Я хотела только посмотреть на лошадок… мой дед был тренером, выездкой занимался. Тут вот и был… когда-то конюшни имелись. Правда, теперь от них ничего-то не осталось, как мне сказали.

Она говорила сама и, кажется, ей, уставшей от одиночества, было безразлично, слушает ли кто.

Слышит ли.

— Нас часто на лето сюда отправляли…

…и потому окрестности были ей распрекрасно знакомы.

— …я любила бывать на конюшне. Помогала деду. И вот захотелось… просто вспомнить… вдохнуть… запах там совершенно особый. А как заглянула, так и не удержалась. Думала, проедусь по старым местам, вспомню… что дурного?

Ничего.

Вот только… нет, если бы стреляла она, то зачем теперь рассказывает? Не о стрельбе, но о том, сколь хорошо ей известны местные реалии.

— Я ж не думала, что кобыла эта задурит, встанет и ни туда, и ни сюда… — Белла подняла руку, почти дотянувшись до розового огонька, который и от тени прикосновения разлился туманным облачком. Оно же легло на плечи, окутало девушку и растворилось, оставив мерцающие искры. И почудилось на мгновенье, что не человек сидит вовсе. — Я пыталась… честно пыталась… сперва шла, тянула на поводу, но… дура, сама далековато отъехала. И не дошла бы просто… пришлось в седло.

Искры гасли одна за другой.

— Я не люблю бить лошадей. Но… выхода не было.

— Жалеете?

— Жалею.

— Извинитесь.

— Перед лошадью?

— Отчего бы и нет.

— И вправду, — с некоторым удивлением в голосе произнесла она. — Почему бы и нет? Я сама виновата, в конце-то концов. А перед лошадьми, если подумать, извиняться куда как легче, чем перед людьми.

Она замолчала, так и не договорив.

И тросточку поближе подтянула. И потерла колено, которое, должно быть, ныло. Демьяну случалось встречать людей, больных не просто чахоткой, но той ее формой, что затрагивала кости.

Могла ли она…

Могла.

Слабость слабостью, однако чувствовался в сидящей на лавочке девице внутренний стержень.

— Помиримся, — сказала она себе с немалой убежденностью. И Демьян поверил. И вправду помирится. И поправится. И будет счастлива.

И…

Она?

Или все-таки нет?

…цветы Василиса обнаружила в своей комнате. Она точно знала, что этого вот букета утром не было, откуда взялся? Хищно распахнули лепестки фарфоровые лилии, в тени которых прятались хрупкие бусины каких-то синеватых цветочков. И вуалью поверх них легли ветви аспарагуса.

— Это? — Ляля захлопала глазами. — Так доставили. Аккурат, вы поехали и доставили. С записочкой.

Конверт обнаружился под вазой.

Запечатанный.

Несмотря ни на что, Ляля границы знала.

Ладислав Горецкий.

Снова.

Цветы были хороши, но… не радовали. Напротив, Василиса ощутила острый прилив злости, прежде ей не свойственной. И на букет, и на Горецкого, который взялся из ниоткуда, и на сестрицу, чьими, собственно, усилиями он и взялся. И на все прочее.

Она потерла виски и попросила:

— Унеси.

— Выкинуть? — деловито осведомилась Ляля.

— Нет, — цветов было жаль, все-таки они ни в чем не виноваты. — Просто унеси. Поставь… куда-нибудь. Когда Марью ждать, не сказала?

Ляля покачала головой.

Плохо.

С сестрицы станется поезд проигнорировать, но отправиться на рассвете, если не ночью. Или ночью не рискнет? Пусть ее «Руссо-Балт» и ходу хорошего, и фарами оснащен ярчайшими, но все ж ночная дорога не безопасна. И стало слегка совестно, как прежде, что она, Василиса, заставила сестру переживать.

Но Василиса упрямо тряхнула головой.

Заставила.

И еще заставит. Но… это ее, Василисы, выбор. И ее решение. И надобно отдохнуть, подготовиться к разговору завтрешнему, который не будет простым. Но сон не шел. Василиса ворочалась в постели, а в голову лезли то страх, что она не справится, ни с конюшней, ни с Марьей. То слова, которые нужно будет сказать всенепременно, и сказать четко, ясно, чтобы быть услышенною, то отчего-то лошади и Демьян Еремеевич, с его серьезностью и спокойствием.

В конце концов, уставши ворочаться, Василиса встала и накинула халат.

За окном было черно.

И в черноте этой мерцали бледные звездочки. Луна обглоданная повисла над горами, грозясь рухнуть в самую глубокую пропасть. Стало вдруг беспокойно. И Василиса заметалась по кухне, переставляя баночки с приправами, касаясь травяных мешочков, ища в них успокоение.

— Хватит, — сказала она себе.

И глянула на часы.

Полночь давно уж минула… и что делать? Может, тесто поставить? На плюшки. Конечно, блюдо простое, Марью встретить бы чем куда более изысканным, но… впервые, пожалуй, не хотелось. А плюшки успокоят.

И она сняла тяжелую миску.

Молоко.

Сахар. Щепотка соли. Огонь, чтобы смесь согрелась… вот так. И размешать деревянною палочкой, хотя давно уж растворились и соль, и сахар. Отлить. Сыпануть дрожжей, укутать полотенцем.

Отлично. Полчаса и забродят.

Василиса сдула прядку волос. И поняла, что, если неясная тревога вовсе не отступила, то, во всяком случае, стала почти неразличимою.

Мука.

И яйца. Топленое масло. Молоко, в котором растворился сахар. Стручок ванили Василиса опустила на несколько мгновений, а после, раскрыв ножом, вычистила семена, которые проварила отдельно. Аромат ванили стал явным, тяжелым.

Смешать.

И добавить пробудившиеся дрожжи. Вымесить ком, тяжелый, тугой. Тесто пока не чувствовалось живым, зато и раздражение уходило.

Василиса сложила ком в таз и накрыла полотенцем. Вот так. Теперь пару часов… или до утра даже. Можно вернуться к себе и, если повезет, уснуть.

Во двор она вышла без особой причины.

Ночь.

И прохлада. Стрекот кузнечиков в траве. Звезды. Луна, которая все-таки не сверзлась в пропасть, но вполне себе твердо держалась на небосводе.

А главное тихо… было тихо, пока тишину эту не разогнал грохот копыт. И звук в ночи показался слишком уж сильным, бьющим по нервам. Василиса обернулась.

— Пожар! — этот крик разнесся над округой, перебивая, перемалывая ночную тишину. — Беда! Пожар!

Жеребец влетел во двор и заплясал, закружился, то ли не способный сразу остановиться, то ли все еще силясь скинуть мальчишку, распластавшегося на широкой конской спине.

— Пожар! — всхлипнул тот, судорожно цепляясь за гриву. — Конюшни… горять… дядько велел… ехать… подмога…

— Мамочки родные! — Ляля выкатилась на крыльцо, как была, в длинной просторной рубахе. — А что ж это деется…

— В город скачи, — велела Василиса. — Зови помощь. Кого можешь. Родных… не знаю. Обещай, что заплачу. Не обижу.

Она развернулась и поднялась в дом.

Скинула халат.

— Барышня, что вы удумали…

— Подай костюм.

— Так еще не обсох…

— Другой. Любой, — душила ярость, ледяная, оглушающая и в то же время изрядно проясняющая мысли. Пожар не возник случайно.

Там нечему гореть.

И, стало быть…

— Не след, барышня… что-то вы там сделаете… огонь же ж… мужиков ждать надобно.

Огонь.

Каменные стены не горят, как и кирпичные, а вот солома — дело иное… крыши… черепица растрескается. А вот если огонь повредит стропила, то и крыша просядет.

Лошади…

В леваде. Аким не стал бы возвращать их в грязные стойла. Зачем? Ночи ведь теплые, спокойные… волки…

Василиса застегнула пуговки на жакете. Костюм и вправду не до конца обсох, и влажная ткань неприятно липла к коже. Но не в платье же ехать, в самом-то деле?

Хмурого она вывела сама. И тот, злой спросонья, нервно прял ушами.

— Надо, мой хороший, надо… — она накинула уздечку. И с трудом, но подняла-таки потник, забросила на конскую спину.

Отвыкла.

А прежде сама седлала. Ничего, справится. Седло стало ровно, а вот подпругу получилось затянуть раза этак с третьего. И Василиса сдула пот со лба. Появилась мыслишка, что и вправду в ее присутствии нет никакой надобности. Что сил ее малых не хватит, чтобы пожар затушить, что она скорее даже мешаться станет, и надобно ехать с утра.

Ущерб оценить.

Заявление написать в полицию или же отправить кого-то, кто вовсе возьмет на себя подобные заботы.

— Барышня! Куда ж вы одна… — Ляля скатилась с крылечка. — Насилу собралася. Погодите, я сейчас…

Кобылку Ляля заседлала весьма ловко. И в седло взгромоздившись, подняла юбки, закрутила вокруг талии.

— Что? У меня, чай, амазонков нет, — сказала она мрачно.

— Подарю, — пообещала Василиса. — Бархатную.

— Ну… тогда с Богом, — Ляля широко перекрестилась. — А огоньку-то…

И Василиса, спохватившись, создала крошечный светящийся шар. Пусть получился он небольшим, с детский кулачок, но света давал достаточно, чтобы не переломать ноги на горных тропах.

А вот зарево пожара они увидали издали. И Хмурый сам, без понуканий, прибавил шагу. Шел он ровно, будто стлался над землей. Пахнуло дымом. И Василиса закашлялась, а после, убрав светляка — надобности в нем ныне не было — набросила легчайший полог.

Горело…

Все.

Все три здания. Огонь полз по стенам, отчаянно пытаясь вцепиться в камень ли, в кирпич, скатывался и вновь раскрывался. Тлели остатки соломы. Поднималась сухая парная вонь от навозной кучи, мешаясь с иными дымами.

— Барышня! — Аким вынырнул из темноты, весь в саже, черный, страшный. И Хмурый шарахнулся было, присел, готовый взвиться свечой, но был остановлен. — Барышня, дальше неможно, палит нещадно.

Василиса и сама ощущала жар, исходящий от конюшни. А еще силу, которая клубилась где-то там, не позволяя огню погаснуть.

— Лошади?

— Так… как полыхнула, ворота открыл. Пошли, родимые. Далеко не забредут, а волки огня побоятся…

— Такого и вправду.

Это не было огнем в полном смысле слова. Сотворенный человеком, заговоренный силой, он грозился уничтожить все, что еще осталось от конюшен. И Василиса сжала кулаки от бессилия, глядя на то, как медленно оседает, проваливается крыша манежа.

— Я малого отправил, велел людей звать, — Аким отер пот. — Только…

Люди не помогут.

Этот огонь сожрет и песок, и воду, и силу… погань какая! Василиса тряхнула волосами. Она, конечно, не Александр, которого Господь одарил силой щедро, и не Марья, способная одним движением руки осадить пламя, и не Настасья с ее придумками… но и она Радковская-Кевич, а стало быть — на что-то да способна.

— Барышня! — взмолился Аким.

— В огонь не полезу, — пообещала Василиса, вполне, к слову, искренне. Конюшни-то она отстроит, но вот сила… чужая сила раздражала.

И манила.

Она сделала шаг.

И еще один.

И еще… пахнуло жаром в лицо, в воздухе закружился пепел и искры, а сам он сделался горек, что застоялая вода. Но Василиса вдохнула эту горечь.

И сосредоточилась.

Потянулась к проклятому клубку, питавшему пламя, почти коснулась его и отпрянула, обжегшись. Кто бы ни принес эту погань, он позаботился о том, чтобы даже маг не способен был погасить ее.

Ничего.

Василиса разберется.

Как там наставник говорил? Ох, не зря пеняли ее за лень и отсутствие интереса к учебе, не зря… клубок переливчатых нитей предстал пред внутренним взором. Тонкие, золотистые, надо полагать, это внешняя защита, та самая, которая отзывается жаром на приближение чужой силы.

И, стало быть, трогать нельзя.

Но как пробиться… если осторожно… не спеша.

Вдох.

И выдох.

Внутренние нити кажутся одинаковыми, чего быть не может. Не должно. Просто Василиса не умеет смотреть, иначе заметила бы ту самую, на которой крепится заклятье. Если ее перерезать…

…одна из нитей замерцала, и шар пришел в движение, он повернулся, порождая новую волну пламени. А Василиса решилась. Она потянулась к этой нити, которая продолжала сверкать, манила, дразнила своей недоступностью.

Ничего.

У Василисы самой силенок немного, а потому и сотворить нить толстую не выйдет при всем желании. А вот тонкая, легкая, что игла… и сквозь переплетение сторожевых, к самому сердцу, чтобы это сердце обвить и…

— Стой!

Крик заставил вздрогнуть.

И отвлечься.

И нить силы рассыпалась, опалив Василису жаром чужой силы. И в следующее мгновенье этот жар стал почти невыносим, показалось, что вот-вот он дойдет до Василисы, погребет ее под огненною волной и… и все исчезло.

Опало.

— Господи, Вася, ты дура! — воскликнула Марья, убирая руки. Пальцы ее слегка дрожали, и дрожь эту не способно было скрыть кружево перчаток. — Как знала… Вася…

— Маш?

Марья покачнулась, но Вещерский, который точно не отпустил бы жену одну на ночь глядя — да и с собою странно, что отпустил, — не позволил ей упасть. Впрочем, Марья отмахнулась от этой помощи.

— Ты понимаешь, что едва не сотворила?

— Погасила пламя?

Пламя и само оседало, успокаивалось.

— Дамы, — Вещерский слегка поклонился. — Если вы не возражаете, я займусь наведением порядка. Заодно зафиксировать надо, пока эманации не успокоились.

Марья вяло отмахнулась.

И обратила взгляд на Василису.

— Ты едва не погибла, — прозвучало это с обычным Марьиным ледяным спокойствием, обманываться которым не следовало. — Вась… я понимаю, что тебе магия не давалась, но элементарные вещи ты могла бы запомнить!

— Я запомнила.

Марья сделала глубокий вдох.

— Если бы я перервала главную нить, то заклятье распалось бы.

— Несомненно, — согласилась Марья и спросила. — И куда в таком случае ушла бы энергия?

— Какая?

— Заключенная в ядре, которое ты бы разрушила?

Василиса закусила губу.

— То есть, об этом ты не подумала? А если сейчас?

— Вовне?

— Вовне, — согласилась Марья, прикрыв глаза. — Уже хорошо… а вспомни из курса элементарного энергопостроения…

Вот что Василисе категорически не давалось, так это элементарное энергопостроение.

— …по какому вектору устремляется сила в неоднородном энергетическом поле?

Точно так же на Василису смотрел наставник, мягко и с сожалением, с пониманием, что не будет из нее толку, но вот хотя бы попытаться можно.

— По… наиболее насыщенному силой?

— Именно. А вокруг… — Марья обвела рукой. — Если ты заметила, потоки на диво стабильны… и твоя нить стала бы тем самым вектором насыщенной силы.

И, стало быть, все пламя, заключенное в заклятье, выплеснулось бы на Василису.

— Вижу, поняла, — Марья стянула перчатки и ими отерла лоб. — Вы меня в могилу сгоните!

В воздухе кружился пепел.

А пламя, лишенное подпитки, постепенно опадало. Оно сползало с закопченных стен, еще держалось под крышей, но как-то неловко, будто не способное решить, что ему делать дальше.

— Как ты вообще здесь оказалась? — Василисе было… неудобно.

Пожалуй.

И еще стыдно.

Им же говорили, определенно, говорили, что разрывать ведущую нить можно лишь у конструкций малой насыщенности. Или тех, у которых энергетическое ядро ослаблено. А она… она и вправду едва не погибла. И осознание того приходило постепенно, с нервной дрожью, с пересохшим ртом, с языком, что приклеился к горлу.

— Утром этот позвонил… управляющий. Заявил, что уходит, что ты капризна и невозможна, что не желаешь понимать очевидного и вовсе ведешь себя истерично. Сначала я была зла, так зла… а потом подумала, что впервые, пожалуй, нашелся человек, с которым ты в чем-то не сошлась. И зная тебя, я подумала, что в том точно нет твоей вины, — Марья оперлась на грязный капот автомобиля. И смахнула темную искру, что прикипела к льняному ее костюму. — Сразу захотелось разобраться. Да и не отпускало какое-то беспокойство. Вот и решила, что надобно тебя навестить.

Василиса кивнула.

Повезло.

— Вещерский, конечно, говорил, что лучше с утра выехать… хорошо, что не послушала. Аккурат успели на полуденный курьерский.

— С автомобилем?

— Отчего нет? В грузовых вагонах место было.

И вправду, отчего нет.

— Не слишком удобно, но до города добрались…

— Почему до города?

— Не хотелось тебя среди ночи беспокоить. Думали, в гостинице остановимся на день, все одно надолго задерживаться не планировали, но… тут мальчишка под колеса выскочил с криком, что конюшни горят. И веришь, я вот сразу поняла, про какие конюшни речь идет.

Она тихо вздохнула и прижала тонкие пальчики к вискам.

— Я этого урода на каторгу отправлю.

И Василиса поверила.

В своих желаниях сестра, как правило, бывала весьма конкретна и последовательна.

— Может, не он? — робко заметила Василиса.

— Разберутся, — Вещерский переступил через спекшуюся кучу. — Мне кажется, что нам здесь делать нечего.

— А пламя?

Он вытянул руку, раскрыл пальцы, и огонь погас. Сам собой. Вещерский же встряхнул ладонями.

— Повезло. Старая защита хоть как-то, но сработала. Однако опорные балки придется менять… и не только их. Впрочем, предлагаю вернуться сюда утром.

— С полицией, — добавила Марья.

— Само собою, — Вещерский никогда-то с женой не спорил. И теперь вот кивнул серьезно, и Василиса поняла, что полиции здесь будет много, возможно, соберется вся, которая есть в городе, исключительно из уважения к княжичу, его роду и злопамятности, которой Вещерские славились.

— Ты с нами? — Марья заняла водительское место.

— Верхом.

Возражать не стали. Только Ляля проворчала:

— Ехали б вы, барышня, уже по-человечески…

Глава 26

В доме горел свет. Брошенный у парадного входа «Руссо-Балт» перегородил дорогу, и казался-то он в этом месте чужим. Чересчур огромный, лаковый, какой-то вызывающе-роскошный, видом своим внушал трепет.

Вот только Василиса слишком устала, чтобы трепетать.

Она отвела Хмурого в конюшню, расседлала и, потрепав по спине, сказала:

— Извини, но это все… ждут меня.

Он кивнул и, дотянувшись губами до волос, дунул в ухо, будто утешая.

— Тебя я точно никому не отдам, — Василиса провела по бархатной шее. — И ничего никому не отдам.

И преисполненная решимости поднялась по ступеням, и дверь толкнула, и вошла… и набрала воздуха сказать, что пожар-то ничего не изменит в ее планах, разве что расходы на ремонт вырастут, но и только.

Однако ей не позволили произнести ни слова.

— Вот, — Вещерский сунул в руки огромную кружку, над которой поднимался пар. — И ты вновь оказалась права, дорогая.

— Я всегда права, — Марья устроилась здесь же, в холле, на низенькой софе, на которую — немыслимое для нее дело — забралась с ногами. Туфли ее валялись на полу, а короткий жакет, отделанный золотым шнуром, и вовсе повис на спинке стула. Марья расстегнула тугой воротничок рубашки. — Рассказывай.

— О чем?

В кружке плавал чай.

И еще какой-то мусор. Пахло мятой, ромашкой, но как-то чересчур уж крепко. И ванилью. И…

— Что он туда насыпал?

— Что ты туда насыпал? — Марья посмотрела на мужа, который пожал плечами:

— Что нашел, то и насыпал.

Нашел он, кажется, еще тетушкины запасы, судя по тому, что всплыло на поверхность кружки.

— Если бы ты, как нормальные люди, обзавелась постоянной прислугой, ему не пришлось бы проявлять таланты, которые у него отсутствуют напрочь, — Марья свою кружку понюхала осторожно.

— У меня Ляля есть…

— А где она, к слову?

— Так… на кухню пошла.

— Уже хорошо, — Марья кружку отставила, так и не притронувшись. — Извини, дорогой, ты всем хорош, но к кухне тебе лучше не подходить.

И чуть тише добавила:

— Как и мне.

Вещерский вновь пожал плечами и отошел, всем видом своим показывая, что он вовсе не стремится освоить высокое искусство кулинарии.

— А ты, Вася, садись и вправду рассказывай, что тут… — Марья потерла лоб.

Василиса и присела.

И кружку на пол поставила.

Ляля чай подаст. Чуть позже. Когда доберется все-таки до кухни. И Василиса надеялась, что Лялиной прозорливости хватит подать не только чай, что в шкафах кухонных найдется ветчина, сыр и хоть какое-никакое печенье.

А на рынок так и не сходила.

— Рассказывать… почему ты не сказала, что тетя оставила все мне?

Сложно подозревать людей близких в обмане. И сердце болезненно сжимается, а потом стучит, спотыкается, и язык снова становится тяжелым, а подходящие случаю слова в голову не приходят. В голове этой пустота полнейшая.

— Да как-то… не пришлось, что ли? — Марья слегка нахмурилась. — Сперва… ты в отъезде, похороны эти… и дела… она ведь не болела. И умирать не собиралась. И письма мне писала, такие, знаешь, вежливые. Я ей тоже писала. А потом звонят и говорят, что она умерла.

Вещерский устроился у окна, за которым чернела ночь. И смотрел, будто способен был увидеть что-то в этой черноте.

— Я же… не очень хорошо себя чувствовала… Настасья как раз из Франции вернулась, а потом назад собралась, а я не хотела, чтобы она уезжала. Мы постоянно ругались.

— Вы всегда ругались.

— Это да. Но тогда — особенно… еще Сашка из дому сбежал. Решил в моряки податься. Насилу нашли.

— Я не знала. Я ведь…

— В отъезде была, да… но мне следовало сказать. Только… как-то оно и вправду… не пришлось. Сперва похороны. Потом, после похорон, имущество… ладно дом, с ним просто, а вот заводы… я в лошадях ничего не понимала. Думала из наших кого поставить, но переезжать отказались. Тогда попросила управляющих порекомендовать человека знающего, чтобы оценил все, чтобы… вот и приехал этот…

Тихо хрустнули кости.

— Извините, — Вещерский разжал руку. — Не обращайте на меня внимания.

Он пошевелил пальцами, и вид у него сделался презадумчивый.

— Рекомендации у него были отменнейшие. Да и впечатление произвел…

В это Василиса охотно поверила. Впечатление Василий Павлович производить умел.

— И что он сказал?

— Сказал, что тетушка в последние годы совершенно отошла от дел… — Марья обняла себя и поморщилась. — Что на заводах беспорядок полнейший. Людишки погрязли в воровстве, лошади… больны или дурны, что толку от них не будет.

— И ты поверила?

— У него были рекомендации! Отчего мне было не верить, — прозвучало так, будто Марья оправдывалась, хотя, конечно, подобного быть не могло, ибо Марья никогда-то не оправдывалась, даже в детстве, даже когда ее поймали на кухне с банкой сливового джема. Тогда она, помнится, заявила, что имеет полное право на этой самой кухне находиться и брать продукты для собственных надобностей.

И ведь поверили же.

Ругать и то не стали.

— А сама ты там бывала? — поинтересовалась Василиса.

— Нет.

— Почему?

Марья покраснела. Так густо и вдруг, что…

— Я лошадей боюсь.

— Что?! — Василисе показалось, что она ослышалась.

— Боюсь я лошадей, — повторила Марья. — Они здоровенные. И злые. И никогда не поймешь, что у них на уме…

— Но ты же ездила верхом!

— Когда невозможно было того избежать, только… поверь, удовольствия это мне не доставляло.

Вещерский, отлипнувши от окна, подошел к жене, обнял вдруг, и это проявление нежности было столь… несвойственно им обоим, что Василиса смутилась. А смутившись, отвернулась.

— Ты не помнишь, ты совсем ребенком была… у тетушки… я никогда-то им не доверяла, но тетушка решила, что мне пора в седло садиться. Я училась. Я старалась. Только… однажды лошадь понесла. Уж не знаю, чего испугалась, но я сперва держалась, потом свалилась под копыта.

Марья судорожно выдохнула.

— Я, как подхожу, всякий раз…

— Но как тогда ты вообще в седло садишься?

— Под контроль беру. Полный.

— Это же…

Подобные заклятья требуют полнейшей сосредоточенности, высшей степени самоконтроля и умения распоряжаться силой. Ко всему держать долго их не получится.

— Почему ты просто никому не сказала, что…

— Что боюсь?

— Именно.

Марья посмотрела на мужа. А потом призналась:

— Сплетничать станут. Смеяться.

— И пускай себе, — отозвался Вещерский. — Я тебе это уже говорил.

— Я не могу позволить, чтобы кто-то смеялся над нашим родом… и вообще, вот Настька червяков боится. Дождевых.

Это прозвучало почти как жалоба.

— Чего их бояться? Они маленькие. А лошади огромные и с зубами и… и я не собиралась от них избавляться вовсе. Я думала, что, может, тебе будет интересно, когда вернешься. Ты же любила здесь бывать. И завод этот… что мы возьмем коней, которые наши, с Урала или еще из Подмосковья, там молодняк всегда имеется. Можно ведь не выставлять на аукционы, а тебе отдать… только…

— Мне интересно не было?

— Не было, — согласилась Марья. — Из-за этого… идиота! Господи, я до сих пор на него зла! Ты в него была влюблена, а он… трус несчастный!

— Ты сейчас о ком?

— О Ракитском, конечно. Ты, когда все… случилось, прямо вся погасла. Я надеялась, что за границей развеешься, вернешься прежней. А ты будто еще больше закрылась. Как вернулась, так все. Дома осела. Ни принимать никого не желала, ни сама в гости… я пыталась тебя хоть как-то растормошить, но чем больше пыталась, тем хуже получалось.

Василиса нахмурилась.

Она погасла?

Она расстроилась, само собой, хуже, чем расстроилась, ибо происшествие было не из приятных. Но в остальном…

— Помнишь, тот поход в оперу? Господи, та ложа обошлась мне в целое состояние, а ты сидела так, будто… не знаю, мечтала сбежать оттуда!

— Мечтала, — созналась вдруг Василиса. — Она так голосила!

— Кто?

— Эта вот… такая… — Василиса раскинула руки, впрочем, вряд ли ей удалось и вправду очертить стати сладкоголосой дивы Изряжской, звезды Петербурга и многих зарубежных театров. — У меня просто уши закладывало! А еще я так и не поняла, в чем там было дело и почему она куда-то в конце концов рухнула.

— Она не рухнула, — Марья закрыла лицо рукой. — Она спрыгнула с обрыва! Это была драма!

— Для меня точно.

— И для меня, — проворчал Вещерский.

— А ты вообще молчи. Я давно поняла, что ты на редкость черствый далекий от искусства человек, — отмахнулась Марья. — Но от тебя-то, Василиса… голосила! Господи… Изряжская голосила… кому сказать.

— Никому не говори, — попросила Василиса и неожиданно для себя хихикнула. — Но мне сразу голова заболела…

— А я думала, что сюжет тебе напомнил…

— Я вообще не поняла, в чем там сюжет.

— Я тоже.

— Господи, меня окружают дикие люди. Программку я для чего покупала? — Марья подняла очи к потолку. — В ней все написано.

— Так… ты ж читать не позволила, — оправдываясь, сказал Вещерский.

— Потому что приличные люди не читают программки на виду у всех. Приличные люди внемлют искусству всей душой.

Василиса не выдержала и опять хихикнула.

И рассмеялась во весь голос. И удивилась, когда Марья рассмеялась тоже. Смех у нее оказался звонкий, хрустальный, совершенный, как она сама.

— А… а галерея искусств?

— Это та, где на стенах простыни висели, краской испачканные? Или квадратные коты?

— Тоже висели? — уточнил Вещерский, за что получил по руке.

— Дикари!

— Дикари не висели, — Василиса вытерла глаза.

— А поэтический салон? Ты всего раз сходила и все…

— Потому что не могла я дальше этот бред слушать. Там же набор слов и звуков. Смысла никакого.

— Это современное искусство, — возразила Марья. — Смысл там есть, он просто неявен.

— Слишком уж неявен.

— Черствые, черствые люди… а… тот вечер у баронессы Вельской? Ты фактически сбежала, стоило появиться сыну баронессы…

— У нее подали бутерброды с несвежей семгой.

— И?

— С очень несвежей семгой. Боюсь, если бы я не ушла… — Василиса замолчала, позволяя Марье самой додумать.

— О…

Марья коснулась щек.

— И вообще… ты перестала принимать приглашения, а на балах вела себя так, будто тебе там скучно.

— Мне там и вправду было скучно, — Василиса положила руки на колени. — Что мне там было делать? Для дебютантки я, извини, старовата. Да и вообще… танцевать я не особо люблю. И это ты у нас блистаешь, а я…

— Сидишь дома и печешь пироги.

— Что плохого в пирогах?

— Ничего. Я бы вот не отказалась от парочки, — Марья положила ладонь на живот. — Выехали в спешке, а после применения силы я обычно ем, как не в себя.

— Пирогов не обещаю, но… Ляля! — крик разнесся по дому. — Чай есть?

— Есть. Я же заварил.

— Дорогой, ты заварил не чай, ты заварил, пожалуй, чужой мусор. А это невежливо.

— Почему?

— Может, это был особо ценный мусор. Вась, может, мы его в город отправим? Пусть найдет еды…

Ехать в город не понадобилось. Ляля появилась, словно только и ждала, что этого крика. Она вкатила старую, еще тетушкину тележку, на которой нашлось место и небольшому самовару, начищенному до блеска и чайному сервизу. Меж фарфором примостилось блюдо с крохотными, на один укус, бутербродами.

— Видишь, не надо никого отправлять. Благодарю, — Вещерский забрал тележку и подкатил ее к софе. — Кушай, дорогая. Когда она голодает, у нее характер портится.

Сказано было для Василисы.

— У меня чудесный характер! — возмутилась Марья.

— Не спорю. Но от голода он становится чуть менее чудесным.

Марья кивнула и подхватила сразу несколько бутербродов.

— Значит, ты его не любила?

— Кого? — на всякий случай уточнила Василиса. Но тут же сказала. — Нет. И его тоже. И вообще никого. И не знаю. Может, любовь — это вообще не для меня? Может, я рождена, чтобы жить старой девой.

— Высокая цель.

— Ешь, — велела Марья мужу. — Он хороший, но иногда говорит, когда следовало бы помолчать. И ты тоже ешь. Все ешьте. Я тогда не буду думать, что мне кто-то в рот заглядывает… значит, Настька права? Мне нужно было просто оставить тебя в покое?

— Не знаю.

Ветчина была неплохой, но все же не отличной. И на рынок Василисе все-таки следует отправиться самой. А вот сыр удался. С резковатым ярким вкусом, но меж тем нежный, тающий.

— А кто знает?

— Тише, девочки, не ссорьтесь…

— Ляля, комнаты готовь, — Василиса потерла глаза, поняв, что невероятно устала. — Всем отдых нужен.

— Нужен. Только… извини.

— За что?

— Наверное, за все… мне приходили отчеты. Я… я подумала, что если тебе и вправду не интересно, то к чему держать имущество, от которого одни проблемы? То у них сап, то еще какая-то напасть. Мне ж постоянно письма шли. То на починку крыши деньги нужны, то сена заготовить годного не вышло, то левады чинить, то амбары погорели…

Она махнула рукой.

— Лошадей сторговать получалось слабо. Хотела было перевести в наши конюшни, но эта… с-скотина, — слово Марья почти выплюнула, и синющие глаза ее сузились, а над светлыми волосами появились крохотные искорки силы.

— Дорогая, не стоит переживать.

— Думаешь?

— Конечно. Просто отправь его на каторгу. К чему нервы тратить?

И вправду.

— …эта скотина, — почти спокойно продолжила Марья. — Сказала, что лошади очень слабые, что смысла их держать нет, ко всему болели они часто. А брать больную лошадь, сама понимаешь, никто не рискнет.

Василиса кивнула.

— Он продавал их… а вот сами конюшни… не знаю, что меня удерживало. Возможно, память о тетушке, а может, цена… или и то, и другое вместе? Нет, сперва он о продаже не заговаривал, в последний год только. Может, желающих не было… а потом вдруг появились.

— И на дом?

— И на дом.

— И кто?

— Да так… купец один… наследник состояния. Как мне доложили, человек пустой, но с деньгами.

— И ты…

— И я дала слово, — Марья поморщилась. — Еще до того, как ты собралась здесь лето провести. Пойми, я полагала, что ты все-таки выйдешь замуж и уедешь. А кроме тебя этот дом никому-то не нужен.

— А почему ты просто не сказала? — Василиса не собиралась обвинять сестру, но прозвучало именно обвинением.

— Забыла. Вот… просто забыла.

— Ты?

— Я. Я тоже могу что-то да забыть. Особенно, когда документы еще не оформлены. Была договоренность, но после человек, который и занимался вопросом продажи дома, вдруг взял и исчез. И я решила, что покупатель передумал. Случается. Сейчас Крым популярен, но в то же время земли здесь хватает. А вопрос с водой можно решить с помощью толкового мага. Дом же этот… он старый и в ремонте нуждается, да и не так уж и велик. Семье в нем будет тесно.

— Это смотря какой.

— Возможно, — не стала спорить Марья. — Однако стоило тебе уехать, как мне прислали проект с купчей вместе.

— Надеюсь…

— Сумму давали вдвое против запрошенной. И это хорошие деньги.

— А нам так нужны деньги?

— Не то, чтобы нужны, но… это и вправду выше реальной стоимости дома. Я и подумала, что грех упускать подобный случай. Тебе, коль в Крыму так уж нравится, можно виллу снять. Или же иной построить, по новому проекту. Есть один весьма перспективный архитектор…

— Из твоих подопечных? Тех, что современным искусством занимаются? — мрачно уточнил Вещерский.

— Не ревнуй. Он и вправду талантлив.

— Судя по тому уродливому мосту, талант его скрыт так же глубоко, как смысл в тех картинах.

— Ты просто…

— Может, — Василиса поднялась. — Завтра продолжим. Есть кое-какие бумаги, которые я бы хотела показать…

Глава 27

О пожаре на конюшнях Демьян услышал утром.

В ресторации.

— Матушка, помилуйте, где-то там что-то сгорело, а мне теперь с этой виллы носу не высовывать? — Нюсин звонкий голосок разнесся по залу. — Подумаешь, конюшни…

Демьян остановился.

И развернулся.

— Доброго утра, — поприветствовал он и Нюсю, на красоте которой бессонная ночь нисколько не сказалась, и матушку ее, хмурую и недовольную. — Простите, я услышал…

— Матушка мне кататься запрещает!

— В городе беспокойно, — медленно произнесла Ефимия Гавриловна. — Вчера какие-то разбойники подпалили конюшни.

Под сердцем закололо.

Предчувствие было до крайности недобрым.

— Какие, не знаете? В смысле, какие конюшни?

— Старые, — Ефимия Гавриловна оглядела Демьяна. Выглядела она донельзя уставшей. — Здесь когда-то стояли неплохие конюшни. Но хозяйка умерла и все разладилось. Видишь, что бывает, когда наследники относятся к наследству без должного уважения?

— Мама, не начинай…

— У тебя в голове одни танцульки и кавалеры. Добре бы, толковые, а то ведь выбираешь каких-то вертопрахов, у которых в голове тоже одни лишь…

— Прошу прощения…

На улице Демьян столкнулся с Никанором Бальтазаровичем, который кивнул и поинтересовался:

— Слышали, небось?

— Что случилось?

— Пожар на конюшнях. Явный поджог. Пока делом занимаются жандармы, но не скажу, что особо стараться будут. Никто не погиб, а ущерб… конюшни эти и без того не в лучшем состоянии пребывали.

Вот только Василиса вряд ли согласиться с этим утверждением.

— Коль решите проведать вашу… знакомую, то рекомендую взять коляску.

Совету Демьян внял.

Нанятый экипаж катил по широкой дороге, что выбралась за город, развернулась, раскинула пыльные обочины, украсилась желтоватою травой да редкими цветами, цвет которых был почти не различим под слоем пыли. Пыль же покрывала и бока коляски, и извозчика, на диво молчаливого, и самого Демьяна.

Зато добрались быстро.

Конюшни и вправду горели. Некогда белые стены их почернели, покрылись копотью. Крыша первой просела, а второй и обвалилась в одном месте, отчего здание приобрело вид до крайности печальный. Манеж был почти разрушен, да и от ограды осталась дюжина осмаленных жердин. Между ними спокойно бродили лошади.

— Благодарю, — Демьян заплатил названную цену, высокую чрезмерно, судя по тому, как хитро блеснули глаза извозчика, и вышел.

Огляделся.

Нашел взглядом Акима, который держался подле лошадей и что-то говорил высокому господину в хорошем костюме. Господин держался вольно и Демьяну был незнаком.

А еще весьма собой хорош.

Настолько, что сразу стал подозрителен.

— Доброго дня, — Демьян вежливо приподнял котелок и был удостоен превнимательнейшего взгляда. И по взгляду этому, по холодноватой зелени глаз узнал господина.

Вещерский?

Со старшим Демьян лично был знаком и не сказать, чтобы знакомство это доставило удовольствие, скорее уж убедило в мысли, что от людей подобных следует держаться подальше. Уж больно силен был князь. Да и княжича окутывала та же аура родовой силы.

— Демьян Еремеевич, — представился он и смутился, ибо смотрел Вещерский вроде бы спокойно, но так, будто насквозь его видел.

— Слышал о вас, — сказал Вещерский и руку протянул. — Батюшка просил… приглядеться.

По спине пополз холодок.

Вот…

— Иди, Аким, мы же тут пока погуляем… жандармов местных я еще раньше спровадил, — Вещерский поморщился. — На диво бестолковые людишки. Привыкли, что все тут благостно, спокойно… разжирели. Как вы себя чувствуете?

— Неплохо, — осторожно заметил Демьян.

— Вижу… преображения пошли на пользу?

В глазах Вещерского мелькнула тень насмешки, но не обидной.

— Не стоит смущаться. Когда-то и батюшка мой сделал… один рисунок. Как выяснилось, до крайности полезный, не единожды спасший ему жизнь. А потому и мне не удалось избежать подобной же участи.

— Не заметно.

— Мне делали не здесь, а в Поднебесной. Все немного иначе. Однако отчет я прочитать успел. И рад, что сила к вам возвращается. Однако не сочтите за пустое, мне бы хотелось знать, как вы оказались здесь?

— В некотором роде случайно… но…

— …и не связано ли это с прекрасной сестрой моей замечательной супруги?

Кажется, Демьян покраснел.

Самую малость.

Главное, что Вещерский улыбнулся и кивнул, то ли себе, то ли Демьяну.

— Василиса удивительное создание, но очень нежное, слабое… не подумайте, что я лезу не в свое дело, но если вы ее обидите, то Марья вас четвертует, достанет печень и скормит мне. А я очень не люблю печень. Вот с детства просто…

— Я… не собираюсь обижать Василису Александровну. И я понимаю, что… не вхожу в круг ее общения. Просто… получилось, что…

— Бросьте, — Вещерский остановился у красного здания. Кирпич выглядывал из-под копоти. И цвет его переменился, стал ярче.

Будто кровь текла по стенам.

— Все эти глупости про звания и титулы… моей своячнице… кажется, это так называется? Так вот, ей требуется рядом человек здравомыслящий и спокойный, вполне вероятно, что далекий от высшего света, который она сама не жалует. Но это мы не о том… лучше скажите, что видите?

— Источник, — Демьян присел на корточки и положил руки на землю.

Сила…

Едва теплилась, и искры были столь слабы, что взывать к ним явно не следовало, если, конечно, Демьян не желал вернуться в теплые целительские объятья и обзавестись еще каким-либо украшением. Однако смотреть он мог.

Он сдвинулся чуть левее.

И отступил.

Поднялся.

Прошелся по пеплу, который поднимался серой пылью, оседая на костюме. И вновь остановился. Опять присел.

— И здесь.

— Даже так? — это Вещерский произнес тихо.

Третья и четвертая точка обнаружились подле остальных строений, а пятая — в манеже. Земля сохранила эманации силы, пусть и куда более слабые, чем у красной конюшни.

— Пожар определенно искусственный, — Демьян вернулся туда, откуда начал. Теперь, установив все источники огня, он занялся тем, который представлял наибольшую опасность. — Четыре зажигалки… обыкновенных, такие сделать несложно, был бы камень силы и кое-какие умения. Впрочем, и купить их тоже можно… не сказать, чтобы в скобяной лавке, но при желании.

Вещерский кивнул.

— А вот то, что здесь…

Сила буквально пропитала землю. Она исходила и от пепла, и от камня, и от кирпича. А главное рисунок ее, показавшийся на долю мгновения знакомым, вдруг сложился сам собой.

И Демьян сглотнул.

А после сказал то, что надлежало сказать.

— Бомба.

— Что? — Вещерский встрепенулся.

— Бомба, — повторил он, вытирая вспотевшие руки. — Один в один, как та, которая… в Ахтиаре.

— Уверены?

— Я запомнил рисунок, только не пойму, почему она не взорвалась.

Сила, будто почуяв Демьяна, встрепенулась.

— Отойдите, — велел Вещерский так, что ослушаться его и мысли не возникло. Демьян отступил на три шага и остановился. Но Вещерский махнул рукой, мол, еще дальше. И махал, пока Демьян не добрался до границы левады.

— Там и стойте, — крикнул он. Затем ослабил узел галстука. Расстегнул и убрал в нагрудный карман запонки, слегка поднял рукава.

Его сила ощущалась ледяным потоком, накрывшим и строение из красного кирпича, и остатки манежа, и конюшню с провалившейся крышей.

Накрыла и замерла.

Застыла.

Демьян буквально видел, как одна сила тянет другую, впитывая ее, вплетая и возрождая к жизни. Вот поднялся и закружился пепел, а следом и высушенная пламенем земля.

— Ишь, барин… — цокнул языком Аким и, смутившись, попятился. — Я туточки за доктором послал, чтоб лошадок глянул…

— Молодец.

— А то барышня со вчерашнего дюже в печали… только поганец сказал, что не поедет.

И вправду поганец. Надо будет самому заглянуть к этому… лошадиному доктору, который слишком уж занят для дел малых.

— Так я того… у Севастьянова мази прикупил, — продолжил Акимка. — Он, пущай не доктор, только ведьмачит помаленьку, и мази у него хорошие. Наши все пользуются.

Демьян молча вытащил кошелек.

— Хватит?

— Так… да, — рубль Аким взял бережно и с немалым достоинством. — Только… доктора бы все одно.

Что происходило перед ним, Демьян не слишком понял. Просто вдруг небо покачнулось, и земля тоже, и устоял он лишь потому, что Аким подставил плечо.

Кажется, из носу потекло.

А сила клубилась.

Загустевала.

Она теперь была видна, полупрозрачная, едкая, оплетшая, закрывшая ошметки чужой, которая больше не пыталась исчезнуть.

Вещерский стряхнул руки и, вытащив из нагрудного кармана брегет, откинул крышку. Неимоверно ярко, почти ослепляя, заблестели камушки. И сила исчезла.

Стало тихо.

Только лошади беспокойно сбились в кучу и теперь топотались, потряхивали гривами, ржали тихонько, жалуясь на тяжелую свою жизнь. Да Аким, кажется, молитву шептал.

— Прошу прощения, — Вещерский закрыл часы и убрал в карман. — Несколько не рассчитал.

Он подошел сам.

И платок подал.

Покачал головой, отчего Демьян ощутил себя виноватым, но молча платок принял и прижал к носу.

— Лечить вас я не возьмусь. Все же не моя специализация, боюсь, что только хуже сделаю… попробуйте, — из-под полы пиджака появилась плоская фляга. — Весьма… помогает.

Лечебный отвар был сдобрен коньяком. Или, напротив, неплохой коньяк был изрядно разбавлен лечебным отваром. Но как бы то ни было, головокружение прошло.

— Вынужден признать, что, судя ряду косвенных признаков, вы правы, — Вещерский присел на камень с видом таким, будто находился не на поле подле сгоревших конюшен, но в парадной зале Зимнего дворца.

По меньшей мере.

И вот как у него выходило-то? А главное, что ни пыль, ни серый пепел не прилипали к этому страшному человеку, будто чуяли, что стоит держаться от него в стороне.

— Конечно, я передам след людям, которые в делах подобных понимают более моего, однако… — он потарабанил пальцами по колену. — Однако это многое меняет.

Вещерский глядел на конюшни и был на редкость задумчив.

А после поднялся и сказал:

— Едем.

Демьян поднялся. Убрал платок, шмыгнул носом, убеждаясь, что тот вполне себе дышит и кровь, кажется, остановилась. Спрашивать, куда именно предстоит ехать, он не стал.

Темной масти автомобиль стоял на обочине дороги, выделяясь, что блеском краски, что сиянием хрома. Он был столь роскошен, что Демьян испытал некоторую робость. Впрочем, преодолев ее, он устроился на переднем сиденье.

А Вещерский протянул очки.

— А то в глаза надует, — сказал он, сам надевая подобные. И шлем. И тут же, словно оправдываясь, заметил: — Марьюшка, если прознает, что без шлема езжу, ругаться станет. Вы ведь не женаты пока?

Как-то это прозвучало… с перспективой.

— Пока нет.

— Уж не знаю даже, сочувствовать вам или завидовать.

Глухо, ровно зарокотал мотор, и «Руссо-Балт» аккуратно тронулся с места.

— Полагаю, что мы несколько опоздали, но все же надежда умирает последней… да…

— Куда опоздали?

— К найлюбезнейшему Василию Павловичу, которого следовало бы еще вчера задержать. Глядишь, и жив бы остался…

Ветер стеганул в лицо.

И автомобиль полетел так, что Демьян против воли вцепился в дверь. Подумалось, что если та вдруг распахнется — а слышал он про подобные случаи — то Демьян точно не удержится. И будет смерть его, мало что совершенно не героической, так и напрочь лишенной хоть какого-то смысла. Впрочем, опасения свои он держал при себе и вскорости совершенно успокоился: Вещерский вел машину спокойно и терять дороги явно не собирался. А когда впереди показались дома, и скорость скинул. Засигналил.

— Но кто мог знать… кто мог знать…

Он остановился у доходного дома, с виду весьма приличного, и местный дворник, отставивши метлу, поспешил к машине, впрочем, открыть дверь он не успел.

— Доброго утра, любезный, — Вещерский протянул дворнику рубль. — А подскажи-ка, Василий Павлович дома?

— Дома.

— И давно он там?

— Так… — дворник поскреб бороду и спохватился, спрятал лапищу на спину. — Со вчерашнего дня. Как возвернулся злой, так у себя и сидит.

— У себя, стало быть… и злой. Вернулся ближе к вечеру?

— Ага.

— Один?

— Ага.

— А гости к нему наведывались?

— Никак нет.

— И сам он, стало быть, не выходил… что ж, оружие имеешь?

— Как можно, барин…

— Можно, — разрешил Вещерский. — Демьян Еремеевич?

— При мне.

Интуиция молчала. Не чуялось ни дурного, ни хорошего. Просто… подумалось, что и вправду ехали зря. Если Василий Павлович и причастен к поджогу, который при ближайшем рассмотрении выглядел предприятием найглупейшим, то вряд ли он стал бы дожидаться полиции.

Или не полиции.

А уж бомба…

…бомба, которая не взорвалась.

Почему?

И какое к тому отношение имеет супруга князя? И сестра оной, Василиса Александровна… и… сказали бы ей о пожаре? Всенепременно. Как бы она поступила, этакую новость услыхав? Что-то подсказывало, что бросилась бы тушить, пусть и не имея ни сил, ни умений, но все одно не способная находиться в стороне.

А если на то и был расчет?

Но бомба не взорвалась.

В доме было светло. Свет проникал сквозь огромные окна, ложился на ковры, которых тут не жалели. Свет окрашивал широкие перила лестницы во все оттенки золота, да и сама эта лестница гляделась роскошною. Свет окутывал позолотой деревца в кадках и высвечивал тиснение на обоях.

— Третий этаж, — любезно подсказал дворник, который изрядно робел. Верно, в дом с белого хода ему заглядывать не приходилось.

— Вот что, — Вещерскому пришла в голову та же мысль, что и Демьяну. — Иди-ка ты к черному. И если кто бежать вздумает, лови.

— Может, городового кликнуть? Аль из жандармов кого?

Дворник явно пребывал в сомнениях. Оно, конечно, господин пресолидный, однако и публика в доме обреталась не из простых. Нажалуются хозяйке на произвол, та и не станет разбираться, укажет на дверь.

— Не волнуйся, — перед самым носом дворника возникла хорошо знакомая Демьяну бляха. — По делам тайной службы…

Дворник заробел еще больше.

И понятно оно. Кому охота с тайною службой связываться? Однако выбора ему не оставили. Он вздохнул, перекрестился и сказал:

— Все в руце Божьей.

Оно-то так, только… опять вот сделалось беспокойно. И беспокойство это нарастало с каждым шагом. Оно душило, давило, заставляя прислушиваться ко всему, что происходило вокруг.

Вот кто-то смеется.

Смех женский и донельзя радостный. Звенит пианино. Дымом пахнет, но не тем, едким, заставляющим думать о пожаре. Аромат мягкий, сигарный.

Стучат друг о друга костяные шары.

И тонет в мягкости ковра довольный возглас. На третьем этаже тихо и тишина эта кажется густою, ненастоящей.

— Стойте, — Демьяну стыдно за это слово и за собственный страх. Но он точно знает, что дальше идти нельзя. — Нельзя.

Как ни странно, Вещерский не выказывает удивления, как и небрежения.

Кивает.

И медленно осторожно пятится.

Окидывает дом взглядом. И говорит:

— Выводите людей…

— Как?

У Демьяна-то и бляхи нет, а кто ж его послушает.

— И вправду… погоди, — из внутреннего кармана, который представился вдруг Демьяну вовсе бездонным, появляется та самая бляха. — Скажите… скажите, что-нибудь скажите, но убирайте всех…

— А если…

— Нет, не ошиблись, — Вещерский провел ладонью, и в полумраке коридора вспыхнули искры. — Вот… зар-раза!

Искры погасли прежде, чем Демьян сумел различить рисунок, в который они сложились.

— У вас, однако, чутье… стойте. Пожалуй, здесь мы…

Вещерский положил ладони на стену, и по той прокатилась волна силы. В висках снова заломило, а воздух в коридоре стал вдруг густым и тяжелым.

— Так…

Стазис давно перестал быть чудом, пользовались им широко, и Демьян слышал, что даже людей в него погрузить пытались, однако все ж без особого успеха. Но чтобы весь коридор…

— Живых там нет, — сказал Вещерский с немалым удовлетворением. — А мертвым оно не повредит. И вообще… пойдемте-ка как раз живыми и займемся…

Глава 28

Василиса вновь проснулась на рассвете.

Вот ведь… и легла, почитай, пару часов тому, а все одно сна ни в одном глазу, хотя и отдохнувшей себя она не ощущала. Повалявшись в постели в надежде вновь уснуть, Василиса вынуждена была признать, что не получится. А потому…

Тесто за ночь поднялось огромным шаром, от которого знакомо и сладковато пахло хлебом. Присыпанное мукой, обмятое, оно просело, но к рукам не липло. Мялось легко, каталось и того легче.

Василиса решила сделать плюшки.

Мака, правда, не нашлось, но и без него обойдется. Сливочное масло, сахар и корица. Просто. Ароматно. И для завтрака — самое оно. Марья, конечно, раньше полудня не встанет, но, может, оно и к лучшему. Слишком многое нужно было обдумать.

И Василиса думала.

Сразу и обо всем.

Любила ли она?

Ей казалось, что да… то есть с Алексеем ее Марья познакомила. Был он то ли приятелем Вещерского, то ли просто знакомым, который показался Марье в достаточной мере приличным, чтобы принять его в семью. Был Алексей… Господи, да она не помнит, каким он был.

Веселым?

Пожалуй. Он много шутил и сам первым же над своими шутками смеялся. Любил говорить, что жизнь слишком хороша, чтобы тратить ее по пустякам… а в остальном? Надо же, не так много времени и прошло, а Василиса напрочь забыла, как он выглядел. Высокий. Кажется. Выше ее… точно выше, Марья не терпела подле себя низких мужчин, отчего-то полагая невысокий рост почти верною приметой душевной подлости. И откуда у нее этакое предубеждение взялось?

Но дальше… блондин или брюнет?

Или вовсе рыжий?

Нет, рыжего она бы запомнила. А теперь что?

Руки раскатывали кругляши теста, смазывали их топленым маслом, сами посыпали смесью коричневого тростникового сахара и корицы.

Странно-то как… Василиса прекрасно помнит свое волнение. И радость. И предвкушение… наконец-то она, Василиса, станет взрослой. Глупость какая, будто нельзя стать взрослой, не побывав замужем. И счастье какое-то невозможное, головокружительное, только вовсе не от любви. Скорее уж от предвкушения, что она выйдет замуж…

Каталоги.

Разговоры. И радостная Марья, которая, хоть и в положении пребывает, а находит время заниматься… список гостей. Салфетки и цветы. Образцы тканей привозят ежедневно.

И фарфора, ибо сервиз будет заказан специально для торжества.

И ленты.

Голуби, которых доставят из-под Петербурга, ибо только там можно взять по-настоящему белоснежных красивых голубей. Меню торжественного завтрака…

А потом письмо, то самое, короткое, которому Василиса не поверила.

Она скатала тесто колбаскою, согнула пополам, защипнула основание и резко, зло, махнула ножом, разделяя надвое. Получилось сердечко.

…вы замечательная девушка, но сердце мое отдано другой. И не в силах…

Александр пообещал, что, когда вырастет, то найдет поганца и вызовет на дуэль. К счастью, повзрослев, поумнел. Да и уехал Ковалевич далеко, говорили, за границу подался, понимая, что в Империи ему с новою его женой жизни не будет.

Почему-то ту, неизвестную Василисе женщину, стало бесконечно жаль. Она ведь не виновата…

…Марья на нее ругалась.

А Василиса плакала.

Не из-за разбитого сердца, а оттого, что свадьбы точно не будет. И гостей. И… ей слали письма, открытки, букеты и конфеты, поддерживая в этом горе, но те подруги, что приходили — надо же, у нее, оказывается, и подруги еще были — желали лишь одного: подробностей.

Не о Василисе, но о той, другой…

…говорят, что она даже не мещанка, а из крестьян, пусть ныне вольных, но еще родители ее в закупе были.

…и красива настолько, что такой красоты у обычного человека точно быть не может.

…приворожила. Как иначе? Чтоб порядочный человек забыл про семью и долг перед ней? Променял благородную девицу на какую-то там…

Да, пожалуй, хорошо, если они за границу уехали. Пусть будут счастливы.

Василиса развернула очередную плюшку, осторожно погладила края ее. И выдохнула, окончательно успокаиваясь. Та она, семнадцатилетняя девочка, и понятия не имела о том, что есть любовь.

И сейчас не имеет.

Но если у других вышло, то пускай…

Каскевич.

Строг и сдержан. Его представила Марья, а после долго пространно рассказывала, какой он глубоко порядочный человек и с немалыми служебными перспективами. Каскевич был скучен настолько, насколько вообще возможно. Он совершенно не умел шутить, а когда пытался, выходило натужно.

Зато он был внимателен.

И единственный, пожалуй, спрашивал Василису о ее интересах. Он подарил ей альбом с фотокарточками лошадей из Британии.

Слушал.

Улыбался сдержанно. Пожалуй, у них могло бы получиться. Он так и сказал, что стоит попытаться, что, если вдруг Василиса ощутит себя несчастною, он не будет возражать против раздельного проживания, но со своей стороны сделает все возможное, чтобы составить ее личное счастье.

И ни слова о любви.

Но кольцо, которое он поднес, было без традиционного камня, зато сделанное из тонких золотых нитей и тем удивительное…

Василиса вздохнула.

А плакать не стала. Она и тогда-то, когда сообщили, не плакала. Снова не поверила. Каскевич плохо держался в седле. И даже когда случалось сопровождать ее, Василису, выбирал лошадей смирных, спокойных. А тут вдруг…

Марья разозлилась.

Хотя какая глупость, злиться на мертвых… а на похороны Василису не позвали. Марья тоже не велела идти, отписалась, что Василиса слегла от горя.

Ложь.

Еще одна маленькая ложь, которой, оказывается, набралось куда больше, чем можно было вынести.

Василиса переложила плюшки на смазанный маслом противень.

…могилу она все же проведала. И кольцо вернула, хотя по неписанным правилам могла бы оставить себе. Василиса принесла ему букет гвоздик, спокойных и строгих, как сам Каскевич. Именно тогда, кажется, ей еще подумалось, что замужество — не для нее, не для Василисы.

К счастью, ей пришлось соблюдать траур.

И длился он два года.

Нет, можно было бы и раньше, но… два года — не так и много. Пожалуй, именно тогда Василиса и успела оценить всю прелесть тишины.

Разбив яйцо, она выловила желток, позволив белку стечь сквозь пальцы, добавила сливок, взбила… кисточка скользила по тесту, крася его нарядным желтым колером, который запечется румяной корочкой.

…она сказала Марье, что больше не желает ни женихов, ни даже разговоров о них. И Марья согласилась. Только вновь сделала по-своему. И в дом зачастил Ракитский, которого вроде как пригласили наставлять Александра.

Он был… ярким.

Как солнце.

И вдруг показалось, что она, Василиса, очнулась от долгого тяжелого сна. Она снова научилась смеяться. И радоваться жизни. И… и в свет стала выходить, развеяв слухи, что смерть жениха ее подкосила. И казалось, что теперь-то все наладится.

Василиса провела ладонью над тестом, проверяя его.

Хорошее.

Созрело.

И плюшки получатся…

…когда она поняла, что и на солнце бывают пятна? В тот ли раз, когда Ракитский пришел и говорил, будто невпопад? Или в другой, когда шутки его сделались вдруг злы, пусть и направлены не на Василису, но слушать Ракитского стало неприятно.

Или когда он, признаваясь в любви, забрался на перила моста и кричал, чтобы слышали все проходящие. И требовал ответить согласием, иначе он тотчас расстанется с жизнью. И Василиса поняла, что и вправду расстанется…

…потом, после, хмурый человек из жандармерии, отводя взгляд, говорил о пагубных пристрастиях, а Василиса все не могла взять в толк, какие именно это пристрастия. Он пил? Не много. Не больше, чем прочие. Порошки? Нет, он табак нюхал. Не самая полезная привычка, но ведь многие же… перепады настроения? Злость?

Не на нее, но конюха он однажды хлыстом отходил и сильно. И… да, незадолго до того, как…

Василиса сглотнула.

И решительно отправила плюшки в духовку.

Марья глаз не прятала. И выходило, что Ракитский был морфинистом, но скрывал эту свою привычку, иначе Марья ни за что бы…

…и выходит, что тогда, в возке, когда он велел кучеру убираться и добавил пару слов покрепче, за которые даже не подумал извиниться, он был не в себе.

Как и тогда, когда хлестанул коней.

А те пошли. Быстро пошли, но ему показалось, что недостаточно быстро. Кнут свистел. А когда Василиса схватила за руку, то Ракитский обернулся, оскалился, и вдруг показалось, что следующий удар обрушится на саму Василису.

Несчастный случай.

Нет ее вины.

Вот только слухи… всем ведь не расскажешь, что сам он был виноват. И что лошади одурели от боли, а та собака, которая подвернулась… случайность. Всего-навсего случайность.

Василиса присела у плиты, на пол, глядя на потемневшее стекло, за которым плескалось усмиренное пламя. Еще немного и сковороду с водой можно будет убрать. Тесто уже начало подниматься.

…проклятье.

О нем говорили шепотком, осторожным, с оглядкой.

В него верили.

Марья молчала.

А Василиса пряталась в очередном трауре. И кольцо тоже вернула, слишком уж напоминало оно о том, что пришлось пережить. Хотя тогда она не испугалась. Ни когда коляска летела через весь город, ни когда с воем выскочила из-под колес огромная черная собака, ни когда коляска покачнулась, накренилась и с треском рухнула, снеся перила моста…

Ни позже, в воде, из которой выбиралась.

Она обняла себя.

— А почему ничем не пахнет? — для Марьи Василисин халат был коротковат и узковат.

Марья зевнула.

— Еще рано, — открыв дверцу, Василиса вытащила сковороду с остатками воды. Теперь, без пара, плюшки быстро зарумянятся. — Но скоро будет.

— Знаешь, иногда мне хочется, чтобы ты жила с нами. Ты бы выгнала с кухни этого невыносимого француза, которого нанял Вещерский кажется только потому, что он француз, — Марья широко зевнула и не стала прикрывать рот рукой. — Он смеет заявлять мне, что лучше знает, чем меня на обед кормить и как составлять меню званого вечера.

— Выгони.

— А готовить кто будет? Готовит он почти также хорошо, как ты.

— Льстишь?

— Льщу… — Марья сняла с полки тяжелый медный чайник и наполнила его водой. — Знаешь… а этот дом стал еще меньше, чем прежде.

— А мне кажется, такой же, как был… только… ты не в курсе, куда подевались тетушкины куклы?

— Эти жуткие… — Марья содрогнулась.

— Почему жуткие?

— Не знаю, честно говоря, но они меня пугали, — она опять зевнула. — Вообще я терпеть не могла здесь находиться. Тебе нравилось, Настасья… ей было все равно, лишь бы читать не мешали, а вот я… я сходила с ума от тоски. Глушь полная…

— Разве?

— Раньше. Ты не помнишь? Конечно, тебе же года три было, когда впервые приехала. А мне тринадцать. У меня подруги. И встречи. И детские салоны… ко мне многие хотели попасть, и мне это, черт побери, нравилось.

— Не ругайся.

Марья отмахнулась и, сковырнув подтаявшее масло с бруска, сунула его в рот.

— Здесь можно. Здесь меня никто не услышит.

И верно.

Ляля, даже если проснулась, не сунется на кухню, поняв, что туда спустилась Марья. С нею Ляля старалась лишний раз не пересекаться.

— И вот, у меня планы, а вместо этого приходится бросать все и ехать на край мира… а тут, на этом краю, какое приличное общество? Кому приглашения слать? У кого принимать? Из развлечений верховая езда и шитье… или вышивка. Прогулки вот. А кругом пыль. И солнце еще. Я к концу лета, несмотря на все крема и зонтики, покрывалась таким загаром, что месяц сводить приходилось. И волосы выгорали.

— Не знала, что тебе тут было так…

— Еще и эти куклы. Я как-то… не спалось… спустилась… и они смотрят из шкафов. Жуть.

— Ты их продала?

— Кому они нужны? — вполне искренне удивилась Марья. — Велела убрать на хранение. Должны быть или здесь, на чердаке, или в подвалах… найти?

— Найди.

— Дом ремонтировать надо.

— А продавать не станешь?

— Он ведь твой, — Марья подняла рукав и уставилась на белоснежное запястье, на котором виднелась яркая точка. — Проклятье… комары. Я и забыла про комаров.

Она поскребла руку.

— А меня не кусают.

— Тебя и тетушку никогда не кусали. И Настьку тоже. А я… амулеты и те не действовали, представляешь? Стоило выйти из дома и все… и в доме тоже.

Марья раздраженно одернула рукав рубашки.

— А твой муж…

— Утром отбыл. Нужно же проконтролировать, а то без присмотра скажут, что ты сама виновата.

— В чем?

Булочки запахли, аромат был мягким, ванильно-коричным. Еще несколько минут и можно вынимать. Как раз чай согреется.

— В том, что пожар случился. Обычное ведь дело. И постараются замять. А с Вещерским это не получится.

— А…

— И с этим подлецом он тоже разберется. Сказал, что глянул твои бумаги…

— Когда?

— Ночью.

— Он вообще спал?

— Отоспится, — отмахнулась Марья, будто речь шла о чем-то в высшей степени незначительном. — Он у меня из тех, кому по ночам работается легче… а я вот…

Она снова зевнула.

И принюхалась.

— Обожаю плюшки…

— Не знала, — Василиса выставила на стол пару старых кружек и массивный чайник, в который сыпанула чаю, хорошего, темного, привезенного из дому. Добавила травяной смеси и чайную ложку меда, чтобы без лишней сладости. — Мне казалось, что тебе больше что-то утонченное нравится… вроде профитролей.

— Профитроли я тоже обожаю. И вообще…

Плюшки Василиса достала.

Получились отличными, темно-золотистыми, с легким глянцем расплавившегося сахара в завитках теста, с темными полосками корицы и светлыми донцами.

— …люблю поесть… но… — Марья похлопала себя по животу. — Приходится сдерживаться… так вот, Вещерский что-то там говорил про каторгу… надо будет обед приготовить, а то ж вернется оголодавший. Что за человек, а? Сперва сутками не ест, а потом сутками только и делает, что ест…

— Ладислав Горецкий — твоих рук дело?

Марья закатила очи.

И это можно было считать признанием.

— Зачем? — поинтересовалась Василиса, заливая кипятком чайную смесь. И закружились, заплясали чаинки. Запахло сразу и чабрецом, и мятой, и ромашкой. Последней — сильнее прочего. — Что ты ему обещала?

— Ничего.

— Он мне цветы прислал.

— И что?

— И когда его ждать?

— Понятия не имею… но я ведь не заставляю! Я просто подумала, что, возможно, тебе здесь станет одиноко, а знакомиться ты не умеешь…

— Неправда!

— Правда, — Марья неожиданно показала язык. — Вот скажи, с кем ты тут познакомилась.

— С Демьяном, — Василиса тоже высунула язык, хотя подобное поведение никак не могло считаться хоть сколько бы приличным.

— С каким Демьяном? — Марья подобралась.

— Еремеевичем… и это просто знакомый! — поспешила добавить Василиса. — Он мне еще на вокзале помог… и потом здесь тоже. Встретились… и с конюшней…

И она поняла, что стремительно краснеет. Щеки просто-напросто полыхнули. Василиса прижала к ним ладони, пытаясь унять это непонятное пламя, причин для которого у нее не было.

— Демьян, значит… Еремеевич… — Марья вежливо отвернулась и посмотрела в кружку, пока еще пустую. Затем потянула руку к противню и сняла ближайшую булочку, понюхала. — Он хоть не женат?

— Нет.

— И кто?

— Офицер… в отпуске здесь. После ранения.

— В отпуске, значит, — Марья прикрыла глаза, явно о чем-то раздумывая. А сердце кольнуло нехорошим предчувствием. — Офицер… надо будет…

Она осеклась и продолжила.

— Пригласить его на ужин. Не откажется, думаешь?

— Зачем?

— Хочу посмотреть.

И решить, подходит ли он Василисе, пусть даже у Василисы и близко в мыслях нет романы крутить. Где она, а где, собственно говоря, романы? А еще Марья наверняка вернет прежний образ ледяной княжны, чье присутствие люди обыкновенные с трудом переносят.

— Вася, я же беспокоюсь…

— То есть, какого-то там Горецкого мне подсовывать, это нормально. А когда я сама с кем-то знакомлюсь… просто знакомлюсь… то ты уже беспокоишься?

— Настька замуж выходит, — сказала Марья, меняя неудобную тему. Или не меняя. — Тоже вот… познакомилась случайно. Какой-то проходимец без чина и рода, зато случайно познакомились и теперь у них любовь. То есть, с тем, с кем она жила, любви больше нет. А с другим есть, про которого я в первый раз слышу. И любовь, стало быть, есть. И свадьба. А я понятия не имею, что за он. Только и пообещала, что карточку прислать. Вот на кой мне его карточка? На буфет поставить?

Марья тряхнула светлыми волосами и вцепилась в плюшку, заурчала.

— Так что… ужин… чтоб… приличный… и Вещерскому скажу. Пусть только попробует делами отговориться… в театр он меня сопроводить не может, на суаре тоже… хоть и вправду любовника заводи.

— Ты?

Марья отмахнулась.

— Это я так… только подумай, кто в здравом уме к одному самовлюбленному павлину второго добавлять станет?

— На павлина он не похож.

— Но самовлюбленный.

— Как и ты, — сочла нужным добавить Василиса.

— Как и я… но я — это совсем другое дело!

Василиса прыснула и рассмеялась. И напомнила:

— Помнишь, ты от него сбегала? Когда он к тетке приехал? Свататься? И ты сказала, что скорее утопишься, чем за него замуж пойдешь.

— Помню. А он меня находил. И морали читал. Ты не представляешь, до чего он может быть занудным, — Марья скорчила рожу. — Вы понимаете, что подобное поведение ставит под удар вашу репутацию и может нанести вред здоровью… господи, я его тогда лопатой… по голове…

— Ты?!

— Ты маленькая была… а я не собиралась его убивать, просто вывел несказанно.

Это было произнесено с улыбкой, и как-то сразу стало понятно, что вполне устраивает Марью ее Вещерский вместе и с занудством, и с самовлюбленностью, и с упрямством, которое, пожалуй, и позволило добиться ее руки.

— Я ж его здесь встретила, — сказала она задумчиво. — В то лето, когда… мне пятнадцать, а ему семнадцать. Только-только вернулся из Китая, и батюшка отправил здоровье поправлять. Нас представили друг другу. И я еще подумала, что вот появился приличный человек, который знает, как себя с дамой держать, как он заявляет, что я ему подхожу в качестве супруги.

— И ты его лопатой? По лбу?

— Не сразу. И не по лбу, а по макушке. А что он… сам виноват… я, может, в другого влюблена была, сбежать хотела, а он этого другого на дуэль вызвал и посмел победить. И так, что этот другой мне письмо прислал… в общем, побег отменялся…

…но руку возмездия это не остановило.

— Что ж, голова у него крепкая, — сделала вывод Василиса.

— Ага… повезло.

И неизвестно, кому именно.

— А к Горецкому присмотрись. Неплохой парень. Как мне говорили. Всего на пару лет тебя моложе.

— Еще и моложе?!

— Так получилось… пойми, репутация уже состоялась и изменить ее непросто. Вещерский и без того упирался до последнего. Говорил, что не стоит мешаться… может, и вправду не стоит?

Вопрос был риторическим.

— Тоже мне, мужики… один несчастный случай и все…

— Два.

— Тот идиот сам был виноват. Чудом тебя не угробил и вообще… — Марья потянулась за новой булочкой и чаю налила. — Лучше скажи, чем тебе помочь? Что ты вообще делать собираешься?

— Не знаю, — Василиса присела и булочку взяла.

Плюшки получились именно такими, как должны. С хрустящею корочкой, с мягким тестом и нежным ароматом.

— То есть, — поправилась она, — примерно знаю, но с чего начать понятия не имею. Наверное, надо будет отремонтировать конюшни. И защиту поставить. Потом найти кого-то, кто в делах разбирается, а то я ничего-то не смыслю… и лошадей отыскать. А значит, списаться со всеми, кто разводит, спросить, есть у них что на продажу по подходящей цене.

— Вот, — Марья подняла палец, — а говоришь, что не знаешь. Плесни-ка еще чайку… слушай, а на наших заводах неужели ничего-то подходящего не найдешь?

Глава 29

Жильцы дом покидали до крайности неохотно.

Хмурились.

Отмахивались, пусть даже и от бляхи Тайной службы. Дамочки вздыхали, иные вовсе норовили чувств лишиться, но так, чтобы упасть на руки Вещерского. Тот же ловить обморочных девиц не желал, а Демьяну вот приходилось. И эта томность, нарочитая медлительность, притворство донельзя раздражали. Однако раздражение Демьян держал при себе, чем и заслужил одобрительный кивок.

Чуть позже у дома появились и местные жандармы, на Демьяна поглядывавшие искоса и с недовольством, на Вещерского — с явною опаской.

Стало людно.

То тут, то там мелькали мундиры, привлекая внимание отдыхающих, которые, не имея развлечений иных, и нынешним удовлетворились. Толпа, собравшаяся у дома, прирастала сама собой.

— Идемте, — велел Вещерский и, ткнув пальцем в сонного лысоватого мага, который придан был к отделению не столько по великой надобности, сколько согласно штатному расписанию, добавил: — Вы тоже. Надеюсь, не всю науку позабыли?

Маг поджал губы и вздернул подбродок.

Подбородки.

Они спускались лесенкой, скрываясь под слегка засаленным воротничком рубашки. Впрочем, следовало признать, что в целом господин Ухтомский вид имел вполне себе солидный, подобающий чину и положению. А что слегка лысоват, так может от большого ума.

— Держитесь за мной. Вперед не лезьте, — Вещерский широким шагом направился к дому. И чтобы поспеть за ним, пришлось постараться. Демьян постарался. А вот магу, давно привыкшему шествовать степенно, пришлось нелегко. — Демьян Еремеевич, если вдруг вам покажется, что что-то идет не так, не стесняйтесь, говорите.

Скажет.

Сейчас вот спина зачесалась, почудилось даже, что треклятый змей ожил, пополз, желая забраться повыше. Того и гляди высунет из-под одежи наглую морду свою, ощерится, честной люд пугая. Демьян даже шею пощупал, хотя понимал, что вряд ли подобным образом определит, не изменился ли рисунок.

Держался Демьян по-за неожиданно широкою спиной княжича.

А тот, поднявшись до третьего этажа замер, уставился в опустевший коридор неподвижным взглядом. Лицо его побледнело, слегка осунулось. Едва заметно дрогнули губы.

— Что скажете. Как вас там…

— Милослав Евгеньевич, — важно произнес маг. — А сказать… помилуйте, обыкновенное охранное плетение, каковое бывает ставят в приличных домах для защиты.

Он поджал губу.

— А вы, Демьян Еремеевич, что скажете? — почудилось, что в голосе Вещерского мелькнула тень разочарования. Вот только кем он был разочарован?

— Не похоже на охранное, — Демьян не удержался и поскреб шею. Зуд в позвоночнике стал вовсе невыносим. Хотелось прислониться к стене и поскрестись о нее, и будь он один, не удержался бы. Однако присутствие людей сторонних заставляло вести себя прилично. — Охранные здесь имеются, в стенах, как оно положено. И стандартного образца. А это… взгляните на те вон линии…

— Просто активированная защита, — маг поджал губы.

— Они идут не к основному контуру, — Демьян опять потер шею. — Они идут дальше… к энергетическому ядру, но я его не вижу. Извините. Скорее ощущаю.

— Кто-то просто поставил дополнительную защиту. Не совсем умно, возможен конфликт, но…

— Это не защита.

Демьян отрешился от зуда и закрыл глаза. Он все равно видел линии, но теперь ярче и четче, будто выступили они над явью. Тонкие, хрупкие, переплетшиеся друг с другом в единую сеть… на паучью похожа. Определенно. Главное, задень одну ниточку, и прочие задрожат, затревожатся… и тогда приглушенное солнце энергетического ядра, которое Демьян не видел, но скорее чуял, причем всею своей сутью, вспыхнет.

— Стоять! — грозный голос Вещерского заставил очнуться.

— Помилуйте, но…

— Вон пошел, — это было сказано так, что и у Демьяна появилось желание удалиться. Маг же обиделся, и еще выше вздернул подбородки, показывая уже не только их, но и шею, на которой проявилась красная полоса, натертая воротничком. И подумалось, что будто кто-то петлю накинул.

— Там бомба, — сказал Демьян очень тихо.

— Что? — маг нахмурился. — Это, право слово, чересчур.

— Нет, — Демьян прислонился к стене, благо, на ней не было сторожевых линий. Пусть погруженные Вещерским в состояние стазиса, они все же внушали Демьяну некоторые опасения. — Там… точно бомба. В активной фазе.

— Да что вы несете… кто вы такой вообще? — маг рванул воротничок. — Я понимаю, что у вас титул, но у меня образование! Квалификация!

— Была когда-то, — согласился Вещерский и протянул знакомую уже флягу, которую Демьян принял с благодарностью. — Но он прав, там действительно бомба. И непростая.

На благородном лице Вещерского вдруг появилось выражение хищное, злое. И… предвкушающее?

— Помилуйте, но… это невозможно!

— Почему?

— Потому что невозможно! Какая бомба… это же Гезлёв! Тут люди отдыхать изволят!

— У всех свои представления об отдыхе, — Вещерский расстегнул манжеты, отправив запонки в нагрудный карман пиджака. А пиджак, сняв, протянул магу. — Будьте столь любезны, позаботьтесь о сохранности.

— Но если и вправду бомба, то…

Маг пиджак принял и замер в растерянности. Долг требовал остаться и бомбу обезвредить, а вот проснувшийся здравый смысл подсказывал, что собственных сил его на этакий подвиг определенно не хватит.

На лбу его появились капельки пота.

— То вам следует позаботиться о том, чтобы никто не пострадал по-за пустого любопытства. Щит выставить сумеете?

— Вокруг дома?

— Именно. И толпу пускай уберут, а то мало ли… вы, Демьян Еремеевич?

— Остаюсь.

Вещерский кивнул, будто иного не ожидал.

— Правда, толку от меня…

— Вы себе и близко не представляете, сколько от вас толку, — он встряхнул руками. — А теперь буду несказанно благодарен, если вы поможете…

— Чем?

— Опишите, что видите.

— Нити… тонкие. Как паутина. Они идут от центра такой… воронкой, что ли? — никогда еще Демьян не ощущал себя настолько косноязычным. Вот как рассказать, что одни из нитей темнее, другие светлее, что есть и тонкие, которые, кажется, дыханием разорвать можно.

Он говорил.

Сперва запинаясь, стесняясь своего неумения описывать, но потом, постепенно успокоился. В конце концов, он ведь не в любви признается, а про бомбу рассказывает и, главное, человеку внимательному. А Вещерский каждое слово ловил.

— Если я сделаю так… — он слегка пошевелил пальцами. — Что-то изменится?

— Их будто… ледком подернуло, но живы. И… — Демьян прислушался к себе. — Идти туда не стоит. Не уверен, что стазис на них воздействует. Они в нем, но… как-то не так. Неправильно.

Вещерский кивнул.

И задумался. Думал довольно долго, а Демьян не мешал. Ледок убрался, сменившись все тем же стазисом, вот только по стазис-полю не пройти, живому так точно соваться не след. Нити же заполоняли весь коридор, и очевидно было, что, стоит поле убрать и сунуться…

…в коридор.

— А если через окно? — тихо спросил Демьян и, не удержавшись, все же потерся спиной о стену.

Самую малость.

Чтоб змея приспокоить.

— Что?

— Коридор перекрыт и со всем тщанием, но кто бы это ни сделал, вряд ли его хватило бы на все… можно попробовать через окно подняться. Этаж, конечно, третий…

— Я идиот, — Вещерский обернулся и хлопнул себя ладонью по лбу. — Господи, Демьян Еремеевич, вас мне Господь послал, не иначе…

Было приятно.

И…

— Да я и сам только додумался.

И не факт, что получится. Может статься, что и окно закрыто с не меньшим тщанием.

— Идемте, — Вещерский явно не привык раздумывать долго. И оказавшись на улице, он задрал голову, разглядывая фасад дома. Что сказать, фасад был вполне себе нарядный, белый и украшенный каменными цветочницами, в которых буяли петунии.

— Надобно пожарную службу кликнуть, — Демьян подошел к той стороне, куда предположительно выходили нужные окна. — У них лестницы длинные есть…

— Долго, — Вещерский тряхнул головой. — Вы когда-нибудь в окна лазили?

— Не приходилось.

— Что, совсем?

— Да как-то надобности не возникало.

— Экий вы… не романтичный.

— Почему? — на кого другого Демьян, может, и обиделся бы. Вовсе он… даже романтичный. Или… чушь какая.

— А как же ночью да по винограду? Да с букетом в зубах… — Вещерский подергал рекомый виноград, который тут имелся, добавляя дому южного очарования, а тайной службе — возможностей. — Не щадя живота своего, чтобы доставить даме приятное…

— Слегка пожеванный букет? — Демьяну виноград не показался сколь-нибудь надежною опорой.

— Ну почему сразу пожеванный?

— Так если в зубах.

— Знаете, — Вещерский ловко подтянулся и поставил ногу на толстую виноградную ветвь. — Вот как-то не задумывался даже… но я ж его держал, а не жевал.

— Вам виднее, — Демьян за ветку ухватился, и та затрещала. Подумалось, что уж в нем-то нет и толики того изящества, которым обладает Вещерский, а весу так точно имеется поболе.

Однако не отступать же.

И главное, смотрят-то, смотрят все… вон паренек, подобравшись так близко, как возможно, присел на одно колено, на втором разложил блокнот и что-то малевал. Никак к утру в местных газетках появится преподробнейший рассказ о подвиге.

Демьян поплевал на руки.

Вздохнул.

И полез следом. Тяжела доля служивого… а вот князь и вправду немалую сноровку выказал. То ли опыт имел, то ли сам по себе был ловок. Но по стене он карабкался ловко, что твоя ящерица. Пару раз останавливался, оглядывался, проверяя, не свалился ли Демьян. Ничего, виноград потрескивал, покачивал, но пока держал. В лицо лезли глянцевые листья, одного раза за шиворот паук свалился, заставив выругаться, однако, несмотря на трудности, вскоре Демьян очутился у нужного окна. Вещерский стоял тут же, опираясь ногами на доволи широкий карниз, который опоясывал здание. Одной рукой он прилип к стене, другой обхватил все тот же виноград.

— Тренируйтесь, Демьян Еремеевич… тренируйтесь…

— Думаете, не в последний раз?

— Это смотря как вам с женою повезет… — почему-то сказал князь и наклонился, пытаясь заглянуть в окно. То было заперто. Темное стекло отражало свет, и разглядеть хоть что-то за ним было сложно.

— Ваша очередь, — князь махнул рукой и покачнулся. — Проклятье… я тут… отодвинусь.

Он и вправду отодвинулся на пару шагов, пропуская Демьяна к самому окну.

За ним же…

Демьян прищурился. Солнечный свет мешал. И спина снова ныть начала, медленно и противно. Появилось нехорошее такое предчувствие, что смерть его, Демьяна, находится рядом. Что вот она, близехонька, только руку протяни.

Там, за стеклышком, прячется.

Раскинула сети…

— Сеть есть, но… тут, — Демьян указал на край окна. — И тут… к раме крепится. Нити толстые, не знаю, оборвешь ли.

— А там? — князь вновь попытался приблизиться, но карниз захрустел. А может, не карниз, но виноград.

— В комнате… пожалуй, есть пара. Одна идет по полу к двери, но не той, которая к коридору, к другой… ага, она потом тоже ветвится… еще одной сетью.

— Черный ход?

— Вероятно.

Демьян прищурился. Он глядел и так, и этак, но больше ничего-то не обнаружил, о чем и сообщил Вещерскому. Тот же, кивнув, сказал:

— Теперь вы подвиньтесь… и… я бы вам спуститься позволил, но проблема в том, что сам я ничего не вижу, и потому без вашей помощи попросту не справлюсь. Коль подорвусь, Марья меня точно домой не пустит.

Это было сказано со всею возможной серьезностью.

— Тогда я тут постою.

— Отлично. Но если вдруг почувствуете дурноту… наша фамильная сила и на обычных людей оказывает воздействие, а уж вы… я постараюсь быть аккуратен, но… говорите. Бомбу мы, так или иначе, обезвредим…

Хотелось бы надеяться.

Демьян теперь видел ее, не глазами, но внутренним взором, такую близкую, манящую даже. Тогда, в первый тот раз, он не успел разглядеть ее, оценить смертельной красоты, и теперь любовался, как редкостным цветком.

— Так… теперь… — силой Вещерский и вправду пользовался аккуратно.

И вновь же, чудился в каждом скупом движении княжича немалый опыт. Вот ладонь скользит по стеклу, это стекло выплавляя. А вторая рука перехватывает, не позволив выплавленным кускам завалиться внутрь. Сам Вещерский опасно кренится, но чудом, не иначе, удерживается на карнизе. А стекло летит к земле и взрывается сверкающими брызгами.

Слаженно охает толпа.

Вещерский же пробирается в дыру.

И расширяет ее, просто выплавляя края наружу. Не для себя.

— Слева, — Демьян с немалым облегчением пробирается внутрь. — Вот здесь…

Он проводит пальцем над нитью.

— И вот здесь.

— А бомба?

— На столе.

Не бомба. Музыкальная шкатулка из тех, которые принято дарить юным девам или дамам почтенного возраста. Доволи крупная, исполненная из черного дерева, покрытая глазурью и украшенная серебряными накладками, она буквально притягивает взгляд. И Вещерский тянет руку…

— Стоять!

Нельзя кричать на князей, даже если они пока не приняли титул. Вещерский моргает. Хмурится.

— Спасибо, — он отводит взгляд в сторону, добавляя пару слов покрепче. Благо, ситуация вполне тому способствует. Пальцы его вновь шевелятся, а в комнате ощутимо холодеет.

Этот холод расползается по стенам, и нити застывают, они теперь полупрозрачные, будто изо льда сотворенные. Бомба же… переливается.

Алым и золотым.

Темным кровяным пурпуром и легким перламутром местного рассвета. Она столь хороша, что глаз не отвести, но… ледяная корка покрывает ее слой за слоем, аккуратно, бережно даже. Так море катает жемчуга, и процесс этот завораживает не менее, чем сама бомба.

— Все… — как-то выдохнул Вещерский и оперся на стену. — А теперь… стазис… чтоб ее… глубокий…

Он подошел к столику и провел ладонью над крышкою шкатулки. Пламя внутри слабо качнулось и… погасло.

— Все, — согласился с княжичем Демьян. — Она умерла.

— Что?

— Не знаю… там больше нет огня. Нет опасности… она умерла.

Это походило именно на смерть, на окончательное разрушение чего-то живого, столь же прекрасного, сколь и опасного. И главное, Вещерский понял и матюкнулся.

— Все равно, — упрямо сказал он. — Там ведь и обыкновенный механизм может располагаться.

Демьян хотел было сказать, что для обыкновенной бомбы шкатулка маловата, но не стал. А просто оперся на стену, закрыл глаза и стоял.

Долго, кажется.

И князь тоже стоял, точно также на стену опираясь. И в комнате было тихо-тихо. И только когда зажужжала, забилась под стеклянным колпаком мухоловки муха, к Демьяну вернулась способность говорить.

— Надо… оглядеться… — голос прозвучал отчего-то хрипло.

— Надо, — отозвался Вещерский. — Сейчас… еще минуту…

— Ага.

Пожалуй, эта минута нужна была Демьяну не меньше, чем княжичу. И он был благодарен за то, что не пришлось ее просить. А она все тянулась и тянулась… пахло в комнате хорошо.

Цитронами.

И цветами.

Знакомо — кремом после бриться. Демьян и сам таким пользуется. Еще туалетною водой, из тех, чей запах кажется резковатым. Он открыл глаза и огляделся. Комната… неплохая комната… чисто, светло… обои зеленые, по нынешней моде. Из дырявого окна тянет холодком, и дышать становится легче.

Ковер на полу.

Мебель тоже почти новая, блестящая и с претензией на роскошь. Правда, позолота слегка облезла, из-под нее выглядывало обыкновенное медное нутро. Но это мелочи. Мелочей много. Несмотря ни на что, комнаты производили впечатление опустевших, брошенных.

Ни картин.

Ни карточек. Ни вещей, которые имеют привычку появляться за человеком. Ничего-то того, что могло бы свидетельствовать, что в этой конкретной комнате и вправду кто-то жил.

Демьян вытер нос.

Посмотрел на руку. Сухой. Хорошо. Не хватало собственною кровью место преступления изгадить. Он осторожно отлип от стены. Замер, прислушиваясь к себе.

Неплохо.

В целом.

Не хорошо, но и не плохо. Он пошатнулся и отступил от стены. Тряхнул головой, избавляясь от оцепенения.

— Не спеши, — попросил Вещерский.

— Не спешу.

Демьян закрыл глаза и прислушался. Но ничего-то нового для себя не услышал. Нити вот гасли, те, что совсем тонкими были, вовсе исчезли, а вот плотные еще держались в воздухе, но чуялось, что пройдет минут десять, а может, и двадцать, и от них следа не останется.

Шкатулка и вовсе ощущалась мертвой.

Демьян добрел до стола, оперся на него, разглядывая лаковую поверхность, на которой виднелись пятна, будто плеснул кто на лак горячим. Потемнело серебро накладок. Да и сама шкатулка…

Мертвая.

Но не сказать, чтобы появилось желание ее потрогать.

— Ее здесь для нас поставили, — сказал Демьян, оглядев и кружевную салфеточку, разложенную до крайности аккуратно. Кружево вот слегка пожелтело, да и сама салфетка выглядела так, будто не один год пролежала где-нибудь в сундуке.

— Согласен, — Вещерский кивнул и потрогал переносицу. — Кровь не идет?

— Нет.

— Хорошо. А то что-то я не подрассчитал.

Слегка покачиваясь, он дошел-таки до окна и высунул голову, глянул вниз и произнес:

— Надо же, какие упорные. Не расходятся.

— И не разойдутся. Здесь мало что происходит.

Впервые, пожалуй, чужое любопытство было Демьяну понятно.

Он прошелся по комнате. Остановился у секретера, вытащил пару ящиков, скорее, порядку ради. Ящики были пусты, и это навевало вовсе уж на нехорошие мысли.

— Нет здесь никого, — Вещерский отряхнулся как-то совсем уж по-собачьи. — Ни живых, ни мертвых, что, признаться, удивляет, да…

Дверь вела в спальню, в которой, в отличие от гостиной, царил изрядный беспорядок. Разобранная постель была измята и брошена на пол. На белой простыне отпечатались чьи-то следы, которые пахли навозом. Тут же валялись высокие сапоги из хорошей кожи.

В шкафу обнаружилась пара костюмов, почти новых, и рубашки. Громоздились на полках коробки для шляп. Стояли ровными рядами туфли.

— В спешке собирался, — прокомментировал Вещерский, переступив через сапоги. — В большой спешке… и это еще более любопытно.

— Отчего?

— Оттого, что формально причин для нее нет. Сами подумайте. Что случилось? Встреча с хозяйкой, которая прошла не так, как он рассчитывал? Риск, что мошенничество его откроется? Пускай… доказать что-либо в делах подобных непросто, тем паче, что Марья сама разрешила и продажу лошадей, и продажу конюшен… то, каковой была цена, дело другое.

Демьян кивнул.

Сталкивался с подобным, доказать преступный умысел и вправду практически невозможно, особенно, если покупатель в сговоре, а так оно и было, судя по тому, как купчие выписывались.

— Скандал? Случаются. Подобные личности скандалов не боятся. Уехал бы, пусть и без рекомендаций, но ему, может, статься, они и вовсе не нужны. Денег он должен был наворовать столько, чтобы хватило на безбедное существование.

Вещерский поднял с полу ремень, покрутил его, что дохлую змею, и уронил.

— Так отчего бежать?

— Побоялся, что Василиса Александровна родичам пожалуется? А вы, уж простите, вернее ваш батюшка весьма известны… нравом.

И разбирательство могло быть совсем, совсем иным.

— Есть такое, но… подобные личности, Демьян Еремеевич, мыслят вовсе не так, как обыкновенные люди. Они умеют видеть возможности, а скандал предоставил бы их немало. Скажем, отчего б не обвинить советника Вещерского в превышении служебных полномочий и травле бедного управляющего? Или еще в каких-никаких грехах… да и… не та он личность, говоря по правде, чтобы мой батюшка до него снизошел. Я бы, верно, максимум морду набил бы… а к этому они привычные.

Вещерский огляделся.

Ванная комната также порадовала беспорядком. Стекло на полу. Резкий запах, заставивший поморщиться. И запах весьма знакомый, однако, смешанный с вонью гвоздичного масла и розовой воды, он стал неуловим, неразличим.

Салфетки.

Пустой футляр от бритвенного станка. Пара перчаток, брошенных на край ванны. Вновь отпечаток ноги, на сей раз босой. И чем-то он привлек Демьяна. Будь он здоров, как прежде, сразу бы сообразил.

А тут пришлось присесть.

— Двое, — Демьян наконец понял, что ему не нравилось. — Здесь были двое.

Вещерский, разглядывавший полку, заставленную склянками разных форм и размеров, повернулся.

— Этот след слишком велик. Взгляните, — Демьян поставил свою ногу рядом, для примеру. — А сапоги…

— Были обыкновенными. Интер-р-ресно.

Он вернулся к шкафу, который теперь изучал со всем возможным тщанием. Но вряд ли нашел бы хоть что-то. А вот Демьян, заглянувши под кровать, вытащил оттуда старенький, видавший виды чемодан. Деревянная основа его треснула, а желтая шкура дурной выделки пошла пузырями, местами и вовсе порвалась. Правда, внутри обнаружилась лишь пара брюк того вида, который носят рабочие, да разваленные ботинки преогромного размера.

— Двое… как минимум, — Вещерский поднял ботинок. — И одного я точно знаю. Редко у кого этакие лапищи да при обычном-то росте…

Глаза его нехорошо блеснули.

— Что ж, Демьян Еремеевич… нам тут дальше делать нечего, — ботинок он вернул в чемодан. — Скажу своим людям, пусть занимаются… это ж надо было…

Он покачал головой.

— Под самым носом… в Гезлёве… тоже, небось, отдыхали… хотя… конечно… у него ж чахотка.

— У кого?

— Сеньки Завьязина. Слыхали, небось? Еще знают, как Сеньку-Медведя. Давненько про него не слыхивал. Надеялся грешным делом, что и не услышу. Жизнь у людей подобного складу, пусть и бурная, но, как правило, весьма короткая. А он объявился… и где, спрашивается? И главное, когда он с бомбистами спутаться успел?

На сей вопрос у Демьяна ответа не было.

Глава 30

Одну Василису на конюшни не пустили.

— Еще чего, — сказала Марья. — Мне тоже любопытно.

Она, переодевшись в костюм мятного колера, была свежа и по обыкновению прекрасна. И почему-то именно сейчас эта холодная совершенная красота Марьи задевала за живое. А ведь никогда-то, даже в юности, когда пришло осознание собственного несовершенства, Василиса ей не завидовала.

И сейчас не собиралась.

Но вот… рядом с Марьей она чувствовала себя неуклюжей. Неправильной. Чрезмерно худой, по-мальчишечьи угловатой. Смуглой.

Темной.

Да и вообще…

— Надо будет в город заглянуть, — Марья, оглядев коляску, по всему было видно, что мучили ее сомнения, все же взобралась на место кучера. — А то ведь и не собралась, почитай… переодеться и то не во что.

— Можно и в город, — покорно согласилась Василиса.

— Потом. Надо же понять, что нам в городе, кроме платьев, понадобится… к слову, тебе тоже не мешало бы обновить гардероб.

Не поможет.

Василиса точно знает. Да, было время, когда она искренне надеялась, что станет красивой, если не как Марья, то хотя бы по-своему, но…

— Правда, сомневаюсь, что в этой глуши найдется по-настоящему приличная портниха… — Марья перехватила поводья и цокнула, на что лоснящийся жеребчик только дернул ухом. — Вот зараза копытная!

Марья привстала и свистнула.

— Что? Или может… — она посмотрела на Василису так жалобно, что обида разом куда-то ушла. Да и стоило ли обижаться? Господь постановил Марье красоту, Настасье достались ум и упорство. А Василиса просто неудачненькой получилась.

Зато она с лошадьми ладит.

И готовит неплохо.

— Давай я, — предложила Василиса и подала руку, помогая сестре спуститься. На сиденье экипажа, с зонтом в руках, Марья выглядела именно так, как подобало выглядеть княжне.

Свежа.

Прекрасна.

И…

И Василиса поняла, что ей совершенно не хочется знакомить Марью с Демьяном Еремеевичем. И вовсе не потому, что он Марье не понравится. Наверняка ведь не понравится, ибо сестра предпочитала мужчин совсем иного складу и характеру. Но вот… она ему понравится.

Она нравится всем мужчинам.

Прежде Василиса воспринимала это как должное, а теперь вдруг обидно стало.

Василиса подобрала вожжи.

— И с прислугой надо что-то решить. Виданое ли дело, одного конюха держать… а вот отбыл он, и что теперь?

— Надо, — согласилась Василиса.

Мужчин Марья очаровывала.

Завораживала.

Манила этой ледяною своей красотой. И нисколько-то не останавливало их, что сама Марья была замужем, и в замужестве этом вполне счастлива.

Василиса щелкнула поводьями, и жеребчик, недовольно тряхнув головой, перешел на рысь. Дорога была легка. Утро дарило приятную прохладу, но в воздухе нет-нет, да чудился запашок гари. И заставлял он морщиться, заодно уж отвлекая от прочих, не самых приятных мыслей.

Добрались быстро.

И Василиса едва не расплакалась, до того разоренными выглядели конюшни. Пепел. Уголь. Обвалившаяся крыша. Манеж, который практически сложился.

— Отстроим, — тихо сказала Марья.

И Василиса кивнула.

Отстроит.

И… и леваду все одно расширять надо. Одной маловато, а вторую, большую, разобрали. И она даже не сразу вспомнила, что та была. А потом, уже разглядев план, переданный Сергеем Владимировичем, и поняла, и вспомнила, и…

Внизу запах гари мешался с иным. Моря, хотя поблизости его не было, но вот ветер принес этот йодисто-гнилостный аромат, будто спеша им затереть иные. Горелым камнем. И железом.

Людьми.

Аким поспешил подхватить конька, внимательно оглядел упряжь, показалось, что нахмурился недовольно, но все ж кивнул, будто сам с собою согласившись.

— Мда… — только и сказала Марья.

А кружевной зонт в руках ее крутанулся.

Сложился.

И отправился в коляску, как и кружевные же, короткие, по последней моде, перчатки. Марья размяла пальцы и прикрыла глаза. Постояла, прислушиваясь к себе. Василиса посторонилась. Марьина сила ощущалась, как глубоко в детстве, теплым весенним ветром, что пронесется, окутает, успокаивая, утешая. И теперь, как прежде, задышалось легче.

Пришло понимание, что, пусть конюшни и пострадали, но ведь остались целы.

И люди тоже уцелели.

Что было бы, если б сгинул в огне Аким или же его племянник, смешной вихрастый мальчишка. Или вот лошади? Лошади, конечно, не люди, но и их смерть Василиса переживала бы тяжко. А они живы, бродят и выглядят, если не лучше, чем вчера, то всяко не хуже.

— Эй, как тебя…

— Аким, — Аким согнулся в поклоне. Очевидно, что Марью он, как многие иные, побаивался.

— Вещерский тут был ведь?

— Был, госпожа.

— И что делал?

— Ходил.

— Я понимаю, что не летал, — Марья поморщилась и потерла ладонь о ладонь. — Силу использовал?

— А то, — Аким мял шапку и не сводил с Марьи взгляда, в котором мешались равно страх и восхищение. — Так чаровал, что ажно в ушах зазвенело. А у барина и кровь из носу пошла.

— У какого барина? — Марья повернулась к конюшням.

— Так… у этого… Демьяна Еремеевича. Прибыл тут утречком…

— Прибыл, стало быть… — сказано это было совершенно непонятным Василисе тоном. Не то, чтобы Марья ее обвиняла, скорее уж удивлялась.

Или спрашивала?

Или и то, и другое.

— А то… беспокоенный был. А господин княжич его водил вокруг. Вдвоем ходили.

— Где?

— Так… везде.

— Показать можешь? — Марья слегка поморщилась. — Извини, Вась, тут, похоже, что-то совсем не то.

— В каком смысле? — Василиса, перебравшись в леваду, гладила вороную кобылку, раздумывая, найдется ли в конюшнях хоть одна уцелевшая щетка. Кобылу давно следовало бы почистить.

Гриву, правда, придется обрезать. Эти свалявшиеся, слипшиеся и скрепленные навозом колтуны не одна щетка не возьмет. Но ничего, отрастет, как и хвост.

— Он у меня, конечно, старательный… порой чересчур, но так, как тут фонит… что-то он нашел. Показывай… а ты… и вправду, глянь, что с этими несчастными. Господи, точно на каторгу отправлю, и совесть меня мучить не будет. Я не про лошадей.

— Я поняла, — Василиса погладила теплый нос. Лошадь попыталась губами перехватить Василисину ладонь, а после легонько дохнула в нее.

Марья отправилась вслед за Акимом.

Сперва к одному зданию, после к другому. Заглянула и в манеж, правда, с опаскою. Вернулась к конюшням. Со стороны в хождениях этих смысла не было никакого, но Василиса подозревала, что ошибается. Время от времени Марья останавливалась, и тогда до Василисы доносилось эхо силы.

— Доброго дня! — этот развеселый голос отвлек и Василису, и Акима, лишь Марья осталась неподвижна. Выставив перед собой руки, она медленно шевелила пальцами, то ли паутину плела, то ли мяла невидимое тесто. Смотрелось это, мягко говоря, странновато.

Однако Марья выглядела сосредоточенной, и отвлекаться на гостя не стала.

— Доброго, — вежливо поздоровалась Василиса, разглядывая господина, с которым совершенно точно не была знакома.

Она бы запомнила.

Выглядел господин… примечательно.

Невероятно высокий, пожалуй, выше не только Василисы, но и Акима, а возможно, и Александра, что казалось вовсе уж невозможным, он был невероятно худ. Однако худоба эта не производила впечатления болезненности. Напротив.

Смуглокожий.

Загоревший до того бронзового, в черноту, оттенка, который свойственен старой меди, но никак не человеческой коже, он улыбался широко и радостно. Пуховым облаком поднимались над макушкой светлые белые почти волосы.

Чесучевый костюм, какого-то невероятно насыщенного лавандового колеру, был слегка измят и местами испачкан, однако, кажется, данное обстоятельство нисколько господина не смущала. В одной руке он держал поводья, в другой — характерного вида саквояж.

Конь, ступавший за ним, был столь же странен, что и сам господин. Невысокий, едва ли не ниже хозяина, широкий в кости и до того косматый, что казался этакою плюшевою игрушкой.

— У вас тут горелым пахнет, — сказал он радостно. — Пожар, что ли был?

— Был, — Марья опустила руки и посмотрела так… в общем, когда Марья так смотрела на людей, люди смущались. Терялись. И вспоминали, сколь несовершенны они. — А вы, простите, кто?

— Так, — господин поднял руку и почесал макушку. Коник же, остановившись, ткнулся носом в плечо, будто подталкивая хозяина. — Ладислав я. Горецкий.

И шлепнул коня по носу, строго велев:

— Не шали.

После же, окинувши взором развалины, добавил:

— Вижу, я вовремя…

— Вовремя, — тон у Марьи был еще более странен, чем прежде. А Василиса поняла, что еще немного и она рассмеется, совершенно вот без причины и повода. — Еще как вовремя…

Горецкий же, стащив уздечку с конька, строго велел:

— Не уходи далеко, потеряешься… он очень умный. Степняк, чистой крови. Я его сам растил. Он толковый, правда, упрямый порой. Представляете, еле-еле место нашлось. Казалось бы, современный мир, железные дороги, поезда… а коня перевезти — целая проблема.

Конек потрусил вдоль левады. Время от времени он просовывал морду меж обугленными прутьями, принюхивался, приглядывался и фыркал, после чего трусил далее. Горецкий же, поставив саквояж на землю, раскрыл его. Первой на свет появилась складная тренога, на которую он установил исчерченную непонятными знаками пластину.

Марья приподняла бровь.

И во взгляде появился… интерес? Пожалуй. Впрочем, и самой Василисе было донельзя интересно.

Меж тем на краях пластины Горецкий закрепил пару камней весьма невзрачного вида. Напоминали они, скорее, гладыши, которых на любом берегу полно, нежели что-то и вправду ценное. Но возился он с камнями долго, то подвигая, то переворачивая, то оглаживая сизые их бока пальцами.

Последним свое место занял массивный кристалл, вид которого заставил Акима охнуть. Никак от восторга, ибо был кристалл крупным, с мужской кулак, граненым и сверкал на солнце всеми гранями сразу, этакою огромной драгоценностью.

— Сканирование полное проводить? — уточнил Горецкий, встряхивая узкие руки с узкими же и длинными пальцами.

— Полное. Будьте любезны, — Марья отошла к Василисе. А та не удержалась и спросила шепотом:

— Твой сюрприз?

— Сюрприз, — мрачно отозвалась Марья. — Ничего… пусть вернется домой… я ему покажу с-сюрприз.

Вещерского стало жаль.

Немного.

Впрочем, дальнейшее заставило Василису замереть. Ее, собственных сил почти не имеющую, всегда-то влекла, завораживала чужая магия, пусть и не так, как Настасью. Ей не хотелось докопаться до сути, перевести все на стройный язык математических формул, ей просто нравилось смотреть.

Как кристалл наполняется силой, и она меняет цвет его.

Вот клубится нежно-розовый, с перламутровой искрой, туман, вот густеет он, обретая алый оттенок, будто крови плеснули. Алый сменяется багрянцем, а тот, насыщенный, темнеет, едва ль не до черноты, и лишь тогда сила выплескивается, рождая одну за другой волны. Это одновременно и отталкивает, и завораживает. Эта сила холодна, она подобна стуже, и даже Марья кривится, обнимает себя.

Пятятся кони.

Молча прижимают уши к голове, и отступают шаг за шагом, а Аким просто смотрит на них и на человека, разом потерявшего всякую свою забавность.

— Я его прибью, — тихо шепчет Марья.

— Кого?

— Вещерского. Обещал же, что приличный молодой человек из хорошей семьи…

— Семья у меня хорошая, — отозвался Ладислав, склоняясь над кристаллом, вглядываясь в его нутро. — Матушка и пятеро сестер.

— Сочувствую, — это было сказано Марьей безо всякой насмешки.

— Вот-вот… хоть кто-то понял… причем все до одной целительницы… — он не отрывал взгляда от кристалла, а тот, растративши силу, стал центром удивительной по красоте своей конструкции. И конструкция эта растянулась от дальнего края левады до самой дороги, накрыв и остатки конюшен, и манеж, и пыльную землю. Отчего-то Василиса не могла избавиться от ощущения, что легкая эта сеть и в землю входит, и даже ниже. А вот Ладислав хмурился и с каждым мгновеньем все сильней.

И бледнел.

И бледность эта проступала сквозь загар. А губы и вовсе посинели, вокруг же них проявился синеватый узор. И когда он пополз на щеки, Ладислав взмахнул рукой, и нити оборвались.

Стало… дурно.

На долю мгновенья всего. И не Василисе. Просто мир вокруг вдруг потускнел, разом утративши краски, и в нем, в этом мире, все замедлилось, сделалось неживым. Будто разом она вдруг заглянула на другую сторону, увидав на ней жалкие подобия существ, что Марьи, что Акима, что лошадей.

Марья сияла белым светом до того ярким, что он просто слепил.

Аким гляделся еще более низким, расползшимся и поросшим какой-то зеленоватою трухой. А вот Горецкий… его глаза стали вдруг синими, как небо.

И небом.

И самим миром. Прежним, хорошо знакомым.

— А вы и вправду прокляты, — сказал он, смахнувши пот со лба. Рукавом. И рукав этот он вытер о полу пиджака. — Я думал, шутят…

— Проклята? — жалобно спросила Василиса. Ее еще знобило и вовсе не от холода, скорее от понимания, что именно этот человек говорит правду.

Что он не может солгать.

Не сейчас.

— Снять возьметесь? — Марья умела думать быстрее.

— Увы. Слишком… давнее. Да и не из нашинских.

Проклята.

Так ведь не бывает. Это шутка, не более того. До крайности дурного свойства, но шутка. Заблуждение. А не…

— А если не вы?

— Никто из наших не возьмется, — покачал головой Горецкий. — Оно ж не просто на крови завязано, оно с нею срослось… считайте, откупная жертва.

— Хватит, — голос Марьи прозвучал жестко, как удар хлыста. И злость ее теперь ощущалась Василисой всею кожей, потому как кожа эта стала на диво чувствительна, а такого за Василисой никогда не водилось.

— Стой, — попросила она сестру, боясь, что этот человек, странный, единственный, кто и вправду увидел несуществующее это проклятье, обидится и уйдет.

А ей надо знать.

Очень надо.

— Извините, пожалуйста. Но вы не могли бы… — Василиса оперлась на балку, и после спохватилась, что та обгорела, а значит, придется оттирать с рук жирный уголь. — Рассказать… поподробней.

— Это все…

— Нет, Марья. Я хочу знать. Я… имею право знать.

— Имеет, — согласился Горецкий, снимая кристалл, к которому прежняя прозрачность не вернулась, скорее сделался он темным, будто грязным, будто внутрь его сунули клубы пыли, вроде тех, что появляются под кроватями, свидетельствуя самим фактом своего существования о необычайной лености прислуги. — Вам не стоит опасаться. Вашей жизни ничего не угрожает.

Кажется, Марья выдохнула.

Кажется, с облегчением.

Кристалл отправился в особый мягкий мешочек, а тот — вглубь саквояжа. Там же спрятались и камни поменьше, тоже потемневшие, точно и они горели.

— Боюсь, я глянул только краем. Но если желаете, то могу… более тщательно изучить вопрос.

— Спасибо. Буду признательна.

Горецкий склонил голову.

— И за цветы тоже… спасибо, — теперь Василисе было неудобно, что она так злилась на эти цветы.

— Цветы? — Горецкий нахмурился. — Какие цветы?

— От вас…

Он хмыкнул и потер щеку.

— Тогда ладно, если от меня… — и добавил. — Порой… сестрам моим кажется, что они лучше знают, что мне в жизни нужно. Так… мне бы с кем поговорить… по делу.

— По какому? — Марья прижала пальцы к вискам. — Прошу прощения, ваша сила…

— Тут уж ничего не могу поделать. Мне рядом с вами тоже не сказать, чтобы уютно.

Василиса совершенно не понимала, о чем они, но слушала. Потом разберется.

— Но первичную зачистку я провел. Насколько получилось. Тут наследили изрядно. Некоторым тут силу девать некуда, поэтому что-то определенное сложно сказать… — он развернулся к конюшням. — Нестабильные фрагменты есть, но тут надо дольше изучать, потому как может быть просто местечковая аномалия, а может и что посерьезней.

— Ауры?

— Снял.

— Чудесно, — Марья расплылась в совершенно искренней улыбке. — Вы где остановились?

— Пока нигде. Алевтина сказала, что я срочно нужен… вот и… — он развел руками. — С вокзала к вам.

— Тогда, надеюсь, вы не откажете воспользоваться нашим гостеприимством…

— А кормить будете? — кажется, этот вопрос волновал Горецкого куда сильнее возможного нарушения приличий.

— Будем, — пообещала Марья, глянув на Василису. — Кормить обязательно будем. И вас, и лошадь… и вообще не понятно.

— Что не понятно? — тихо спросила Василиса.

— Не понятно, почему мы сразу некроманта не позвали.

Сказала и замолчала, позволяя обдумать услышанное. Значит… вот этот вот длинный парень, который теперь выглядел совсем уж юным, некромант?

Настоящий?

И его прочили Василисе в мужья?

Хотя… если проклятье и вправду существует, вряд ли он согласится. Он ведь некромант, а не самоубийца в самом-то деле.

— Не любят нас люди, — Горецкий закрыл чемодан и свистнул. На свист его тотчас прибежал конек, ткнулся мордою в плечо.

А вот Аким перекрестился.

Трижды. И еще молитву забормотал. Василисе даже подумалось, что он и вовсе от службы откажется, некромантов и вправду не любили, и теперь она даже понимала, почему. Все же изнанка мира, куда она, как Василиса теперь понимала, имела неосторожность заглянуть, до сих пор ощущалась этаким гниловатым послевкусием.

Но Василиса справится.

Глава 31

— Вы поведете, — из дома Вещерский выходил, слегка покачиваясь. И со стороны казалось, что княжич, если не вусмерть пьян, то пребывает в весьма близком к оному состоянии. Сходство изрядно усиливали, что покрасневшие глаза, что какое-то необычайное возбуждение, прорывавшееся в мелких суетливых жестах. — Я, как видите, не в лучшем состоянии.

Квартиру, прибрав сперва музыкальную шкатулку, он опечатал.

И верно, нехитрое это действие, прежде и Демьяна не особо сил забиравшее, ныне возымело свои последствия.

— Я не умею.

— А там и уметь нечего. Садитесь и рулите. Только скорость держите невысокую…

— Может… — толпа у дома не спешила расходиться. Вещерский взмахнул рукой и перед ним, словно из-под земли возник полицмейстер.

— Скажи, пускай возвращаются. Всех опросишь относительно жильца из шестой квартиры, Василия Павловича… как его там?

— Ижгина, — вынужден был признаться Демьян.

— Вот, про Ижгина и опросишь, — Вещерский добрался-таки до автомобиля и практически рухнул на сиденье. — Демьян, не медли. Тут без нас разберутся… а Марья, если к обеду не явлюсь, сама за мною придет.

— Может, все-таки шофера…

— Откуда тут шоферы? — весьма натурально удивился Вещерский. — Да и… не собираюсь я допускать какого-то постороннего шофера к Марьиному автомобилю. Она его любит, может, даже больше, чем меня.

Спокойствия это признание не добавило.

— А я?

— А вы не посторонний. Вы уже почти член семьи.

— Когда успел? — наверное, и Демьян был не сказать, чтобы в себе, если осмелился разговаривать с княжичем в подобном тоне.

— Когда по винограду лезли. Это, знаете ли, роднит.

— Тогда ладно.

На водительском месте было… странно.

— Вот, погодите… — Вещерский наклонился и легонько погладил украшенный алым кристаллом рычаг. — Сдвигайте его вперед… правильно. И вон на ту педаль давите. Сильнее, не бойтесь.

Страха не было.

Был… совершенно неподобающий месту и ситуации азарт. Вдруг подумалось, что он, Демьян, справится, что, небось, было бы сложно управлять, его бы не допустили. Вряд ли Вещерский стал бы машиной рисковать, не говоря уже о собственной особе.

Заурчал мотор.

И машина, показалось, вздрогнула. Легонько.

— А теперь на вторую давите и вперед, легонечко… вот так, — Вещерский откинулся на соседнем сиденье и глаза прикрыл. — По городу сильно не гоните. Улочки тут узкие, люди дикие. Не поймут-с.

Толпа, которую жандармы разгонять не пытались, да и вряд ли сие было возможно, ибо хотелось людям знать, что все-таки случилось в доме такого, что заставило приличных людей по стенам ползать, сама расступилась, пропуская урчащего зверя.

Машину слегка тряхнуло, когда она переползла на мостовую. И Демьян, решившись, чуть сильнее надавил на педаль.

— Вот-вот, — не открывая глаз, произнес Вещерский. — Только у какой-нибудь кондитерской остановитесь.

— У какой?

— Понятия не имею. Я первый раз в этом городе.

— И я тоже, — счел нужным уточнить Демьян. — Я даже не уверен, есть ли здесь кондитерские…

— Есть. Обязаны быть. Вы ж видели, сколько тут дам. А где дамы, там и кондитерские. Или наоборот? До конца я в этом вопросе так и не разобрался. Но главное, что без кондитерской нам нельзя. У меня дома жена. Возможно, злая…

— Почему злая?

— А с чего ей доброй быть, когда родную сестру едва не убили? Это, знаете ли, весьма на душевном спокойствии отражается.

Демьян подумал и согласился, что в этом есть свой резон.

Кондитерскую он нашел, судя по ценам, которые и Петербург бы смутили, была она если не лучшею, то точно из числа приличных, куда не всякая публика заглянуть рискнет.

Демьян рискнул.

И Вещерский тоже. Окинув мрачным взглядом витрины, он протянул отвратительно бодрой девице ассигнацию и велел:

— Самого лучшего. На все.

— А… чего именно?

— Всего. И побольше.

Судя по всему, супруга Вещерскому досталось, мало что с характером, так и прожорливая до крайности. А с другой стороны… Демьян указал на деревянную коробочку, в которой, в розетках золотой фольги, лежали конфеты.

Двадцать рублей.

Да за эти деньги месяц жить можно!

Но, как ни странно, стоило взять в руки лаковую коробочку, которую ко всему обернули тончайшею розовой бумагой, а поверх повязали пышный бант, и сожаление исчезло.

Вещерский не сказал ни слова.

Дальше… просто ехали. Вещерский придремал, кажется. Демьян следил за дорогой и машиной, которая ощущалась огромной, тяжелой, местами и вовсе, чтобы повернуть рулевое колесо, приходилось изрядную силу применять.

Но справился.

И выбравшись из города, который вдруг показался каким-то на диво неряшливым, размазанным по окрестному плоскогорью, решился прибавить скорость. Мотор заурчал, как почудилось, довольно, и «Руссо-Балт» полетел по дороге. Правда, полет был недолгим. И, пожалуй, следовало признать, что в ряде случаев машины имели преимущества перед лошадьми.

А в доме было людно.

Стоило Демьяну осторожно — не хватало снести чего-нибудь по случайности — подобраться к крыльцу, как Вещерский встрепенулся, потянулся и совершенно неприлично, во весь рот, зевнул.

И из машины вышел первым.

И подхвативши пакеты — а получились они огромными — крикнул:

— Дорогая, я дома!

Дорогая не отозвалась, зато на пороге появилась донельзя хмурая Ляля, которая княжича и взглядом не удостоила, зато при виде Демьяна вдруг расцвела и заулыбалась.

— Доброго дня, — сказала она, но не понятно, к кому именно обращаясь. — А вас уже заждались.

Дребезжал рояль.

Или это было пианино? Или и вовсе клавесин? Демьян как-то не слишком разбирался в музыке, но сейчас, что бы это ни было, звучало оно на редкость мерзко. Нервные неровные звуки складывались в столь же нервную мелодию.

— Дорогая, — с неожиданной вдруг робостью произнес княжич Вещерский. — Я вернулся.

Женщина, мучившая инструмент, — все же Демьян решил, что это был именно рояль, но спроси кто, обосновать бы вывод не сумел — обернулась.

Она была…

Хороша.

Настолько хороша, что сразу становилось как-то не по себе. Этакая ледяная красавица с бледною кожей, со светлыми волосами, с глазами того яркого синего цвета, который у людей обыкновенных встречается редко.

— Ты опоздал к обеду, — сказала она холодно. И Демьян поежился. А еще испытал преогромное желание спрятаться за не такую уж и широкую спину Вещерского. Подумалось, что там, в коридоре, перед бомбою, спина это казалась куда как шире. — Впрочем, мы все к нему опоздали, поэтому обеда не было.

Говорила она спокойно, отстраненно даже.

Впрочем, отстраненности этой хватило ненадолго. Женщина встала. И как-то оказалось вдруг, что ростом она превосходит Демьяна, да и Вещерского тоже.

— Дорогая, значит, никто никуда не опоздал… а это тебе.

Вещерский протянул пакеты.

— Некромант, — очень тихо произнесла Марья, столь тихо, что Демьян едва-едва расслышал. — Скажи, о чем ты думал, сватая моей сестре некроманта?!

— Приехал?! — Вещерский воскликнул это, пожалуй, чересчур радостно. А у Демьяна появилось стойкое ощущение, что он здесь лишний. И что пока его не замечают, но лишь пока, а заметив, не простят невольного свидетельства семейной ссоры.

— Приехал, — Марья уперла руки в бока, донельзя ставши похожей на сестру. — А это кто?

Сбегать было поздно.

— Это? — Вещерский обернулся, будто впервые увидел Демьяна. — А это один очень хороший человек, который очень мне помог. Демьян Еремеевич, позвольте представить вам свою супругу, несравненную по красоте и силе духа женщину…

— Льстец, — пробормотала Марья. — Причем наглый.

— Марья Александровна.

Демьян поклонился.

— А это Демьян Еремеевич… сотрудник нашего ведомства… и героическая личность. Весьма героическая…

— Что, согласился на какую-нибудь твою авантюру? — уточнила Марья.

А разглядывала она Демьяна, пожалуй, чересчур уж пристально. И под холодным взглядом ее сразу стало неловко. Он и без того-то не сказать, чтобы красавец, а еще маска чужая, неудачная, и вовсе делала его человеком несуразным, если не сказать, неприятным.

— Как можно…

— А то я тебя не знаю.

Марья принюхалась.

— Миндальные пирожные?

— И они в том числе. Все для тебя, дорогая… а где Ладиславчик?

— Ладиславчик, стало быть…

— Так ты просила отыскать хорошего человека… а он очень хороший человек, — Вещерский развел руками. — Не его вина, что некромантом уродился. Поверь, лучше и порядочнее его сложно кого-то найти.

— Ну-ну…

— Ты просто настроена чересчур скептически…

— Идите-ка вы в гостиную, — Марья повернулась к инструменту и скривилась, словно от зубной боли. — И найди мне настройщика, а то ведь играть невозможно…

— Может, тогда не надо, раз невозможно? — робко поинтересовался Вещерский.

Однако разве могли княжну остановить подобные мелочи? И усевшись за инструмент, она коснулась клавиш. А дом наполнился дребезжащими нервными звуками, в которых Демьяну чудилось предупреждение. До того чудилось, что просто-таки мурашки по спине побежали.

— Идем, — Вещерский подхватил его за руку. — Видишь, переживает. Попереживает и успокоится… и вообще, нам Ладислава найти надо. Если кто и разберется, почему эта погань умерла и что там вообще творилось, то он и только он… так что, будем считать, повезло.

Упомянутый Ладислав отыскался в гостиной, некогда, надо полагать, обставленной в охотничьем стиле. Ныне в комнате сохранились обои мшисто-зеленого цвета, несколько неоднородные, выцветшие пятнами, что усиливало сходство их со мхом.

Тяжелые гардины были перетянуты шнурами, и тонкие ниточки паутины, скрытые в складках, пожалуй, можно было бы и не заметить.

Но Демьян заметил.

И паутину.

И покосившуюся картину, на которой охотничьи собаки плясали вокруг вставшего на задние лапы медведя. И темные пятна характерной формы. Стало быть, некогда на стенах висели чучела. А вот там, в углу, наверняка держали ружья, не охотничьи, но из тех, которые делают, чтобы людям показать не стыдно было.

Ныне комната казалась пустоватой и несколько заброшенной.

Впрочем, заброшенность, кажется, вовсе не беспокоила молодого вихрастого парня, устроившегося у ног Василисы. Он сидел на полу, положив эту самую ногу себе на колени, и не просто положил, но вывернул самым невообразимым образом. Показалось, что еще немного, и она сломается, потому как не может живой человек вот так вот ноги выворачивать.

— Спокойно, — сказал некромант, ткнувши пальцем в подошву. — Не дергайтесь.

— Я не дергаюсь. Оно само.

Василиса хотела было встать, но ей не позволили.

— Я скоро закончу, — рявкнул некромант и по комнате прокатилась волна силы, той самой, тяжелой, тошнотворной, которая у людей обыкновенных вызывает лишь страх и отвращение.

Страха не было.

Было желание схватить этого умельца за шиворот и тряхнуть хорошенько, чтоб не думал больше пугать приличных барышень. Василисе определенно сила не нравилась. Вон, побелела, губу прикусила и глаза закрыла, но терпит.

И… и значит, в этом есть смысл, пусть Демьян его не понимает.

— Идем, — Вещерский потянул за руку. — Не стоит пока мешаться. Глядишь, и вправду разберутся…

— С чем?

— С проклятьем.

— Так оно все-таки есть?

— Донесли?

— Рассказала, — признался Демьян и переступил порог комнаты, и дверь прикрыл. От чужой силы слегка мутила, и во рту появился привкус гниловатый, нехороший.

— Даже так? Что ж… Ладислав лучший в своем деле. И упертый… но некроманта Марья точно в семью не пустит, — кажется, Вещерского данное обстоятельство ничуть не огорчило. Скорее уж наоборот выглядел он донельзя довольным. — Идем. Надо связаться кое с кем, заодно уж и твой вопрос решим…

Глава 32

Пальцы у некроманта оказались холодными.

Просто-напросто ледяными. И каждое прикосновение их отзывалось мелкой дрожью, справляться с которой Василиса научилась не сразу.

— Я не отправлял вам цветов, — счел нужным уточнить Ладислав, когда остался с нею наедине.

А ведь Марья не хотела.

Марья вообще глядела на Ладислава так, будто примерялась, как бы половчее выставить его из дому. А уж когда он заявил, что будет говорить с Василисой наедине, так и вовсе закапризничала, уперлась. Упертости же в Марье всегда было с излишком.

Она нахмурилась.

И встала у двери, показывая, что никуда-то не пойдет. А Ладислав, сунув за щеку карамельку, которая нашлась в кармане лавандового его пиджака, сделал вид, что ничего-то не видит, не замечает. Он устроился у окошка, с невероятной для нескладного его тела легкостью сдвинув к этому окошку дубовое кресло.

— Марья…

— А если он тебя обидит?

— Как?

— Как-нибудь… не знаю, — Марья все еще хмурилась. Вот не внушал ей некромант доверия и все тут. — Проклянет.

— Еще раз?

Василисе вдруг стало смешно. И радостно. Оттого, что за нее, за Василису, и вправду волнуются. Искренне. И значит, любят. Тоже искренне. И несмотря на то, что нет у нее ни силы особой, ни красоты, ни, положа руку на сердце, ума. Пускай она вся такая… неудачненькая, но ведь все равно любят же.

И Марья, верно, что-то поняла.

— Я просто волнуюсь, — сказала она почти шепотом. — Ты ведь всегда… такой тихой была… и никогда не жаловалась. И теперь не станешь, даже если…

Она махнула рукой и поинтересовалась:

— Тетушка мое пианино не продала, не знаешь?

— Стоит.

— Тогда я пойду… пожалуй, нервы успокою.

И вышла, оставив Василису наедине с человеком, который никак не походил на некроманта. Нет, теперь Василиса чуяла эхо его силы, да и не было у нее прежде знакомых некромантов, но вот все равно… не походил и все тут. Не бывает у некромантов таких светлых волос, выгоревших вовсе до белизны, а у корней с легкою рыжиной. И веснушек, пусть почти неразличимых на темной коже, тоже не бывает. Не носят они костюмы столь невозможных цветов и карамельки не грызут.

А этот вот.

— Вы садитесь куда-нибудь, — некромант разглядывал Василису так же, как и она его. И стало на минуту страшно, что вдруг да найдет он способ проклятье снять, а заодно уж и награду потребует, как в сказке, руку ее и сердце.

Хотя зачем ему?

И Василиса послушно села. Старое кресло не шелохнулось даже.

— Извините, — сказала она. — Моя сестра обо мне беспокоится.

— Понимаю, — вздохнул некромант, проведя ладонью по непослушным прядям. — И мои тоже… беспокоятся. Вам повезло. У вас она хотя бы одна…

— Две. Но вторая за границей живет. И брат еще. Только он не приехал. Пока.

А ведь приедет.

Услышит про пожар и всенепременно заявится, полыхая пламенем и желанием немедля наказать виновных. И главное будет удержать, убедить, что и без его-то участия разберутся и накажут.

— Тогда сочувствую…

И добавил про цветы. И слегка покраснел. И поспешил объяснить:

— Я в семье самый младший. И поздний ребенок. И все они пытаются обо мне заботиться. И решили отчего-то, что мне их заботы не хватает, а потому немедля жена нужна, но чтобы всенепременно из хорошей семьи, с титулом, с приданым побольше…

Он тяжко вздохнул.

— Ну и чтоб любила меня до безумия. Обязательно. Уже пятый год ищут… я надеялся, не найдут никого, а тут письмо… я бы не поехал, но Вещерский очень просил поглядеть. А я ему обязан.

Ладислав обошел кресло и, взявши за спинку, вновь его развернул.

— Но я жениться не хочу.

— И я не хочу. То есть замуж, — уточнила Василиса. И некромант улыбнулся как-то совсем уж искренне.

— Вот и чудесно, — сказал он. — Будем тогда вдвоем… нехотящие.

— И все-таки…

— Меня попросили разобраться с тем, существует ли проклятье. Видите ли, Василиса Александровна, тот факт, что вас осматривали целители и вынесли заключение…

Ледяные пальцы пробежали по затылку, словно загоняя иглы, одну за другой. Но боли не было. Она ощущала эти иглы внутри головы, и та слегка кружилась, но не сказать, чтобы сильно.

— …ни о чем не говорит. Нас потому и не любят, я имею в виду некромантов, что наша сила диссонирует с силой большинства людей.

— А я думала потому, что вы мертвецов поднимаете.

— Мы? — удивился Ладислав. — Василиса Александровна, уж вы-то образованная девушка и должны понимать, что сделать мертвое живым ни один некромант не сумеет.

— То есть не поднимаете?

Пальцы задержались на шее. Вдруг стало страшно, подумалось, что силы в этих самых пальцах много, что они вполне способны шею Василисину переломить, будто сухую ветку.

— Если рассматривать плоть, как своего рода вместилище энергии, артефакт, пусть и необычного свойства, то да, возможно временно сделать мертвого похожим на живых. Вот только энергии это займет много, а результат… скажите, чего можно ожидать от существа, личность которого исчезла, да и в остальном… подобные… поднятые медлительны и бестолковы. А уж сил жрут…

— Все-таки поднимаете.

— В юности. Эксперимента ради. Мне даже удалось добиться, чтобы дедушка в гробу сел… что? Я был очень активным ребенком. А матушка отчего-то решила, что дар некроманта — зло, и развивать его не стоит. После дедушкиных похорон она передумала и отправила меня учиться. Так что, думаю, дедушка поднялся не зря.

Пальцы пошли ниже, касаясь позвонков. И Василиса могла бы поклясться, что нет для них преграды в виде одежды.

— Тогда… какой в ней смысл? В вашей силе?

— Многие задаются этим вопросом… и не только обыкновенные люди. Поверьте, среди одаренных также присутствует мнение, что дар некромантии в лучшем случае бесполезен, в худшем может быть и опасен.

Пальцы двинулись ниже. И теперь Василиса ощущала себя бабочкою, в которую одну за другой втыкали иглы. В какой-то момент она поняла, что не способна пошевелиться.

— Спокойно. Это временный эффект. Мне нужно разглядеть ваше мертвое поле.

— Мертвое?

— Есть тело материальное, — Ладислав отступил. — Есть тело тонкое, которое многие называют энергетическим. Оно выражено по-разному и от степени его развитости, от того, сколь прочно оно связано с миром материальным, во многом зависят способности конкретного человека. И не так давно было сделано удивительное открытие. Прежде считалось, что дар некромантии тесно связан с так называемым мертвым полем. Со способностью человека улавливать эманации распада. Что эта способность происходит вследствие неразвития обычного энергетического поля по какой-либо причине.

Холод расползался внутри.

Было страшно.

И интересно.

Ладислав же отступил и склонился над кофром.

— Однако исследования последних лет показывают, что мертвое поле есть у всех. И у одаренных, и у простых людей, и степень его развития вовсе не зависит от плотности обычного энергетического поля. Хотя… при сильно развитом мертвом поле энергетическое угнетается, но сложно сказать, какое из явлений первично. Происходит ли это под воздействием мертвого мира, или же он, наоборот, получает свой шанс, когда что-то мешает нормальному формированию тонкого тела. Как бы то ни было, но все мы потенциально способны стать некромантами. А еще воздействовать на тот, иной мир. Или попадать под его воздействие.

Он вновь извлек треногу.

И шар.

— Это концентратор, — шар Ладислав аккуратно опустил в руки Василисы. Каменная поверхность оказалась необычайно теплой. — Все же мертвая энергия немного… не знаю, как правильнее сказать… ее сложнее ощутить, не говоря уже о том, чтобы зацепить или использовать.

Камень не темнел.

И не светился.

Прозрачный, что слеза, хрусталь. И Василиса всматривалась в него, пытаясь увидеть хоть что-то.

— Однако при всей тонкости своей эта энергия на диво… устойчива? Пожалуй, что так… именно этой устойчивостью и обеспечиваются так называемые проклятья. Закройте глаза. Представьте, что вы спите…

Представить себя спящей было сложно, во многом потому, что Василиса никогда-то не спала в сидящем положении, ко всему не имея возможности положение это изменить.

— Дышите глубоко… и слушайте…

Что слушать?

Камень.

Он вдруг зазвенел колокольчиком. И еще одним… и их стало много, у каждого — свой голос. И все хотят говорить, рассказать Василисе что-то донельзя важное.

И не колокольчики, но бубенцы, которыми расшивают лошадиную сбрую.

Откуда этот образ?

Стук копыт.

Седой ковыль ложится под ноги. Пахнет дымом. А к звону бубенцов добавляется иной звук, то ли зверь воет, то ли ветер.

— Вот так… не сопротивляйтесь. Это память, ваша, ваших предков, та самая, мертвая…

Живая.

Василиса слышит и… видит? С закрытыми глазами? Вот кружит, пляшет странное существо, обряженное в десятки шкур, трясет рогатой головой, которая не голова, но маска, вырезанная столь искусно, что кажется живою.

Вместо глаз — пустота.

На лбу — конский хвост.

Борода до самой земли опускается, оставляя на ней след змеиный. И молчат старейшины, не смея и вздохом потревожить великого шамана. А он скачет, уже третий день, как скачет, не способный остановиться. Знать, духи степи снизошли до сына своего, многое открыть хотят…

…или наоборот, не слышат, не отзываются, показывая, что не достаточно им жертвы, что зря погиб белый жеребец, напоивши кровью степь.

Она, Василиса, тоже есть там, в круге.

И спиной ощущает жар костров. И точно также вглядывается в тени, что сгущаются у ног шамана. Солнце застыло на небосводе, а тени вот не спешат исчезнуть. Напротив, их становится все больше и больше, и веет от них темной старой силой, той самой, которой пронизаны курганы.

Сердце замирает.

А шаман, крутанувшись, падает на колени и лежит, распластавши руки. Они выглядывают из-под вороха одежд, сухие, старые, и впервые шаман кажется смешным. Но никто не смеется, даже человек, которому не место в стойбище.

Он, в своей синей одежде, такой странной и неудобной, выглядит чужим.

Он и есть чужак.

И желает невозможного. Но вот вздрагивают руки. И тени поспешно разбегаются из-под шкур, спеша спрятаться в стеблях иссушенной травы. А шаман поднимается. Сперва на колени, потом, когда подбегают ученики, почувствовавши, что уже можно, и на ноги. Ему подают чашу теплого кобыльего молока, щедро сдобренного кровью и жиром. И держат, пока он пьет.

Снимают маску, под которой обнаруживается обыкновенное лицо, меднокожее, изрезанное морщинами, старое до того, что становится удивительно, как вовсе человек этот в его-то невозможные годы на ногах удерживается.

Он бредет, и никто-то из старейшин не шевелится, не спешит помочь ему.

— Духи сказали свое слово, — его голос неожиданно сильный разносится по степи. — Духи сказали, что не в силах их даровать разум сердцу…

И та, кто Василиса, прижимает ладонь к губам.

— …и зрение слепцам… — шаман смотрит прямо на Василису, и во взгляде его читается печаль. — Но духи могут скрепить клятву. И будет она сильна…

Солнце катится с небосвода медным начищенным до блеска блюдом, и сияние его слепит. И Василиса слепнет. И потом, приходя в себя, понимает, что все еще там.

То же место.

Каменные идолы молчаливыми стражами по краям. Они суровы, если не сказать, свирепы, и на грубых лицах их читается неодобрение.

Но снова стучит бубен.

И льется темная кровь на траву. И падает уже не конь, но бык, рога которого покрыты золотом. Быка не держат, ибо силы шамана хватает на этакую малость.

И не только на нее.

Кровь быка мешается с кровью самой Василисы и с кровью чужака, который смотрит так, что становится страшно…

— Повторяй за мной, — велит шаман, и тот, другой, не выпуская пальцев Василисы, послушно повторяет слова. И понятно становится, что ему они непривычны, что он и не понимает толком, что говорит, что он вовсе не верит в силу этого обряда.

Зря.

Дрожит граница круга.

Пролитая кровь, подаренная жизнь открывают врата в мир иной, и на краткий миг оба мира смешиваются. Этого достаточно, чтобы клятва была услышана.

Запомнена.

И вплетена в кровь тех, кто вздумал будить древнее… нет, не зло, оно не было злом, как не было и добром, являясь чем-то несоизмеримо большим. Оно смотрит. И взгляд столь тяжел, что даже чужаку становится неуютно.

На долю мгновенья.

Но мгновенье проходит, и он, попробовавший крови, кланяется Василисе. Нет, там, в мертвом мире, сохранившем память и суть прошлого, ее зовут иначе. Но именно это знание не доступно.

И не важно.

Снова солнце.

И степь… идет, ложится под копыта лошадей. Табун течет многоводною рекой. И ее муж доволен. Он добился своего, пусть и высока была цена, но… за ней, за Василисой, дали две сотни кобылиц редкой солнечной масти.

И жеребцов пять десятков.

Достойное приданое за дочерью великого некогда Алыш-Хана, от величия которого остались лишь шатры, лошади и тайное знание. Им она и владела…

…она?

Владела.

Мир вдруг покачнулся, закружился, завертелся колесом. И Василиса поняла, что вот-вот все закончится, и попыталась удержаться, удержать это самое знание, которое принадлежало ей правом крови и данного слова, но все равно не удержала.

Солнце.

Шар, что выскользнул из ослабевших пальцев и покатился по полу…

— Тихо, тихо, сейчас пройдет… выпейте вот, — ей не позволили дотянуться до этого солнца-шара, но подхватили, сунули к губам флягу с чем-то донельзя горьким и выпить заставили. От горечи наваждение схлынуло, оставив острое чувство недосказанности.

Или…

— Дышите глубже. Тогда и отпустит скорее. А вы неплохо держались. Далеко удалось заглянуть?

Дышать получалось с трудом.

— На самом деле редко у кого получается пройти по нити крови.

— Это… было на самом деле? — у Василисы получилось заговорить, пусть и не сразу. И горло показалось шершавым, а язык неповоротливым. Ее губы касались друг друга, и это легкое прикосновение причиняло боль. Но она говорила. — То, что я видела? Это… было?

— Было.

— Когда?

— Сложно сказать. Когда-то непременно было. Мертвый мир статичен и тем ценен. Он сохраняет память обо всем, но поднять, как правило, получается лишь те воспоминания, которые когда-то вызывали наибольший всплеск энергии.

Василиса потрогала голову, которая гудела. А стоило закрыть глаза, и она снова проваливалась в то, чужое, воспоминание.

Текли лошади.

Самые удивительные лошади, которых она только видела. Не соловые — именно золотые. Тонкокостные, изящные.

Сухие головы.

Узкие спины.

Гривы, сотканные из солнечного света.

…знание, которое билось в голове нечаянным даром. Если оно тоже правда, если…

— Возьмите, — Ладислав протянул носовой платок, пахнущий карамельками. — И прижмите подбородок к груди. Кровь скоро остановится. Что вы видели?

Василиса прижала платок.

Надо же, кровь… с ней никогда-то подобной беды не случалось. С Марьей вот частенько, ибо росла она, как говорили, слишком уж быстро. И оттого мучилась, что носовыми кровотечениями, что головными болями. А Василиса…

— Обряд какой-то. Шамана… он звал духов. Убил коня… сперва коня. Он спрашивал…

Василиса говорила, и с каждым произнесенным словом становилось легче. Память… никуда не исчезла. Она сохранила все, каждую деталь увиденного.

Темные руки шамана, пальцы его, изрезанные морщинами. Желтые квадратные ногти и полосы шрамов, что начинались на тыльной стороне ладоней, уходя куда-то под шкуры. Откуда-то Василиса знала, что шрамы покрывают все тело, являясь платой за дар и силу.

Она помнила цвет травы.

Глянцевый блеск крови.

Мух…

Мертвого коня, который, как она теперь понимала, был прекрасен. И ее замутило. Впрочем, она не позволила дурноте завладеть собой. Она говорила, описывая тот странный обряд, свидетельницей которому стала. И другой, повторный, и…

…и все, кроме тайны, что не принадлежала Василисе, досталась по странному совпадению, по праву ли наследства, по праву крови или же просто потому, что рядом нашелся некромант, способный открыть врата в прошлое.

— Интересно, — Ладислав потер подбородок. И наклонившись, поднял камень. Как ни странно, но кусок горного хрусталя нисколько не изменился, не потемнел, не побурел. — Очень интересно. Я, признаться, не силен в шаманизме, но всегда подозревал, что он имеет больше сходства с некромантией, чем с пользованием явной силы. Но если позволите, я напишу своему наставнику. Возможно, он подскажет что-то. Должен… обряд кажется смутно знакомым…

— Напишите, — согласилась Василиса, отнимая от лица платок. Кровь остановилась, а вот запах медовых карамелек привязался.

— Сожгите, если сил хватит.

На этакую мелочь точно хватит.

— То… что я видела… это…

— Первоисточник, — Ладислав сел на пол и, кажется, не смутили его ни старый ковер, ни вытертость паркета, который, если и натирали, то во времена незапамятные. — Я дал направление, цель, а вы послужили проводником. Проклятье завязано на вашей крови, а потому логично было использовать ее в качестве путеводной нити. И сколь могу судить, у нас получилось. Разувайтесь.

— Зачем?

— Затем, что мертвомир, как ни странно, имеет обыкновение привязываться к людям. Нужно убрать лишнюю силу, или вы хотите маяться кошмарами?

Кошмарами маяться Василиса никак не хотела.

— А… ноги?

— Ноги, — согласился Ладислав и развел руками. — Простите, сам не способен объяснить, отчего именно ноги. Кто-то уверен, что во время… скажем так, погружения, тонкое тело покидает материальное и ступает на тропу мертвого мира. А потом возвращается, и ноги несут на себе частицы тех, забытых путей. Конечно, звучит весьма фантастично и я уверен, что всему есть куда более простое объяснение, но пока давайте остановимся на том, что это работает.

Василисе никогда не приходилось снимать обувь перед посторонним по сути своей мужчиной. И было… неудобно.

А еще странно.

— Предупреждаю сразу, ощущения не самые приятные, — Ладислав перехватил ее за щиколотку и потянул ногу в сторону, заставляя согнуться, вывернуться стопу. — Но потерпите. Так и вправду нужно…

— Та женщина, которую я видела… она и вправду моя… прабабка?

— Похоже на то.

— Я ощущала ее, как себя. То есть…

— Я понял. Так чаще всего и бывает. Мертвомир не различает людей как личности, для него с большего все едины. Вот он и дал вам точку воплощения.

Значит, понять, как выглядела та женщина, о которой в роду старались не вспоминать, не получится. И ведь не сохранилось портретов… почему? И почему раньше Василиса не задумывалась о том, что это странно… и неправильно?

Пускай прежде не было снимков, но ведь писали же портреты. И в галерее есть и куда более старые, едва ли не с времен Великой Смуты. И прадеда имеется, строгого мужчины в военном мундире с обязательными орденами, которых много… и его сыновей. И бабушки в юности.

А жены — нет.

Боль пронзила до самого колена.

— Сидите, — строго велел Ладислав. — Сейчас пройдет.

Ступню будто пламя охватило, ощущение было таким, что Василисе пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Впрочем, боль скоро отступила, сменившись неприятным ощущением, то ли жжение, то ли зуд, но казалось, что еще немного и кожа треснет, слезет.

Не слезла.

С виду вовсе ничего не происходило. Разве что Ладислав держал ее ступню и время от времени тыкал в нее пальцем. Причем его прикосновений Василиса как раз не ощущала.

Тихо открылась дверь, и Василиса дернулась было встать, но ей не позволили.

И…

И что о ней теперь подумают?

Она почувствовала, как вспыхивает, заливается краской под взглядом человека, который… которого она, Василиса, конечно, была рада видеть, но вот… не сейчас, не в ситуации столь двусмысленной, что и объяснить-то ее не получится.

Или получится?

Или не должна она никому ничего объяснять, поскольку ничего-то не связывает ее с мужчиной, который тихо вышел за дверь. И дверь закрылась, как почудилось, отрезая ее, Василису, от чего-то безусловно важного, такого, о чем она, вероятно, мечтала всю жизнь.

— Знаете… — Ладислав посмотрел снизу вверх — и куда только подевалась его маска. Теперь Василиса видела перед собой молодого и уставшего мужчину, которому выпал нелегкий дар. — Пожалуй, ваш… родственник не откажется помочь и отправить письмо курьером? Мнится мне, чем раньше мы с этой историей разберемся, тем оно лучше.

Конец первой части

Многие другие книги вы найдете в телеграм-канале «Цокольный этаж»:

https://t.me/groundfloor

Нравится книга?

Давайте кинем автору награду на Литнет. Хотя бы 10–20 рублей…

Content

Карина Демина
Леди, которая любила готовить

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32