Демина Карина

Драконий берег

Глава 1

На кладбище было тихо.

Здесь, в принципе, всегда было тихо, но сегодня как-то особенно. И близость бури почти не ощущалось, разве что по небу поползли белесые полосы, предупреждая, что не стоит задерживаться. Мертвецам ничего не грозит, а вот живым стоит задуматься о будущем.

Ник протянул кукурузную лепешку.

Теплая еще.

И пахнет по-особому. Такие печет лишь миссис Клопельски. Не знаю, что она добавляет в муку, но получается вкусно. Я вытянула ноги, без зазрения совести пристроив их на зеленый холм могилы, и сунула лепешку в рот.

В животе заурчало.

— Опять не обедала? — Ник укоризненно покачал головой.

— Опять, — согласилась я.

С Ником на редкость легко соглашаться. Он лишь вздохнул и протянул флягу. С чаем. Пожалуй, Ник единственный человек в нашем городишке, который носит во фляге чай. Он сам смешивает чайные листья с чабрецом, добавляет мяту и сушеные ягоды барбариса, и еще что-то. Получается вкусно.

— Может… потом к Фло заедем? — он предложил это не из вежливости. Ник знал, что плевать я хотела на вежливость и приличия, но ему и вправду было не все равно.

Я покачала головой.

И на небо посмотрела.

— Буря скоро.

— Может, еще не будет, — он выдернул тонкий стебель сухоцветника, что пробился сквозь плотное покрывало вечнозеленой травы.

— Будет. И сильная.

Хмыкнул.

Но поверил. Ник знал, что мне стоит верить больше, чем утреннему прогнозу погоды, в котором нам обещали ясные солнечные дни. Нет, солнце жарило, впрочем, как вчера и позавчера, но…

Буре быть.

Я чувствовала ее всей своей шкурой, как и то, что кому-то придется туго.

— Старики уже второй день по пещерам, — ему не было нужды объяснять, но и молчание стало невыносимым. — А сегодня и молодняк попрятался.

— Драконы не ошибаются.

— Драконы не ошибаются, — согласилась я, дожевывая лепешку. Заодно уж вспомнилось, что дома пусто. Консервированная фасоль, так здорово выручавшая меня, и та закончилась, не говоря уже о другой, более приемлемой с точки зрения Ника еде.

Главное, чтоб в светлую голову его не втемяшилось спасать меня от голода. Денек-другой я продержусь. Вяленое мясо, в конце концов, никуда не делось.

И мука есть.

Где-то с четверть мешка. Главное, просеять, а то стоит давно, мало ли, что в ней завелось. Яйца наверняка протухли, а вот бочка, та полна.

За водой я следила.

Только за ней, пожалуй, и еще за драконами.

Ник протянул вторую лепешку и сказал:

— Я захватил кое-чего. Возьмешь?

— Возьму.

От него — да.

— Замечательно, — он расплылся в улыбке. И я подумала, что Зои повезло… то есть раньше, до того, как… и лепешка изрядно утратила вкуса.

— Как она?

Я не хотела думать о ней.

И о Нике.

Я даже не пришла на их свадьбу, что было глупо, и Вихо, тогда еще живой, обозвал меня ревнивой дурой. Ложь. Отчасти. Дело ведь не в моей бестолковой влюбленности, которую я старательно скрывала, а Ник также старательно делал вид, будто знать ни о чем не знает.

Просто я видела, что Зои он не нужен.

И видела, как Ник смотрит на нее. Мне было больно от этого несоответствия. И еще я знала, что дурной мой нрав не позволит промолчать. Как знала и то, что правда, мной озвученная, на самом деле никому не нужна.

Так зачем?

Тот день я провела в пещерах. И следующий. И много-много дней после. С драконами оно как-то проще.

— По-прежнему, — по лицу Ника скользнула тень. — Иногда… ей становится лучше. В хорошие дни она даже пытается говорить, и тогда я думаю, что надо еще немного подождать. Просто подождать.

Я дотянулась до светлых его волос.

Легкие, словно пух.

И мягкие.

От Ника пахнет дезинфицирующим раствором, который он возит с собой, и еще воском, и больницей, хотя больницы у нас в городе нет, а вот поди ж ты…

— А потом хорошие дни заканчиваются, и она вновь перестает меня узнавать. Я нашел одно место рядом с Вашингтоном. Списался со своим учителем. У них рабочая группа как раз посвящена реабилитации после инсульта. Комплексная методика. Экспериментальная. И он согласился принять Зои.

— Это хорошо?

Странно, что сочувствия к Зои я не испытывала.

Нет, мне было жаль ее, но жалость эта была совершенно абстрактной, какой-то отделенной от прочих эмоций.

— Наверное. Не знаю. Придется ехать с ней. А значит, бросить здесь все…

— И мисс Кольман с ее мигренями?

— И ее, — Ник слабо улыбнулся. — И простатит мистера Руфуса, и многое иное. Я не знаю. Я понимаю, что здесь… меня по сути ничего не держит.

Обида сдавила сердце. И Ник ее услышал.

— Кроме тебя. Но ты ведь поймешь?

— Пойму.

И смирюсь, как смирилась с тем его нелепым романом. Как же, королева школы, прекрасная Зои Фильчер, которую любили, казалось бы, все в жалком нашем городишке. И видят Боги, я не понимала, почему. Светлые ли волосы тому причиной? Или огромные голубые глаза, вечно распахнутые, будто бы весь этот мир, все люди его несказанно удивляли Зои.

Хрустальный голосок.

Смех, словно звон ручья. Розовые ноготочки.

…не лезь, куда не просят, полукровка, иначе пожалеешь…

Она умела притворяться милой девочкой, Зои Фильчер, и столь хорошо, что ей верили все. Даже я попыталась. Ради Ника.

— Я бы и тебя позвал, но ты же их не оставишь?

— Не оставлю.

Или оставлю? В какой-то момент мне мучительно захотелось, чтобы Ник и вправду позвал меня, чтобы сказал: мол, давай уедем из этой пыльной дыры? Возьмем Зои, раз уж без нее никак, и рванем к Вашингтону. А там, в большом городе, найдется место для всех. В том числе для жалкой полукровки, не умеющей ничего, кроме как говорить с драконами. Только откуда в столице драконам взяться?

Но я бы поехала.

Я бы…

— Оставишь, — Ник погладил руку. — А потом усохнешь от тоски. Я тебя знаю, Уна.

Знает.

Лучше, пожалуй, меня самой. И наверное, это знание связывает нас куда прочнее, чем узы крови.

— А ты как? — Ник провел по ладони.

— Как обычно.

Ветер, пробравшийся за ограду, коснулся травы, вспугнул кузнечика, который запрыгнул на камень. И с камня, вновь растворившись в этом зеленом море. Ветер же, лизнув шершавый песчаник, запутался в тонких нитях ловца душ.

Зашелестели ракушки, повернулась паутина, скребанув по камню. И показалось вдруг, что Вихо рядом, что…

Показалось.

— А твой…

Я покачала головой:

— Больше не появлялся.

— Это ведь хорошо?

— Да… наверное.

Рука заныла.

И ребра. И ощущение постороннего присутствия стало почти невыносимым. А следом пришел страх. Вдруг… вдруг я ошибаюсь?

Билли убрался?

Вот так взял, сложил свое шмотье, прихватил мои двести баксов, которые, как мне казалось, я спрятала надежно, и…

Ник обнял меня. А я позволила обнять. Вдохнула этот его родной больничный запах, закрыла глаза, отрешаясь от места и шелеста ракушек, притворявшегося голосом.

— Он не вернется, — Ник гладил меня по спине. — Он ушел и не вернется… никогда… просто поверь.

— Верю.

Наверное.

Пока деньги не закончатся, а у Билли они текут, что вода сквозь пальцы. И когда он поймет, что вновь проигрался… или нет? Полгода прошло.

Полгода — это срок?

Срок.

И стало быть, он и вправду ушел. Отыскал себе новый городишко, а в нем — новую дуру, которой мечталось о счастье. И теперь уже на ней вымещает раздражение.

Какое мне дело?

Никакого.

— А давай, ты к нам переедешь? — Ник отстранился, и я поспешно отодвинулась. — На время? Пара недель…

— Зачем?

— Просто так.

— Слухи опять пойдут, — я тронула ловца пальцем, и тот нырнул сквозь плетение, застряв в нем. Тонкие веревочки натянулись, и показалось, что вся эта по сути своей нелепая конструкция вот-вот развалится.

Мать придет в ярость.

И скажет, что я не уважаю покой брата, как и заветы предков. И будет права. Я не уважаю его покой. Я… я до сих пор не простила Вихо за то, что он так глупо умер.

Умер и бросил меня.

В очередной раз.

— Пускай себе, — Нику было плевать на слухи, как, впрочем, и мне. Мы оба знали, что дело не в них. Что, в любом ином случае я бы воспользовалась его предложением, что… проклятье, мне хочется этого.

Хочется тронуть кружевную калитку.

И ступить на дорожку из желтого песчаника. Вдохнуть тяжелый аромат тех самых роз, к которым мог прикоснуться лишь истинный Эшби. Заглянуть в мастерскую, пристроенную к дому, и убедиться, что ничего-то там не изменилось. Я бы прошлась вдоль массивных шкафов, пересчитала бы инструмент, аккуратно разложенный на полках. Присела бы у груды свежих опилок, зачерпнула бы горсть…

Я помнила этот запах, лака, масла и канифоли.

Свежего дерева.

Горячего металла.

А ту дверь, что вела из мастерской в дом, ее ведь не заколотили? Не должны были. Внутри вот все иначе. Зои после свадьбы решила, что прежние интерьеры ее категорически не устраивают.

— Не поедешь?

Я покачала головой.

В тот, прежний дом, я была бы рада вернуться, там меня не считали чужачкой или надоедливой полукровкой, а мистер Эшби, великолепный в черном своем костюме, именовал меня «юная леди». И общался, будто и вправду считал меня леди.

А я старалась соответствовать.

— Дому требовался ремонт, — Ник не оправдывался, констатировал факт. В который уж раз. Порой мне начинало казаться, что все наши разговоры на этом кладбище идут по одному и тому же сценарию. Но, проклятье, это и успокаивало.

— Требовался.

Я понимаю.

И то, что он действительно любил Зои. А она любила его дом и состояние, которое можно было тратить. В том числе на дом. Я бы смирилась, если бы речь шла просто о ремонте. Дома в нем и вправду нуждаются, но то, что она сделала…

…убрала библиотеку, в которой я проводила часы, листая тяжелые пахнущие пылью тома. А мистер Эшби лишь посмеивался. И порой снисходил до объяснений, если книга оказывалась совсем уж непонятной.

Она изменила голубую гостиную, ту, с окнами в пол и пустыней за ними.

Выбросила старую мебель.

И патефон, купленный еще миссис Эшби. Ее я не застала, но мистер Эшби патефон любил. У него имелась коллекция пластинок, и я помню, сколь бережно, трепетно даже обращался он с ними. Пластинки отправились на чердак, как и портреты, ведь кому в современном мире дело до именитых предков? То ли дело современные фото.

Зои.

Естественно, Зои.

Она хотела вовсе перестроить дом на современный лад, но то ли Ник не позволил, то ли она не успела… главное, что нынешний дом был мне чужим. Как и его хозяйка.

Пусть Зои почти не говорит, а когда говорит, то речь ее невнятна. Пусть она не способна ходить, да и ложку держит-то с трудом. Пусть в ней не осталось ничего от той королевы школьного бала, которую я помню, но… она по-прежнему меня ненавидит.

Теперь еще и за то, что я жива и здорова.

— Мне жаль, — сказал Ник.

А я поверила.

Ему и вправду жаль.

Я успела подняться на холм до того, как буря расправила крылья. Она налетела с востока, тяжелая, темная, гремящая песками. Ударила наотмашь, и провода загудели, предупреждая, что наше захолустье вновь останется без связи. Сыпанула колючим песком, скорее забавляясь, чем и вправду желая причинять вред.

Я отогнала машину в гараж. Заперла двери.

Опустила щиты на окна, отметив, что на южном крепления совсем заржавели. Их стоило бы поменять еще при Дерри, но тому все было некогда.

И мне.

Буря позволила подготовить дом к встрече. Разве что толкнула в спину, коснулась шершавою лапой волос, будто примеряясь, и отступила. Так бывает — несколько мгновений тишины, когда воздух одновременно горяч и сладок. И сладость эта расползается по языку. Этот воздух хочется пить.

Я пью.

Я напиваюсь допьяна. Я закрываю глаза, позволяя миру быть услышанным. Недаром ведь моя бабка была из Говорящих, хотя кто в просвещенном городе белых людей верит в мудрость айоха? Но теперь я слышала.

Песню гор.

И стук огненного сердца, спрятанного под скалистой их подошвой. Бурление воды в родниках, что поднимаются, разливаясь горячими озерами.

Серные грязи.

Близость моря. И отчаянную радость старика, готового к последнему своему полету.

Стало быть, Изумруд. Решился. Он давно уже не выбирался из пещер, почти все время проводя в серных ямах. Но и горячие грязи не приносили облегчения.

Изумруд был стар.

И… буря примет его.

Легкого полета.

Я нырнула в дом за мгновенье до того, как буря, очнувшись, ударила со всею своей силой. И хижина Дерри содрогнулась. Раздался скрип, сменившийся стоном. И новый удар.

Крыша держится.

Я ее укрепляла в позапрошлом году. И подумывала даже сменить полностью, поставив новую, чтобы красная черепица и специальные ветроблокирующие щиты.

Но появился Билли.

Любовь.

Разве любовь не важнее какой-то там крыши? Что ты, детка, сама подумай, на кой тебе эта дыра? Тебя ждет весь мир. Нас ждет…

Я с трудом удержалась, чтобы не сплюнуть под ноги. И прислушалась к завыванию ветра. Разошелся. К вечеру шоссе, связывающее городок с большим миром, засыплет, а с ним и южные берега. Море поглотит песок и полтора десятка лодок. В новостях напишут об очередных разрушениях, с которыми городские власти борются.

Канализация засорится.

А трубы где-нибудь всенепременно сорвет. Бури случались каждый год, всякий раз, как водится, неожиданно.

Я спустилась в гараж, чтобы вытащить из машины коробку с едой. Включила радио, послушала белый шум и выключила.

Запела.

Заткнулась, вспомнив, что пою я преотвратительно, да и вообще… делом бы заняться. Я и занялась. В коробе нашлось много чего. И банки с фасолью в томатном соусе, причем с красной, Ник знал, что белую я тоже ем, но красная мне нравится больше.

Кусок окорока.

Вяленая колбаса кольцами, сдобренная чесноком столь щедро, что я заурчала.

Хлеб.

И тушенка. Арахисовое масло. Кленовый сироп и даже блинчики к нему, сложенные аккуратной стопкой и обернутые в промасленную бумагу.

— Спасибо, — сказала я.

И послышалось, как за спиной кто-то ответил:

— Пожалуйста.

Я замерла.

И положила руку на нож, который был рядом. Это прикосновение успокоило. В доме нет никого… в доме никого не может быть. В доме…

Я обернулась.

Пустота. Темнота. Дерри долго не желал признавать прогресса, обходясь керосиновыми лампами. А электричество я провела уже потом, после его смерти. И вспоминать не хочу, во что мне это обошлось.

Уровень керосина проверить все же стоит.

Лампа под потолком мигнула, подтверждая, что электричество у меня в доме ненадолго. И погасло. Я же стиснула рукоять ножа.

Понимаю, что глупо.

В доме нет никого.

Я ведь чувствую, что нет никого…

…и Билли никогда не прятался.

Если бы он вернулся…

…во рту пересохло.

Он бросил бы мотоцикл во дворе. Краги в коридоре. И куртку там же. Он принес бы запах пива и виски, который пропитал не только его, но и одежду. А следом появился бы сладковатый аромат травки. К ней Билли пристрастился давно. И если бы я поняла…

Я потерла занывшие ребра.

Переломы давно срослись, как и все предыдущие. Нож отправился в сапог, а я обернулась. Дом пуст. Темен. Страшен, как я слышала. В нем больше не осталось мужских запахов, даже в убежище, куда отправились вещи Дерри.

Никого здесь нет.

— Никого здесь нет, — повторила я вслух, но получилось не слишком убедительно. — Уна, возьми себя в руки.

Руки дрожали.

Я сильная женщина? Слышала и такое, от мисс Уильямс, которая до сих пор работает в школе, пытаясь воздействовать на умы и души местных туповатых детишек. Сильная… сильная не дрожала бы сейчас, закусив губу до крови.

И сумела бы поставить ублюдка на место.

Сильная не связалась бы с подобным Биллу. У него на лбу написано было, что он ублюдок и вообще… сильная не позволила бы избивать себя.

День за днем.

Час за…

Буря плакала. И я тоже. Я стояла, сжимая в руке хвост от чесночной колбасы, и терла, терла слезящиеся глаза, убеждая себя, что это песок виноват.

Местный песок вреден для глаз, и когда буря закончится, я поеду к Нику, пусть посмотрит.

Я вздохнула и, всхлипнув в последний раз, сунула колбасу в рот.

Никуда я не поеду.

И песок не при чем. И вообще… мама права, я ничтожество, которое появилось на свет по ошибке. А хуже того, задержалось на этом свете.

Этого не исправить.

Во всяком случае, у меня не хватит смелости.

Глава 2

Кофейный аппарат вновь сломался, окончательно убедив миссис Облонски в собственной незаменимости. И осознание этого факта заставляло ее сильнее вытягивать шею, и без того длинную, бледную, стиснутую лентой кружевного воротничка. Кружевными были и манжеты блузы, выглядывавшие из рукавов форменного пиджака, который напрочь лишал и без того плоскую фигуру миссис Облонски всякого намека на женственность.

Ее это возмущало.

Примерно так же, как возмущали лодочки на низком каблуке, бесцветный лак и необходимость мириться с кофейным аппаратом, в котором миссис Облонски мерещился конкурент.

Она скривилась.

Изобразила улыбку, совершенно неискреннюю. И мягким, совершенно несообразующимся с костлявой ее фигурой, голосом произнесла:

— Вас уже ожидают.

Три слова, но в них слышался и мягкий упрек, и недоумение, и обида, будто своим опозданием Лука поставил ее в положение крайне неудобное.

— Благодарю, — он поставил на стол фарфоровую кошечку. — А это вам…

Кошечек миссис Облонски собирала. Поговаривали, что не только фарфоровых, но в это Лука не особо верил, ибо не походила миссис Облонски на человека, способного ужиться с живой кошкой. А вот фарфоровых она принимала охотна.

И Лука был удостоен милостивого кивка, а с ним предупреждения:

— Мистер Боумен нынче изволит пребывать в крайне расстроенных чувствах. Он дважды просил кофе без сахара. С его-то давлением…

Мистер Боумен стоял у окна.

Огромное, в человеческий рост, оно служило предметом зависти многих, равно как и способом продемонстрировать реальную власть этого тихого, сероватого человека.

— Лука? — мистер Боумен со своими пятью футами роста едва ли доставал до плеча Луки. И туфли на особом каблуке не слишком прибавляли ему росту. — Проходи, мальчик мой. Как съездил?

— Нормально. Отчет…

— Читал, — мистер Боумен махнул рукой. — Краткость, она, конечно, нужна, но не до такой степени… по личным впечатлениям что?

— Да ничего. Обыкновенное захолустье с его захолустными проблемами.

По правде говоря, к маленьким городкам Лука относился с некоторым предубеждением. Чудилось ему потаенное желание их и людей, в них обитавших, затянуть Луку в болотце своего бытия.

— И шериф, выходит, знал?

— Знал. Там все обо всех знают. Покрывал. Но доказательств нет. Так, ощущения, — Лука присел.

— Плохо, что нет. Тронем — пресса не поймет. Оставим… мерзкое дельце.

Мерзкое.

Но не мерзее прочих.

Три пропавших девушки. Точнее их было больше, но заявили о трех. А дальше просто. Брошенный дневник. Письма, перевязанные ленточкой. Любовь на словах.

Счет за телефон.

Городишко, где никто не слышал об Элизе Грон, зато все пребывали в уверенности, что такой классный парень, как Айзек, не способен сотворить зло.

— Они с папашей этого отморозка приятельствовали. И когда появились… странности, решили, что ничего страшного, главное, чтоб приличных людей не трогал.

Айзек и не трогал, обходясь шлюхами, пока шлюхи не приелись. Что за удовольствие в охоте, когда жертва сама идет в руки?

То ли дело…

— Доказательства?

— На него хватит. Там целый сарай доказательств. Наши еще работают. Да и запираться он не стал. Напротив, счастлив, особенно, когда эти щелкоперы пронюхали, — Лука скривился.

Журналистов он не любил, пожалуй, еще больше, чем маленькие городки.

— Он жаждет славы. И он ее получает.

Мистер Боумен склонил голову, то ли соглашаясь, то ли сочувствуя. Он поправил красный галстук, разительно отличающийся цветом от обычной серой его одежды.

Вздохнул.

И сказал:

— Чучельник вернулся…

— Что? — Луке показалось, что он ослышался.

Мистер Боумен не спешил с ответом. Он стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на город. С двадцатого этажа небоскреба тот казался игрушечным.

Дома и домики.

Машины.

Людишки.

Все бегут, все спешат. У всех свои дела, в которых им нет дела до людишек других. И в этом есть своя прелесть. Сверкают витрины, манят роскошью. И кажется, что если бежать немного быстрее, то когда-нибудь и ты…

…матушка опять прислала письмо, жалуясь на то ничтожное содержание, которое ей отведено. И на подруг. На погоду, ставшую совершенно невозможной. На здоровье, требовавшее курортного отдыха, желательно, где-нибудь на побережье. На отца, вновь оставшегося равнодушным к ее жалобам. Ему не было дело до старой жены, когда имелась новая. И на Луку она тоже жаловалась.

Что ему стоило пойти в бизнесмены? Прикупить нефтяной участок, обеспечивший бы безбедную жизнь родной матери. Все так делают, а он… раз уж повезло стипендию выиграть, мог бы и университет выбрать приличным, стать человеком, чтобы мама гордилась.

Старшим агентом мама гордится не могла.

— И вернулся он давно, — мистер Боумен перекатился на пятки. — Можно сказать, совсем не уходил.

Голос его был тих и печален.

— Как?

— На Драконьем берегу случилась песчаная буря. Впрочем, там они случаются частенько, но эта была особенно сильной.

Лука повернулся к карте, занимавшей всю стену. Поговаривали, что ее рисовали специально для мистера Боумена, а потому она была куда точнее иных, продававшихся в атласах.

— Задело и третье шоссе, а на нем — парочку идиотов, которым вздумалось самим поглядеть на драконов. Выехали они из Питтливка, а вот до побережья так и не добрались.

Питллвик Лука помнил.

Не сказать, чтобы совсем захолустье, но и до настоящего города ему далеко. Пара универмагов, огромный музей, почта и собственный кинотеатр местом паломничества всей округе.

Церковь, трижды его проклинавшая.

Бар.

Общество трезвости с пятничными собраниями и обязательным чаем.

Дом шерифа и открытая библиотека, которую держали три старушки. А еще сотни лавок, лавчонок и домашних ресторанчиков, что закрывались на зиму, чтобы открыться к новому сезону слегка обновленными. Знаменитые целебные грязи и минеральные источники, о которых даже в «Таймс» писали, на последней странице, однако все же… и до заповедника всего ничего.

Драконов в Питллвике любили.

Как не любить, когда беспокойства они, в отличие от туристов, не причиняли, а доход приносили немалый.

— Так вот… этих идиотов, конечно, нашли и даже вытащили, и даже живыми, — мистер Боумен снял очочки. — А с ними откопали еще с дюжину тел… то есть, не совсем, чтобы откопали. Буря вызвала оползень, а там уж и принесло… да…

На карте городок гляделся крошечной точкой на паутине дорог. Вот и берег, резной, узорчатый. И пятно моря, которое, единственное, пришлось Лукау по душе.

Он помнил его запах, йода и водорослей, и чего-то еще, напоминавшего о больнице.

Шелест волн.

Песчаный пляж, обжитый людьми. Мальчишек, сновавших по этому пляжу. Вода, фрукты, свежие газеты… мальчишки кричали и махали руками, отгоняя наглых чаек. Приезжие морщились и прятались под зонты.

Грызли яблоки.

Чипсы.

Оставляли пакеты на песке и кривились, стоило к ним обратиться. Они, приезжие, выделялись краснотой кожи, которая моментально обгорала, несмотря на все крема и лосьоны. Она вспухала пузырями, а те лопались, и шкура обвисала лохмотьями.

— Дюжина? — уточнил Лука.

Мистер Боумен тер стеклышки очков, и вид притом имел сосредоточенный.

— Пока дюжина. Наши выехали на место. Пытаются понять, откуда их принесло. В общем, кое-что уже доставили. Спустишься?

— А…

— Сам взглянешь, — очочки вернулись на переносицу, а мистер Боумен слегка прихрамывая, подошел к столу. Он вытащил папку, которую протянул Луке. — Предварительное заключение…

Папочка была тоненькой.

Серенькой.

Обыкновенненькой, впрочем, как и все, чем располагало бюро.

Вот только брать ее в руки не хотелось, а уж открывать тем более. Казалось, что, стоит распустить тряпичные завязки, и все изменится.

Необратимо.

Очочки сдвинулись на кончик носа. А пухлые пальчики мистера Боумена уперлись в пухлые же его щеки, отчего выражение лица сделалось глупым, будто бы главе отделения вдруг вздумалось подурачиться, что было вовсе невозможно.

Чувством юмора мистер Боумен не обладал.

— Лука, если устал и откажешься браться, я пойму.

— Нет, — Лука вцепился в папку обеими руками. — Я взгляну. И соберусь…

— Погоди.

— Но…

— Успеешь, — мистер Боумен захромал к карте и, остановившись перед ней, замер. Он ткнул пальцем в тот самый клятый городок. — Отдохни. Почитай, подумай. Заодно свяжись с местным отделением, пусть передадут статистику пропавших без вести. А главное, учти, что граница округа проходит вот здесь…

Палец черканул чуть южнее городка, по тонкой линии административного деления.

— И здесь.

Лука нахмурился.

А ведь… три штата, сошедшиеся на клочке земли.

— Запросы по пропавшим уже отправили, но работать с ними придется тебе… по всей малой дуге.

Побережье в этом месте прогибалось полумесяцем, на котором хватило места дюжине городков, похожих друг на друга настолько, насколько могут быть вообще похожи захолустные курортные городки.

И что там найдут?

Впрочем… Лука знал.

Ничего.

Нет, какие-то заявления будут, но местных Чучельник не трогал принципиально. Умная сволочь. Дьявольски умная сволочь. Он выбирал приезжих. Кто их хватится? Особенно тех, которые путешествовали сами, порой автостопом, полагая, что раз уж имеют они обыкновение время от времени в церковь заглядывать, то ничего-то с ними не произойдет.

А что произойдет, то в воле Божьей.

Идиоты.

О их пропаже заявляли, но как правило через месяц или два, обеспокоившись, что не пришла очередная открытка из очередного городка или любимый кузен совсем уж давно не объявлялся.

Их даже находили.

Иногда.

Лука подошел ближе к карте и — немыслимая дерзость — провел ладонью по плотному полотну. Он чувствовал пальцами неровность бумаги и шершавые тончайшие линии чернил. Надо же, выходит и вправду рисовали вручную, по-старинке…

— Литл-Корн, Ма-кааши… да, там неподалеку резервация, наши туда наведаются, но сам понимаешь, айоха не горят желанием сотрудничать.

Лука смотрел.

Городки выстроились в одну линию. Они походили на бусины ожерелья, нанизанные на нить трассы. От этой нити отходили другие, устремлялись в пустыню, разрезая ее на части.

Седьмое шоссе.

Идет от Тампески, фактической столицы округа. Тридцать четвертое, которое давно стоило бы закрыть, практически пересекает пустыню. Сейчас фактически заброшено, хотя и короче седьмого.

Сороковое. Идет вдоль побережья, упираясь в подножие Аррагских гор.

Что еще?

Плоскогорья.

Южная гряда, что уходила в самое море. Скалистые берега. Каменные стены. И пещеры, облюбованные драконами.

Лука заглядывал туда в прошлый раз. И в памяти осталось ощущение пыли, песка и жары. Полуразвалившаяся гостиница. Клопы и тараканы. Керосиновая лампа единственным более-менее надежным источником света.

Белые дома в колониальном стиле.

Люди, глядевшие на него с подозрением, будто заранее подозревавшие за Лукой недоброе.

— Долькрик, — мистер Боумен слегка склонил голову. — Драконий заповедник.

И не только заповедник.

Научная лаборатория.

Десяток контор, скупавших не только чешую с костями, но даже драконье дерьмо, если повезет его достать. Школа. Церковь. В общем, все обычно, кроме того, что туристов в Долькрике не жаловали.

— Думаешь…

— Думаю, тебе стоит пообедать, а заодно почитать. И взглянуть, да… взглянуть на это стоит… К слову, Милдред возьмешь. И не кривись. Она умная. А уж это дело… — пухлый палец мистера Боумена скользил по линии побережья, не останавливаясь ни на одном из городков. — Лучше, если ты за ней присмотришь. И не кривись, не кривись. Ты-то должен понимать, что ее не за красивые сиськи тут держат…

Лука вздохнул.

Понимание пониманием, но… сиськи у нее и вправду красивыми были. А это отвлекало.

Глава 3

…лифт опускался медленно. Лука слышал, как гудят цепи, раскручиваясь, и думал, что однажды они все-таки не выдержат, и хорошо, если не в его смену.

Поговаривали, что в новом здании, которое почти окончено и будет полностью отдано под нужды Бюро, этажей всего пять. Сверху. И лифты там поставят новые.

Надежные.

Этот же скрипел, стонал, но опускался.

Медленно.

Он остановился на третьем, приняв прехорошенькую машинистку, которая в одной руке держала кипу папок, а другой старательно поправляла взбитые кудряшки. Папок было много, как и кудряшек, а еще пахло от девицы ванилью, розами и кофе.

Лука отвернулся.

И сделал вид, что не замечает обиды, мелькнувшей в синих очах.

Нет у него настроения для флирта. Да и место неподходящее. Мистер Боумен крайне негативно относится к интрижкам на рабочем месте, полагая, что подобное поведение весьма отрицательно сказывается не только на моральном облике коллектива, но и на его производительности.

В чем-то он был, пожалуй, прав.

Лифт задержался на первом, выпустив машинистку. И со скрежетом пополз ниже, в минусовую зону. Скрежет усилился, да и сама кабинка затряслась, грозя развалиться прямо сейчас.

Однако выдержало.

Здесь пахло не кофе, точнее, кофейный аромат терялся среди иных запахов, резких, едких, заставлявших кривиться.

Им не были помехой ни стальные двери, ни узкие жерла вентиляции, в которую теоретически они должны были уходить. И уходили.

Частично.

Пункт пропуска.

Журнал.

Роспись. Отпечаток пальца. Сканирующее поле, и камень остается зеленым, а стальная дверь открывается, позволяя Луке войти. Белый электрический свет, отраженный белыми же стенами, создает иллюзию бесконечности отдельно взятого коридора. И Лука вновь останавливается.

Здесь эхо рождается, чтобы умереть, увязнув в камне.

Неприятно.

И ощущение, будто шкуру живьем сдирают. Хуже только блокираторы. А ведь, казалось бы, нижний, тюремный уровень отделен от лабораторий толстым слоем гранита, а тот в свою очередь экранирован свинцом, прикрытым сталью.

Не помогает.

И Лука ускоряет шаг. В лабораториях, где слой свинца удвоен, как-то все равно полегче. Да и деревянные панели, которые появились во многом благодаря мистеру Боумену, свое дают.

Третья секция отделена еще одним пропускным пунктом, и здесь от Луки требуют каплю крови, которая падает в горло уродливой жабы. Лука когда-то пытался узнать, кому вообще пришло в голову делать портативный анализатор в виде жабы, но… у бюро имелись свои секреты.

Дверь отворяется с мерзковатым скрипом.

— Наконец-то, — миссис Ульбрехт отступает от стола, но лишь затем, чтобы махнуть рукой. И жест этот предназначен вовсе не Луке. — Вы определенно не спешите.

— Утром вернулся.

Для нее это не оправдание. Миссис Ульбрехт в принципе не признавала оправданий. Иногда Луке казалось, что сама почтеннейшая миссис Ульбрехт, американка во втором поколении, как она любила повторять, давно уже не может считаться в полной мере живым человеком.

Плевать.

Она лучшая.

— Это…

— С высокой долей вероятности я могу утверждать, что на представленных образцах имеется ряд повреждений, сходных как между собой, так между образцами, полученными ранее.

Миссис Ульбрехт опустила маску.

Сняла перчатки.

Отступила от стола и отправила их в мусорную корзину, где уже лежало десятка два перчаток. Шапочка упала на руки ассистенту, а халат — другому. Она осталась в темно-сером узком платье, с виду неудобном, а еще подчеркивающем нечеловеческую ее худобу.

— Впрочем, это лишь результаты первичного осмотра. Я отражу их в отчете, однако вы должны понимать, что лишь всестороннее исследование способно дать ответ на ваш, несомненно, важный вопрос.

— Я понимаю.

Многие отказывались работать с ней.

Жесткая.

Нетерпимая к чужим слабостям. Идеальная во всем, что касалось патанатомии, она пугала обычных людей. Луку же восхищала. И главное, он был готов поклясться, что миссис Ульбрехт знает об этом восхищении, вполне искреннем. А потому принимает его.

И позволяет Луке чуть больше, чем прочим.

К примеру, услышать ее частное мнение.

Миссис Ульбрехт разминает пальцы. И садится, не дожидаясь, пока Лука подвинет стул. Она принципиально не принимает помощь от мужчин, а еще отказывается становится их прислугой.

Так говорят.

Кофе он наливает сам.

Варит его бледная девочка, слишком боящаяся миссис Ульбрехт, чтобы впечатлить ее, но при том в достаточно мере старательная, чтобы остаться при бюро.

— Пока могу сказать, что сходство присутствует в той мере, когда может идти речь об идентичности, — миссис Ульбрехт курит трубку.

Черную. С изогнутым мундштуком и янтарными вставками. И в этом видится очередной вызов обществу, хотя на самом деле ей глубоко плевать на общество.

Она любит трубку.

И табак, тот самый терпкий и горький, дерущий горло. Дым поднимается к вытяжке, а тончайшая пелена защитного поля не позволяет ему расползтись по лаборатории.

— То есть…

— Выводы делать рано, — она смотрит снисходительно и где-то даже печально. — Двенадцать тел. Девять полных. И фрагменты как минимум трех разных экземпляров. Возраст некоторых определить сложно…

— Но вы…

— Полагаю, речь идет о пятнадцати-двадцати годах, — она обнимала мундштук губами, делала вдох и зажмуривалась, а после выдыхала дым. — Самым свежим — меньше шести месяцев.

Кладбище.

Его, мать его, кладбище. И сердце стучит быстрее от понимания, насколько они все ошиблись. Чучельник не исчез, он просто скрылся.

— На всех телах… когда речь идет о телах, мне сложно сказать что-то по фрагментам черепа, кроме того, что на фрагментах этих присутствуют следы зубов мелких животных и отсутствуют следы обработки.

От дыма кружится голова.

А кофе горек.

Миссис Ульбрехт пьет именно такой, дегтярно-черный, тягучий и горький. Сахар она не признает, и редким гостям не предлагает. Впрочем, именно эта горечь и позволяет сосредоточиться.

— Полагаю, что кости разбросало бурей. Это в значительной мере затруднит идентификацию.

— А с теми, которые…

— Я передала реконструкцию в отдел поиска пропавших. Полагаю, к вечеру будут результаты. В остальном жертвам от семнадцати до двадцати пяти. Женщины. Почти все женщины, — уточнила миссис Ульбрехт.

— То есть…

— По меньшей мере одно тело из дюжины принадлежит мужчине, — миссис Ульбрехт сделала глоток и пошевелила пальцами. — Девятый стол. Взглянешь сам.

Взглянет. И на остальных тоже.

— В остальном он остается верен типажу. Женщины. Светловолосые. Полагаю, выраженно-европеоидного типа. Астенического телосложения.

Чучельник не трогал мужчин.

Только женщины.

Не слишком высокие. Худощавые. Обязательно светловолосые. Аккуратные. Чем-то неуловимо напоминающие домохозяек на поздравительных открытках.

— На лицах присутствуют следы макияжа. Волосы коротко острижены. Парики высокого качества… — она перечисляла это, загибая тонкие хрупкие пальцы. — Образцы кожи я отправила на анализ, но полагаю, что речь может идти о дубильном растворе и искусственном удалении подкожного жира, как и о посмертном соединении костей.

Пустая чашка встала на край стола, а миссис Ульбрехт сцепила руки.

— Хочу отметить аккуратность работы. Натянуть выделанную кожу на мертвое тело не так и просто, да и собрать скелет, не упустив ни одной, крошечной кости.

…о да, он был аккуратистом.

Он убивал, при том до сих пор не удалось выяснить, как именно. Он очищал кости от плоти, не оставляя ни единого куска мяса. Он выделывал кожу, чтобы вновь натянуть ее на скелет, а недостаток плоти восполнял паклей, пропитанной специальным раствором. Он вставлял стеклянные глаза. И укладывал волосы.

Он делал им прически.

И наносил макияж.

Он подбирал одежду в стиле тридцатых. Он был настолько скрупулезен, что выравнивал швы на чулках.

— Я полагаю, что испытываемое тобой чувство вины иррационально, — заметила миссис Ульбрехт, вдохнув свой горький дым. — Ты не имеешь возможности отвечать за действия другого человека. Других людей.

— Мы остановились.

— Пятнадцать лет тому.

— Мы решили, что если он перестал устраивать свои… выставки, то что-то случилось. С ним. С ублюдками тоже приключаются несчастья.

Легкий наклон головы.

Согласие?

Сочувствие в той мере, в которой она вообще способна его выразить? И легче не становится. Пусть тогда Лука и не был старшим агентом. Пусть и решение о закрытии дела принимал не он. И не закрытии даже, а приостановлении в связи с…

Какая, нахрен, разница?

Формулировки не имеют значения, а правда в том, что пятнадцать лет тому, они застряли. Две дюжины мертвых девушек и ни одной зацепки.

Первую Чучельник оставил за столиком в кафе.

Бейсберри. Городок тихий, и летние столики на ночь не убирали. А утром официантка обнаружила раннюю гостью. Так ей показалось. Она ведь не сразу поняла, что эта девушка в розовой шляпке мертва. Она сидела, опершись на столик, держала в мертвых пальцах фарфоровую чашку. А второй рукой придерживала сумочку.

Гейл Ганновер, иммигрантка, студентка Виннескийского университета, будущий ветеринар, решивший отправиться в большую поездку.

Вторая нашлась в парке.

На качелях.

Летящее платье, ленты в волосах. Туфельки на низком каблуке. Он прикрутил их к ногам леской, невидимой и прочной.

Элис Дантон. Парикмахер, приехавшая с подругами, с которыми она умудрилась рассориться незадолго до исчезновения.

Тела появлялись раз в несколько месяцев, а то и реже. Но всякий раз Чучельник устраивал настоящее представление, что не могло не остаться незамеченным.

Газеты подняли вой.

Бюро объявило награду. Подняли местных. Обратились к охотникам. Добровольцы прочесывали дороги и пустыню. Появились общественные патрули, а местные штаты были увеличены втрое. Только вот девушки продолжали пропадать.

И появляться.

Не сразу. В некоторых случаях между пропажей и появлением проходило пару лет, как с Мейси Гудрейч, которая исчезла в тридцать первом, чтобы появиться в тридцать шестом.

А главное, он не повторялся.

Места.

Композиция. Представление для всех, которое наверняка доставляло уроду немалое удовольствие. Когда все вдруг прекратилось, никто даже не понял. Месяц. Второй. Третий. Полгода тишины. И год. Заявления о пропавших по-прежнему поступали, но светловолосых девушек среди них было не больше обычного. Да и находили многих.

Газеты устали.

Появились другие новости, вроде перестрелки в Тахо или волнений среди черных. Либералы вновь сцепились с консерваторами, требуя каких-то прав, а на юге возродился Ку-клукс-клан. Пошли слухи о скорой войне, которая вот-вот вспыхнет в Европе, и о том, что Федерация тоже в нее ввяжется. Конгресс вот-вот объявит о мобилизации, и стало быть, пора готовиться к лотереям[1].

— Я даже не помню, кто первым сказал, что эта тварь сдохла. Но ведь всем понравилось. Пусть мы не нашли, однако… она сдохла. И выходит, свершилось божественное правосудие.

Миссис Ульбрехт хмыкнула. В бога она верила куда меньше, чем в науку.

— И Вашингтон велел прикрыть дело. Думаю, если бы подвернулся кто мертвый, его объявили бы Чучельником, для надежности, но те, кто был, явно не годились на роль. И мы ушли. А выходит, что он не умер, что просто залег… и продолжал убивать.

— Возможно, — трубка легла рядом с чашкой. Потом, позже, миссис Ульбрехт вычистит ее, избавив от остатков табака. Пройдется по люльке мягкой ветошью, особо остановится на янтаре, который без должного ухода имеет обыкновение тускнеть.

О трубке она заботилась с куда больше, чем о людях.

— В то же время тебе не следует всецело сосредотачиваться на единственном варианте развития событий, априори считая его правильным.

— Подражатель?

Пожатие плечами.

Невозможно.

О девушках писали, это верно, но кое-какие подробности удалось скрыть. О снятой коже. О костях, которые скрепляли проволокой. О… выкрашенных волосах и духах, которыми едва ли не пропитали одежду.

«Венецианский закат».

Дорогая марка.

Впрочем, все на них было недешевым, вот только где покупали одежду, выяснить так и не удалось. Кто-то даже предположил, что Чучельник сам ее шьет, но это было, право, чересчур.

— Или последователь, — миссис Ульбрехт поднялась, показывая, что перерыв закончен. — Идем, я покажу тебе его.

[1] До 1973 г. армия США не была контрактной и формировалась за счет призывников. Сперва проводилась регистрация всех военнобязанных лиц, после чего — лотерейный отбор. В нашем мире США провели подобную мобилизацию в 1940 г., еще до вступления во Вторую Мировую войну.

Глава 4

Девятый стол.

От прочих отличается лишь табличкой, прикрепленной на углу. А так — холодный блеск металла. Стойка с инструментом, разложенным так, как привычно миссис Ульбрехт. Здесь же — защитная одежда. Не потому, что останки представляют опасность, но из-за опасения привнести в них лишнее.

Лука без спора накидывает халат. Не застегивает — даже самые большие халаты для него тесны.

И шапочку надевает, хотя тончайшая ткань на его лысине смотрится глупо. Он берет перчатки, которые вновь же тесноваты и жмут руки. Они лишь дань порядку: миссис Ульбрехт и в перчатках не позволит ему прикоснуться к останкам.

Она ревнива.

Она совершенна в этом своем обличье. И маска скрывает ее лицо, а глаза удивительное дело, становятся огромными, выразительными.

Что до останков, то высвеченные яркими лампами, они кажутся жалкими. Темные, буроватые, покрытые не то грязью, не то жировоском, они лишь напоминают фигуру человека.

— Это определенно мужчина, в возрасте до тридцати пяти лет.

Миссис Ульбрехт берет в руки череп и поднимает к лицу. Луке кажется, что сейчас она вопьется губами в желтый рот, вытягивая душу.

Но нет.

— И он не является в полной мере человеком. Обратите внимание на выраженные надбровные дуги. И положение скуловых костей. Челюсти… в частности верхние клыки.

— Думаете…

— Полукровка. Или даже квартерон. Вряд ли меньше, иначе признаки были бы не столь ярко выражены. У чистокровных айоха верхние клыки куда длиннее, а у людей разница нивелируется. То же касается зубов мудрости. Они прорезались, тогда как…

Мужчина.

Айоха.

Полукровка. Весьма интересно

Миссис Ульбрехт вернула череп.

— Я проведу дополнительные исследования, но уже сейчас могу сказать, что он чем-то сильно разозлил вашего… Чучельника.

Это слово она произнесла с явным неодобрением.

Миссис Ульбрехт полагала, что убийцам не стоит давать имена.

Она указала на левую кисть.

— Обрати внимание, фаланги пальцев отсутствуют. Срезаны. Чем именно, скажу позже.

Лука склонился над кистью. От останков пахло. Землей. Плотью. Гнилью. Можно ставить на кон годовую премию, что на сей раз Чучельник не стал возиться с выделкой шкуры.

— Локтевая кость сломана. Лучевая — почти раздроблена, но при этом наблюдаются следы сращения. На второй руке переломы в нескольких местах, причем… — она бережно подняла остаток руки, который не соединялся с телом. — Взгляни, видишь? На плечевой кости головка сильно деформирована. Она не соответствует суставной выемке. А соединение с лучевой и локтевой костью…

Миссис Ульбрехт легонько тронула остатки тех самых локтевых и лучевых, соединенные лишь полосами высохшего мяса.

— Весьма условно. Есть ощущение, что кости растягивали. Я видела такое прежде.

— Где? — Лука подобрался.

Он мало понимал в костях, но пожалуй, согласился, что парень, кем бы он ни был, крепко разозлил Чучельника. Чем?

Увидел что-то не то?

Слабовато верится. Свидетелей убирают, и Чучельник не стал бы церемониться. Но вот… ломать кости, оставляя при этом парня в живых настолько, чтобы переломы начали заживать?

— Африка, — миссис Ульбрехт бережно уложила кости на стол. — Лагеря Китченера, если вам это о чем-то говорит. Нет? Созданы во время англо-бурской войны так, сказать, для защиты мирного бурского населения. Меня наняли, чтобы изучить захоронения. Так вот, в целях, так сказать, обеспечения порядка, там практиковали ряд наказаний. В том числе и подвешивание за руки.

А череп не тронут.

Нет, Лука не мог утверждать со всей определенностью, но выглядел тот вполне целым. Свидетеля проще пристрелить или перерезать горло. Да и мало ли найдется способов убрать ненужного человека?

— Плечевые суставы под весом тела выворачиваются, связки растягиваются. И даже после прекращения воздействия человек длительное время ощущает его последствия.

— А здесь…

— Я полагаю, что тело осталось в подобном положении и после смерти, когда мягкие ткани стали разлагаться. И да, животные до него не добрались, разве что крысы, но и то следы единичны. У вашего убийцы довольно чисто.

И сейчас Луке послышалось одобрение. Миссис Ульбрехт умела ценить чистоту.

— То есть, его подвесили за руки и потом их…

— Сломали. Возможно, сняли, позволив частично зажить, но после вновь подвесили. Я пока не могу сказать, были ли иные переломы, кроме явных. Рентгенографию я заказала. Результаты…

…будут в отчете.

— Правая ступня отсутствует. Удалена искусственно. Спил аккуратный, я бы сказала, хирургический. На левой нет пальцев. Сухожилия повреждены. Кости… малая берцовая сломана на обеих ногах. Большая — на правой. Ребра… явные переломы на третьем, четвертом и пятом… но, подозреваю, это не все. Опять же, подробнее только по результатам рентгенографии.

— Опознать…

— Я не думаю, что среди пропавших так много полукровок.

— Айоха вряд ли обращались бы.

— На нем одежда белых. Так что, полагаю, он жил среди них.

Я слушала бурю.

Ветер кружил над домом голодным зверем. Когти его царапали крышу, и та похрустывала, словно упрекая, что ж ты так, Уна?

Разве не понимаешь, что хорошая крыша куда важнее любви?

Электричество так и не вернулось. А керосина в бутыли осталось едва ли на треть. С водой дело обстояло куда как лучше. Все-таки некоторые вещи Дерри вбил в меня намертво.

Вода — это жизнь.

А жизнь…

Я закрыла глаза, позволив себе слушать бурю.

Ветер… ветер порой приносил вещи, оставляя их на побережье надоедливыми игрушками. Иногда я находила доски или вот еще почтовые ящики, правда, последние — искореженными до невозможности. Однажды наткнулась на крыло автомобиля.

Или вот ботинок.

Зачем буре ботинок?

Море… море было куда как избирательней. Мне было пятнадцать, когда я нашла мертвеца. Мужчину. Его слегка обглодали койоты, да и прочая хищная мелочь своего не упустило. Солнце изжарило кожу, и тело раздулось.

Воняло, помнится.

Так воняло, что меня долго выворачивало, но почему-то потом. В тот день я подошла к мертвецу. Я присела рядом, я вперилась в эту кучу грязной плоти, которая вдруг показалась чем-то удивительным, сродни тем детским сокровищам, которые прятались в разноцветных коробках.

У меня коробки не было.

И сокровища свои я скрывала под выломанной доской сарая. Пока мать не нашла.

Во время бури в голову лезет… всякое. Тогда я все же позвала Маккорнака, потому как в случае обнаружения трупов стоит позвать шерифа. А он потребовал вернуть то, что я стянула. И долго не верил, что я ничего не трогала.

И обыскал.

И пригрозил посадить.

И запер. Я полдня провела в камере, в чистой пахнущей хлоркой камере, думая, что теперь-то меня точно не выпустят. А за мной пришли. Старик Дерри, мистер Эшби и мисс Уильямс.

Я закрыла глаза.

Точно, лезет. Вспомнился вдруг не только берег, но и школа, под которую отдали старый дом. Его починили и покрасили в яркий розовый цвет, который был каким-то слишком уж ярким и слишком уж розовым. У стены высадили кусты, само собой, роз, потому что иные цветы сажать было как-то… неподобающе, мать его. А розы… розы плохо у нас приживались.

Они требовали подкормки.

Обрезки.

И хрен знает, чего еще. Главное, что мисс Уильямс приходилось следить за ними, и клянусь, счастлива она не была.

…ну что, детка, теперь тебя никто не спасет?

Том и Джерри.

Всегда вдвоем. Не братья, нет, но их отцы живут по соседству и даже приятельствуют. Они ходят в кабак, где периодически надираются до поросячьего визга, а порой и силой меняются на потеху другим. Их мамаши обмениваются тыквенными пирогами и обсуждают прочих соседей.

А эти двое…

Они будут охотниками. Как их папаши. И они уже умеют стрелять. У них и ножи есть, только ножи запрещено брать в школу. Мисс Уильямс не готова проявить понимание в данном вопросе.

Но ведь нож можно оставить возле школы.

Том хватает за косу. К лицу прижимается клинок, и мой крик замолкает в глотке.

Тогда я и вправду попалась. Расслабилась. Решила, что день хороший, что… накануне мне удалось пробраться в пещеры и встретить дракона. И ощущение свершившегося чуда, первого в моей жизни волшебства, стало ловушкой.

Буря плачет.

Она говорит дюжиной голосов. Кто-то упрекает, кто-то выговаривает. Кто-то холодно объясняет шерифу, что девчонка сама виновата. Держалась бы попроще, как подобает, и не было бы проблем.

…я не знаю, как тогда сумела вывернуться.

От обиды.

От понимания, что если не смогу, то больше не будет ни пещер, ни драконов. Что просто так меня не отпустят. Они давно рассказывали, что сделают, если поймают. И ведь сделают. У Тома после смерти его ненаглядного братца вообще крыша поехала.

У него и прежде мозгов не особо было, а тут…

Том тянул меня к сараю, в котором хранились мешки с землей, дрова и брикеты жирного угля. А Джерри хлопал себя по штанам. У сарая меня толкнули, решив, что я в достаточной мере напугана.

Баба должна бояться.

Я и боялась.

Я упала. И вцепилась в камень, который швырнула в лицо Джерри.

Или Тома. А перекатившись, схватилась за другой… кто-то заорал и матом и пнул по ребрам. Я вывернулась, чтобы вцепиться в лицо, понимая, что только так и могу выжить. А потом… потом мне сказали, что я выбила зубы.

Обоим.

И шериф, тогда еще не седой, хмурился. Он тоже думал, что от меня одни проблемы. И отец тоже хмурился. Он, как и шериф, проблем не любил. Только мисс Уильямс, которая появилась в больнице, сказала:

— Тронете девочку, я вам тут такую жизнь устрою…

Ей поверили.

У нашей мисс Уильямс был характер. И его хватило, чтобы двое матерых охотников, оравших о суде и тюрьме для одной мелкой твари, заткнулись.

А потом и сгорбились.

Не знаю, что она им сказала, но уходили они на полусогнутых ногах, а Том с Джерри исчезли из школы. Джерри потом вернулся, но тихим, а Тома в Тампеску отправили.

И хрен с ним.

Меня выписали на третий день. Сломанная ключица срасталась еще долго, но мать отчего-то решила, что это не повод бездельничать.

Ненавижу.

Нож ложится в ладонь, успокаивая.

…в больнице меня навещал только Ник. Отец уже был болен и почти не выходил из дому, матушку больше волновал Вихо, который совершенно не желал думать о своем блестящем будущем. А Ник приходил.

Он приносил яблоки и, что куда важнее — кормили в больнице неплохо — книги.

…я провела пальцем по тонкому шраму, уходившему под рубашку. О гвоздь располосовала, когда меня все же швырнули на старую дверь.

Шить пришлось.

И швы снимать.

И шрам этот окончательно убедил матушку в моей никчемности. Кто захочет купить себе уродливую женщину? Даже потом, когда Дерри отдал за меня три сотни, она не упустила случая сказать, что без шрама я бы стоила больше.

Старые обиды оживали тенями, отсветами керосиновой лампы, тусклого света которой не хватало и для крохотной кухни.

Я дотянулась до стола.

Кусок колбасы. Лепешка, которая начала черстветь, но еще была неплоха. Что еще для счастья надо? Огненный камень. Старый чайник и заварка в плотной банке, куда не добрался песок.

Если встать…

В гостиной осталась пара книг, которые давно было бы пора отнести в библиотеку, но как-то руки не доходили. И мисс Уильямс огорчится.

Я принесу ей драконьей чешуи.

У Яхонта линька скоро, а у него чешуя красивая, алая, темная, с золотистой полосой по краю, и без институтской карты понять можно, кто отец. Но чешую Золотого я уже относила. А Яхонт впервые взрослую шкуру меняет.

Надо будет собрать кошачьей травы, она их успокаивает не хуже, чем кошек. И сырых яиц десяток прихватить.

Точно.

Мисс Уильямс понравится. Она и сливовые пироги любила, но с пирогами у меня не очень получалось, драконы — другое дело.

Драконы меня слышали. И это даже Вихо признал.

…мелкая, что тебе стоит? — Вихо обнимает незнакомую девицу.

Пьяную девицу.

— Покажи зверюшку…

— Обойдетесь.

Девица кривит губы. Вихо тоже не трезв, иначе не стал бы просить.

— Мелкая, мы только одним глазком. Энди видишь? Энди всю жизнь мечтала…

Мне не жаль показать, вот только драконы не любят чужаков, а уж пьяных и вовсе на дух не переносят. Отвечать же за смерть гражданского, даже если этот гражданский в дупель пьяная дура, я не хочу. И Вихо обижается.

Он легко обижается на отказы.

И долго дуется.

Но приходит мириться. Он всегда приходит мириться первым.

Крыша заскрипела. А ветер взвыл. Сам дом содрогнулся и, сунув кусок колбасы за щеку, я поднялась. Буря, похоже, затянется на пару дней. И ладно бы только это, так ведь злая, куда злее прочих. Крыша может и не выдержать.

Я встала.

Подвал при доме имелся.

Правда, я туда пару лет, как не заглядывала. Но строил его старик Дерри, а он точно знал, как сделать хороший подвал.

Крышка отошла не сразу, приросла к проему. А когда поднялась, в лицо пахнуло… пахнуло. Такой запах случается в старых домах, где слишком мало влаги, чтобы дома эти начали гнить, и не хватает воздуха.

На стенах сероватый налет, то ли пыль, то ли пустынный лишайник, способный расти и на камнях. Впрочем, камнем стены и были выложены. Пористым светлым песчаником, который привозили издалека, потому что местный гранит был к добыче запрещен.

Лестница скрипнула, ступенька прогнулась, намекая, что еще пару лет и не выдержит, хрустнет под ногой. Вторая заскрипела. Да и сама лестница слегка покачивалась. На нее у Дерри уже не хватило то ли сил, то ли терпения, но в отличие от подвала, обустроенного едва ли не лучше, чем сам дом, лестница была сколочена из того, что под руку подвернулась. А для надежности укреплена обрывками рыбацкой сети.

Но держала, и ладно.

Запах стал… резче?

Неприятней?

Пожалуй, что.

Я поморщилась. Все же стоило проветривать, а не надеяться на воздуховоды. И вентиляцию чистить надо, хотя бы изредка.

Дерри отвесил бы мне затрещину. Я даже почувствовала, как заныл затылок, а в ушах раздался сиплый голос:

— От того, насколько надежен твой дом, зависит жизнь. А если ты такая дура, что не способна понять очевидного, то и связываться с тобой не стоит. Возвращайся к мамочке, и пусть в следующий раз найдет другого дурня…

Я мысленно попросила у Дерри прощения.

Когда все закончится, я займусь домом. И подвалом. И… и вообще давно пора разобраться со всем хламом, который как-то скапливался здесь, хотя новые вещи я покупала редко.

Но поди ж ты.

Я поставила лампу.

И вернулась наверх. Первой спустила флягу с водой. И вторую, в которой оставалось едва ли больше половины, следом.

Теперь консервы.

Одежда.

Аптечка.

И тяжелый дубовый стол, сдвинуть который получилось не с первого раза. Его я установила над входом в подвал. Если дом рухнет, то…

…меня найдут.

Надо верить, что найдут, что вообще искать будут.

Бутылка виски, заросшая пылью. Она простояла в шкафу со смерти Дерри, а я так и не выпила его на могиле, потому как могилы не было, пить же просто так показалось кощунством.

Зачем я прихватила и ее?

Привычка, не иначе.

Крышка подвала легла ровно, а мне подумалось, что поднять ее будет не так и просто, что сил у меня куда меньше, чем у Дерри, и что, может статься, я сама себя заперла. Вот будет смеху-то…

…обхохочешься.

Глава 5

В базе пропавших без вести полукровок было шестеро.

Трое женщин.

Старик.

И пара мальчишек, явно ушедших из дому в поисках лучшей жизни. Мальчишки не подходили по возрасту и росту, старик тем паче. Женщины… Лука отложил снимки. Ему почему-то было крайне неловко смотреть в лица тех, кто так и не был найден.

И скорее всего не будет.

— Ты же понимаешь, что база далека от совершенства, — Майкл Хордор был невысок, профессионально-сутуловат и видом своим походил на мелкого клерка, которым по сути своей и являлся. Впрочем, в архивном царстве своем он был полноправным властителем. — База только-только создается. Да и регионы не спешат делиться. В регионах, чтоб ты знал, живут на редкость упрямые люди, которые полагают, что сами разберутся, когда и о чем нас информировать.

Он ловко выдвигал ящики картотеки, вытягивая то одну, то другую картонку. Поднимал ее к лампе. Хмурился. Качал головой и возвращал вновь.

— Я бы на твоем месте глянул и по привлекавшимся… так… погоди… возраст?

— От двадцати до тридцати, — Лука слегка расширил рамки.

— Рост?

— Шесть футов четыре дюйма.

— Цвет волос?

— Черные. Судя по остаткам. Он ведь полукровка.

Майклл только хмыкнул.

— Ты не поверишь, но… ага… смотри… трое… возраст похож, но один из них из Вашингтона… да, адрес имеется, проверьте… второй… да, в описании указано, что на руке не хватает пальцев.

Пальцы у покойника имелись.

— Взгляни.

На стол легли два снимка.

— Этот из Вашингтона? — Лука указал на хмурого толстяка.

— Он. Сутенер. Поставлял девочек людям, готовым платить за экзотику. К слову, в настоящее время отбывает наказание… ага, да, тюрьма Негирро. Частное заведение, но с неплохой репутацией. Раньше положенного точно не выйдет, а дали ему семь лет.

— За проституцию?

— И за нанесение тяжких телесных. Погоди, — он ушел куда-то вглубь комнаты, заставленной одинаковыми с виду шкафами, чтобы вернуться с папкой. — Копия дела.

Парень был пьян.

И решил, что ему море по колено. Айоха в принципе плохо ладят с алкоголем, а этот вспомнил о том, что он потомок гордого свободного народа и схватился за стул, который и запустил в полицейского.

Попал на свою беду.

Череп проломил… в общем, отсидеть ему еще оставалось лет пару. Нет, запрос Лука отправит, но в ответе он почти не сомневался.

— А этот? — он взял последний снимок.

Парень казался молодым и веселым, пусть и снимали его у полицейской стены. Но он смотрел прямо, улыбаясь широко, будто всю жизнь мечтал об этом.

А ведь кровь айоха почти незаметна.

Кожа смугловата. Скулы широковаты. Нос с горбинкой, но и только. Темные волосы он обрезал коротко, и на снимке те торчали, придавая облику какую-то совершенно ненужную лихость.

— А… погоди… — Майкл вновь исчез, чтобы появиться с очередной папкой, предыдущую он отметил в журнале посещений, который вел с той же маниакальной почти аккуратностью, выставляя не только дату и часы, но и минуты, проведенные агентами в архиве. — Вот… Вихо Саммерс, полукровка… выпускник… так… имел юридическое образование, но вот адвокатом так и не стал. Коллегия дважды отказывала в ходатайстве… ага, без права представления клиента в суде… служил в конторе… контора так себе, средней руки, а должность… не понять. Дело мелкое. Задержан за превышение скорости, был пьян, а в машине нашли почти полфунта дури.

Лука присвистнул.

Не повезло парню. И кажется, это тоже не их клиент. А хотелось верить, что опознать чужака выйдет легко.

— Так… машина принадлежала клиенту, была взята без спроса, но дело прекращено… сделка. Парень согласился на месяц исправительных работ, полагаю, коллеги заступились.

И отнюдь не из любви к пареньку, но из опасения, что подобная история дурно отразится на репутации фирмы. Кому нужен законник, не способный прикрыть собственный зад?

— Само собой, парню указали на дверь… так… наказание он отбывал исправно, потом… потом ничего. Ага… вот…

Майкл развернул дело и подвинул его к Луке, ткнув пальцем в строчку, которую Лука и сам бы вряд ли пропустил. Но Майклу нравилось чувствовать себя нужным.

Пускай.

Сейчас он и вправду здорово помог.

— На твоем месте я бы запрос отправил. Пусть кто из Тампески подъедет, побеседует, авось и родственники сыщутся. Возьмете кровь, сличите…

…так все и будет.

Лука повертел папку в руках.

— Копию снимешь?

Майкл кивнул.

А кровь действительно скажет правду. И желание отправиться самому в эту клятую дыру становится почти непреодолимым, но рано.

Рано, мать его.

Есть остальные тела. А парень… парень мог просто оказаться не там и не в том месте. Лука почесал кончик носа и покинул архив. Запах бумаг преследовал его еще долго.

Внизу было душновато. Я открыла вентиляционные заслонки и прижалась лицом к одной, вдыхая кисловатый воздух.

Надо потерпеть.

И чем-нибудь занять себя. Скука убивает. Или… я давно искала повод выспаться, так почему бы и нет? Кровать, поставленная Дерри, никуда не делась. Металлический панцирь ее заскрипел, растягиваясь. А я закрыла глаза.

Спать.

…мелкая, хватит нудеть. Выпил? Да выпил. Все пьют. И вообще не твое дело. Ты становишься похожа на мамашу. Точно-точно, я тебе говорю.

Смех.

И щипок за задницу.

Ненавижу, когда Вихо пьет, а в последнее время я чаще вижу его пьяным, чем трезвым. Нет, он не надирается настолько, чтобы вовсе не стоять на ногах. Человек посторонний вовсе не поймет, что не так. А я вот вижу и этот лихорадочный блеск в глазах, и подрагивающие пальцы.

…проигрался? Успокойся, мы просто на интерес, я ведь не дурак, чтобы играть на деньги… кто? Клара? И ты этой дуре поверила? Мелкая, от тебя такого не ожидал. Двадцатка не найдется? Да у меня просто мелочи нет. На счету пока пусто, а заправиться надо… в Йельбридже клиент ждет. Пьяным за руль? Кто, я?! Ты что, мелкая, я не пьян, это так… туалетная вода. Давай свою двадцатку, потом верну. И не вздумай Нику жаловаться. Господи, как ты с таким занудой вообще уживаешься…

На интерес.

На пару центов. Ведь что за игра, когда пара центов не стоит на кону, будоража азарт. На желание. И Вихо, раздевшись до подштанников, выплясывает на столе, а после целует Толстую Кло, которая хмурится и бежит за ним, пытаясь огреть полотенцем.

Она честная вдова.

А потом он к ней ходит, ибо все-таки вдова и давно.

…что такого? Тоже женщина. И чтоб ты знала, весьма состоятельная, — Вихо оглаживает новый ремень из буйволиной кожи. Пряжка его блестит, и этот блеск неприятен.

На нем белая шляпа.

И высокие ботинки.

Костюм с люрексовой блестящей нитью и массивные часы под золото. Или все-таки золото? Я так и не спросила.

— Каждый устраивается, как умеет, — он треплет меня за щеку и, наклонившись к самому уху, шепчет. — Я же не ставлю тебе в вину, что ты старичка окрутила. Окрутила и молодчинка.

Я бы могла возразить, но слова застряли в горле.

С людьми сложно разговаривать, и я ухожу к драконам.

Сон не идет.

В голову лезет всякое… ничего. Пройдет. Это потому, что я на кладбище была. Не стоит туда возвращаться. Не стоит вообще… переехать бы, но Ник прав. Драконов я не оставлю.

Я перевернулась на бок.

Жестко.

И на второй.

Неудобно. Ноги не вытянешь, кровать для меня тесновата, но я слишком ленива, чтобы что-то менять. Или боюсь? Мисс Уильямс уверена, что дело именно в страхе. А я… я не знаю.

…Вихо уехал, когда мне исполнилось двенадцать. Отец уже тогда был болен, и глушил боль виски. Правда, напиваясь, в отличие от многих иных мужчин, он становился тих и безобиден. Он ложился в постель и часами лежал, не мешая матушке проявлять заботу.

Или вот пол полировать.

Отчего-то матушка испытывала просто-таки небывалую страсть к полированным полам. И еще к сияющим белизной унитазам. Правда, мыть их было моей обязанностью.

Горько.

И от колбасы неприятный привкус. Зубной порошок где-то был, но вкус тухлой мяты едва ли многим лучше, а тратить драгоценную воду на полоскание глупо.

…Вихо уехал.

Он был старше. Умнее.

И вообще наследник.

Матушка им гордилась, а он, точно понимая, чего от него ждут, давал поводы для гордости. Лучший ученик в школе.

Спортсмен.

Отличные результаты. И в местной команде, и потом. Он тренировался сам, понимая, что спортивная стипендия — единственный шанс вырваться из нашей дыры. У меня была мечта, а он просто хотел уехать. И уехал.

В Тампеске имелся университет, не слишком известный, но с юридическим, что хорошо.

— Пойми, мелкая, — со мной Вихо делился планами, когда больше было не с кем. — Вариантов у меня не так, чтобы много. В егеря пойти? И всю жизнь ковыряться в драконьем дерьме? Нет уж, спасибо… или в охотники? Та еще радость. Нику хорошо, у него папочкины деньги, а я должен использовать свой шанс. Вот посмотришь, я уеду, а потом…

…вернулся.

Не сразу.

Он и вправду писал письма, длинные и пространные, рассказывая об учебе и студентах, о преподавателях, которых описывал порой зло и едко, но, как мне казалось, довольно точно. О городе, людях, о другой, неизвестной мне жизни, в которую ушел с головой.

И получалось.

Матушка гордилась им все сильней. Ее уже приняли не только в церкви, но и в приходском комитете, сочувствуя тяжелой судьбе — отец почти не вставал, а я не желала становиться идеальной дочерью — и потому ей было перед кем похвастать.

Пускай.

Помню то время. И запах кукурузного хлеба. Матушкину Библию, читать которую приходилось, стоя на коленях, ибо Господь видит. Гнев его того и гляди падет на грешную мою голову.

Отец умер под Рождество. По матушкиному представлению, сделал он это нарочно, исключительно затем, чтобы испортить праздник, готовиться к которому она начинала едва ли не с сентября-месяца.

А он взял и умер. Будто не мог погодить две недели.

По радио давали спектакль.

Соседние дома сверкали огнями, и в кои-то веки выпал снег. Нормальный такой пушистый мягкий снег, а не колючее нечто.

В церкви пахло имбирем.

И пастор раздавал пряники, испеченные женским комитетом, а еще призывал любить друг друга. Похороны как-то… не соответствовали обстановке, что ли.

Вихо не приехал.

— У него много дел, — сказала матушка, смахивая слезы кружевным платком. — Вы же знаете, как нелегко в наше время молодым, если нет поддержки семьи. Вихо талантлив, но этого мало.

Она вздыхала.

И дамы из комитета соглашались с ней. Они приносили нам кукурузный хлеб и творожную запеканку, выражая сочувствие. А еще оставили ветки падуба, потому что все-таки Рождество.

Наверху что-то грохнуло, никак все-таки крыша. Подняться? Глупость несусветная. А я в своей жизни и без того совершила их изрядно.

Вихо вернулся незадолго до того, как Дерри ушел. Он оставил мне дом, не поленившись съездить в Тампеску, — местным нотариусам он категорически не доверял — работу и триста баксов.

Матушка потребовала их себе.

Я скрутила фигу.

Она сказала, что дом нужно продать, хотя вряд ли за эту хижину получится выручить больше тысячи, но это тоже деньги.

Я скрутила две фиги.

Она попыталась замахнуться, но за прошедшие годы я выросла и вытянулась, а горы и сил прибавили. И я с легкостью ушла от удара, отвесив, наконец, ответную оплеуху. И совесть меня не мучила.

Матушка залилась слезами.

И полетела к шерифу, требуя немедленно вернуть блудную дочь домой. Но Маккорнак лишь руками развел. Мне исполнилось восемнадцать, а потому с точки зрения закона я являлась вполне себе самостоятельной особью.

Тогда матушка отправилась к Доннеру, требуя немедленно исключить меня из егерей. Тот, может, и исключил бы, но год получился неподходящий. Егерей и без того вечно не хватало, Дерри ушел, а троица молодых только-только на крыло становились и характером пошли в Лютого, который не признавал чужаков.

У меня же получалось говорить с ними.

И… матушке пришлось смириться.

Не скажу, что данное обстоятельство улучшило наши отношения.

Я уставилась на потолок. Потрескавшийся, грязный, затянутый паутиной. Клочья ее свисали серыми сталактитами, добавляя обстановке мрачности.

Не усну.

И лежать надоело.

Я встала. Прошлась. Подвал, хоть и приличных размеров, а все равно не разгуляешься. Три шага вдоль, четыре поперек. Стены. Плесень.

Стол.

Пара железных мисок на нем. Вилки. Ложки. Кружка с мятым боком. Ее Дерри любил. В последние месяцы он только и пил, что крепкий до вяжущей горечи чай. Сыпал полпачки в эту вот кружку и заливал кипятком. А после усаживался на пороге и, щурясь, любовался закатом. Он походил на старого дракона. Нет, не внешне, просто… просто походил. И я старалась не мешать его тишине. Я была в ней лишней.

Я тронула шкаф.

Его тоже Дерри сделал.

Почему он не женился? Раньше? До того, как его стали считать старым извращенцем, правда, не без толики одобрения. Люди лицемерны по сути своей.

Я взяла в руки томик.

«Моби Дик».

Дерри читал его. Только его и читал. Дочитывал, хмыкал и начинал сначала. Книга старая. Страницы разбухли и раздались, обложка покрылась слоем липковатой пыли. Да и читать в подвале — не лучшая затея.

Я вернула книгу на полку, к другим, принесенным уже мной.

…много будешь читать, голова распухнет, — Вихо взъерошил мои волосы. — И вообще, мелкая, нормальные девчонки в кукол играют.

Я бы тоже поиграла, если бы у меня были куклы. Нормальные, а не сделанные из веток и ниток. Но матушка не считала нужным тратить деньги отца на всякую ерунду, а я рано обнаружила, что с книгами тоже интересно. Жаль, что в нашем доме книг было куда меньше, чем фарфора.

Фарфор ерундой не считался.

Обиды.

Мисс Уильямс полагает, что они портят мне жизнь. Быть может, она права. Я вытащила тряпку, бывшую некогда рубашкой. Кажется, моей. Точно моей. Тогда Снежная неудачно дыхнула. Или точнее, я неудачно встала. Пришлось тушить, и шкура потом чесалась здорово. А Снежная чувствовала себя виноватой, и топталась, пыхала паром, тыкалась мордой.

А на третий день принесла марлина. Мне его на месяц хватило, да…

Я протерла стол.

И полки. И кровать треклятую, включая ненавидимые некогда шишечки в изголовье. Они были витыми и в дырки забивалась грязь. Зато теперь вот нашла занятие.

Я открыла шкаф и вовремя отступила: гора старой рухляди осела на пол. Сверху приземлилась шляпа. Дерри ее купил незадолго до смерти. Широкополая, сделанная из мягкой кожи, украшенная серебряным шнуром, шляпа была хороша.

Почему он не взял ее с собой?

Я подняла шляпу.

Пахло от нее драконами, как и должно. Примерила. Отступила. В полутемном осколке стекла ничего не видно, но почему-то мне подумалось, что шляпа очень даже ничего. А вот куртку давно пора было выкинуть. Подкладка расползлась по швам, рукав почти оторвался. Кожа продрана, а то и прожжена.

И рубашки в ту же кучу.

Платье.

Откуда здесь платье? Из темного шелка, который скользит меж пальцами. Надо же… правда, испорчено, подол разодран в клочья. Стало быть, в мусор. Да и не ношу я платьев как-то.

Подштанники.

Ком слипшихся носков.

Груда мусора росла, а вещей не становилось меньше. Разорванная уздечка. Старый кошелек. Пара ботинок, причем от разных пар. И снова платье, на сей раз легонькое, но тоже грязное. Попадались и комки мышиного помета, но иссохшие, старые. Мыши давно уже поняли, что в доме моем поживиться нечем.

Сапог.

Кожаная сумка.

Тяжелая кожаная сумка. Светлая. И до боли знакомая.

Почти белая кожа расшита бисером и серебряной нитью столь густо, что даже матушка морщится. Иногда мне кажется, что в Вихо та, другая кровь, о которой в доме говорить не принято, проявляется по-особому.

Он счастлив.

Он гладит кожу, он вертит сумку, и бисер переливается всеми оттенками синего. Узор строгий, стильный, но сумка все равно не смотрится с костюмом.

Или нет?

Я ведь и вправду ничего не смыслю в моде.

— Откуда? — я стараюсь говорить спокойно.

Я не хочу портить воскресный обед. Все-таки праздник, пусть и кажущийся мне чужим, но для матушки день Благодарения что-то да значит, если она соизволила прислать приглашение. А мне как раз стало в достаточной мере тоскливо, чтобы это приглашение принять.

На мне платье.

Клетчатое.

И передник, тоже клетчатый. Я даже сняла украшения с косы, чтобы не раздражать, но матушка, стоит ее взгляду задержаться на мне, все равно хмурится. И поэтому лучше заниматься столом.

Я расставляю тарелки.

И салфетки поправляю.

Я приношу корзинку со свежим хлебом. Картофельный салат. И тыквенные булочки, щедро посыпанные кунжутом. Индейка доходит в духовке, соус уже готов.

— Подарок поклонницы. А ты не ревнуй, я и тебе кое-что принес.

Набор гребней.

Красивый.

Я вертела сумку в руках. А ведь… он ее долго носил. И в поездки брал. Чистить доверял матушке, и то…

Как она здесь оказалась?

Я хмурюсь, но память, еще недавно такая издевательски податливая, вдруг капризничает. Память не хочет помогать. Если бы Вихо попросил, я бы… да, я бы, пожалуй, запомнила. С просьбами, во всяком случае, трезвыми, он ко мне обращался крайне редко.

Или… забыл?

Незадолго до…

Нет, забыть он бы мог наверху, да и то, обнаружив пропажу, вернулся бы. Но в подвал… я вспомнила тугую крышку. И лестницу, которая ходит ходуном.

Что Вихо понадобилось в моем подвале?

Я вернулась к столу.

В моем тихом спокойном подвале, в котором не один год стоит шкаф со всяким старьем… я его… да со смерти Дерри и не открывала. И шкаф, и подвал. В первый год я вообще стеснялась пользоваться его вещами. А уж чтобы перебирать…

И Вихо знал.

Он сам уговаривал меня навести порядок. И даже, о чудо, предлагал собственную помощь. Впрочем, после того, как исчезла пара драконьих зубов, от помощи я отказалась.

И поругались опять.

Зубы мне дороже родича, да…

…я провела по коже. Все еще мягкая. И выделки отменной. Телячья? Я не настолько хорошо разбираюсь, но Вихо говорил, что телячья. Вот серебро потускнело, но если начистить, сумка будет, как новая.

Как она оказалась внизу?

Я пыталась придумать правдоподобное объяснение, но… Вихо ее спрятал. Это единственная более-менее правдоподобная версия. Только от кого он ее прятал?

И почему в моем доме?

От матушки? Нет… она скорей пальцы себе откусит, чем тронет его вещи. Тогда в чем дело? Не в том ли, что все еще лежит в этой сумке? И не потому ли я тяну, не спеша ее открыть, что не желаю знать?

Не желаю.

Но должна.

Я сделала вдох и потянула за ремень. Приподняла сумку. Перевернула. Вытряхнула. И выругалась: на стол выпала с полдюжины аккуратных бумажных свертков, перетянутых тонкой бечевкой. И на каждом имелась пометка.

Рукой Вихо.

Наверное, мне стоило бы убрать свертки в сумку, а сумку в шкаф. И потом, когда буря утихнет, вывезти ее вместе с другим хламом подальше в пустыню. Или в горы. Горам я верила больше. Ущелье поглубже… на худой конец можно и Маккорнаку сдать.

Только…

Клинок легко пробил бумагу, и вышел оставив на столешнице след белых крупинок. Я поднесла нож к носу и сделала вдох. А потом выдохнула.

Мать его…

…они не поверят. Никто не поверит.

Я аккуратно сложила пакеты в сумку.

А сумку убрала в шкаф. Поспешно затолкала барахло, только шляпу оставила. Села на пол, прижала ее к груди.

…если это не Вихо?

Допустим… допустим он и вправду сумку забыл. Когда? Да хотя бы в тот самый проклятый день… забыл и… решил вернуться. Это ведь логично? Еще как… бурю не услышал, а дальше… дальше все и случилось.

Я всхлипнула и погладила шляпу.

Я никогда не говорила Дерри, что люблю его. Он бы и не понял. Обозвал бы дурой пустоголовой, какой я и была. Но… если бы он знал, насколько мне не хватает его.

…а сумку нашел Билли.

С Билли стало бы присвоить себе чужую вещь. И дурью он не брезговал. И… и убрался? Нет, не сходится. Если бы убрался сам, он бы и сумку свою прихватил. Сколько в ней? Пару фунтов точно, а пара фунтов чистейшей дури стоит куда больше, чем мои дом и шкура.

Значит…

Ничего не значит, кроме, пожалуй, того, что от находки следует избавиться, пока за ней не пришли. Или… Вихо не стало пару лет тому, а о Билли я уже полгода ничего не слышала. И не значит ли это…

…ничего не значит.

Буря наверху плакала. А я понятия не имела, что мне делать. И потому просто сидела, гладила старую шляпу, уговаривая себя забыть.

Но правда была в том, что не забуду.

…Билли не знал про подвал. Нет, он мог бы и обнаружить, но отчего мне в это не верится?

Билли…

Ушел.

А сумка осталась. И… только ли она? Я бросилась к шкафу и, распахнув дверцы, вывалила кучу вещей на пол. Следом отправилось то, что лежало на полках.

И наверху.

И на других. Полок в подвале было много. Я задыхалась от страха и пыли, чихала, терла слезящиеся глаза и продолжала. Я заглянула в старую бочку, в которой Дерри когда-то ссыпал зерно. И перевернула ее. Я простучала стены.

И я нашла.

Я, мать его, нашла тайник. Даже не тайник, но древний чемодан с потрескавшейся кожей, сквозь которую проглядывал деревянный остов. Истершиеся ремни. Сломанные защелки. Желтые газеты с выцветшими буквами, под которыми лежали ровные аккуратные даже пачки банкнот.

Двести пятьдесят тысяч долларов.

Мать его.

Двести… мать его, пятьдесят. Тысяч. Долларов.

Глава 6

Томас вынырнул из сна, хватая воздух ртом.

Снова.

Сколько лет… а казалось, что все уже. Он сел в кровати, вцепился в волосы, пытаясь справиться с мелкой дрожью, что сотрясала все тело. Получалось плохо.

Томас заставил себя сделать глубокий вдох.

И выдох.

Снова вдох. И снова выдох. Стиснул кулаки и разжал, полюбовался трясущимися пальцами. Сунул их в подмышки.

Выпить бы…

От одной мысли замутило. Значит, на этот раз вода снилась. Темная, что деготь, что черный кофе в белой каменной чаше. Горькая. Говорят, во снах вкус не ощущается, но Томас точно знал, та вода была горькой. И в желудке оседала камнем. Значит, полдня будет мутить.

Чудесно.

Он сполз с постели. Поморщился. Спина противно ныла, будто он, Томас, древний старик. Это все из-за кровати. На помойке ей самое место, но разве хозяйке докажешь? Она, хозяйка, душой привязалась и к древним кроватям, и к дрянным матрацам, заменять которые запрещалось под страхом выселения, и к пуховым подушкам. Подушки следовало взбивать и укладывать горой.

Томас выругался.

Он ненавидел горы, правда, чуть меньше, чем море.

…а в море вода соленая. И серая. Или сизая. Или еще синяя, когда день погожий. И тогда море спокойной, что стекло. Сквозь него можно разглядеть дно и скалы. Рыбью мелочь. Водоросли, что опутывали всякий мусор. И мусор тоже.

А за дальней грядой скрывались затонувшие корабли.

Берт так говорил.

Томас потряс головой. Вот же… некстати. Это из-за сна, если он тонул, то и Берт вспомнится. А до годовщины далеко. Годовщина, если подумать, пару месяцев как минула. И Томас ее вновь пропустил, зная, что рады ему не будут.

Но и отсутствия не простят.

Так оно и получилось. Даг пьяно орал в трубку, что Томас скотина, что всех позабыл и решил, будто он лучше, а на самом деле все знают, все до единого, что Томас — скотина.

Наверное, прав.

Мутное зеркало отразило мятую физию. Побриться не помешало бы. И в парикмахерскую наведаться. Потом.

Когда-нибудь.

Он сунул голову под кран. Вода текла едва теплая. И на вкус была кислой.

А та, из сна, горькая, как… как полынь?

Или еще хуже.

Томас пригладил мокрые волосы ладонями. Вот так лучше. Теперь кофе и опять в постель, раз уж выходной выдался.

Кофе выпить еще получилось. Правда, вкус его был привычно мерзким, — после сна полынная горечь ощущалась буквально во всем — но Томас уже привык и даже научился получать своеобразное удовольствие.

А потом его вызвали.

— Ты ведь родом из Долькрика? — мистер Аштон любил охоту, ружья и собственные усы, которые он тщательно расчесывал и смазывал особым воском.

Он носил белые рубашки.

И галстук выбирал тонкий, веревочкой.

Он обладал немалой силой, которую не стеснялся выказывать при рукопожатиях, сдавливая ладонь так, что редко у кого получалось не морщиться. Впрочем, чужая слабость приводила мистера Аштона в пречудестнейшее расположение духа.

А вот Томаса он не любил.

И не то, чтобы для этой нелюбви имелись реальные причины. Скорее уж… просто неприязнь. Такая возникает с первого взгляда, а со второго крепнет, чтобы на третьем сделаться устойчивой. Нет, мистер Аштон был выше того, чтобы позволить этой неприязни сказаться на работе.

Просто…

Она была и все тут.

И сейчас в покрасневших глазах начальства Томасу виделось сомнение.

— Так точно.

А еще раздражение.

— Отлично… и давно дома не был?

— Давно.

…с тех самых пор, как его из этого дома выдворили. За дело, конечно, это Томас теперь понимает, но понимание пониманием, а обида осталась.

И сны.

Сны его тоже родом оттуда, с Драконьего берега, где весной море дразнит близостью и сказочными сокровищами, которые рядом, надо только поискать.

— Плохо, — мистер Аштон крутанул кончик уса и головой покачал. — Нехорошо, когда человек свои корни забывает.

Он держал на столе снимок миссис Аштон и семерых детей, о которых было известно лишь, что они существуют. И тоже любят охоту.

— Я помню.

— И замечательно… да, просто замечательно… слышал, неподалеку кладбище нашли?

— Нет.

— И правильно, тебе не положено… дело такое, помалкивать просили. А когда там просят, — мистер Аштон ткнул пальцем в потолок. — Нам остается слушать. Похоже, что Чучельник вернулся.

Томас не сразу сообразил, о ком речь, и заминка его не осталась незамеченной.

— Ага, не помнишь… молод еще… где ты тогда был? В патрульных? А я вот… поставили… тоже понаехало… лучшие из лучших. И что в итоге? А ничего… как был, так и сгинул. Оказывается, что не вполне и сгинул. И значит, тоже понаедут, будто у нас своих людей мало.

Это было произнесено с обидой.

— Но наше дело маленькое, сказано отправить кого в Долькрик, вот и отправим, раз уж ты местный.

Зубы заныли.

И спина.

И во рту появился горький-горький вкус воды, от которой все тело становилось тяжелым, будто чужим. И по нервам ударил страх.

Нельзя возвращаться!

Никогда и ни за что… нельзя, иначе будет плохо… кому? Томасу. Или другим? Других не осталось. Отец умер пять лет тому, и на похороны Томас вновь не явился, хотя и отправил сотню баксов. Но с точки зрения Дага сотня баксов — это мелочь, а Томас — неблагодарная скотина.

Да.

Так и есть.

На редкость неблагодарная. Но, верно, где-то он крепко согрешил.

— Побеседуешь с местными. Поглядишь, что к чему… заодно и проверишь одного типа. Вернее его родственничков. Нужно будет получить согласие на…

Голос мистера Аштона гремел, как волны в преддверие бури. И сквозь него доносился хохот Берта. Что, Томми, опять трусишь?

Сцыкло ты, Томми.

Надо же, столько лет прошло, я давно умер, а ты все еще сцыкло. Только и способен, что мамочке жаловаться… или нет?

Решай.

И поскорее.

— Вы меня слушаете? — мистер Аштон сдвинул седоватые брови и дернул себя за ус.

— Да, конечно, — солгал Томас. — Когда выезжать?

— Вчера. Еще вчера…

Изумруда вынесло к побережью на третий день после бури. Им повезло, что та пришла с севера. Похолодало резко. И холод этот инеем лег на камни, прихватил робким ледком побережье, слегка отпугнув хищников. Тех, которые обыкновенные. Людям холод не помеха.

Забравшись на скалу, я смотрела, как суетятся внизу сборщики. Вон синий фургон института перекрыл единственный подъезд ко всеобщему негодованию. Старик Молчинский размахивает руками, и ветер доносит обрывки слов, большей частью матерных. Он рассчитывал на хорошую добычу, но институтские, поправ все неписанные правила, делиться не собирались. Они уже заарканили драконью тушу, вбив пару якорей в окрестные скалы, и теперь разделывали ее. Следовало признать, что работали они слаженно.

Уже к вечеру шкуру снимут.

Мясо отправится в море за исключением пары образцов, которые пополнят институтскую коллекцию. Когти пойдут туда же. А вот с костяком будут возиться долго, дней на пару точно их займет. И быть может, старику удастся урвать хоть что-то.

Он согласится и на мясо.

И кости достанет, если пройдет ночью тропами. А не пройдет, так и без него шакалья достаточно. Небось, весь городок уже знает, что появилась добыча…

Я коснулась пальцами лба и губ, прощаясь.

Завизжала пила, но звук тут же сменился, сделавшись глубже. Шкура у Изумруда толстая, даже если под крылом начинать, а институтские под крыло не полезут, опасаясь попортить. Я сползла с нагретого камня. Смотреть на то, что будет дальше, желания не было.

Я потрогала темный зуб, спрятанный под курткой. Наверное, можно было бы взять и больше, но… это не на продажу, это на память.

Спускалась я долго. Тропа была узкой и вихляла, что старый алкаш на выходе из бара. Последние ярды я вообще съезжала на заднице — буря слизала часть склона, выставив бурое глинистое нутро его. Надо сказать, весьма скользкое нутро.

В общем, вымазалась я в этой глине изрядно. А еще ничуть не удивилась, увидев рядом с машиной Маккорнака. Рыжую шевелюру его шевелил ветер. Он пробирался под полы форменной куртки, трогал рукояти револьверов.

Кольнуло в груди: знает?!

Точно знает и пришел… за деньгами? Или за сумкой? За всем сразу?!

Я заставила себя улыбнуться.

…если бы знал, пришел бы раньше. И не обязательно снизошел бы до беседы. Нет. Это просто… совпадение. И мои собственные страхи.

— Случилось чего? — я старалась говорить спокойно и равнодушно, но голос слегка дрогнул. Правда, внимания на это не обратили. Кажется.

— Случилось, — неожиданно смущенно произнес Маккорнак взъерошив едва тронутую сединой гриву. — А там…

— Разбирают.

— И кто?

— Институтские заарканили. Старик злится.

Маккорнак кивнул, показывая, что понял. И присмотрит. И за институтскими, которые в своей вере в то, что лишь им позволено распоряжаться драконами, смотрели на прочих свысока. И за стариком, еще помнящим старые добрые времена, когда подобные споры решались на кулаках.

Или с помощью револьверов.

Стрельбы в своем городе Маккорнак не допускал.

— Так… чего случилось? — мне очень не нравился этот его взгляд.

Вернее, сочувствие в нем.

С чего вдруг хитрый лис проникся сочувствием?

— Тебе надо в участок.

— Зачем?

— Прости… надо…

— Билли?

— Нет, про этого поганца не слышно, но… поехали, Уна. Поверь, так надо.

Я пожала плечами. Надо, стало быть, надо. Да и ссориться с Маккорнаком из-за пустяковой поездки себе дороже. Не стоит обманываться улыбкой, он — мстительный засранец.

Первой, кого я увидела в участке, была мать.

И эта встреча, неожиданная, неприятная, заставила сделать шаг назад, правда, я уперлась в грудь Маккорнака, а он подтолкнул меня вперед, шепнув:

— Веди себя хорошо, девочка.

Матушка была в розовом.

Аккуратный строгий костюм, подобающий леди ее возраста. Прямая юбка на две ладони ниже колена. Жакет с перламутровыми пуговицами. Кружевное жабо белоснежной блузы.

Шляпка на гладких волосах.

Бледная помада.

Духи.

— Добрый день, — я отвела взгляд.

— Добрый день, дорогая, — матушка изобразила улыбку. Пальчики ее лишь сильнее сжали розовую сумочку. — Я рада видеть тебя в добром здравии.

Легкий упрек.

Ее речь была идеальна. И никто не сказал бы, что английский — вовсе не родной язык дочери Бегущего ручья.

— А уж я-то как рада, — я плюхнулась на жесткий стул и вытянула ноги.

Ноги гудели.

Это сколько миль я отмахала по побережью? С десяток точно. Левый сапог, кажется, прохудился. А правым я влезла в дерьмо. Не драконье. Лисье кажется. Или медвежье? Главное, что смердит. В горах оно как-то не ощущалось, а вот в помещении стало попахивать весьма выразительно.

Или это грязь?

Грязь начала подсыхать, скоро посыплется рыжими комками, обозначая мой след. А сейчас она покрывала и сапоги, и брюки. И на куртке тоже отметилась. Но это пятно я сковырнула.

— Ты давно ко мне не заглядывала, — матушка опустилась на край стула. Сидела она с прямой спиной. И сумочку на сведенные вместе колени пристроила.

Голову чуть наклонила.

В темных глазах ее виделся упрек.

— Времени не было. Работа.

Матушка покачала головой.

Играет.

Знает, что смотрят. Тот же Маккорнак и смотрит. Вперился взглядом, будто сличает нас… и да, похожи. Я и без него знаю, что кровь от крови и той, другой, правильной и белой, мне почти не досталось.

Я слишком высока.

Куда выше, чем положено быть женщине.

И кожа у меня смуглая. Не от загара, но сама по себе. Конечно, загар тоже имелся. Я, в отличие от матушки, не прячусь под кружевными зонтиками. Какие зонтики в горах?

Волосы темные.

Черные.

Толстые и густые. И коса у меня хороша. Мне за эту косу почти семьдесят баксов предлагали, но я отказалась. А когда тот урод вздумал настаивать, за косу схватив, сломала ему нос.

Матушка бы тоже… если бы никто не видел.

Но когда смотрят, она иная. Она милая. Хрупкая… и странно, как при том же росте, что и меня, у нее получается казаться хрупкой. Она своя, пусть в ее жилах нет ни капли белой крови, а вот я везде чужая.

— Конечно, дорогая, — матушка тянется, чтобы поправить прядку волос, которая по ее мнению лежит неправильно. Впрочем, во мне ей все кажется неправильным. — Но я рада, что с тобой все хорошо.

Отлично просто.

Только вот Изумруда больше нет. И на душе тоска, хоть волком вой.

— Зачем мы здесь? — Я отряхнулась и отодвинулась. Прикосновения матушки, липкая душная ее забота, которая была притворством во всем, заставляли напрячься.

И нож в сапоге вовсе не казался излишеством.

Хотя… против матушки нож не поможет.

А вот теперь во взгляде Маккорнака виделось неодобрение. Маккорнак родителей уважал. И уважения же требовал от племянников, раз уж собственными отпрысками не обзавелся. Я сумела не отвести взгляд, а он качнул рыжей головой и произнес:

— Тело нашли.

Я поняла. Как-то сразу вот и поняла, чье именно тело.

И матушка тоже.

Ее рот приоткрылся, искривился и лицо на миг стало безобразным. Показалось, что вот-вот из горла вырвется животный вой, раз и навсегда разрушив столь тщательно создаваемый образ, но нет, она справилась.

Вот она действительно была сильной женщиной.

— Приехали… из Тампески… тип один, — Маккорнак отвел взгляд, не желая быть свидетелем женской слабости. И платок из кармана вытянул, клетчатый, мятый, пахнущий табаком. Сунул неловко мне в руку, хотя я точно не собиралась плакать. Я и тогда, когда… не плакала. И на похоронах тоже. И сейчас не буду. — Утверждает, что нашли. И опознали. В общем, у него возникли вопросы.

Матушка платок отобрала. Прижала к левому глазу, подхватывая невидимую слезу, прошептала слабым голосом:

— Они уверены? Ведь… мы же… вы же… говорили…

— Кто тогда в могиле? — смотреть на это представление стало невыносимо.

Отвернуться невозможно.

Уйти?

Сбежать? Я вскочила, и в маленькой комнатушке стало тесно. Вдруг показалось, что стены заваливаются, что еще немного и рухнут они под тяжестью вот этих местечковых снимков, на которых запечатлены несколько поколений местных шерифов.

И Маккорнак есть.

Стоит с ружьем над медвежьею тушей. Я даже помню, когда была сделана эта фотография. Пять лет назад. Суровая зима. Гризли, проснувшийся до срока. Голодный и злой. Не боящийся ни людей, ни драконов. Тогда собрали всех мужчин, кто хоть как-то умел держать ружье.

И не только мужчин.

Нашлись и женщины. Та же мисс Уильямс, хотя от школьной учительницы точно никто подвигов не ждал. Но и отказывать в праве на них не стали.

Я стиснула голову, пытаясь успокоить себя.

Покачнулась влево.

Вправо.

Сделала глубокий вдох, как учила мисс Уильямс.

…твоя беда в излишней поспешности. Учись сдерживать порывы, Уна, сколь бы естественными они тебе ни казались.

Научилась.

Почти.

— Бедняжка переживает… — донесся тихий голос матушки. — Мне кажется, что она так и не пришла в себя…

Пришла.

Еще вдох. И мисс Уильямс тоже здесь, правда, не с медведем, с пумой, чья шкура висит за спиной. И снимок сделан давно. Посерел, выцвел, но мисс Уильямс на нем совсем юная, почти ребенок. Правда, ружье она держит крепко. И это выражение лица — упрямое и в то же время несколько растерянное — мне хорошо знакомо. Я зацепилась за снимки, которые видела не раз, но раньше мне было не до этой стены. А теперь я стояла, разглядывая одну фотографию за другой, и удивляясь тому, как не обращала на них внимания.

Мистер Эшби в черном своем костюме.

И с саквояжем, с которым он, кажется, и во сне не расставался.

Они вдвоем с мисс Уильямс, которая ныне без ружья, зато в белом халате медицинской сестры. Надо же… а вот и Ник. Когда? Старшие классы, определенно, незадолго до отъезда. Ник пухлый, нелепый немного, но тоже с саквояжем.

Клайв, сгорбившийся, будто пытающийся спрятаться за кустом. Здесь он тоже другой, застывший, напряженный. Пальцы стискивают крест, а в глазах читается готовность бежать. Или, наоборот, броситься? Впрочем, нет. Клайв слишком труслив и набожен, чтобы бросаться на людей. Так что просто снимок такой… неудачный? Или наоборот?

А вот и я.

Странно было видеть себя здесь.

И когда меня сняли? Точно согласия не спрашивали, я бы запомнила. А снимок… неправильный. Я на нем сижу в полоборота, сгорбленная какая-то, выразительно-некрасивая. И книга в руках лишь усугубляет то нелепое впечатление, которое создает эта фотография.

Вихо?

Сердце обмерло. Он был похож на отца. Он был настолько похож на отца, что матушка гордилась данным фактом, будто в этом сходстве имелась личная ее заслуга.

Он смеется.

Он всегда смеялся громко и голову запрокидывал. Темные волосы и перышки в них. Клетчатая рубашка. Солнце на плечах. Снимок сделан незадолго до отъезда Вихо. Я помнила эту его рубашку, которая по возвращении отправилась в сундук ненужных вещей.

А после оказалась в моем доме.

Я вытаскивала ее недавно, когда собственная развалилась. И от рубашки пахло табаком и немного — травкой, которую Вихо покуривал. Но так все делали. И я его не выдала. Я всегда умела хранить секреты.

…конечно, мелкая, я вернусь. Обязательно вернусь! Чтоб мне землю есть. И писать буду каждую неделю. А потом приеду, на каникулы… так что не вешай нос. Лучше учись давай. Кем хочешь стать?

— Егерем…

И он снова смеется.

Женщин-егерей не бывает. Всем это известно.

Пальцы мои коснулись рукава куртки и эмблемы на нем. Круглая. Гладкая. Стершаяся почти.

…ну ты, мелкая, и даешь. Когда только выросла… и все-таки егерь? Помощник? Отпад… кому сказать, не поверят. Матушка злится? Да, мог бы и не спрашивать, но ты все равно молодец. Конечно, занятие не для женщины, но и ты у меня не просто так женщина. Ты у меня особенная.

Плакать у меня никогда не получалось. И я закрыла глаза. Надо Нику сказать, ведь именно он утверждал, что тогда, в тот раз, что это не Вихо, что…

— Это Деккер, — Маккорнак подошел со спины. — Он у нас любитель. Мечтал в репортеры пойти, но не сложилось. А камеру купил. Хочешь, я попрошу, и он тебе отпечатает? Пленки он хранит.

— Спасибо.

Просить стоило бы мне, но я не умела.

Проклятье, я ничего не умела, когда речь заходила о людях.

— И эту тоже? — он ткнул пальцем в мой снимок.

— Нет.

— Зря.

Может, и так.

— А…

Матушка ушла.

— С вами хотят поговорить по очереди, — Маккорнак развел руками, и показалось, он чувствует себя виноватым. За что? — Таковы правила. И вообще… может, это они ошиблись?

Слабая надежда.

— Нику звонили?

— Нет. Просили родню, а он… просто приятель.

Я кивнула.

Просто.

Просто приятель. Просто человек, который знал Вихо лучше прочих. Просто тот, кто две недели провел в пустыне, возвращаясь лишь, чтобы пополнить запасы воды, но отыскал-таки машину. И тело неподалеку.

— Ник говорил, что не верит, — мне было проще разговаривать, стоя к собеседнику спиной. Отчасти и поэтому меня считали странной. — Что… это не мог быть Вихо, но…

— Я настоял.

— Да.

Губы кусать не стоит. След остается. Много красных точек, будто москиты погрызли. И я пытаюсь совладать хотя бы с этой дурной своей привычкой.

— Гм… мне жаль, но эти поиски… пустыня не всегда отдает свое. Ты же знаешь.

Я кивнула. Знаю.

Пески…

Люди порой уходили, чтобы не вернуться. Тот же старик Дерри, в котором драконьего было куда больше, чем человеческого. Или Грейсленд. Его искали всем городом, но безуспешно. Мик-Спиди, заядлый самогонщик, веривший, что уж он-то пустыню знает.

Крогвар.

И чужаки, время от времени решавшие, будто до Долькрика не так и далеко, час дороги. Иногда пустыня оставляла машины. Железо ей не нравилось. Куда реже удавалось находить тела. Сколько на кладбище пустых могил?

— Останови я поиски, вы бы, во-первых, не послушали. А во-вторых, продолжили бы носиться с мыслью, что он каким-то чудом выжил. Да и… я сам верил. Честно.

А вот врать у него получалось плохо.

Но я кивнула.

Глава 7

Матушка вышла.

Она выглядела одновременно рассерженной и несчастной, впрочем, второму я не слишком верила, поскольку слишком уж она свыклась с этим, однажды созданным образом бедной женщины. А вот злость, та была настоящей.

Губы поджаты.

Глаза прищурены. Пальчики стискивают розовую сумку так, будто матушка с трудом сдерживается, чтобы не разодрать ее на куски.

И все же она справляется с собой.

Делает вдох. Отпускает сумочку, которая повисает на ремешке, и касается пальцами лица. Подхватывает несуществующую слезу и говорит:

— У вас… не найдется воды? — ее голос дрожит, и Маккорнак верит.

Ей все верят.

Он спешит успокоить несчастную женщину, а меня ждут. За дверью. За этой вот тонкой дверью, где меня будут спрашивать про Вихо.

…только ли про него?

Внутри холодеет, а пальцы мелко подрагивают. Я чувствую страх. И он сильнее меня. Еще немного, и я сбегу, хотя нельзя. Тот, кто бежит, он заранее виноват.

В чем?

Не важно.

Я делаю шаг к двери. Я, завороженно уставившись на нее, протягиваю руку, касаюсь шершавого полотна. Толкаю. И дверь поддается.

— Добрый день, Уна… — этот голос смутно знаком, как и мужчина в сером гражданском костюме. Я моргаю.

Я хочу разглядеть его, но не получается.

Он стоит напротив окна, и солнце светит мне в глаза, стирая черты его лица. Я вижу только костюм. И еще загорелые руки. Белые полосы манжет. Запонки круглые. Они украшены зелеными камнями, и это вдруг кажется неуместным франтовством.

— А ты мало изменилась.

Том?

Быть того не может!

— Томас. Томас Хендриксон, если ты помнишь, — он чувствует мою неловкость и делает шаг навстречу. А я с трудом сдерживаюсь, чтобы не отступить к двери.

Протягиваю руку.

И ее берут, осторожно так, будто опасаясь причинить боль, сжимают.

— Ты изменился, — собственный голос я слышу словно бы со стороны.

— Так… сколько времени прошло.

Он высокий.

Выше меня.

А это случается редко, потому что даже Маккорнак одного со мной роста. Билли, тот был ниже, и это его злило. В том числе и это злило.

Томас.

Надо же… изменился? Или нет? Я не помню. То есть, все помню, кроме лица. И еще то, что он светлым был. И светлым остался. Правда, теперь волосы не торчат дыбом. Аккуратная стрижка.

Правильные черты лица.

И зубы на месте.

— Фарфоровые, — он понял, на что я смотрю, и широко улыбнулся. — Лучше тебе не знать, во что они стали…

— Я…

Сглотнула.

А если… если он здесь? Выгнал Маккорнака из собственного его кабинета. Это ведь не просто так? Приехал из Тампески.

— Успокойся, — мою руку он отпускать не спешил. — Я не собираюсь мстить. Да и… по меньше мере мстить следовало бы не мне. Я был глупым наглым мальчишкой, который вовремя получил по заслугам.

Томас потянул меня, заставив шагнуть к стулу.

— Садись. Пить хочешь? Или, может, попросить, чтобы чаю принесли? Ты выглядишь усталой.

— И грязной.

Не знаю, зачем я это сказала. Наверное, затем, чтобы сказать хоть что-то.

— Есть немного, — его фарфоровые зубы было не отличить от настоящих. — В горах была?

— Была.

— Кто-то…

— Изумруд. Помнишь?

Он покачал головой. Ну да, откуда ему. Местные драконов видели, но издали. И имен знать не могли. А костюм ему идет. И прическа эта. И сам он… матушка сказала бы, что вышел в люди. Вышел. Вижу.

— Мне к горам ходить запрещали.

— А ты слушал?

— В тот раз, когда ослушался, папаша вытащил ремень… он его частенько вытаскивал, порой просто, чтоб мы не забывали, кто в доме хозяин. Но в тот раз… я неделю пластом лежал.

— Мне жаль.

— Пустое, — Томас отмахнулся.

И подвинул бутылку с водой. А я поняла, что дико хочу пить. У меня имелась своя фляга — глупо ходить в горы, не взяв с собой воды, но теперь захотелось именно этой, чистой, из стекла. Она вкусная, наверное. Вкуснее любой другой.

— Пей…

— Чтобы ты не думала всякого… тогда я на тебя злился. Ты и зубы выбила, и по лицу прошлась, — он повернулся боком, и я разглядела тонкую паутину шрамов. Со временем они стали почти незаметны, но не исчезли. — А отец еще добавил. За то, что позорю его… с девчонкой не справился. Не справились. Потом, как узнал, что у меня нож был, так снова добавил. И к дядьке сослал. А дядька у меня из полиции. Он… в общем, выяснил подробности и сказал, что нам повезло, что если бы мы сделали то, что собирались, то сели бы. Он попросил своего приятеля, который в тюремной охране работал, устроить экскурсию. Знаешь… помогло.

Он открыл эту треклятую бутылку.

И подал.

Холодную. С капельками влаги. Такую, что… я взяла.

— Лицо мне подзашили. С зубами, конечно, сложнее. Оказалось, их нельзя делать, пока челюсть не вырастет. Так что злился я долго. Я решил стать копом, чтобы тебя посадить.

— И… как?

Вода к огорчению моему оказалась обыкновенной, разве что чуть пахла лимоном, но запах этот скорее раздражал.

— Как видишь, — он развел руками. — Сперва и вправду в копы пошел. Пару лет патрулировал, потом взяли в отдел по борьбе с мелкими правонарушениями. Там… не повезло наткнуться на один груз.

Я едва не подавилась водой.

…сказать?

Нет, я не настолько наивна, чтобы давать повод.

— И так уж вышло, что перевели, стал заниматься наркотиками, а потом уже и в Бюро предложили.

— И отказываться ты не стал?

Совпадение?

Почему именно он? Из всех треклятых федералов, которые есть в Тампеске, почему именно он?

— Сама видишь. И да, теперь я понимаю, что обязан тебе всем. Не будь того… случая, кем бы я стал?

— Не знаю.

— И я не знаю. И знать не хочу. Я просто рад, что у тебя тоже все хорошо. Хорошо ведь?

Я рассеянно пожала плечами. Наверное, неплохо.

…разве что деньги.

…и дурь, от которой я не избавилась.

Вихо.

Билли? Молчу. Пью воду.

— Какие они, драконы?

Странный вопрос. И разве уместный? А с матушкой он о чем говорил? Матушка драконов ненавидит, полагая, что именно они меня испортили.

— Разные… как люди.

— А… покажешь?

— Драконов?

— Хотя бы издали. У меня бинокль есть.

— Покажу.

Почему бы и нет? И бинокль ему не пригодится. А драконы… они, конечно, чужаков не любят, но если попросить, потерпят.

— Ты за этим приехал? — я допила воду и бутылку отставила. А он покачал головой.

— Тебе ведь сказали? Он никогда не умел молчать.

— Вихо нашли?

— Нашли тело. Полукровка. Рост и возраст совпадают, но это еще ведь ничего не значит?

Конечно, не значит, кроме того, что Вихо года три как мертв и даже похоронен. Но вместо ответа я вновь пожала плечами. Он ведь и сам все знает, поэтому и молчит, и смотрит, ожидая… чего?

Слез?

Уверений, что они ошиблись?

Или гнева? Не знаю. Я стиснула кулаки.

— И вы хотите, чтобы я… опознала?

— Боюсь, опознавать там нечего. Но есть возможность сличить по крови. Если ты дашь согласие, то мы будем знать точно.

— А матушка?

— Отказала.

Я нахмурилась. Это совсем на нее не похоже.

— Сказала, что не желает беспокоить дух сына. И что кровь священна по вере ее предков.

Надо же, она про веру предков вспомнила.

С какой стати?

— Возможно, она просто не желает лишиться надежды…

Какой надежды? Ее давно уже не осталось. Кажется, на третий день поисков. Или на четвертый? Потому что чудеса, если и случались, то не на нашей пустыне.

— Так ты дашь согласие?

— Дам. И согласие. И кровь. Тебе?

Томас слегка наклонил голову.

— Здесь?

— Если не возражаешь. Я сегодня отошлю образцы. Ответ дадут через пару дней.

Я не возражала.

Он же, нагнувшись, вытащил из-под стола плоскую коробку, перевязанную широкой лентой. На ленте переливалась печать.

Томас развернул коробку ко мне.

— Убедись, что печать цела.

Я кивнула.

Силы во мне не было, ни той, которая позволяет айоха слышать мир, ни другой, присущей белым людям. Правда, как теперь я знала, далеко не всем. Одаренные встречались куда реже, чем гласили легенды.

— Шприц стерилен, — Томас надел тонкие латексные перчатки, которые на громадные его ладони налезли не без труда. — Как и игла. Мне сказали, что этого достаточно, но если ты не доверяешь, мы можем перейти к… здесь же еще остался какой-никакой врач?

— Ник. Эшби.

— Эшби… — протянул он с непонятным выражением. — Пошел, стало быть, по стопам отца?

— Пошел.

— В детстве я ненавидел его. И его черную сумку со шприцами. Знаешь, такие старые, огромные с толстенными иглами…

Я стянула куртку и расстегнула манжету рубашки.

Мятой.

И бурой. В горах разноцветье ни к чему, да и на буром пятна не так уж заметны, но теперь я вдруг поняла, что он заметит каждое. И то, от соуса, на рукаве. И темное, кровяное на груди. Кровь из носу, но ведь объясняться глупо.

— Помочь?

— Я сама, — мелкая пуговица упрямо не желала проскальзывать в петлю, а манжета оказалась до отвращения плотной. — Справлюсь.

Томас кивнул. И отвернулся. Надо же, какой тактичный. И все равно странно, что матушка отказала. Она слишком практична, чтобы цепляться за фантазии.

— Мои предки обычно лечили нас самогоном, а уж к мистеру Эшби обращались, когда самогон не помогал. Как правило… мне тогда было совсем погано. А он приходил. Расставлял свои склянки. И делал уколы.

Я молча протянула руку.

— Я пережму сосуды выше локтя. Кровь лучше брать венозную и с запасом, — тонкий жгут перехватил руку и сдавил.

Я отвернулась.

Не то, чтобы я крови боюсь, просто… не хочу больше видеть ее. И прав он. Мистер Эшби появлялся, когда все прочие средства не помогали.

Он приносил в дом едкий запах лекарств.

И черный кофр.

Он садился на край постели и клал холодную руку на лоб. Улыбался. И спрашивал:

— Что ж ты, девочка, так неосторожно?

А потом ощупывал горло.

Заставлял открывать рот. Заглядывал в уши. Он был ласков. И внимателен. А еще с ним приходил Ник, который садился рядом и брал меня за руку. Когда тебя держат за руку, укол вынести легче.

…вы должны понимать, — бас мистера Эшби легко проникал сквозь дощатые стены, — что с вашей стороны было совершенно безответственно настолько запускать болезнь.

Ему отвечала матушка, но ее голос, тонкий и надрывный, не проникал сквозь пелену окружавшего меня жара. Я знала, что станет легче.

Мистер Эшби всегда приносил облегчение.

— Речь идет о прямой угрозе жизни. Это мракобесие, которое…

…жар отступал, а вместо него наваливалась усталость. И с ней — сон.

Следовало признать, что уколы Томас умел делать. Хрустнула печать, крышка коробки откинулась, позволяя разглядеть содержимое: небольшой шприц с тончайшей иглой. Она пробила кожу.

— Снимаю. Поработаешь кулаком?

Кровь темная.

Пурпурная.

Нарядная даже… и все-таки, почему она отказалась?

Кровь медленно наполняла шприц, и в этой неторопливости мне виделось желание Томаса затянуть нашу с ним встречу.

…а про деньги?

Нет, про деньги она точно не знала, иначе в жизни не оставила бы их в моей хижине. Матушка любила деньги той болезненной любовью, которая не оставляла места для иных привязанностей. Во всяком случае, для меня.

— Вот и все, — Томас вытащил иглу и ловко прижал к ране кусок ваты. — Зажми и держи.

Он вернул шприц в ящик и закрыл крышку. Нажал что-то по обе стороны, и ящик окутала белесая пелена, впрочем, почти сразу растворившаяся.

— Стазис. Встроенный артефакт. Обеспечит сохранность материала. Отправлю нарочным.

— А сам?

— Ты же обещала мне показать драконов.

И эта фарфоровая улыбка, за которой мне чудился намек, что ему далеко не только драконы интересны. Но… почему бы и нет?

Глава 8

Мы успели до заката.

Закат в горах — это, конечно, охренительно красиво, но потом наступает такая темень, что налобный фонарь кажется бесполезной игрушкой.

Но мы успели.

Свой «студебеккер» я бросила на тропе, которую изрядно попортило бурей, а стало быть, выше третьего уровня найдется пара грязевых ям.

— Дальше пешком, — предупредила я Томаса. И еще мстительно подумала, что шерстяной его костюмчик — не самое подходящее для гор одеяние. А уж ботинки с длинными носами и вовсе никуда не годятся. — Если не передумал.

Он хмыкнул.

И вытащил из рюкзака сверток, который превратился в весьма приличного вида шерстяное пончо.

Но ботинки все равно дерьмовые.

— Идешь за мной, никуда не сворачиваешь. В лужи не лезь, вытаскивать не стану.

Я подняла воротник куртки.

Ветер третий день держался с севера. Несильный, но пронизывающий, он имел дурную привычку выдувать и те крохи тепла, которые кое-как удавалось сохранить.

Томас поежился.

Но решительно зашагал вверх по тропе. Он не промолвил ни звука, даже когда мы выбрались на гребень, и ветер, разыгравшись, лягнул его в грудь. Я привычно пригнулось, а вот его развернуло, почти опрокинуло. Но ничего, только пончо поправил.

Выше.

И быстрее.

Солнце уже тянулось к морю, отражаясь в нем лужей расправленного золота. От краев ее расползалась белизна, прикрывая и уродливые скалы, и мертвый остов корабля, стоявшего здесь только, сколько себя помню. Эта белизна прятала волны, и море казалось спокойным.

Мирным даже.

А вот ветер швырнул в лицо горсть колючего снега.

— А здесь… бодрит, — Томас остановился, чтобы оглядеться. И вид у него был… да как у любого новичка. Я когда впервые забралась на тропу, тоже стояла, рот разинув, не способная справиться с окружавшим меня великолепием.

Скалы гляделись черными.

А море — белым.

И золотым.

Солнце в небе — крошечным и низким, руку подыми и сорвешь, сунешь диковинный этот плод в корзину.

— Мне казалось, что драконы не любят холода.

— Это смотря какие, — ветер трогал мои волосы, и щекотал шею хвостами косынки. — Флоридский болотный, тот да, холод переносит плохо, а наши, наоборот, в той жаре не выживут. Здесь им самое раздолье. Смотри…

Я видела темную искру на белизне моря. Она скользила, приближаясь, становясь все больше и больше, превращаясь из искры в змеиную тень. А та, поднявшись выше, распахнула крылья. И вот уже по-над морем прокатился рев.

— Лютый, — я двинулась по тропе, придерживаясь за ветки кустарника. Тот рос плотно, почти наползая на эту самую треклятую тропу. А она вилась по краю обрыва. И камни привычно скользили вниз, растворяясь в темноте. — Ты тут осторожно. И под ноги посматривай. Ветер северный, значит, где-нибудь да наледь будет…

Он шел, стараясь не показывать страх.

А я знала, что ему страшно. И удивительное дело, это понимание доставляло мне радость. Мстительную такую, гаденькую по сути своей, но все же радость.

…Билли однажды сунулся.

И не смог.

Остановился где-то там, еще в начале, где тропа не подбиралась к самому обрыву. Сказал, что-то вроде, что ему на хрен не упали мои драконы. И ушел.

А этот…

Лютый заревел вновь, поднимая стаю. И тени закружили, заплясали, выстраиваясь в хоровод. А я остановилась, позволяя Томасу перевести дух.

— Вот там, видишь, с широкими крыльями? Матушка Фло, старейшая самка в прайде. А рядом две поуже. Динь и Дон, сестрички, молодые совсем, пять лет только, но ранние… думаю, зимой поднимутся на крыло.

— А разве они…

— Летать они учатся рано. Но я о том, что в гон пойдут. А там, если повезет, и гнезда поставят. Рядом с ними Графит. И Янтарь. Янтарь уже довольно стар, но до сих пор пары не нашел. У драконов с этим сложно. Никто так и не понял, как они выбирают, но Янтарь явно нацелился на Динь. И ревнивый. Всех от нее отгоняет, даже Лютого.

— А тот…

Томас старательно не смотрел под ноги. И это правильно. Скала, конечно, крепкая, и тропа достаточно широка, особенно, когда привыкнешь к этому, но все же нервы стоит беречь.

— Он старший в прайде. Сын Изумруда. И пару нашел еще до моего рождения. Ну что, подойдешь ближе?

— Еще ближе?

Кажется, эта затея больше не казалась Томасу столь уж привлекательной. Но он мотнул головой, словно убеждая себя, и сделал шаг.

Тропа отползла от обрыва.

Сквозь заросли дикого терна, который здесь рос низким, но удивительно цепким, мы пробрались почти без потерь. На ветвях блестел иней, стало быть, к ночи снег выпадет. И надо будет проверить стариков, потому как теплые источники теплыми, но на перемену погоды у них кости болеть начинают, отчего характер становится просто отвратительным.

Я вывела Томаса к малому гнездовью и, сунув два пальца в рот, свистнула. Ответом стал всполошенное хлопанье крыльев.

— На, — я запоздала протянула служебный амулет. — Повесь на грудь, а то мало ли… не хватало, чтоб меня за жареного федерала посадили.

Возражать он не стал.

Разумно.

Первой добралась Искра. Она неловко сложила крылья, покачнулась, но удержалась, впившись когтями в неровный край утеса. Мелькнул длинный хвост. А змеиная шея протянулась над землей. Из пасти донеслось шипение.

— Тише, девочка, — я присела на корточки и протянула раскрытые руки к самой морде, позволяя обнюхать их. — Свои…

Щелкнули зубы.

У Искры они тонкие и слегка загнутые назад. А язык змеиный, раздвоенный.

— Свои, свои…

…и шершавый. Он скользнул по ладони, сдирая кожу, обвил запястье и исчез. Искра заворчала, заклекотала, жалуясь.

Меня затопил поток эмоций.

…огорчение.

…под крылом чешется. Тесно в норе. Нельзя летать. Злится. Кто? Лютый. Стережет. Рыбы мало. Принес большую, но лучше самой.

— Конечно, лучше… — я попыталась успокоить ее. Говорить с драконами много проще, чем с людьми.

Они не лукавят.

Они не ищут в словах скрытых смыслов. Они не играют с намеками. Они таковы, как есть.

Искра вздохнула, обдав меня горячим паром. Еще полгода и железы окончательно сформируются. За ней на утес взбирался Лед.

Снежно-белый, чересчур массивный, но это пока, пройдет время, и черты его обретут должное изящество. А пока над горбатой спиной нелепо торчали крылья, казавшиеся слишком маленькими, куцыми какими-то. Он тоже был встревожен.

И печален.

Лед часто грелся под крылом Изумруда.

— Да, они уходят, — я встала между ним и Томасом, который застыл, явно опасаясь привлечь внимание. А то что, думал, что смотреть станет, как туристы? С Дальнего утеса, окруженного пленкой защитного поля? И в бинокль?

Там и в бинокль особо не разглядишь.

Лед вздохнул.

Он уселся на краю, обернув когтистые лапы хвостом. И лишь кончик того слегка подрагивал, выдавая волнение. Приподнялись шипы на гребне, верхние потемнели, стало быть, до линьки всего ничего.

— Это Томас, — я взяла старого недруга за руку, и пальцы того слегка дрогнули. — Он… пришел познакомиться.

Лед склонил голову и приоткрыл пасть.

А Искра, неловко переваливаясь, — на земле драконы изрядно теряли грации и красоты, — обошла нас. И чувствую, Томасу стоило немалых сил просто стоять.

— Вы ему нравитесь. Верно?

Надеюсь.

Наши умники из института уверены, что дело в слабом эмпатическом даре, который свойственен любому из стаи, точнее те, у кого он не развит, просто не выживают. Может, и правы.

Они, небось, мозги Изумруду распилят, пытаясь понять, где этот дар прячется. А я лишь знаю, что драконы чувствуют людей. И точно знают, с кем не стоит связываться.

Искра вытянула шею.

Наклонилась.

Втянула воздух. Ее язык высунулся, чтобы коснуться щеки Томаса. И к чести его, он не отпрянул. Он даже заглянул в желтые глаза дракона.

И сказал:

— Ты красивая.

А она поняла. Вижу, поняла, поэтому и гребень вздыбила, крылья распахнула, показывая бледно-золотую чешую. Заворчал Лёд, который красоваться не привык. И я почесала его за ушной впадиной.

— Ты тоже красивый. И будешь еще краше. Просто расти надо… вырастешь большим.

Я не лукавила.

Костяк у него массивный, данные неплохие, и лет через двадцать-тридцать он точно Лютого догонит.

Спускались мы в темноте, и вела я по основной дороге, поскольку не было ни малейшего желания свернуть себе шею.

Томас молчал.

Мне тоже сказать было нечего. И лишь, когда он едва не шлепнулся, оскользнувшись на склоне, я предупредила:

— Под ноги смотри.

А он кивнул, но все равно смотреть не стал. Вот же… еще шею свернет, доказывай потом, что все исключительно по воле случая.

— Они… удивительные. Я не думал, что они такие.

— Такие, — согласилась я. — Удивительные. Это да…

— И большие.

— Кто?

— Драконы.

— Эти?!

Томас подал мне руку, помогая перебраться через бревно. Похоже, дорогу придется основательно чистить.

— Это еще подростки. Им пару лет всего. К мелким, в гнездах, тебя ты точно не допустили, а эти… они уже и не под мамкиным крылом, но и далеко на море не пускают. Они любопытные. И к людям в большинстве своем настроены… спокойно.

— Значит, — Томас определенно нахмурился, похоже, пытаясь представить взрослого дракона. — Они… потом будут больше?

— В несколько раз. Лютый, к примеру, взрослых косаток приносит. Не каждый день, — уточнила я, а то мало ли. — И не очень больших. Так они морских коров предпочитают или вот на тюленей. Иногда и рыбу ловят. Молодняк, тот любит нырять за треской, а взрослым она на один зуб.

Машина моя стояла там, где я ее и оставила, что было хорошо и даже замечательно.

— Куда тебя подвезти?

— К гостинице.

— Не домой?

Такта во мне никогда не было.

Томас покачал головой.

— Отец лет пять тому… ушел. Матушка переехала. А с братом мы никогда особо дружны не были. Я, конечно, зайду, но…

Стеснять не желает.

— А ты вообще надолго?

Мотор завелся не с первого раза, словно намекая, что неплохо бы все же к механикам заглянуть, а то рискую я в горах застрять.

— Как выйдет… дело такое, мутное, — он устроился на первом сиденье и руки на колени положил. — Пока самому мало что известно. Просто… велено отправиться, поискать родню, взять кровь. И задержаться. Меня вообще, подозреваю, отправили потому, как местный и вроде бы свой.

Свет фар расколол темноту.

Я сползала с дороги медленно. Колеса скользили по грязи, «студебеккер» норовило повести то влево, то вправо, а то и вовсе развернуть поперек дороги. И шины лысые совсем. Руль выворачивался, но я справлялась. Пока. Я… дура… впечатление произвести… завтрашнего утра дождаться не могла. Если сейчас сяду в грязевую яму, или брюхом на камень, вот смеху-то будет.

— Так что пару дней побуду, пока результаты придут. А там видно будет. Послушай… — он поерзал, и это ерзанье совпало с тем, что нас занесло влево. Я зашипела и сбросила скорость, которая и без того была черепашьей. — Как думаешь, мисс Уильямс… если ее навестить.

— Будет рада.

Он кивнул.

— А цветов здесь…

— На поле нарвешь.

— То есть, купить по-прежнему никак?

Я хмыкнула:

— Кто будет платить за то, что можно взять бесплатно? Не хочешь на поле, у миссис Клопельски в палисаднике отличные эти… георгины. Или хризантемы? Но сразу предупреждаю, у нее ружье имеется. И стреляет она покруче твоего папаши. Что? Знаешь, сколько желающих на эти георгины? Или хризантемы…

А смех у него был приятным.

Только не стоило обольщаться, что это что-то значит. Я довезла его до мотеля, точнее той конуры, что выдавали за мотель.

— Я загляну завтра, — сказал Томас.

Я же пожала плечами.

Пускай себе.

Глава 9

В этом треклятом городке ничего не изменилось.

Узкие улицы.

Пыль.

Мальчишки, которым было нечем заняться и от безделья они сбивались в стаи, а уже стаи вяло воевали друг с другом за пустые дворы и темные переулки. Иногда в переулках появлялись крысы, и тогда мальчишки оживлялись.

Крысиная охота — то еще развлечение.

Томас потер нить шрама на левой руке и поморщился. Порой крысы защищались.

В мотеле гуляли сквозняки. Домишко этот, перестроенный то ли из сарая, то ли из коровника, отличался какой-то особенной несуразностью. Он был длинен и низок. В вырубленные на разной высоте окна свет почти не проникал, зато остатки тепла уходили.

Да и какое тепло?

Дощатые стены. Скрипучие полы. И вездесущая плесень, которая обжила и стены, и подоконники, и по потолку поползла ржавыми пятнами.

Зато хозяйка мотеля не изменилась.

— Чего домой не едешь, Томи? — поинтересовалась она, сплевывая табачную жвачку прямо под ноги. — Не рады будут?

— Не хочу стеснять.

Она хохотнула.

И ключ кинула.

— Надо будет одеяло, скажешь. Тебе бесплатно.

Ключ, слегка погнутый, но почти чистый, Томас взял. И поинтересовался:

— Что здесь вообще нового?

Миссис Гольстром хмыкнула.

— Вынюхиваешь?

— Работа такая.

— А приличным парнем был. Папаша твой, небось, в гробу переворачивается. Он федералов крепко недолюбливал.

Она была толста и неопрятна. Она носила цветастые балахоны, до того одинаковые, что, казалось, различаются они лишь пятнами.

На одном — от соуса.

На другом — от горчицы. Третье и вовсе пестрит мелкими темными, то ли крови, то ли сока. Нынешнее миссис Гольстром украсила воротничком. Даже почти белым.

— Но ты ж у нас не так, ты ж у нас по делу, верно?

Передние зубы она давно потеряла, поговаривали, что еще в той жизни, в которой был весьма бодр покойный ныне мистер Гольстром с его страстью к выпивке и играм.

— По делу, — согласился Томас. — Может, разрешите вас угостить?

— А вежливый какой… фу-ты, ну-ты… угощай. Эй, Кир, сгоняй за выпивкой. И пожрать пусть дадут.

Мальчишка, служивший и горничной, и носильщиком, и прочим обслуживающим персоналом, вынырнул откуда-то из подсобки и застыл с вытянутой рукой. Пятерка мигом исчезла в рукаве.

— Сдачу чтоб принес, дьяволово семя.

Она уселась на высокий табурет и сказала:

— Спрашивай.

— Если бы знать, о чем… слышал, старый Эшби ушел?

— А то… давненько уже. Слышала, молодого Вихо нашли?

— Нашли.

— Неподалеку?

— Есть такое.

Она кивнула и, вытащив из кармана пачку табаку, отрезала кусок, сунула за щеку.

— Будешь?

— Воздержусь.

— И правильно…

— На его месте теперь Ник?

— А кто еще? Кто ж может быть, если не Эшби… туточки он… про него, стало быть? С чего бы это?

— С кого-то ведь надо.

— Твоя правда… и чего сказать? Эшби — он Эшби и есть. Вот взять тебя, ты у нас вежливый, лощеный весь из себя, что коровья задница, но сковырни чуток, и нутро попрет. Нутро-то старое, что у тебя, что у папашки твоего, что у деда. Хоть ты весь наизнанку вывернись, а себя не перекроишь. Эшби, они… эти… ристократы. Вот.

Она даже жевать прекратила, довольная тем, что смогла произнести слово столь непростое.

— И всегда были, сколько себя помню. Старший-то Эшби, не нынешний, а тот, который его папенька, тот по городу гулять любил. Костюмчик нацепит, рубашечку белую, тросточку возьмет. Машина у него была знатная. Из-за океана везли, да… верно, в гараже где-то стоит, не слышала, чтоб ее продавали. А встретит кого, раскланивается. О делах спрашивает… до баб, правда, охоч был. Но не так завалить, а ухаживал, цветы слал… наши-то и довольные. Не мужики, бабы, конечно… мамка моя сказывала, что и его папаша… жену, правда, не отсюда взял. Привез. Красивую, да… правда, тут ей не больно-то понравилось. Небось, думала, что станет во Фриско жить или еще где, но не в нашей глуши. Тут и койоты от тоски дохнут, что уж про красивую женщину говорить? Вот она сына выродила и все, только ее и видели…

— Это ведь давно было?

— Давно. Только ты не спеши. Такие, как Эшби, они прошлым живут. И он свою маменьку не простил. Сказывали, что она после объявилась, как деньжата закончились. То ли любовник ее бросил, то ли что-то там другое не заладилось, да скандал был… только он ее не простил. Мол, я тебе был не нужен, стало быть, и ты мне не нужна.

Этого Томас не знал. Он вообще не представлял старого Эшби молодым.

Вернулся мальчишка с пакетом еды и парой бутылок дешевого виски.

— Будешь? — миссис Гольстром вытащила из-под стола замызганные стаканы.

— Лучше чаю. Если можно.

— А коль нельзя, будешь сидеть и глазами лыпать? Хватит уже играть в этого… ристократа. Эй, сделай ему чайку да покрепче! И сдача где? Ишь, дьяволово семя…

А вот гамбургер был горячим и сочным, щедро заправленным горчицей и соусом. Он исходил жиром и Томасу пришлось наклониться, чтоб жир этот не испачкал костюм.

— Вот. А Эшби, он бы салфеточку постелил.

— А здесь есть салфеточки?

— Еще чего не хватало! Я с полотенцами умаялась. Если б ты знал, как их ухайдокивают студенты… что они с ними делают? Задницу подтирают, что ли?

Это предположение было произнесено тем задумчивым тоном, который заставил Томаса насторожиться. И заодно сделать мысленную заметку полотенца не трогать.

Ну их.

А то может, и вправду…

— Так вот, смех смехом, а с ним та же история приключилась. Почти та же… жену он взял не здесь, хотя многие не отказались бы. Сам понимаешь, Эшби — это Эшби…

Столп местного общества и гарант того, что земля останется землею, небо небом, а драконы драконами. При воспоминании о них Томаса слегка передернуло.

Он и не думал, что они настолько… подавляющи?

Огромные когтистые твари.

Ужасные. И завораживающие какой-то нечеловеческой красотой.

— Уехал учиться. Они завсегда уезжают и не в Тампеску. Эшби требуют самого лучшего, да…

…и надо будет выяснить, где учился Вихо. Впрочем, он вряд ли уехал дальше Тампески. Дружба дружбой, а деньги деньгами. Сомнительно, чтобы старик Эшби стал бы тратиться на этого раздолбая.

— …а вернулся уже с невестой. Такая, знаешь…

— Аристократка?

Каплю соуса Томас поймал пальцем и, плюнув на все правила хорошего тона, палец облизал к немалой радости миссис Гольстром.

Да, он точно не аристократ.

— Во-во… твоя правда… тоже… одевалась так, что наши кумушки на дерьмо изошлись. Навроде все простенькое, только сидит, что твои кружева. В Тампеску ездила, да. Кстати, школу она открыла. Раньше-то как? Кто умел читать, тот своих и учил. Была родня в Тампеске? Туда и отправляли. Еще патер О’Нил, если помнишь его?

— Помню.

Строгий суровый пастор, который на всех взирал так, будто насквозь видел. В присутствии невысокого этого человека даже отец терялся, становился будто бы меньше и незначительней. Оттого и не любил в церковь заглядывать, разве совсем уж по большим праздникам, когда не идти становилось невозможно.

— Вот… он еще учил, но в годах был, да и терпения ему Господь не додал, что правда, то правда. А вот миссис Эшби школу затеяла. Домик купила. Ремонт сделала. Не сама, конечно, пригласила… наши-то не больно-то обрадовались, решили, что затея дурная. Кое-кто и вовсе отказался детей отпускать. Но тут Эшби и шериф… отец нынешнего, да… приятельствовали они крепко. Так вот, созвал всех. Думали, пугать станет, наши-то иного языка не понимают, а он и давай объяснять, что, мол, без школы ныне человеку никак. Что, коль они добра детям желают, то и думать должны, как эти дети дальше жить будут. Станут ли они песок ковырять или, может, в люди выйдут. Поступят в колледж или, чего уж тут, в университет… наши не больно поверили, конечно. Где Долькрик, а где университет? А тут уж Эшби встал. Сказал, что лучшим ученикам стипендию положит. Мол, его предки город строили, ему и отвечать. А перед этим еще и институт объявился. Да… — она кивнула, соглашаясь с собственными воспоминаниями. — Приехали. Наши и поглядели на умниках. Ходят в костюмчиках, все из себя. Дома им поставили. Техники туда нагнали такой, которую наши не видели. Они и рабочих своих привезли, потому как наши только и способны, что дерьмом драконьим торговать. Но и дерьма прикупили. Для этих… как их…

— Анализов?

— Точно. Но в головешках завертелось. Кому неохота, чтоб твой дитенок в люди вышел? Чтоб вот так, в костюмчике, другими командовал. Так что школа пришла… и мисс Уильямс выписали.

— А она разве…

— Не, не местная, — миссис Гольстром приложилась к бутылке и фыркнула. — Гадость… не, не мисс Уильямс. Баба годная, хоть и с гонором… не захотела в любовницах ходить, решила, что старой девой лучше. Может, оно и так, да…

— В каких…

Миссис Гольстром отмахнулась и вытащила второй бургер, от которого откусила солидных размеров кусок. Его она проглотила почти не пережевав. И запила из бутылки.

— Когда… с Эшби несчастье приключилось… так вот, все думали, что он во вдовцах ненадолго…

— Погодите. Какое несчастье?

— А… точно… ты ж сам… ты с Ником одного году будешь? Или около того? Так вот, она Ника родила, это да… Эшби всему городу выпивку выставил. А потом года не прошло, как головой повредилась.

— В каком смысле?

Странно, что Томас не помнит этой истории. Вернее, он, конечно, был младенцем, когда она приключилась, но в маленьких городках прошлое рядом.

Матушка любила обсуждать соседей.

И почему ни разу не затронула Эшби? Или… они для местных табу?

— В обыкновенном… не буду врать, точно не знаю, чего с нею не так, но в дурку спровадил. Думали, разведется, а он нет, мол, неможно, не по совести и предки не одобрят. Эх, несчастливые они. Богатые, а несчастливые…

И это само по себе кажется подозрительным.

— Тут много всякого болтали, — миссис Гольстром оторвала от воспоминаний. Грязные пальцы она вытерла о кружевной воротник платья, икнула и приложилась к бутылке. — Народ горазд выдумывать, да только правды никто не скажет. Даже если клясться станут, что найчистейшая, не верь. Чего там было на самом деле, может, только старик и знал. А что до учительки, так она аккурат в его вкусе была. Тощенькая. Аккуратненькая. Леди. И сыну мать опять же. Он в школу заглядывать стал. Она пошла в медсестры. Пункт помощи открыли, при школе, да… вот наши и ждали, когда о помолвке объявят. Да не случилось. Встречаться встречались… то ли он побоялся, что и с нею чего приключится, если фамилию примет. То ли за сына? Она-то мальчика привечала, да всем известно, пока у бабы своих детей нет, то и чужие родными мнятся. А появись у нее кто? Нужен стал бы ей наследничек? Эшби ж свою кровь берегли… как бы там ни было, он до самой смерти к ней заглядывал. И Ник теперь вот тоже. Небось, роднее матери…

Что ж, мисс Уильямс Томас и сам навестить планировал. Выходит, правильно. Будет, о чем поговорить.

- А с Ником что?

— А что с Никому? Уехал учиться, после вернулся… Эшби-то уже немолод был. Женился он поздно, как и его отец. Будто… и вправду драконы прокляли.

— Что?

Миссис Гольстром поскребла щеку. Кожа у нее была неровной, в рытвинах и оспинах, а ногти обрели характерную желтизну.

— Так… старик-то… давно еще, когда тут ничего, кроме драконов, не было… магом был, сильным магом, да… поговаривают. Он спеленал драконицу и похоронил живьем… жертва, стало быть…

В магии Томас смыслил ровно столько, сколько вместилось в обязательный курс «Основ магии», естественно, теоретический.

Бюро со всяким сталкивается, да.

— А дракон его проклял. Мол, пока драконьи кости под домом в прах не обратятся, будет род жить, только счастья не видеть… красиво, черт побери.

Она вздохнула тяжко, должно быть, сетуя, что собственная ее жизнь слишком ничтожна, чтобы в ней нашлось место проклятью, тем паче родовому.

Какое родовое, когда и рода-то нет?

Одна она.

— Потому и выходит, что жениться они женятся, а все несчастливо. И до последнего держатся. Ник-то поспешил… влюбился. В Зои. Помнишь, Зои? Фильчер? Та, которая Луи Фильчера дочь?

— Помню, — соврал Томас.

— Ага… как же… она ж тебя моложе будет годков на пять. Ты, как уехал, она совсем соплюхой бегала, а потом ничего, заневестилась. Такая раскрасавица, что прям страх берет… тоже уехала. Учиться. Не знаю уже, на кого там училась, да только вернулась, почитай, сразу после Ника. Сперва сидела, из дому носу не казала. Наши-то разошлись, насочиняли всякого, им бы языки потрепать. Но мамашка ейная скоро на всех укорот дала. Папашка-то у Зои тихий, а вот мамаша еще та стервь. Стала дочку то в церковь водить, то по городу. Потом и с Ником свела. Теперь локти кусает. Небось, знать бы наперед, чем оно обернется… так ведь и знала, чай, местная. Только не поверила в проклятье-то.

Ее речь, плавная и спокойная, убаюкивала.

А Томас пытался понять, имеет ли проклятье Эшби отношение к делу? И существует ли оно вовсе? Или является плодом воображения, благо, воображение у местных все ж есть, было бы чему зацепиться.

Совпадения?

И не такие случаются. Но…

…старик Эшби был врачом. А Ник? Ему, как и Томасу, около тридцати пяти, может, чуть больше. И стало быть, мог? Вполне.

Он доктор, единственный в округе. И пациентов у него по всем городкам хватает. Веская причина не сидеть на месте. А если где и задержится, то никто не обратит внимания.

Томас мотнул головой.

Нет.

Этак на любого доказательства найти можно.

…хирург. И операции совершать приходится, потому как до той же Тампески попробуй доберись. Он и кости пилить умеет, и раны зашивать…

…как и половина местных, кто охотой пробавляется.

Не то, чтобы Ник был так уж симпатичен, скорее напротив, но Томас прекрасно понимал, чем чревата предвзятость.

— Так что у них приключилось?

— Долгехонько они кругами ходили. Ник-то после батюшкиной смерти испереживался весь. Сам не свой был… вот и утешили. Много ли мужику надо? А свадьба красивая была. Наряд из Нью-Йорка выписали… тысячу отдали. Деньги им девать некуда. Да будь у меня тысяча…

…она ушла бы на виски и гамбургеры.

— Оркестр привезли. Город украсили, почитай, весь. Церковь в цветах. На вертолете притащили… совсем голову потерял, да… Зои, конечно, раскрасавица. И держалась так, гордо. Как же, теперь Эшби… подружки, небось, совсем на зависть изошли. Жили… не знаю, как они жили. Мне, небось, не докладывались. Он ей машину прикупил, розовый «Кадиллак». Разъезжала по городу… с ним и с дружком его…

— Которым?

— А то у Эшби приятелей много. Вихо, засранец. Появился аккурат перед свадьбой. Тоже хвост распушил. Наши вон поговаривать стали, что, глядишь, свадьбы и не случится, а эти двое расплюются до конца дней. Да только девка-то с головой, скоренько прикинула, что у одного капиталы Эшби, а у другого — дыра в кармане, а в ней вошь на аркане. Да… нет, так оно чин чином… Вихо свидетелем стал. И поздравлял… и после, конечно, слушок пополз, что с Зои они-таки договориться сумели, ладком, но врать не стану, слухи у нас частенько ходят, а сколько в них правды — кто знает?

С Ником однозначно придется говорить. И вряд ли он будет рад этой встрече.

…полный неповоротливый мальчишка с очками, которые вечно съезжали. Он поправлял эти очки, а без них близоруко щурился. Вздыхал.

Потел в своих наглаженных рубашечках.

И сжимался, стоило кому подойти близко. Он молча и терпеливо сносил затрещины, лишь улыбался этак, виновато, чем доводил до бешенства.

В тот раз его подловили по дороге. Частенько за Ником приезжала экономка или старик Эшби, но случались дни, когда тот и сам добирался. Тут же всего ничего, с полмили вверх, к холмам. Вот за городом и подловили.

— Эй, жирдяй, куда спешишь?

Рубашонка запылилась, как и пиджак. По лицу Ника катился пот, и сам он выглядел до того несчастным, что просто смех.

Томас и рассмеялся.

Ткнул пальцем.

— Ты поглянь на него! От него воняет, как от свиньи…

И Джер, старый приятель, подхватил:

— Свинья и есть!

Кто-то из мальчишек помладше, живо признавших за Томасом право верховодить, захихикал. Стая окружила Ника. Они и сами не понимали, что происходит.

Они хотели пошутить.

Немного.

Ткнуть толстяка пальцем в бок, поглядеть, как тот согнется. Может, подножку поставить. Или пихнуть так, чтоб на задницу плюхнулся. Кому в голову пришло схватить сухую коровью лепешку, Томас не помнил. Но дерьмо полетело в Ника.

А тот не стал отмахиваться.

Он сидел на земле, и плечи его мелко вздрагивали, а из носа ползла красная нить крови. И вид ее привел стаю в неистовство. Все вдруг словно с ума сошли.

И он сошел.

— Что вы творите?! — этот голос заставил мальчишек броситься прочь, рассыпаться, притворяясь, что они не вместе, они просто так… — А ну пошли вон!

Томас потом узнал, что заметил их старик Дерринвер. Он и помог Нику подняться, отвел к дому. А потом… потом в школу пришел Эшби. И имел беседу с мисс Уильямс.

И не только с ней.

…задница заболела. И спина тоже. Отец лупил, не глядя… и тогда, в какой-то момент Томасу показалось, что его убьют. Вот просто так, в запале. Он потерял сознание от страха, а очнувшись, понял, что не способен шевелиться.

Он слышал, как отец что-то говорит матери, но различил лишь:

— Скажи своему ублюдку… Эшби.

И понял, что во всем виноват Ник. Тогда Томаса затопила обида. Все это было… несправедливо! Нечестно. Неправильно! Ник… подумаешь, слегка измазали одежонку, так нехрен выделяться. Приходит… вечно… урод полный! Правильно Берт говорит, таких учить надо, чтоб неповадно было.

Если бы Томас мог, он бы… он сам не знал, что бы сделал.

На его счастье, он в постели пару недель провалялся, а потом и ходил-то медленно. Все тело болело, даже зубы…

Глава 10

— Забрюхатела-то она скоренько, года не прошло, небось, поспешила. Так-то, оно понятно, вдруг да Ник передумает? Сейчас-то развестись, что жопу почесать, а с дитем, оно всяк надежней, — мисси Гольстром и почесала массивный свой зад. — Ник и прежде-то от нее не отходил, а тут и вовсе блажить стал. Отправил в Тампеску на месяц, вроде как там клиника, наблюдать будут. А чего наблюдать? Когда баба крепкая, сама справится, а если чего не так, то хоть изнаблюдайся, ничего не сделаешь.

Бутылка с виски почти опустела.

— Ездил туда. Поговаривали, вовсе останется, но не тут-то было. Девице чегой-то там не глянулось, вот она и потребовала домой вернуть. Мол, чего ей в Тампеске делать? Каталоги вот привезла, чтоб приданое младенчику заказать. Наши-то ее упреждали, неможно до родов-то, но разве ж послушает? Нынешние бабы себя самыми умными мнят. Ага… вот и она… выписывала, а Ник и рад был, деньги у Эшби имеются…

— Откуда?

К слову, интересный вопрос, над которым никто в городе не задумывался. А ведь и вправду, откуда? Эшби владели землей. И старым особняком, безусловно, роскошным по сравнению с иными домами, но сам по себе особняк дохода не приносил.

А капиталы имелись.

На школу вот шли. На благотворительность. Да и образ жизни Эшби вели не то, чтобы разгульный, скорее чувствовалась их привычка к хорошим вещам.

— Кто ж того знает. Ты это у Ника спроси.

Спросит.

И запрос подаст, потому как… непонятно все. И странно, что это непонимание вылезло лишь теперь. Почему Эшби вообще позволил сыну и наследнику ходить в деревенскую школу? Почему учителя не нанял? Денег не хватило? Не нашел? Не смешно. Та же мисс Уильямс вполне могла давать частные уроки.

Тогда зачем?

И ведь даже после той истории не забрал, хотя Ник, наверняка, не отказался бы…

— Так вот, об чем это я? А… приехала… а в Тампеску раз в месяц ее отвозил. Сам-то он тоже по бабьим делам умел, тут же кроме него только пара повитух, да и те…

…работают без лицензии.

— Его наши любят. Ласковый он. Внимательный. За ручку держит, утешает… я-то сама пустая, а бабы говорят, что с ним и родится легче. Не лез бы ты к нему, мальчик. Не поймут наши.

Это точно, не поймут.

Эшби для города даже не символ, нечто гораздо, гораздо большее.

— И Зои с ним спокойна была. Мамку к себе забрала, а вот прислугу всю распустила. И правильно. Сама-то раскоровела перед родами, ни к чему, чтоб перед мужем сикухи задами крутили. Родила тоже легко… Эшби загодя какого-то доктора привез, медсестер пару, чтоб уж точно. Уговаривал в Тампеску поехать, но тут Зои рогом уперлась. Ну да родить родила…

Мисс Гольстром замолчала.

Она покачивалась на табурете, глядя перед собой, и лишь кривые пальцы ее шевелились, будто дергала она за невидимые нити.

— Рады все были… Ник и тот… назвал сына Александром… и все бы ладно, да нехороший это год выдался. Нехороший… точно прокляли… как есть прокляли.

Она закивала, мелко и часто, спеша согласиться с этой очевидной по мнению ею мыслью.

— А потом Зои упала… мамка ее аккурат поехала в Тампеску. Племянница ейная замуж выходила, а перед свадьбой всегда руки лишние пригодятся. Ник-то нянек привез, только, стоило мамке за дверь, Зои их и выгнала, всех до одной. Мол, сама с дитем будет. Ник бы, может, когда б тут был… одно с другим… Вихо в пустыне заблудился.

Томас подобрался.

— Дурень… всегда дурнем был… вечно девок возил закаты смотреть… оно-то и ладно, дело молодое, хотя пора было бы остепениться. Ну да… в тот день небо ясным было, тут многие скажут, но драконы не летали. А это верная примета. Если драконы не летают, быть буре.

Томас кивнул.

Помнил он и такое. И отца, который ворчал, что день испоганен. Он на охоту собрался, а тут небо ясное и драконы не летают.

Колодец закрывать надо.

Скотину загонять.

И у матери дел множество, потому как белье развесила, а уже собирать. А Берт опять смылся и до вечера не объявится точно. Значит, Томасу в одиночку воду таскать придется.

— Поехать поехал… и вроде не один. Уна говорила, что накануне точно с девкой был, да… стало быть, в пустыню поперся романтику искать. А буря рано налетела.

И молчание.

Она прикрыла глаза и, казалось, еще немного и старуха заснет, прямо так, на стуле, сгорбившись, согнувшись в неудобной позе.

— Ник, как услышал, первым полетел искать. Он все ж места знал…

Как знал и привычки старого приятеля. И мог бы подобраться на расстояние удара. Или не удара? Чем парня отключили? Он ведь высокий, выше обычного человека. И куда сильнее. Чистокровные айоха бизона на плечах унести способны.

Проклятье.

— И две недели по пустыне мотался, как проклятый, а женушка его, стало быть, с дитем… нет, там не совсем, чтоб одна. Кухарка при доме было. И Клайв опять же.

— Клайв?

— Ты его помнить должен, матушка его экономкой в доме служила, потом и его к делу приставила. Даром, что дурачок, зато аккуратный. Старик Клайва, как матушка его преставилась, на службу взял. Ник тоже оставил. Дом-то огроменный, поди, пригляд нужен. Руки у Клайва откудова надо растут, да… только руки — одно, а голова не всем дадена… дом-то он охранял, но и только. А что там случилось, поди-ка пойми.

Она вновь испустила тяжкий вздох.

— Может, примерещилось чего ей. Может, не знаю, водички захотелось… Ник ее нашел. Аккурат домой вернулся… он машину дружка своего отыскал. Не только машину… там рядом и человека… его, правда, поели крепко. Стервятники, они ж ждать не приученные.

…эксгумацию проведут, тут и гадать нечего, поскольку если был труп, то нужно понять, чей. И как этот труп оказался рядом с машиной Вихо.

И почему одежда…

Хотя, тут понятно. От одежды там немного осталось. Что стервятники подрали, до мяса добираясь, что лисы пустынные, что прочая мелочь. А носят тут одно и то же, поди-ка, пойми, что за ошметки кровью пропитались.

— Обувь в машине нашли, вроде как Вихо. Документы там же. Наши и решили. Ник-то верить не хотел. Он и домой вернулся, чтоб отдохнуть слегка, а там дальше пойти. Но… не вышло. Зои нашел. И не только ее… — миссис Гольстром сползла с табурета, закряхтела, уперлась ладонями в спину. — Ох, грехи мои тяжкие… она вниз с дитём поперлась. После уж сказали, что она вовсе его с рук не спускала… ни ела, ни спала… вот и вышло… голова закружилась и все… сама разбилась.

— А ребенок?

— Он же ж мелкий, придавила насмерть.

Ника стало жаль.

Того неловкого паренька, который смотрел так, будто заранее признавал себя виновным во всем, что происходит вокруг.

— Ее мамаша кричала, что это все Ник виноватый, что он недоглядел, что дружок ему важнее жены был, да только… наши все знают, что это с горя. Небось, он-то все сделал. Няньки были, и сиделка, и служанки. Зои их выставила. Сама. И вниз сама поперлась посреди ночи. И дитё прихватила. На кой, спрашивается?

И вправду.

На кой?

Что это? Послеродовое безумие, которое приключается со всеми, или часть чьего-то плана?

— И… как оно?

Осторожный вопрос. Но его ждут, и Томас соответствует чужим ожиданиям.

— Так… младенчик-то все. Много ль ему надо? Похоронили его тут же. А Зои в Тампеску отправили, Ник вертолета вызвал. И там, почитай, мало что больницу не прикупил, да только и деньги не все могут.

— Она ничего не сказала?

— Так… чтоб могла говорить, так сказала б. А то ж бревно бревном. Другой кто давно бы уже родителям отправил. А Ник, он ведь Эшби, — это миссис Гольстром произнесла с немалой гордостью, будто бы имелась некая тайная заслуга в том, чтоб быть Эшби. — Как выписали, так сиделок нанял. Привез из Тампески, они теперь при доме живут неотлучно, по сменам работают. Сколько им платит? Немало, видать… матушка Зои за ними приглядывает. Теперь. Сперва-то дочку себе забрать все хотела, да поняла, что не вытянет. Ее ж там и кормить с ложечки, и ворочать, и эти… как его… массажи, вот. А еще Ник то и дело возит, то в Тампеску, то еще куда… вроде как санатории.

Интересно.

И странно? Или нет? Томас отвернулся к стене, по которой медленно полз таракан. Крупный, черный с длинными усами, он замер ненадолго, чтобы исчезнуть в ближайшей щели. Надо думать, был он не единственным постояльцем мотеля.

— Так что… вот оно как…

…а с Ником встретиться определенно надо. Если он нашел машину, то… может, что-то видел?

Или нашел, поскольку точно знал, что искать?

В окнах дома горел свет.

Я выбралась из машины. А нож сам собой скользнул в руку, впрочем, тотчас исчез в рукаве: не заметить розовый «Купер» матушки было невозможно.

Интересно, какого черта…

Пахло свежим хлебом.

— Дорогая, — матушка поправила цветастое покрывало, — ты слишком много работаешь.

— Привет.

— Добрый вечер, — она разглаживала несуществующие складочки и выглядела до отвращения заботливой. — Иди мой руки, давно пора ужинать. Я взяла на себя труд заехать…

Руки я мыла, пытаясь понять, что же ей на самом деле надо.

А ведь надо, иначе не пришла бы.

И эта уборка… я бы и сама справилась. Когда-нибудь. Паутина в углах, если подумать, мне вовсе не мешала.

— …я слышала, тебя повысили.

— Да.

— Садись, — она подала миску с горячей кашей и хлеб.

А я… я взяла.

И почему-то подумалось, что так она встречала отца, когда тот еще работал. А после подавала еду Вихо. Мое же место было на кухне.

Матушка устроилась напротив, подперев щеку ладонью. И узкие глаза ее стали еще уже, а на губах застыла улыбка.

— Что тебе нужно? — я едва не подавилась этой треклятой кашей.

— Дорогая?

— Не стоит, мама. Ты… сколько лет ты сюда не заглядывала? И не заглядывала бы еще столько же, если бы не нужда. Вот мне и интересно, что тебе на самом деле понадобилось? Настолько, что ты… — я сунула ложку каши в рот и заставила себя проглотить ее. — Мы никогда не были особо близки.

— Потому что ты этого не желала.

Она встала и вышла, чтобы вернуться с высоким стаканом и молочником. Чистым, мать его, молочником.

— Ты всегда отличалась неженским упрямством. И нежеланием понимать, какая роль отведена нам Господом…

— И это тоже не стоит, — молоко я любила.

Вот такое, чтобы холодное, просто ледяное. И в высоком стакане, и с хлебом, а тот солью посыпать густо-густо.

— Мне сказали, что ты гуляла с этим… наглецом, — мягкий упрек.

И матушка присаживается.

В своем костюме фиалкового цвета она смотрится чуждо. Такой женщине не место в полузаброшенной хижине на краю полузабытого города.

— Нельзя?

— Разве тебе что-то запретишь?

Наверное, нет.

Или да? Может, я стала чуть взрослее и чуть умнее? Может, я бы прислушалась к совету, если бы кто-нибудь удосужился его дать.

— Но меня интересует, о чем вы говорили.

— О драконах.

— И только?

— И только.

— А…

— Он не из болтливых.

— Или ты не проявила должного усердия, — вот теперь матушка поджала губы. — В тебе никогда не доставало деликатности.

Это да, чистая правда. Деликатности во мне было не больше, чем изящества в старом седле Дерри.

— А почему ты отказалась давать кровь?

Матушка пожала плечами.

Отвечать не будет.

— Ты ведь дала?

— Да.

— Им этого хватит.

Хватит. Наверное. То есть, Томас уверен, что хватит.

— Результат будет через пару дней.

Кивок.

— Но мы ведь знаем, что это он? — я смотрела на матушку, а та отвернулась, зацепившись взглядом за лоскут паутины. И как он уцелел при внезапной этой уборке? Почему уцелел? И теперь она разглядывала этот несчастный серый хвост, будто в нем сосредоточилось все зло этого мира.

— Мы ничего не знаем, Уна, — матушка поднялась.

Стук ее каблуков отбивался в моей голове, порождая ноющую боль. Изящные пальчики обхватили рукоять метлы.

— И мы ни в чем не можем быть уверены…

Она смахнула несчастный клок.

— Но я буду несказанно благодарна тебе, если ты проявишь немного… простого женского внимания. А заодно узнаешь, что именно они ищут.

Матушка обошла стол и, наклонившись, коснулась губами моей щеки.

— Зачем?

— Затем, что память иногда лжет. А прошлому следует остаться в прошлом. Но ты кушай, дорогая. Ты совсем похудела, а женщине нужны формы…

Метла отправилась в угол.

А матушка вытерла пальцы батистовым платком.

— Может, ко мне переедешь?

Я покачала головой. Во-первых, мы точно не уживемся. А во-вторых… во-вторых, как бросить дом? И триста тысяч долларов?

— Как знаешь, — матушка не настаивала. — В таком случае, я буду заглядывать. Как ты думаешь, если я привезу шторы? Те, помнишь, желтые с полосой? Здесь станет намного уютней.

Я закрыла глаза. Может, найти повод и поссориться вновь?

— …и посуду. Нельзя же есть из битых тарелок?

Глава 11

У Луки имелась и собственная карта, пусть и не столь подробная, как у мистера Боумена, но вполне пригодная для работы.

Со стороны работой это не выглядело.

Бумажные флажки.

Скрепки.

И острые канцелярские кнопки, протыкавшие бумагу с хрустом.

— Развлекаешься? — Милдред Янковски отличалась высоким ростом, который не пыталась скрывать, но напротив, словно издеваясь над окружающими ее мужчинами и их комплексами, подчеркивала, выбирая четырехдюймовые каблуки.

Узкая черная юбка.

Белая блуза.

Вязаный кардиган и тонкая нить галстука. Алая помада и светлые волосы, остриженные так коротко, что на макушке поднимаются хохолком.

— Развлекаюсь, — согласился Лука, поднимая очередной флажок. Он и имя написал.

Алиса Форвард.

Двадцать два года. Бывшая студентка. Отчислена после побега. Куда? Не известно. Но билет был куплен до Тампески, на двоих.

Парня нашли.

Надо будет повторно опросить, Лука точно знал, что в протоколы попадает едва ли половина информации.

Работа.

Прорва работы.

— И как?

— За последние пять лет в округе… если брать шестьдесят миль, пропало две сотни человек.

Лука отступил и махнул рукой, изображая приглашение. Правда, в нем Милдред не нуждалась, это было скорее знаком вежливости и временного перемирия.

Милдред в Бюро недолюбливали.

Мягко говоря.

Амбициозная. Беспринципная. Пожалуй, чуть более беспринципная, чем мужчины, ее окружавшие. И сильная. И что хуже всего, умная. А еще не желающая скрывать ни силу, ни ум.

— Из них нашли чуть меньше половины. Кто-то под бурю попал, кто-то заблудился в пустыне, кто-то… встретил большую любовь. Трое погибли.

В Тампеску парочка приехала вдвоем. Планировали податься к морю, где у парня имелся дом. Бабушкино наследство. Что еще нужно для счастливой жизни на краю мира?

Точно, не деньги.

Деньги у них закончились еще в дороге, а с ними, надо полагать, и дурь. Ибо в Тампеске — добирались туда автостопом — Алиса заявила, что с нее достаточно и она возвращается к родителям. Им она и позвонила.

А потом исчезла.

Ее даже искали, и парня задержали, однако предъявить ему было нечего, глупость неподсудна, а потому вскоре и отпустили.

— Из тех, кого не нашли… — Лука зачерпнул горсть синих значков.

Красных было пару штук.

— Фелиция Крейн, танцовщица в баре «Белый кролик». Ньювилль. Городок небольшой, тихий. Однажды просто не дошла домой, хотя жила в полуквартале от этого бара.

Флажок нашел свое место.

— Трейси Никлс. Девятнадцать лет. Студентка. Приезжала на лето, подрабатывала в отцовской лавке. Торговали всяким хламом. Драконы, драконьи когти, большей частью, подозреваю, фальшивые.

Милдред передвинула стул.

Его, Луки, стул.

Она вытянула его на середину кабинета, села, закинув ногу за ногу, и юбку поправлять не стала, хотя та задралась совсем уж неприлично. И вид этих длинных белых ног сбивал с мысли.

— Товар брали у айоха. Отец с племенем в неплохих отношениях, вот и работали друг другу в помощь. Девушка часто бывала на их землях, но в тот раз не доехала. Кстати, искали и они, но пусто.

Легкий кивок.

Светлая прядь у уха. Милдред смотрит на карту, смотрит внимательно, пытаясь обнаружить в этих флажках систему, но ее нет.

Лука точно знает.

— Синди Браун. Не единожды привлекалась за проституцию. Несколько раз уходила из дома. Через пару недель возвращалась. Поэтому и заявление подали не сразу.

— Так и не вернулась?

— Полтора года, как уже…

— И все это… — Милдред указала на флажки. — Сколько здесь?

— Пятьдесят семь. Тех, кто подходит под его интересы, правда, я несколько расширил возрастные рамки. Порой женщины выглядят моложе, да и сама понимаешь. Чем шире сеть, тем больше шансов.

— Пятьдесят семь… — Милдред прикрыла глаза. — А дальше…

— Дальше интересно, — Лука отставил флажки. Системы или не было, или он ее не видел. — Видишь? Стоктон. С одной стороны находится чуть дальше того же Мидсторма, однако здесь статистика по пропавшим совсем иная. Во-первых, за пять лет пропало семеро, из которых четверо — старики с деменцией. Их, к слову, нашли. Из женщин исчезла лишь Лукреция Ферро, вдова местного чиновника, но ей пятьдесят семь, да и дом спустя год был выставлен на продажу. Оказалось, уехала с молодым любовником, тоже пропавшим. Юноше было восемнадцать. Из бедной неблагополучной семьи. Но в городе их бы не поняли.

Милдред фыркнула.

К подобным юношам она относилась с явным пренебрежением. Впрочем, как Лука подозревал, не только к ним. С мужчинами у Милдред явно не ладилось.

— То же самое видим в Аусвилле. И в Блю-Берри.

— Значит, он не выходит за рамки… интересно, почему?

— Может, далековато?

— Шестьдесят миль? Все городки стоят на дорогах, — Милдред разглядывала не карту, но собственные ногти, которые отращивала длинными и подпиливала, придавая треугольную форму. Ногти казались острыми. — Это пара часов езды… для местных, считай, рядом.

— Для местных.

— Дела?

— Частью доставили, частью везут. Кровь прибудет сегодня. Если повезет, парня опознаем.

Задумчивый кивок.

И ноготь у рта. Рот у Милдред крупный. Губы пухлые. И яркая помада подчеркивает его.

— А еще… — Лука повернулся к карте.

Спина заныла.

— …обрати внимание, Долькрик. Находится в центре, но при этом статистика пропавших крайне низкая…

Милдред поднималась мягко.

Тягучие движения, плавные, будто она перетекает из одной позы в другую. И запах ее духов заполняет кабинет. От этого запаха становится некуда бежать. И Лука чувствует себя жертвой.

— Возможно, — она смотрит на карту. И ноздри чуть подрагивают. Глаза блестят. Милдред возбуждена, но не стоит обманываться. Ее влечет не Лука, ее возбуждает грядущая охота. Вот она приоткрыла рот, и язык скользнул по нижней губе. — Возможно, ты прав, и он не хочет гадить там, где живет. А возможно дело в другом.

— В чем?

— Там нет туристов. Там все на виду…

…вот только парнишка, если и вправду это его останки лежат в лаборатории, был родом из этого крошечного городка.

Закрыв за собой дверь кабинета, Милдред прислонилась к стене. Она закрыла глаза. Так и стояла, ощущая спиной и неровность стены, и холод.

Скинула туфли.

Пошевелила пальцами. Ноги ломит все сильнее, и тянет достать из-под стола тапочки, которые Милдред надевала.

Иногда.

Не поймут. Засмеют. А то и хуже. Сожрут. Местные будут рады сожрать. Ее ненавидят, и теперь, следовало бы признать, заслуженно. Но тогда, раньше, когда ее только-только перевели… да у Милдред выхода не было, кроме как маску нацепить.

…цыпочка какая… известно, чья… ага… карьера…

Обиды остались в прошлом.

И слезы.

И плакать приходилось другим. До недавнего времени. Но… выходит, не зря. Все не зря. Она проковыляла к стулу, на который фактически упала. Вытянула ноги. Боль змеей переползла со щиколоток в колени, потом поднялась еще выше, вцепилась в левое бедро, а от него — к позвоночнику.

Надо Тедди позвонить. Руки у него золотые. И молчит он, в отличие от прочих специалистов. Спину разминает и молчит. Милдред знает, что, возникни у нее желание языком потрепать, Тедди ответит.

Но желания не было.

Она подвинула к себе телефон. Выделенная линия. Знак особого доверия. Черный такой, лоснящийся с посеребренными рожками, на которых возлежала трубка. Нет.

Отсюда звонить она не станет.

Заедет.

Да, определенно, так будет лучше. Пока личность того мальчишки пытаются установить, а Лука — он тоже относится к Милдред с предубеждением, но хоть не считает зарвавшейся бабой, которой давно пора бы укорот дать — возится с картой, Милдред отправится домой.

Вещи собирать.

И заедет к матери. Приемной. Она усмехнулась собственным мыслям. Паранойя. Профессиональное, почти заболевание, признаться в наличии которого стоит немалых усилий.

Одно из многих.

Одно из…

Охрана проводила ее вежливым пожеланием хорошего вечера и взглядом, в котором читалось простое человеческое пожелание сдохнуть. Нет, ничего личного, просто женщине не место… женщина занимает место, то самое, которое охранник, должно быть, считал своим.

Да…

Ее алый Chevrolet Bel Air выделялся среди одинаковых черных авто, и в этом вновь же виделся вызов. Мотор взревел, крутанулись колеса, поднимая пыль. Баловство, но иногда Милдред нуждалась в чем-то таком, напрочь лишенном смысла, но позволяющим сбросить пар. Она вдавила педаль газа в пол, и машина рванула.

Четырехлитровый двигатель рокотал, успокаивая.

Все будет хорошо.

Все будет…

Она кого-то подрезала и, кажется, вновь нарушила правила. Но когда вслед засигналили, Милдред лишь высунула руку в окно и подняла средний палец. Сегодня особенный день.

Чучельник вернулся.

И стало быть, у нее есть шанс…

Она все же заехала домой. В крохотной квартирке, на которую уходила половина зарплаты, воняло дымом. Было пусто и сыровато, а горячая вода отсутствовала. Пришлось спускаться к газовой колонке с четвертаком: Милдред ненавидела мыться в холодной воде.

Она кое-как вычесала из волос остатки лака, пригладила торчащие пряди. Сменила костюм на другой, дешевый и более приличествующий девушке. Туфли отправились в шкаф. Новые отличались низким каблуком и изрядной степенью поношенности.

Сумочка.

И сливовый пирог. Купленный в ближайшей кондитерской, он был переставлен в форму, которую Милдред и держала исключительно для этих целей. Что поделать, если тетушка была категорически против магазинной выпечки, а самой Милдред с пирогами возиться было некогда.

Она проверила пистолет.

И нож.

И… опять закрыла глаза. Говорить или нет? Или… надо сказать, потому что все равно узнает. Сколько до слива? Неделя? Две? А потом газеты взорвутся. Как же, вернулся Чучельник. Кровавый убийца вновь вышел на охоту.

Надо сказать.

И отправить куда-нибудь на юг, подальше. Если она захочет. Но тетушка точно не захочет, если узнает про Чучельника. А смолчать…

Ее не ждали, но встретили с той вялой радостью, которая дает понять, что в этом доме — ты свой.

— Ты так похорошела, — с последней встречи тетушка, кажется, еще больше поседела.

И похудела.

Клетчатое платье висело мешком.

— Ма, кто там… а, ты, — Клео махнула накрашенной рукой. — Заходи.

Милдред протянула кузине пирог.

— Мама, давай чаю попьем? — с нарочитой бодростью сказала та. — Видишь? Милли пирог испекла…

Тетушка кивнула, она прикрыла дверь.

И заперла на замок.

Накинула цепочку.

Задвинула засов. Милдред смотрела за ритуалом, который был напрочь лишен смысла хотя бы потому, что открывала дверь тетушка любому. А заднюю и вовсе не запирала. Вдруг да Элли вернется.

Вдруг да все ошиблись, и Элли жива?

На кухне Клео гремела посудой, и Милдред она встретила кивком.

— К себе пошла?

— Да.

— Альбомы смотрит?

— Да. Она…

— Целыми днями только их и смотрит. Доктор говорит, что… у нее это… старческое… когда мозги ссыхаются, — Клео говорила тихо и в глаза старалась не смотреть. — Что ее надо бы отправить, в тихое место. Ей присмотр нужен. Уход. А я… сама понимаешь.

Клео работала в ближайшем супермаркете и смены дополнительные брала, порой ее дома сутками не было.

— Сиделку, если надо, оплачу.

— Ага… только… ты ж знаешь, она не допустит. Было уже.

— И не уедет.

— Ага, — Клео вытащила крупные чашки, разрисованные котятами. — Не уедет… а ты по делу или так?

— И так, и по делу, — на этой кухне было достаточно места, чтобы разминуться с Клео. И Милдред помнила, где здесь хранят сахар. — Чай она пить будет? Или…

— Или. И с пирогом больше не майся, она все равно не понимает. Иногда, правда, случается просветление, но это так… редко.

— Может, я подыщу другого врача?

— Может, — правда, судя по виду, Клео не слишком верила в то, что другой врач поможет.

— Я заплачу. И… при бюро открыли курсы. Машинисток. Бесплатные. Люди всегда нужны. А платят у нас не в пример лучше. И еще холостых мужиков хватает…

Клео фыркнула и повела полным плечом.

— Ага, я вижу, столько, что ты до сих пор выбрать не можешь.

— Я другое дело. Я стерва, а ты красивая.

…как Элли.

Чай Клео заваривала как-то по-особенному. И вроде бы чашки, заварка, чайник. Все обычное, а поди ж ты, получался темным и душистым.

Пирог Клео разрезала на четыре части.

— Сэндвич хочешь?

— Хочу.

— В холодильнике масло и сыр.

Милдред улыбнулась. Старая шутка. Старый дом. Благо, кредит на него закрыли еще пять лет тому. Но дело не в кредите. В скрипучих ступеньках, в узком коридоре и дверях, на которых висят таблички с именами. В ее, Милдред, комнате, все по-прежнему.

И вернуться она может в любой момент.

И возможно, вернется, когда одиночество станет совсем невмоготу.

Сэндвичи Клео все-таки сделала. Она мазала масло на хлеб тончайшим слоем. Наверх тонкий кусок ветчины. И сыр полупрозрачный. Веточка зелени. Огурец.

Капля майонеза.

— У тебя новости? — Клео сдвинула этот сэндвич в сторону и, устроившись напротив, подперла подбородок кулачком. — Есть ведь новости, верно?

— Чучельник вернулся.

Вот и сказала.

И по лицу Клео пробежала тень.

— Нашли кладбище. Не здесь, около Тампески. Была буря и оползень, откуда кости — точно никто не знает, хотя ищут. Там тела. Судя по состоянию — его работа… еще, конечно, будет экспертиза и не одна, потом заключение, но все наши уверены, что его работа.

Клео сделала глубокий вдох.

Руки ее сжались в кулаки.

А глаза зажмурились.

— И я напросилась. Я отправлюсь туда. И найду эту сволочь. Если понадобится, я… я пустыню сама через сито просею, но найду.

В груди закололо.

И спина заныла, напоминая, чем закончилась та, прошлая поездка. И вдруг повеяло сухим колючим ветром, пронизавшим тонкую одежонку Милдред. И тот же ветер зашептал, убеждая, что не стоит возвращаться.

В прошлый раз она выжила.

Чудом выжила.

И чудом встала на ноги. В прошлый раз она уже выбрала весь лимит чудес, возможно, не только свой.

Милдред заставила себя сделать глоток чая и закусила сэндвичем. Пережевала тщательно. И продолжила:

— Газеты пока молчат. Доусон будет давить их, но слишком многие знают про кости. И не только кости… он ведь их мумицифирует.

…он сохранил косы Элли. И голубой бант.

— Скоро кто-нибудь да сопоставит. Что тогда начнется, ты сама можешь представить.

Клео поджала губы.

Она не сказала ни слова. Она просто сидела и смотрела. Ждала? Чего? Милдред не способна изменить прошлое. Сейчас она бы сумела отговорить Элли… наверное, сумела бы. А тогда… тогда идея показалась вполне себе удачной.

Почему бы и нет?

Драконий берег — особенное место…

— Поэтому… я полагаю, что тете и вправду лучше будет уехать. Я подыщу пансионат получше. И заплачу. О деньгах не переживай…

— Дура ты, Милли, — вздохнула Клео и, обойдя стол, обняла. От нее пахло потом и свежей выпечкой, верно, Клео только-только с работы вернулась. — Как есть дура… ты не виновата, что так получилось.

Не виновата.

Но чувство вины почему-то не отпускает. И холод в груди. И боль в ногах, которая памятью о том, что произошло пятнадцать лет тому.

— Я справлюсь, веришь?

Клео провела рукой по волосам.

— Справишься, конечно. Ты сильная… а я вот подумала, нас тетя Франси давно к себе звала. Оклахома не так и далеко…

Но достаточно, чтобы шакалы от пера не нашли там затерянное в полях ранчо. А если и найдут, то супруг тети Франси, мужчина мрачный и неразговорчивый, вряд ли позволит им потревожить больную женщину.

— А…

— Уволюсь, — Клео махнула рукой. — Надоели все… пока есть еще на что пожить, а там… вернусь и в машинистки пойду. Или вот останусь. Тетя Франси пишет, что и у них холостяков довольно. Может…

— Ты сперва проверь, — Милдред выдавила улыбку. — Что там за холостяки…

— Проверю.

— Вот и договорились.

Сливовый пирог оказался кислым. Похоже, в своей нелюбви к магазинной выпечке тетушка была права.

Глава 12

К Нику я заехала после полудня.

Запоздало подумалось, что стоило бы позвонить, что может быть, его и вовсе нет дома. Его ведь часто не бывает, а я вот так, сюрпризом.

Но я просто свернула не к своему дому, а налево. Остановилась в тени каштанов. Каштаны росли лишь здесь, на земле, про которую поговаривали, что старик Эшби, не нынешний, а тот, который первым пришел на этот берег, заговорил ее.

Ага, принес в жертву прекрасную девственницу и драконье сердце закопал.

Про сердце точно не знаю, потому как люди с драконами не всегда уживались, а вот с девственницей — сомнительно весьма. Мисс Уильямс мне рассказывала о тех временах. И нравах. И даже дневник читать давала одной… благочестивой особы, именем которой у нас улицу назвали.

Дневник был из архива.

И да… я многое узнала о благочестии.

В общем, главное, что каштаны прижились. Росли они невысокими и кряжистыми. Ветки свои раскидывали далеко, сплетаясь ими в одну узорчатую крышу. Сквозь нее пробивалось солнце, выплетало кружева из света на камне дороги.

И я смотрела на это кружево.

…раз-два-три… спорим, допрыгаю до камня?

Я прыгаю.

И останавливаюсь, чтобы поймать равновесие. Взмахиваю руками.

— Хватит уже, мелкая, — Вихо недоволен. И не только мной. Что-то там у него в школе не ладится, вот он и злится. Сумку свою скинул, пнул, вымещая раздражение. — Шла бы ты домой.

Не хочу домой.

Там опять полы натирать. Или стирать. Вот у мистера Эшби дома стоит настоящая стирательная машина. И она сама стирает. И сама воду отжимает, если протянуть простынь между двумя валиками. И так хорошо, лучше, чем руками.

Я допрыгиваю до края тропы. И показываю Вихо язык:

— Ник мой друг. Я иду к нему.

— Друг… нашла бы ты кого по возрасту.

Кого?

Кто захочет дружить с полукровкой? У меня волосы черные. И кожа темная. И куклы нет. У всех девочек куклы есть, красивые, с бледными фарфоровыми лицами и длинными волосами. А я… я просила купить, но разве кто послушает?

— Ладно, — Вихо поднял сумку и кое-как отряхнул от пыли. — Скажу, что ты домашнее задание не поняла.

Я киваю. Пусть говорит. Матушка, правда, опять причитать будет, что я слишком тупа и что учеба — это не для женщин.

Пускай.

Главное, пару часов тишины у меня будет. И если повезет, если мальчишки будут слишком заняты, чтобы со мной возиться, то откроют библиотеку.

Я зажмурилась.

…и память вернулась. Каштаны не цвели. Никогда. Все-таки климат им требовался иной. Но они и так были красивыми. Я погладила шершавый ствол, подавила острое желание развернуться и уехать. Если уж собралась в гости…

Ник был дома.

Он сидел на террасе в кресле-качалке, про которое я думала, что и оно исчезло, как и другие, показавшиеся ненужными, вещи. А нет, здесь.

Ник читал.

Зои.

Открытая книга. Клетчатый плед на коленях. И она, больше похожая на манекен, чем на живого человека.

— Добрый день, — я остановилась.

Здесь снова пахло солнцем и свежим лесом, никак Ник все-таки перекрыл крышу, которая стала подтекать. Точно. И стропила заменил. И пол… давно я не заглядывала.

— Доброе, — он отложил книгу и поднялся. — Уна, как я рад!

Он и вправду был рад.

А губа Зои дернулась, и изо рта выползла нить слюны, которую Ник тотчас убрал платком.

— Зои тоже рада.

Я сомневаюсь. В ее глазах я видела куда больше, чем мне бы хотелось. Но главное, что я сумела выдержать этот взгляд.

— Здравствуй, Зои.

Странно разговаривать с человеком, который не способен тебе ответить. И улыбаться. И притворяться, что так оно и надо.

Я притворяться не умела.

— Погоди, — Ник подхватил жену на руки. — Тебе уже пора отдыхать. К сожалению, Зои еще быстро устает. Я сейчас, передам миссис Фитцпатрик… скоро вернусь, дорогая. Что бы ты хотела на ужин?

Странно, да.

И… и наверное, он действительно ее любит, если не бросил. Так все думают. Кто-то восхищается этой самоотверженностью, а кто-то полагает Ника придурком, потому что не развелся, не отправил Зои в какое-нибудь тихое местечко.

Денег бы хватило.

Денег у Эшби всегда было много.

Он вернулся быстро и сказал:

— Извини, она нервничает, когда кто-то приходит. Мне порой кажется, что даже я ей в тягость.

— Кажется, — соврала я. А Ник сделал вид, что верит.

Мы слишком давно друг друга знали, чтобы не видеть лжи.

— Присядешь? Или, может, чаю? Обед еще не готов, но думаю, на кухне что-то да найдется. Ты же знаешь ма Спок, у нее всегда запасы…

— Она еще служит?

— А то, — Ник сложил плед. И закладку в книгу пристроил аккуратно.

— Сколько ей?

— Шестьдесят пять.

— Всего?

Мне ма Спок всегда казалась старой.

— Дети иначе воспринимают взрослых, — Ник улыбнулся. — Я сказал, что ты приехала. Она рада.

Сомневаюсь.

На меня, впрочем, как и на Вихо, ма Спок смотрела свысока и с явным неодобрением. Она искренне полагала, что человеку столь высокого положения, которое занимал мистер Эшби, не след возиться со всяким отребьем.

И тем более позволять сыну притаскивать домой…

Я сама слышала.

— Мы все повзрослели. А ты водишься с драконами.

Вожусь.

И поэтому от меня пахнет серой, драконьим дерьмом и ветром, еще камнем.

— Вот, — я вытащила из кармана платок с завернутым в него черным комком. Драконья смола к драконам прямого отношения не имела, просто время от времени горы начинали плакать.

А люди ценили их слезы.

— Спасибо, — отказываться Ник не стал. За это я его тоже люблю, он никогда не тратит время на непонятные мне ритуалы отказов и уговоров. — Кое-кто будет рад… знаешь, если ты отнесешь это в аптечную лавку…

— Отнесу, завтра, — я отмахнулась и устроилась все же.

На полу.

Садиться в кресло, которое занимала Зои, я не хотела. Понимала, что это глупо и по-детски, но… в этом доме я возвращалась в детство. И пол, он тоже теплый.

— Или мне. Я куплю. Но только куплю. За деньги.

— Денег хватает.

Доски пахли вкусно.

И я бы легла, чтобы нюхать этот запах смолы и солнца, как лежала когда-то. Вот здесь и лежала. С книгой. А мистер Эшби, увидев меня однажды, не стал ругать, только сказал, чтобы плед подостлала. Но с пледом было уже не то.

— Я вижу, что хватает. Но я серьезно, — он аккуратно положил комок на стол. — Из этого я сделаю зелье, которое буду продавать по пятьдесят баксов за склянку.

— Сколько?

…в аптеке мне врали, что смолы у них хватает.

— Унция этого вещества, Уна, стоит около сотни долларов. Иногда дороже. Чем оно более свежее, тем дороже.

Я посмотрела с сомнением.

— У меня ведь компания имеется, и я знаю, почем они покупают сырье.

Твою ж… а ведь чувствовала, что дурят.

— По чем ты отдавала?

— Пятнадцать баксов…

— Уна…

Я пожала плечами. Вот если дура, то это навсегда. Он сел рядом, и ноги вытянул. И мог бы обнять, но не стал. Просто за руку взял.

— Давай, ты будешь приносить свою добычу ко мне, а я уже займусь продажей? Или просто заберу. По закупочным ценам. Если хочешь, перепечатаю тебе прайс «Фармтека». Я ведь давно предлагал…

Давно.

Его правда.

Сотня за унцию… даже если меньше чутка, все равно много. А мне крышу чинить, потому как нынешнюю бурю она пережила, а вот следующую точно не выдержит. Там по шву поползло все.

— Это подарок.

— И я его взял, — Ник держал руку аккуратно. — Но остальное мне тоже нужно. И я готов платить. И за чешую. И за скорлупу. И за…

…и за все. Наши и дерьмом не брезговали, которое старое, твердое. Сгребали в пакеты и везли куда-то к югу, где чужаков много. Поговаривали, что это дерьмо с глиной мешают, а потом на морды мажут, для красоты. Я, конечно, не верила, но…

Зачем-то же его собирали.

— Драконы сейчас популярны. Да и… они — это магия, понимаешь? Та самая, воплощенная… сейчас многие университеты занялись изучением их свойств, а им нужен материал.

— Будет материал.

— Не злись, — Ник похлопал меня по плечу. — Я знаю, что для тебя они совсем иное. И мне даже завидно порой.

— Чего?

— Что я не дракон.

— Ты и человеком неплохо выглядишь. И… там что-то с Сапфирой неладно. Подрали ее. А она пряталась и, кажется, нагноение пошло. Я, конечно, промыла, но не факт, что хватит.

— Вечером заеду.

Хорошо.

Ему я верила больше, чем институтским. И что важнее, драконы тоже.

А чай нам принесли.

Ма Спок стала еще шире. И почему-то ниже. Раньше она казалась мне вовсе необъятной и грозной. А теперь я видела перед собой полную одышливую женщину в алом платье.

— Добрый день, — я поздоровалась, а вот вставать не стала. Слишком хорошо мне сиделось, и даже в кои-то веки спокойно стало.

Ма Спок лишь поджала губы.

Полные.

Она сама вся была округла и пухла, как и подобает хорошей кухарке. И пахло от нее едой. И запахом этим пропитались, что балахон, что неизменный тюрбан, что украшения, которые она носила во множестве.

— А ты все не наиграешься никак, — она смотрела с укором. — Замуж пора давно. Деток… эх вы, бестолковые… и тощая какая… соплей перешибить можно.

— Возьмите, — я протянула полупрозрачную чешуйку. — Линять начинают и… вот…

Чешуйка была гладкой. Темно-синяя, почти черная, к краю она бледнела. А сам этот край был острым.

— Спасибо, — она приняла ее осторожно.

А после…

Толстые темные пальцы обхватили мою ладонь, сдавили, заставив раскрыться. Короткие ногти впились в кожу.

— Прошлое возвращается, — сказала ма Спок, глядя в глаза. — Вспоминай. Иначе быть беде… скоро быть беде.

Она отпустила руку.

Вздохнула.

Смахнула испарину со лба и, повернувшись спиной, удалилась.

— Что это… было? — поинтересовалась я у Ника, наблюдавшего за этим представлением. Он пожал плечами:

— Ма Спок помнит, что когда-то ее предки имели дар. И порой спешит его показать. Не бери в голову.

Постараюсь.

А беде быть, это точно, потому что я понятия не имела, что с дурью делать. Деньги я отвезла в пещеры. А вот дурь побоялась, все же драконы — существа куда более нежные, еще отравятся, не приведите Боги.

— Ты слышал… Вихо нашли.

Я сказала это и прикусила губу. На самом деле дружили именно они, мальчишки настолько разные, насколько это вообще возможно. А я так, я просто прицепилась к этой дружбе, пользуясь тем, что у Ника не хватало силы духа прогнать меня.

Ник вообще был добрым.

А про Вихо я много знала. Вот и приходилось ему терпеть.

…а нечего было бросать свиньям старика Клотта пыльцеглав. Они от него взбесились и скакали по двору, что ненормальные. Оно, может, и смешно было, но папенька за подобные шутки точно не ограничился бы выговором.

И за курение на заднем дворе.

— Нет, — чуть помолчав, сказал Ник.

— Вчера… меня шериф вызвал. Знаешь, кто приехал? Томас? Помнишь его?

— Помню, — как-то это было сказано без особой радости. Впрочем, понимаю. Том и Джерри доводили не только меня. Нику тоже изрядно доставалось.

— Вот. Он теперь федерал. Шишка еще та… хотя получше, чем был. Правда, зубы у него фарфоровые…

— Адвокат нужен? — Ник подобрался.

— Нет. Он нормальный. Вроде. Кажется. Не знаю. Я его к драконам отвела… что? Сам попросил. Искра знаешь, какая любопытная?

— И как?

— Не сожрали.

— Жаль.

— Да ладно тебе… сколько времени прошло, — я стянула со стола тост. Тепленький еще. И хрустит. — Он, конечно, был придурком конченным, но ведь сколько времени… и вообще… драконы не сожрали, значит, уже и не придурок.

— Поверь, и драконы могут ошибаться.

Это он зря.

Драконы, они ведь не человека видят. Как мне кажется. А саму суть. И далеко не каждого к себе подпустят. Того умника из институтских едва не сожрали, хотя весь в дерьме вывалялся. Мол, повышает уровень аттракции.

Хрень.

— Он кровь взял. И отправил в Тампеску, если не дальше… что-то там неладное, — я грызла хлеб, глядя на масло, но до него поди-ка дотянись.

И сыр тоже надо резать.

— Я только не понимаю, на кой ляд оно федералам?

Милдред стояла, прислонившись лбом к стеклу, и курила. Пусть официально в лаборатории курить было запрещено, но на галерею бегали все.

Гудела вытяжка.

Пахло формалином и прочей химией. И запахи эти мешали сосредоточиться. Милдред затянулась, задержала дыхание, с каким-то мазохистским удовольствием чувствуя, как ядовитый дым расползается по легким. Она выдохнула его, едва не закашлявшись.

— Это точно будет он, — Лука держался чуть в стороне.

Знает?

Мистер Боумен точно знает. А вот сказал ли своему любимчику? Интересно, что он в нем нашел? Нет, это не ревность. Даже если Лука вдруг исчезнет, для Милдред ничего не изменится.

Ее в Бюро терпят и только.

— Еще рано говорить…

Внизу колдовали.

И в прямом смысле слова, — тяжелая установка, получив жертвенную каплю крови, окуталась дымкой заклятий, — и в переносном.

Столы с останками изменили порядок. Кое-где появились таблички, но большинство так и остались под номерами. Кто-то лишился кожи, кто-то избавился от останков мышечной ткани, явив миру обнаженные уродливые в белизне своей кости.

— Я чувствую, — Лука посмотрел искоса.

Сказать? С ним придется работать в паре, и, если подумать, вариант далеко не из худших. Многие полагают Милдред просто стервой. Лука с ними согласен. Но он хотя бы признает за ней ум.

И опыт.

— Чувств мало, — Милдред стряхивает пепел в пустую мензурку, которую оставили здесь именно для пепла. Анализ займет не один час и, в принципе, делать в лаборатории больше нечего. Но не в квартиру же возвращаться? Там пусто.

Сыро.

И в голову всякое лезет. И тянет подвинуть поближе телефон, набрать знакомый номер и услышать хриплое:

— Элли, милая? Это ты? Это ведь ты… ты просто заблудилась.

Дым кусает губы, и стало быть, Милдред сама их искусала. Нервы… и у нее есть нервы.

— Кое-что изменилось, — если вниз нельзя спуститься, то можно хотя бы взглянуть. — Ты заметил?

— Он убил мужчину?

Почти шутка.

Почти улыбка. Лука не просто некрасив, он откровенно страшен. Какой-то чересчур тяжелый подбородок. А вот лоб узкий и надбровные дуги на нем выделяются, придавая лицу выражение то ли безразличия, то ли тупости. Из-за этой особенности многие обманчиво полагали, что Лука не особо умен.

Ложь.

— Он изменил моде.

А когда Лука хмурится, складывается ощущение, что он хочет ударить. Вон, и кулаки сжал. Массивные. И покрытые тонкими белесыми волосками. На руках волос становилось больше и они темнели. В этом тоже что-то было.

Животное.

— Раньше он наряжал их в платье по моде двадцатых, а на той… пятый номер. Обрати внимание. Платье с эластичным корсетом…

Приподнятая бровь.

И глаза непонятные, то ли серые, то ли голубые. А может, вовсе карие? Заглянуть бы, но этот интерес истолкуют превратно.

— И пышные подъюбники. Вместе получается весьма изящный силуэт. Я видела что-то похожее в журнале. Но вряд ли это Диор. А вот у номера двенадцать определенно костюм — копия Шанель… если копия.

Бирки были спороты.

Но качество ткани.

Пошив.

И этот знакомый до боли силуэт, в котором сочетались простота и изящество.

— Он их балует… — тихо произнес Лука.

И Милдред согласилась.

— Он действительно их балует. Украшения… ты заметил, что у каждой они свои? У номера четвертого — из прошлогодней коллекции Страйс… массовой, но все же, все же…

…золото.

И серебро.

Цепочки, которые попытаются опознать, но вряд ли выйдет, ибо в большинстве своем они были простого плетения. Такие в любом магазинчике купить можно. Но с другими украшениями, может, и получится. Брошь в виде пчелы.

Полудрагоценные камни.

Или вот тот кулон-бабочка изящного плетения. Серьги…

— Он наряжал их уже мертвых. И оставил все им. Платья, белье, украшения, — голос Милдред в узкой коробке галереи звучал странновато. — Он ведь мог забрать. Передать от одной жертвы другой… и это сэкономило бы ему немало денег.

— Значит, он как минимум не беден.

— Значит. Или… охотится не только на них… что если он… играет не со всеми?

— Играет?

— А как это еще назвать, — Милдред с трудом подавила вспыхнувшее раздражение. — Взгляни. Вместо того, чтобы просто взять и убить, он с ними возится…

Она отступила, потому как находиться рядом с Лукой стало… не безопасно? Чушь какая. Он просто слишком массивен. Огромен. И отсюда ощущение опасности.

— Ты когда-нибудь пытался понять, почему он это делает?

— Потому что больной ублюдок?

— Умный больной ублюдок, — Милдред выбросила окурок в ту же мензурку. — Очень умный. Очень хитрый. Очень опасный. И чтобы поймать его, его нужно понять.

Не верит?

Ей никто не верит. У убийц своя логика? Глупости какие. Их ловить надо, а не разбираться, с чего они вдруг слетели с катушек.

— Ты ведь не выйдешь на охоту, не зная повадок зверя? И здесь почти то же самое. Смотри, он ценит красоту. Он пытается ее сохранить. Иначе зачем мумификация?

— Чтобы поиздеваться?

С Лукой удобно в том плане, что он готов думать. Даже если и кажется, что идея пуста, но он в достаточной мере дотошен, чтобы проработать ее.

— Издеваться можно иначе. Он их не связывает. Ни у одной не нашли следов. Он их не бьет, — Милдред прикусила губу, на сей раз до крови. И эта кровь была соленой. — Он о них заботится. Ухаживает. Делает им прически. Красит… но только мертвых. Мертвые не могут отказать.

— Напрочь больной ублюдок.

Это верно.

Милдред отступила к стене, прижалась к ней спиной.

— Ты как?

— Хорошо.

А вот ей не нужна забота. Забота — это совершенно лишнее в ее нелепой жизни. И нежность. И… и с ним спокойно, но спокойствие тоже обман. Милдред должна быть сильной.

И будет.

— С одной стороны мертвые ему явно ближе. А с другой, он не спешит их убивать. Почему? Смотри, чтобы сделать чучело нужно не так много времени. Не годы точно. И стало быть, он где-то их держит. Неделями. И месяцами. И… годами?

— Но в конце он все равно их убивает?

— Именно.

— Почему?

— Не знаю.

— Но ты поймешь, — это было утверждением. И приказом. Что ж, с мужчиной, который приказывает, легче иметь дело, нежели с тем, который проявляет заботу.

— Я постараюсь. И я работала… с подобными.

— Знаю. Эшлендский душитель?

— Не только, — Милдред обняла себя, успокаивая. — Я работала и с теми, кто уже сидит. В лечебницах…

Лука скривился. Похоже он, как и многие, полагал, что подобные уроды заслуживают лишь одного — смертной казни.

— Я читал твою работу.

— Да? — а вот это признание Милдред удивило.

Работа получилась… весьма спорной.

Неправильной.

Противоречащей принятым догмам, и все же… все же ее выпустили, пусть и малым тиражом, предназначенным для своих. Большего Милдред и не требовалось.

— Они и вправду… не такие?

— Не такие… и такие тоже. Бывают среди них дураки, но их рано останавливают, а с умными хуже. Умные учатся жить с людьми. Казаться людьми. Они создают семьи и обзаводятся приятелями, которые уверены, что знают о хорошем парне все… — Милдред достала вторую сигарету. Ожидание было невыносимым, и этот разговор хоть как-то его скрашивал. — А потом, когда истинная суть выползает наружу, никто не верит. В гараже у Душителя нашли коробку, а в ней — пряди волос. По одной с каждой жертвы. На коробке — его отпечатки. На волосах — его слюна… точно его, мы привозили сличать. Так вот, его жена по-прежнему уверена, что мужа оговорили. Ее даже признание не убедило, да…

Милдред хорошо помнила эту красивую холеную даже женщину, с непонятным упорством цеплявшуюся за осколки прежней жизни.

Она кричала.

Требовала.

Грозила судом. Она плакала, спрятав лицо за ладонями, и умоляла дать ее Гарри шанс. Он ведь хороший. На самом деле хороший, просто… ошибся.

…они сами виноваты! — этот голос заставил поморщиться от боли. — Вы же видите, что они сами виноваты! Они все шлюхи…

Семеро женщин, среди которых нашлось место и монахине, и школьной учительнице, и паре домохозяек.

— Они его провоцировали!

…после суда она прокляла Милдред, будто именно в ней увидела источник всех собственных бед. Впрочем, это проклятье было не первым и не последним.

— Интересно не то, как они убивают. Это в конечном счете просто ритуал. Другое дело, что от ритуала им крайне сложно отступить. Теряется то удовольствие, которое они получают. Да…

Правое ухо Луки смято, такое случается с борцами. А еще это его привычка горбиться, отчего кажется, что длинные руки его еще длиннее. Они свисают едва ли не ниже колен, и в фигуре чудится нечто такое, обезьянье.

— И куда важнее то, как они выбирают жертву. У Душителя имелась тетушка, у которой он часто оставался в детстве. И она забиралась к нему в постель, трогала, заставляла делать разное.

Ругался Лука тихо.

И от хрипловатого голоса его руки задрожали.

— Он выбирал женщин с длинными, как у нее, волосами. Он убивал ее снова и снова. И нет, он осознавал, что эти женщины — не она, но ничего не мог с собой поделать. А здесь… почему именно блондинки? И возраст…

— Девушка, которая ему отказала?

— Возможно. Или не отказала, а умерла. Иногда люди расценивают смерть, как предательство. Или… гадать можно долго, но стоит поднять архивы.

Лука кивнул.

Стоит.

И в каждом из городков, вот только придется ехать, потому что копаться надо не в полицейских сводках, а поднимать храмовые записи и больничные листы, искать ту самую, светловолосую… и надеяться, что она вообще существует где-то, помимо воображения убийцы.

Молчание тяготило.

Там, внизу, люди тоже нервничали, но они отвлекали себя делом. Милдред же оставалось смотреть.

…тетушку увезут сегодня. И деньги кузина взяла. Не сразу, конечно. И видно было, насколько неудобно ей брать, однако ее зарплаты на поездку точно не хватит.

Тетушка… может, смена обстановки поможет?

Или нет?

Гадать бессмысленно, а молчать тяжело.

— Ты уверена, что тебе нужно это дело? — теперь Лука говорил почти шепотом.

— Уверена.

Знает, стало быть.

— Боумен сказал?

— Предупредил.

— И только?

— Сказал, что по-хорошему стоило бы тебя отстранить, но, во-первых, ты все равно не усидишь, и стало быть, лучше если будешь под присмотром. А во-вторых, ты уйдешь из конторы. Ему не хочется тебя терять.

Слышать это было неожиданно… приятно.

А Лука отобрал сигарету и отправил ее в мензурку, развернул, — и ведь стерпела же она этакую наглость, — подтолкнул в спину.

— Идем, поедим чего, а то я с утра… да и ты похоже.

Похоже.

В последние дни вернулась тошнота. И головные боли. И страх, тот сковывающий всеобъемлющий страх, от которого Милдред так тщательно избавлялась.

Он оказался сильнее.

— Заодно и расскажешь…

Глава 13

…за пару дней она изменилась. Стала будто бы тоньше, прозрачней, и в глазах, обычно пустых, кукольных, появилось странное выражение.

Лука пытался его понять.

Не вышло.

Она шла, опираясь на его руку, что было тоже не свойственно прежней Милдред. А ему думалось, что все-таки следовало бы ее и вправду отослать. На ту же Аляску. Небось, на Аляске тоже психи имеются. Или в лечебницу какую… пусть дальше беседы беседует.

Его передернуло.

Он взялся за ту тонкую книжицу не столько надеясь отыскать что-то и вправду полезное для дела, сколько в попытке понять ее.

Кто будет раз за разом навещать ненормального?

Кто станет слушать его?

Вникать в больные фантазии? Пытаться дойти до сути их? Только такая же… ненормальная.

От нее пахло яблоневым цветом, и запах этот никак не вязался с Милдред, хотя все одно был приятен. Острые коготки сжались, царапнули кожу. И Милдред медленно повернулась влево, одарив кого-то фирменным ледяным взглядом.

И все-таки красивая.

Невероятно красивая. Ей бы другим чем заняться. В актрисы пошла бы. Или в певицы. Небось, голос есть, низкий, хрипловатый, от которого волосы на спине дыбом поднимаются, а в голову лезет… не о работе мысли, да.

Приглядеть за ней, Лука приглядит. Куда он денется.

В столовой по утреннему времени было пустовато. Пахло едой. Кофейный аппарат работал, хотя и плевался кипятком.

— Еды возьми.

Как маленькая, право слово. Одним кофе жив не будешь. И она, как ни странно, вновь послушалась, верно оттого, что блуждала в собственных мыслях, далеких и от дрянного кофе, и от жареного бекона.

Милдред предпочла омлет.

И от сэндвича с сыром не отказалась. А пончиков Лука прихватил с избытком, на всякий случай. Вдруг да захочется.

Место она выбрала в самом углу, и села спиной к этому углу, причем как-то боком, нелепо, будто ноги просто вдруг переломились.

Села и вздохнула.

— Что? Плохо?

— Плохо, — она поднесла кофе к лицу и вдохнула аромат. — Спина ноет.

— Каблуки сними.

— Не могу.

— Почему? — Лука расставлял тарелки. Он, в отличие от некоторых, поесть любил и местную готовку весьма даже жаловал, ибо был вниманием не избалован.

Вот и сейчас.

Омлет.

Тонкие ломтики бекона, не столько выжаренные, сколько высушенные на сковороде до полупрозрачности. Горка блинчиков. Кленовый сироп. И сэндвичей пара, куда без них. Подумалось, что, может, и колбасок взять, но возвращаться было неудобно.

Да и Милдред посматривала на всю эту гору еды с явною насмешкой.

А что?

У него, может, от нервов аппетит просыпается.

— Образ рухнет, — она умела улыбаться так, что эта улыбка скорее ощущалась, чем виделась. Уголки губ приподнялись, взгляд потеплел, но и только.

— Ну и к лешему этот образ…

— Сожрут.

Тоже верно.

Слишком многим не по вкусу, что баба при Бюро, и ладно бы машинисткой или секретаршей, это еще можно, но вот агентом…

Ела она аккуратно. И вновь же рядом с ней Лука чувствовал себя неловко. Он сделался вдруг как-то особенно неуклюж. Неряшлив. И жиром едва не капнул на костюм. А потом все-таки капнул и выругался, потому как подобная женщина никогда не снизойдет до того, кто не умеет аккуратно есть.

Милдред протянула платок.

— Ей было шестнадцать, я парой лет старше. Мы с Элли дружили, да…

— Если не хочешь…

Она покачала головой.

— Нам работать вместе.

И вправду.

Работать.

Ехать… самолет. А потом машина. И пыльный город, где они будут чужими, а потому непонятными и неприятными. Мотель с его обычной неустроенностью. Милдред доводилось бывать в разных местах, но почему-то Луке была неприятна сама мысль о том, что ей придется терпеть пыль, вонь и тараканов.

— Мои родители… ушли, когда мне было пять. Автокатастрофа. Я плохо их помню, хотя тетя сохранила снимки. Она забрала меня. У нее были дочери. Две. Клео и Элли. И я. Она заменила мне и маму, и отца… она много работала, а мы были на хозяйстве. Клео старше. И очень гордилась этим, да… квартиру моих родителей сдавали. Не подумай, что тете нужны были эти деньги. То есть, нужны, конечно, ее муж умер, еще до того, как я в доме появилась. Он работал инженером… нефтяник…

Теперь она улыбалась, не Луке, но тем своим воспоминаниям, в которые он не отказался бы заглянуть.

— Ей выплатили страховку, но разве этого достаточно? Сама она в больнице. Акушер-гинеколог. Хороший. Пациентки ее очень любили. И когда все случилось… — Милдред отложила вилку.

А ведь почти не притронулась к еде.

— Ешь.

— Не хочу.

— Тебя покормить? — Лука умел смотреть так, что люди терялись, особенно те, кто чувствовал за собой вину. А вот Милдред взгляд выдержала.

И вилку взяла.

— Мне нужен нормальный напарник, а не тот, с кем нянькаться надо.

Это было жестоко.

И щеки ее вспыхнули, ресницы опустились, скрывая яркую зелень глаз. А Лука тотчас почувствовал себя виноватым, хотя, Бездна задери, он прав. Ей надо есть, а не изводить себя.

— Мы с Элли быстро сошлись. Разница небольшая. Да и была она… солнечной. Ты не представляешь, насколько солнечной. Она чудесно рисовала. У нее даже выставка состоялась собственная. В старших классах. И ей предложили стипендию в Пайерском колледже. Понимаешь?

Нет.

Искусство для Луки было чем-то, безусловно, важным, но все же далеким. Однажды он побывал в музее. Когда ухаживал за Милли и надеялся даже, что из этого что-то да выйдет. И да, некоторые картинки понравились.

Другие оставили равнодушными.

Третьи и вовсе показались по меньшей мере странными, будто малевали их конченные психи. Лука крепко подозревал, что так оно и было.

— И она согласилась. Тем летом она была счастлива. И я тоже… и мы решили, что должны поехать к морю. Мы хотели всей семьей, но тетушку попросили задержаться. Кто-то там то ли рожать собрался, то ли в отпуск ушел. Клео отправилась в гости к подруге.

Милдред ела. Сосредоточенно. Спокойно.

Поддевала омлет на вилку. Подносила ко рту. И проглатывала, не пережевывая.

— И мы отправились вдвоем. Тетушка знала. Мы предупредили и вообще… мы ведь взрослые. Мы так думали, что мы взрослые. Тут ведь… пара дней на поезде. В нашем возрасте — это просто приключение. И с ребятами познакомились, с футболистами… тоже ехали смотреть на драконов. Там Элли его и встретила.

— Кого? — от сэндвича сыпались крошки. Лука очень старался есть аккуратно, хотя подозревал, что ей сейчас не до Луки, и уж точно не до этих крошек, усыпавших стол. А он потом тихонечко смахнет.

Или сделать вид, что не замечает?

— Дэйви. Дэвид Нэшби. Квотербек. Он был… впечатляющим. Красивым. И веселым. Элли еще никогда ни в кого не влюблялась. А тут… обстановка и возраст. И нам хотелось любить. Наверное.

— Тебе тоже?

Он вдруг ощутил острую неприязнь к тем парням, которые, небось, и думать позабыли о паре девчонок из старого автобуса.

— И мне… но я как-то… я и тогда была слишком высокой. И довольно язвительной. Мне казалось, что это делает меня интересной.

Еще какой.

Пацаном Лука перед ней не устоял бы. Он попытался представить себе ту Милдред, но… не смог. Вот не смог и все. Легкие платьица, случайный роман, поцелуи на грязном пятачке за колонкой. Чья-то рука, которая настойчиво лезет под платье…

Твою ж…

— Но мальчишки меня боялись, — она посмотрела этак, с упреком, будто видела его неправильные мысли, в которых Лука ломал пальцы на слишком наглой этой руке. — Поэтому… я старалась не мешать, когда они целовались. И потом мы поехали… вместе ведь веселей. Мы добрались до Глендейла. И сняли номер. Мы с Элли, а Дэйви себе… но ведь по сути я осталась одна. Было, признаюсь, обидно. Я вдруг словно потеряла сестру.

Ее пальцы дрогнули.

И захотелось вдруг прикоснуться, успокоить как-то, сказать, что в этом возрасте все делают глупости… и порой за глупости приходится платить.

Только Лука подозревал, что это ее не успокоит.

— Элли была такой счастливой. Признаюсь, мне было завидно… я весь день ходила по городу. Я обошла его вдоль и поперек. Перебрала все лавки. Даже что-то купила. Тете. И Клео. И себе на память. Злилась, да… а когда вернулась… Элли сказала, что мы едем к драконам… — Милдред отодвинула пустую тарелку. — Дэйви предложил. Сказал, что экскурсию брать не надо, что здесь недалеко, он смотрел по карте и ничего сложного. Главное, прокат найти.

Сигарету Лука отобрал.

— Здесь не курят.

— Извини, — в ее голосе не слышалось и тени раскаяния. Но он извинил. Ей можно. Вместо сигареты протянул пончик, политый розовой глазурью. Он слышал, что девочкам нравится розовое.

Милдред взяла.

Пусть двумя пальцами и вид у нее сделался несколько растерянный.

— Ешь.

— Мы… отправились втроем. Они двое и я на заднем сиденье… и я не сразу поняла, что что-то не так. Они смеялись. Громко смеялись. А потом Дэйви вдавил педаль газа в пол… и мы полетели. Я кричала. Я просила остановить. А они только смеялись… в его крови потом нашли дурь. И ребята из команды… я читала протоколы… он давно баловался. В колледже ведь свобода, а он звезда… как не попробовать? Он и в поездку взял. И Элли угостил, я так понимаю. Мы слетели с дороги, с прямой, мать его, дороги… машину занесло. Она кувыркалась и… я очнулась потом. Позже. Было больно.

Милдред вцепилась в несчастный пончик, будто именно он и был виноват.

— Я… лежала и не могла пошевелиться. Я понимала, что жива… холодно. Очень холодно. Ты знаешь, что на ночь пустыня замерзает? И я вот не знала. Я… просто лежала и ждала, когда умру. Потом, когда лежать надоело, я попробовала выбраться. Ноги не чувствовались, а вот руки… не помню даже, как выбралась из машины. Там нас и нашли… меня и Дэвида. Он насмерть… от ран… рулевой колонкой грудь раздавило. А Элли не было. Понимаешь?

Лука кивнул.

Ей не нужно подтверждение. Ей просто хочется рассказать. Потому что они будут работать вместе. И так правильно, Лука имеет право знать.

— Меня вытащили. Отвезли в больницу… переломы и… мне повезло, что я вообще на ноги встала. Спина вот иногда болит.

Спина болит, а она на каблуках. Каблуки, они ведь вряд ли для спины полезны? Лука точно не знает, но подозревает, что все-таки не полезны.

— Ее он выставил потом, на площади. Девочка с собачкой. Элли… он знал имя. Я так думаю. Он знал и поэтому нашел того треклятного щенка. И башмачки. И дорога из желтого камня — это не случайно… все решили, что… Элли просто потерялась в пустыне. Что она выбралась из машины, отправилась за помощью и потерялась. Ее искали. Долго искали… а все это время она была жива.

И это не дает Милдред покоя.

— На этот раз мы его не упустим.

Пустое обещание.

Но пончик она доела и, встав, сказала:

— Идем. Может, что и скажут…

Сказали.

Миссис Ульбрехт, сняв очочки и ненадолго превратившись на обманчиво некрасивую женщину средних лет, этакую школьную учительницу, произнесла:

— Есть совпадение. Частичное.

— Это как? — в лаборатории Лука честно старался держать руки, прижатыми к телу. И не поворачиваться лишний раз. Вроде ж и далеко от столов со всяким-разным, а все одно, чуть расслабишься и тотчас то пробирку смахнешь ненароком, то проводок какой дюже важный вытащишь.

— Это так. Совпадение частичное.

Миссис Ульбрехт не издевалась.

Она подошла к магнитной доске, на которую прилепила белый лист.

— Обратите внимание. Каждый человек по сути своей индивидуален, однако в то же время сохраняется естественная связь с его родителями. И логично предположить, что эта связь имеет не только метафизическое, но и физическое воплощение. Оно, как это несомненно доказано экспериментами Марты Чейз, выражается в структуре дезоксирибонуклеиновой кислоты.

Лука не любил чувствовать себя идиотом.

Вот прямо кулаки начинали чесаться.

— Структура ее в полной мере пока не ясна, однако, думаю, это вопрос времени. Я читала статьи Уилкинса и Франклин, нахожу их гипотезу забавной… но мы не о том.

Рядом с первым листом появился второй.

— Возможно, когда-нибудь наука сможет в полной мере не просто установить личность, сличив с образцом, но и воссоздать эту личность. Или хотя бы получить всю возможную информацию о ее жизни, ведь все, с нами происходящее, так или иначе на нас отражается…

— А если попроще? — каблуки Милдред цокали по полу как-то особенно громко. — Что это?

А красный лак на ногтях поблескивал. И появилась в ее жестах такая, крайне неприятного свойства властность.

— Попроще… к сожалению, я могу лишь сличить два образца по энергетическим маркерам Долина-Круглова, и на основании сходства выявить степень родства. Установлено, что полным сходством обладают люди идентичные, скажем, однояйцевые близцнецы. Совпадение маркеров на половину свойственно людям, связанным узами кровного родства. Матери и ее ребенка. Или отца и его ребенка. Этот метод и разрабатывался большей частью для установления отцовства. Совпадение от пятидесяти до семидесяти процентов указывает на то, что два объекта являются близкими родственниками, к примеру братьями. Или сестрами. В нашем случае, взгляните…

Это походило на длинную линию, на которую посадили две дюжины коротких разноцветных палочек.

— Совпадение менее пятидесяти процентов.

— То есть, они не родственники?

— Родственники, — миссис Ульбрехт покачала головой. — Все сличения случайных объектов, а в Империи, поверьте, исследования проводились весьма и весьма дотошные, так вот, они показывали уровень сходства, не превышающий десять-пятнадцать процентов. Выше — это уже явное родство, пусть и отдаленное.

— То есть, они родственники, но не брат и сестра?

— Родственники. И полагаю, что являются друг другу братом. И сестрой, — она поморщилась, ибо фраза вышла некрасивой. — Но имеют лишь одного общего родителя.

И что это давало?

Лука пока не знал, но кивнул. И сняв листики, прижал к груди. В лаборатории еще один нарисуют, а ему пригодится.

Ему с людьми разговаривать.

А люди листикам верят.

Глава 14

Мисс Уильямс мало изменилась.

Худощавая. Бледная. Хрупкая. Словно высушенный цветок, слишком изящный и явно ломкий, не выносящий грубых прикосновений. Тронешь такой и рассыплется. Правда, впечатление было обманчивым.

— Рад видеть вас, — Томас изобразил поклон.

И торт протянул.

Торт был из кондитерской миссис Клопельски, единственной в городе, где вообще делали торты. За цветами и вправду пришлось ехать на ближайшее поле. И Томас чувствовал себя полным идиотом, выдирая из земли несчастные ромашки с лютиками. То есть, он даже не был уверен, что это и вправду ромашки. Но букет получился пышным и каким-то растрепанным, что ли.

— Все-таки я тебя недооценила, — мисс Уильямс букет приняла.

Для него отыскалась пузатая ваза темного стекла.

В комнатах ее пахло оружейной смазкой и порохом. Запахи эти мешались с другими — бумаги, пыли и чернил. Книг, что стояли на полках и под полками, они заняли и подоконник, перебрались под кровать, выглядывая из-под цветастого покрывала. Если Эшби и вправду был ее любовником, отчего не купил нормальный дом? Эта квартирка, устроенная при школе, скорее напоминала нору. Одна комната.

Крохотная кухонька, куда едва-едва вместились холодильный шкаф и плита.

Ванна, где не развернуться.

— И о чем ты пришел поговорить? — она убрала книги со столика. Сдвинула стопку тетрадей, проверкой которых занималась. Переставила чернильницу и подставку с самописными ручками. Откуда-то появилась скатерть, расшитая аляповатыми розами.

И чашки.

Чайник Томас поставил сам.

— Может, просто зашел…

— Может, — согласилась мисс Уильямс. — Но позволю себе усомниться. Мы никогда особо друг другу не нравились. Хотя, конечно, хороший учитель не имеет права недолюбливать учеников. Или заводить любимцев. Я плохой учитель.

— Может, просто я был не самым лучшим учеником?

И мебель самая простая. Такая здесь в каждом доме. И почему Томас вглядывается в эту квартирку. Неужели и вправду пытается отыскать следы скрытого богатства?

Все ее богатство — эти вот книги, которые скоро не оставят места самой мисс Уильямс.

— Хороший учитель сумел бы найти подход. Мне же хотелось взять розги и отодрать тебя, Томас Хендриксон, как следует. С другой стороны, твой отец прекрасно с этим справлялся, но не помогало.

Это да, справлялся. Спина по сей день помнила.

— Одно время мне казалось, что, возможно, ты не так и плох, и дело в твоем брате. Но после смерти Альберта ты изменился в худшую сторону.

— Мне жаль.

Что ему еще оставалось?

— Мне тоже. Но все-таки зачем ты вернулся?

— Вихо нашли. То есть, есть предположение, что именно его. Я приехал за кровью… не вашей. А к вам поговорить.

Легкий кивок.

И повелительный жест, от которого под сердцем все замирает.

— Его убили?

— С чего вы…

— Вряд ли бюро заинтересовалось бы несчастным случаем. Не морщись, в этом городе сложно что-то скрыть. Все знают, что хулиган Томас Хендриксон теперь большая шишка. И всякого, кто вздумает вспоминать былые обиды, сгноит за решеткой.

Она взяла аккуратный, будто игрушечный, заварник, сыпанула в него смесь чая и трав.

— Ты уже, верно, забыл, что в местах подобных сложно что-то скрыть. И утром Уна заглядывала. Предупредила, что ты зайдешь.

Логично.

Томас и вправду забыл.

— Будь добр, сходи за водой. И постарайся не лгать. Не люблю лжецов.

— Почему вы с Эшби не поженились?

— Что?

Томас принес чайник, обмотав рукоять стареньким полотенцем.

— Вы же сами сказали, что в городе нашем ничего не скроешь. Все уверены, что у вас был роман. И я склонен согласиться. Был ведь? Я помню. Он заглядывал в школу, и вы исчезали. Ненадолго, нет. Вы слишком ответственная, чтобы позволить какой-то там любви сорвать урок. Но мне интересно, почему вы не поженились?

Кипяток полился в заварник, поднимая и кружа травяную взвесь. Резко запахло мятой, но запах исчез столь же быстро, как и появился.

— Не кажется ли тебе, что это не твоего ума дело?

— Думаю, скоро здесь появятся другие. Те, кого вы не учили. И кому глубоко плевать на местные авторитеты. И копать они будут по-настоящему. Вы ведь слышали про Чучельника?

Мисс Уильямс отвернулась.

И губу закусила.

Потому ли, что слышала? Помнит? Или потому, что слышала больше, чем другие?

— Он вернулся. Вернее, оказалось, что он никуда не уходил. Просто перестал демонстрировать свои… работы людям.

— Работы, стало быть… — ее взгляд устремился куда-то под потолок. — Вы думаете, Станислав… нет, глупость какая. Он давно уже мертв. Тогда Ник? Еще большая глупость. Ник никогда и никого… он не способен причинить вред человеку. Это все старые ваши обиды и…

Мисс Уильямс замолчала. Потом велела:

— Чайник верни на место, будь добр. И садись. Если ты прав, то Ник действительно самый вероятный кандидат. И я сделаю все, чтобы защитить его. Нет, мы не были любовниками. Возможно, я бы не отказалась. Да, даже от незаконной связи не отказалась бы. Мне нравился Станислав. Безумно нравился. Но… у нас состоялся когда-то разговор. Не самый простой…

Пальцы у нее полупрозрачные.

И морщинистые.

И она не так, чтобы совсем стара. Сколько ей лет? Вряд ли больше пятидесяти. Но она не красит волосы, пусть и седина заметна. Не использует пудру, чтобы спрятать тонкую вязь морщин.

И ногти стрижет коротко.

— Станислав был уверен, что род его проклят. Да, та самая легенда, точнее множество, как я понимаю, большей частью рожденных больным воображением местных. Но и у Эшби было предание.

Она разрезала торт, действуя четко и аккуратно. И подумалось, что также аккуратно она и тело разделывала бы. Ей ведь приходилось и шкуры снимать, и потрошить.

— Станислав верил в него. Я пыталась переубедить, доказать, что не боюсь проклятья, что вовсе не верю в его существование. Наукой ведь доказано, что родовые проклятья не способны передаваться дальше, чем на три поколения, затем кровь становится слишком иной, чтобы проклятье зацепилось. Я выписывала журналы. Статьи. Но Станислав был убежден.

Мисс Уильямс могла бы уехать?

Пожалуй.

Что ей до городка, в котором ее, безусловно, уважали, но при том полагали слегка ненормальной, ибо нормальная женщина прежде всего личную жизнь устраивает, а уж после занимается всякими глупостями, вроде школ.

— И что за проклятье?

— Предок Станислава был магом. И аристократом. Потомок древнего рода, который что-то там не поделил с королем и вынужден был покинуть Старый свет в поисках дома. Чем ему глянулось побережье, не скажу. Этого и Станислав не знал. Может, дело в драконах, может, в энергетических полях. Что-то я такое читала, что маги предпочитали селиться там, где есть стабильные энергетические поля. Сейчас-то здесь мало что уцелела, но лет триста тому, полагаю, все было несколько иначе.

Она подвинула тарелку с тортом.

Есть не хотелось, но и обижать хозяйку дома тоже.

— Знаете, мне прежде не доводилось встречаться с аристократами. Признаться, я полагала все эти титулы ерундой, люди ведь по сути своей одинаковы. Да. Одинаковы. Но некоторые отличаются. Станислав отличался. Для него все эти истории из прошлого прошлым не являлись. Напротив, он воспринимал их настолько серьезно, насколько это вообще возможно. Он показывал мне вещи предков. Портреты. Гордон Эшби привез не только состояние, но и целую портретную галерею. Он заложил дом и, говорят, приручил драконов. Настолько, что те поднимали его в воздух.

Мисс Уильямс отвернулась к окну, должно быть, чтобы гость не увидел, как подозрительно заблестели ее глаза.

— И убил дракона?

— Что? А… нет, эта сказка с похороненным заживо драконом — лишь сказка. Вы вообще видели драконов?

— Видел, — честно сказал Томас.

— Тогда вы представляете, насколько сложно похоронить такую тушу заживо. Сугубо физически. Дело не в драконах. Некогда эти земли принадлежали айоха. И чужаков они не жаловали. Знаете, что айоха в переводе означает «хранящий землю»?

— Нет.

— Вы ведь не бывали в резервации?

— Нет.

— Попросите Уну.

— А она…

— Ее примут. Вас не пустят. Во многом благодаря, так сказать, первому Эшби, — мисс Уильямс наполнила чашки. — Когда он появился здесь, айоха приняли его. Как равного. Хотя, подозреваю, для аристократа это было несколько… оскорбительно. Но Эшби оказался в достаточной мере умен, чтобы не демонстрировать нрав. Напротив, он сумел расположить к себе вождей и шаманов, став своим в племени. И даже взял в жены дочь Пылающего камня…

А ведь и вправду айоха белых не жаловали, настолько, что немногим было позволено подниматься в каменную долину.

Томасу случалось бывать и в других городах, и в других резервациях, которые ныне именовались землями с альтернативной системой управления.

Вожди.

И шаманы.

Фестивали, на которые съезжались многие в надежде прикоснуться к чужой памяти. Танцы на огне. Разрисованные перья по три бакса за штуку. Амулеты на счастье.

Трубки мира.

Айоха никогда не устраивали ничего подобного, они держались в стороне от белых, а те будто опасались лишний раз беспокоить соседей.

— Она принесла мужу не только земли, на которых ныне стоит поместье, но и драконьи камни.

— То есть?

— Огненные опалы. Идеальные накопители. В штатах сейчас известно три месторождения. По легенде четвертое и весьма богатое как раз находится в горах, на землях айоха. Я знаю, что имели место попытки изменить тот, давний договор, предоставить племени другие территории, в разы обширней и богаче. Но всякий раз вожди отвечали отказом. Геологов выставляли. Да и не только их. Они в целом к белым людям относятся с немалым подозрением. В начале века правительство все же решилось на насильственное отселение под предлогом эпидемии кори, но ни к чему хорошему это не привело. Случилось пара землетрясений. Затем оползень, едва не накрывший город. Поднялись воны. Все побережье штормило. Люди начали волноваться. А вот опалы обнаружить не удалось. Айоха позволено было вернуться. И территорию даже расширили. В качестве своего рода извинения, да… но это уже почти настоящее. В прошлом же айоха вполне себе открыто добывали опалы.

Она крутила тарелку, разглядывая кусок торта, и кривилась, будто ей неприятно было вспоминать о той, давней, и не имеющей отношения к мисс Уильямс, истории.

— Сохранились снимки. Вождей. Шаманов. Описание украшений. Да и в представительствах торговых компаний можно прочитать о сделках. Камни, само собой, привлекали многих. И отнюдь не с добрыми намерениями. Если другим племенам айоха могли дать отпор, то с переселенцами дело обстояло не так просто.

Мисс Уильямс поднялась и, подойдя к шкафу, вытащила книгу.

— Вот, почитайте на досуге. «История освоения свободных земель». Написана весьма достойным и уважаемым в своих кругах человеком, полковником Томпсоном, который добился немалых успехов в этом самом освоении. И оставил после себя весьма откровенный труд. Мне кажется, он раскаивался во многих поступках, которые никак не вязались ни с моралью, ни с честью офицера, но так и не сумел признаться в том открыто. Времена были иные. Да и сейчас… как думаете, позволят ли айоха остаться здесь, если опалы все же найдутся? Потребности в энергии с каждым годом растут, а добыча напротив. Во всем мире едва ли наберется дюжина шахт. И владельцы их отнюдь не спешат делиться.

Книга была тяжелой.

Темная обложка. Строгий шрифт. Никакой позолоты или серебрения. Томас открыл ее наугад и, коснувшись пальцем пожелтевших страниц, закрыл.

— Единственно, попрошу вернуть. Почти весь тираж был изъят… неофициально, само собой. Но государство не любит книги, которые могут зародить в душе людей сомнения в правомерности действий оного государства.

От книги пахло цветами.

И оружейной смазкой.

И все-таки порохом.

— Верну, — пообещал Томас.

— Гордон Эшби не воевал. Напротив, он взял в жены дочь Пылающего камня. И получил огненные опалы. Возможно, даже не сами камни, а знание, как добыть их. Понимаю, что это звучит, как сказка, но Станислав настаивал, что речь идет именно о знании. О тайном знании, которое передавалось от отца сыну. И однажды он принес мне камень. Крупный. Размером с перепелиное яйцо… такой стоит несколько миллионов. Чтобы вы понимали, энергоемкость опалов в сотни раз выше, нежели алмазов, как и сродство к магии. Обычно используют камни до карата. В мощных амулетах — одно или двухкаратные. А вот тот, что он показал… эти камни становятся национальным достоянием. Отчасти поэтому Станислав и реализовывал их весьма… скажем так, окольными путями.

Томас попытался представить комнату, забитую камнями, но не сумел.

— Я пыталась добиться… но не вышло. И в какой-то момент я поняла, что если не отступлю, то потеряю друга. Да, именно друга. С этими камнями и связано проклятье. В какой-то момент Гордон Эшби, полагаю, решил, что он достиг всего, чего желал.

Вздох.

И печальное:

— Он решил основать династию. А потому выписал себе супругу. Из Старого света. Хороший род. Манеры. Изящество. Она была красива. Очень красива. Думаю, куда красивей дочери вождя.

Которая вряд ли пришла в восторг.

— К этому времени на берегу возник городок, где нашлось место и торговой фактории, и старателям, и охотникам. Шла торговля. Люди вполне мирно уживались с айоха и драконами. Венчание состоялось в церкви, которую построил Эшби за деньги, вырученные от торговли опалами. Но это исключительно мои домыслы…

Мисс Уильямс смахнула несуществующие крошки со скатерти. Выглядела она задумчивой и даже мечтательной. Узкое лицо вытянулось, морщины будто бы разгладились, губы растянулись в неловкой улыбке.

— У айоха принято многоженство. Более того, чем сильнее мужчина, чем удачливей, тем больше у него жен и детей. Поэтому дочь Пылающего камня вряд ли так уж возражала против этой женитьбы. Во всяком случае следующие несколько лет прошли спокойно. Благосостояние Эшби увеличивалось. Он выкупил факторию. Подписал договор с айоха, согласно которому получил землю, а после продал ее под поселение. В основном сюда потянулись охотники на драконов. Тогда еще охота была разрешена, хотя и представляла собой занятие не самое безопасное. К слову, именно Эшби первыми ввели на своих землях ограничения, а после и вовсе запрет на добычу драконов.

— И у них вышло?

— Отчего бы и нет? Николас Эшби, не нынешний, а прапрадед Станислава, был сенатором. Его отцу принадлежало с полсотни фабрик и заводов по всему побережью. А самому Николосу — земли, начиная от Тампески и заканчивая побережьем. Уже после он продал часть их правительству… но речь ведь не о том, верно? Мы о проклятии. А суть такова, что от женщины айоха у Эшби было трое сыновей. И всех троих он признал, что интересно. Это был поступок по тем временам, потому как большинство мужчин предпочитали откреститься от детей, в которых текла кровь местных.

Томас повернулся к стене.

И к снимкам на этой стене. Вот мисс Уильямс в окружении учеников. Возраста разные, самым младшим едва исполнилось пять, а старшие будут на голову выше наставницы. Вот она же в компании очень красивой женщины, взгляд которой печален.

— Это Лукреция Эшби. Его жена. Мы… были знакомы. Хорошо знакомы. Нет, подругами так и не стали. Я ревновала. Мне тогда казалось, что судьба несправедлива. А потом… случилось несчастье. Да… так вот, все трое сыновей погибли. Это случалось. Тогда уровень детской смертности в разы превышал нынешний, тем более когда тому весьма способствовало правительство. Вы знаете, что многие вполне себе обычные болезни белых людей смертельны для айоха?

Томас разглядывал снимки.

И снова миссис Уильямс, на сей раз с Эшби, который выглядит сильно старше ее. И смотрит отнюдь не на учительницу. Хмурый взгляд устремлен в камеру и видится в нем что-то такое, сумрачное.

— Так вот. Сперва не стало младшего, сгорел от лихорадки неизвестной этиологии. Это из заметок самого Эшби. Следом средний наступил на змею. И случилось это далеко от дома. Он мог бы выжить, окажись рядом, но… зачем он оправился в горы и один? Старший же неудачно упал с лошади. Чтоб ты знал, айоха — великолепные наездники. И тот мальчик сел в седло едва ли не раньше, чем научился ходить.

Три смерти, каждая из которых сама по себе понятна и объяснима.

— Тогда-то и пошел слух, будто бы Эшби решил избавиться от наследников с порченной кровью, чтобы оставить других, белых… а тут еще дочь Пылающего камня заболела.

— У нее имя было?

— Было, — мисс Уильямс улыбнулась. — Конечно, было. Поющая драконам, как-то так, если я правильно поняла. У айоха значение слов во многом зависит от контекста и интонации… но с драконами они ладили неплохо, как и со змеями.

А вот и последнее фото.

Мисс Уильямс одна, если не считать массивного, слишком уж массивного для женщины столь хрупкой, ружья.

— Так вот, судя по тому, что мне удалось узнать, она была выдающейся женщиной, которая много сделала и для белых, и для айоха. Она пыталась соединить два народа, а в итоге… она слегла, и умирая, прокляла того, кто обещал любить и заботиться. Она осознала, что на деле ему, как и многим, нужны были деньги.

Печальная история.

Реалистичная.

И все равно печальная.

— Она убила себя, закрепив проклятье. И теперь роду Эшби суждено жить здесь, пока не иссякнут опалы, но при том не знать счастья. Их женщины живут лишь до тех пор, пока не родят наследника, а дальше несчастная обречена. Болезнь ли, несчастный ли случай, но… Лукреция сошла с ума.

— Я слышал.

— Еще бы. Ее безумие удавалось скрывать довольно долго, но затем Станислав увез ее, определил в пансионат. Он время от времени навещал Лукрецию, проверял, хорошо ли за ней ухаживают. Платил. И жертвовал. Он всегда был щедр. Его собственную матушку парализовало. Как и его бабку. И да, Станислав был уверен, что, если взглянет на меня иначе, чем на друга, то и меня ждет та же участь. У его деда было пятеро жен. Наследника родила лишь первая. Остальные просто погибали, причем порой нелепо. Это уверило Станислава, что проклятье существует.

— А вы не пытались его разубедить?

— Пыталась. Я все-таки далека от идеала. Я хотела счастья. Обыкновенного такого женского счастья. Я даже как-то уехала, поклявшись, что никогда не вернусь.

— Но вернулись?

— Как видишь, — мисс Уильямс повернулась к стене со снимками. На кого она смотрела? На несчастную Лукрецию? На себя саму, молодую и вполне здоровую. Красивую. Ей было бы не так сложно найти мужа. Даже сейчас, если бы она пожелала… но она не желала, храня верность памяти. — И да… я пыталась. Я искала статьи. Я списалась с некоторыми специалистами, которых весьма заинтересовал случай. Я даже отправила им волосы Станислава. Просила его о крови, но он резко отказал. И когда узнал о моих попытках… мы поругались. Весьма серьезно поругались. Впервые. Тогда я смирилась, хотя… я пыталась стать ближе, да. И прежде всего потому, что нуждалась в этой близости.

— А Ник?

— Ник? Хороший мальчик. Очень одинокий. Станислав, конечно, любил сына, но мужчины порой проявляют просто-таки удивительную черствость. Он много требовал от Ника. И злился, когда у того не получалось соответствовать. Он хотел, чтобы Ник не просто унаследовал имя, но чтобы был достоин его. Эшби уважали… всех.

— Кроме Ника?

— Ему было не место в этой школе. Я говорила это Станиславу.

Но тот отчего-то не послушал.

Из-за имени? Из-за родовой чести, смысл которой Томасу не понятен, но так он и не аристократ, он обычный человек. Или еще по какой причине?

— Он решил, что Нику пора учиться жить самому и все, — сейчас в словах мисс Уильямс слышалась обида. Она подошла к снимкам и смахнула платком пыль со стекла. — А что до остального… знаете, он никогда не предлагал мне денег. Я не просила, хотя… да, я понимала, что он с легкостью мог бы приобрести мне дом. Или даже два. Он тратил на школу. Фактически содержал ее, как продолжает содержать и Ник. Он перекрыл крышу церкви. Он заплатил за то, чтобы в городе появилось электричество, и в то же время отказал мне в займе, когда я… попросила.

Она сняла снимок со стены.

Покачала головой.

— Единственный раз я попросила о чем-то для себя. И он отказал. Сказал, что деньги прокляты, и что он не желает лишиться меня… я… именно тогда я и уехала.

Чтобы вернуться.

Странная женщина. Упрямая. А вот проверить, что там на самом деле с этой Лукрецией приключилось, стоит.

— И да… я вернулась. Он не звал, и это тоже было обидно, но вернулась. А он посадил у школы розы. Представляете?

Томас пожал плечами.

Тоже… подвиг.

— Раньше здесь ничего не росло… а розы, розы вот принялись. Те самые, которые Патриция Эшби привезла из Старого света в дар мужу. И да… больше я не просила денег. Ничего не просила. Просто была рядом. И знаю, что Станислав был мне благодарен. А что до Ника, то, поверьте, он настоящий Эшби. Он никогда и никому не причинит вреда. И уж точно он не стал бы мучить тех женщин.

Что ж, блажен, кто верует.

Глава 15

Ник появился под вечер. Я увидела его издалека, а драконы почувствовали и того раньше. Сперва засуетились огневки, выбираясь из почти законченного гнезда. Затем и сама Мята, разглядывавшая кладку весьма придирчиво — она отличалась изрядной даже для дракона дотошностью — повернула голову к выходу. Заворчал Вереск.

— Привет, — Ник замер, подняв руки. Огневки облепили ботинки, самая ловкая поспешно вскарабкалась по брюкам, чтобы зацепиться за пояс, и засвистела. — Принес, принес… не спеши.

Он вытащил из саквояжа бутылку сливок.

Фыркнула Мята, поворачиваясь к гнезду. Она сливки, конечно, тоже жаловала, но не сейчас же. Дело-то серьезное. Надо решить, достаточной ли глубины кладка или стоит укрепить еще одним слоем. Вытянул шею Вереск, залопотал что-то, то ли уговаривая пару, то ли оправдываясь.

— И скоро они?

Ник наполнил блюдце доверху и пристроил на ближайшем валуне.

— Не знаю, как договорятся, — я поднялась. — Но думаю, уже скоро. Она просто капризная.

Мята рыкнула.

И Вереск согнулся. Вот же. Он вдвое крупнее Мяты, однако в ее присутствии теряется. Вон, и гребень опустил, и крылья к телу прижал, стараясь казаться меньше.

Огневки от голоса этого вспорхнули было, чтобы поспешно опуститься на блюдце. Они суетились, толкались, кто-то, кажется, даже упал в сливки. И выбравшись, был жестоко облизан стаей.

…маловато их будет.

Принести пару из старых гнезд? Там им уже тесно. Мяте бы поближе строиться, но она никогда не жаловала других.

И в стае уживалась с трудом. Если бы не Вереск, небось, ушла бы.

Да, принести стоит, с дюжину.

— Так где больная? — Ник пригнулся и через порожек переступил. — Проводишь?

Он мог бы и сам.

Драконы Ника знали и вполне себе принимали за своего. В прошлом году даже Лютый тихонько лежал, пока Ник с его раной возился. А ведь глубокая была. И заметили не сразу. Загноилась.

Ник чистил.

И шил.

И что-то выговаривал, отчего вид у Лютого был на редкость несчастный.

Сапфира забилась к самым источникам. Легла на берегу подземного озера, свернувшись в клубок. В большой такой клубок. Лапы поджала, хвостом обвила. Крылья вяло обвисли.

Чешуя побледнела.

Это мне совсем не понравилось. На наше появление она отреагировала слабым вздохом. И огневки, забившиеся под крылья, прижавшиеся к чешуйчатым бокам, пришли в движение. Они заохали, засвистели, засуетились…

— И что у нас тут? Что с тобой, девочка? — Ник поставил саквояж и поднял руки. — Не бойся, я просто взгляну… вот так…

Кончик хвоста дернулся, как показалось — раздраженно.

— Может… — я тронула амулет.

Я не люблю его использовать, именно потому Ника и позвала, хотя он и не обязан. Но наш Перкинс предпочитает осматривать спящих драконов, а из-под заклятья они выходят тяжело.

И обижаются.

По пещере пронесся предупреждающий рык, а Сапфира приподнялась. Теперь узкая длинная ее шея изогнулась, а клыкастая пасть нависла над Ником.

— А запах-то… запах… вот тебе говорили, что зубы чистить надо? — спокойно произнес он. — Что болит?

Она тяжко вздохнула.

И повернулась на бок, показав белесый бок с четверкой рваных полос. Будто лапой кто ударил. Но кто? Драки порой случаются, но на сей раз кожу рассадили серьезно.

— Сильно болит?

Рык перешел в свист и причитания.

— Сильно, стало быть… позволишь взглянуть? Я осторожно. Я руками. Видишь? Ничего не держу…

Сапфира прикрыла глаза. А я решилась сделать шаг. И еще один. Огневки, почувствовав поддержку, сползли к чешуе, чтобы вскарабкаться мне на плечи. Теплые крылья их трепетали, дергались хвостики…

— Вот так… хорошо… сейчас я нажму. Если больно, скажешь?

Скажет.

Сапфира молчать не привыкла. Она и на Лютого порыкивает, когда полагает, что он не прав.

— Не больно? А здесь? Или… ага… и кто это сотворил?

Иногда мне кажется, что, будь драконья глотка устроена немного иначе, они бы ответили. И быть может, оказались бы куда разумнее некоторых людей.

— Не скажешь… но он сволочь?

Возмущенное ворчание. А из ноздрей вырываются облачка пара.

— Где? Хотя… ты права… кого? Рыба?

Я знаю, что Сапфира понимает. И дело отнюдь не в эмпатии, на которую так любят ссылаться умники, хотя и эмпатия у них есть. Дело в разуме. В отличном от человеческого, но все-таки разуме. И язык наш им давался, особенно если разговаривать часто…

Качнулась украшенная шипами голова.

— Из-за чего хоть? Ага, а тут у тебя что?

Эти раны были почти незаметны, черные пятнышки на фоне синей чешуи. Но они беспокоили Сапфиру куда сильней, а стало быть, глубокие. Кто-то прихватил за загривок клыками. Еще повезло, что хребет не перекусил.

Вздох.

— Чешется?

Еще один вздох и отрыжка, от которой по пещере расползлось едкое облако желтоватого пара. А Ник отступил.

— Бока шить придется, — сказал он, вернувшись к саквояжу. И Сапфира потянулась за ним, но тут же свернулась клубком. — Сейчас, девочка, станет легче… погоди…

Он вытащил массивную бутыль.

— Ведро найдется?

Найдется.

— И воды…

Воды здесь целое озеро имелось, пусть несколько попахивавшей серой, однако вполне себе пригодной для питья. Городские так вообще ее любят, иногда просят принести пару баклаг. Одну я и вытащила. Ник плюхнул в нее тягучее темное зелье, которое разбавил водой.

— Это будет невкусно, но надо… потом станет легче.

И Сапфира открыла пасть. Она послушно проглотила лекарство, только потом рыкнула, выражая обиду.

— Потерпи, девочка, потерпи…

Огневки перебрались на драконий бок. А Ник протянул мне бутыль.

— Будешь давать трижды в день по две столовых ложки. Дней пять как минимум, даже если станет легче. Снимет жар и воспаление. А ты пей, ясно?

Сапфира отвернулась и спрятала морду под крыло.

— Как она вообще?

Я поскребла шею, на ней чешуя тоньше и довольно чувствительна. И драконам нравится, когда шею чешут. И Сапфире нравилось. Раньше. Сейчас она просто дернулась, скручиваясь сильнее.

— Могло бы быть и хуже. С Лютым зацепилась?

— Не знаю. Я просто нашла ее здесь и вот… Лютый вряд ли. Драконицу он не тронет.

— Странно, — Ник вытащил железный лоток с инструментами, которые разложил прямо здесь. Активировал встроенный артефакт на радость огневкам, которые дармовую силу жаловали едва ли не больше, чем сливки. — А кто еще из крупных?

— Разве что старики. Призрак вот, но он почти не выходит, скоро отправится в полет, как Изумруд. Гранит? Он точно в драку не полезет. Да и к чему?

— Не знаю, — Ник смахнул слишком наглых огневок. — Размер… немаленький. И если это не наши, тогда плохо.

Игла в его руках выглядела устрашающе огромной, но другая драконью шкуру не возьмет. А Сапфира лишь вздохнула и спрятала хвост между лап.

И да, плохо.

Если не наш, то… наша стая единственная на побережье. Есть еще заповедник на Ольгских островах, но это пару дней морем, что и для дракона немало. Отписаться?

Хотя…

Их или нет, но зверь был чужим. А стало быть, потенциально опасным.

— Лютый спокоен, — сказала я, присаживаясь на драконью лапу. — Он бы почуял чужака…

Тем более столь наглого.

— Если только чужак не стал бы прятаться.

Ник шил аккуратно. И рука у него легкая. И жар спадет. И через пару дней раны затянутся, может, останутся полосы светлой чешуи, да и те сойдут после линьки. Но пока он шил, Сапфира терпела, а я не знала, что мне делать.

Искать чужака?

Где?

Горы, конечно, огромны, но не настолько же, чтобы огромный зверь мог бы скрыться.

— Будем надеяться, что это была просто случайная встреча, — Ник сделал последний стежок и вытер пот. Драконы — это не люди, их шить сложнее. — И девочка будет осторожней. Ну-ка… поддержи, почистить надо… глубокие раны легко гноятся.

Я подставила плечо, помогая Нику оседлать дракона. Он поднял и ящик свой, и вытащив тонкую длинную штуку, похожую на иглу, решительно сунул ее в дыру на загривке. Я отвернулась.

Не могу на это смотреть. Уж лучше на Сапфиру буду.

Я ей помогала из гнезда выбраться. Она была слабенькой. И силенок хватило лишь на то, чтобы скорлупу пробить. Она так и застряла в яйце, не способная пошевелиться.

Драконы любят своих детей.

По-своему.

Весьма по-своему. И Криста, мать ее, сидела на краю, разглядывая это недояйцо. Еще немного и сожрала бы, как сожрала скорлупу.

Я не позволила.

Вмешиваться в такие дела не стоит, но… я взяла это несчастное яйцо и вытащила Сапфиру. Поднесла ее к морде Кристы.

— Видишь, она вполне себе здоровая, — сказала я тогда и зажмурилась, когда Криста выдохнула облако пара.

…я была рядом, когда Сапфира росла.

И смеялась, глядя на первый ее полет.

Я подкармливала ее рыбой. И счесывала чешую на первой линьке. У меня на предплечье четверка шрамов, когда она, раздраженная, просто полоснула меня по руке. А потом долго ластилась, заглядывала в глаза, извиняясь.

И теперь мне говорят, что какой-то урод пытался убить моего дракона?

Сапфира перевалилась на бок, вытянула хвост, выгнула спину и икнула. А Ник весьма поспешно скатился с драконьей спины.

— Пойдем. Ее сейчас вырвет. Это от лихорадки. Воспаление пошло внутрь, придется чистить…

Ник хмурится. А я подобралась.

Иногда драконы болели. Иногда, чувствуя близость смерти, уходили. Иногда у них даже получалось, и институтские оставались без добычи, а в пещерах просто становилось свободней.

— Принеси еще воды, — попросил Ник. — Похоже, мне придется остаться. Гной я выпущу. И раны зачищу. Понаблюдать вот придется, только…

Он вновь открыл саквояж.

— Заедешь к моим? Скажешь, что к утру буду точно… у Зои сегодня физиотерапевт. Она его не слишком любит, а миссис Фильчер ее жалеет и занятия срывает. Ей кажется, что я Зои мучаю.

Ник отвернулся.

А я коснулась руки, утешая. Я заеду.

И останусь.

И не позволю пропустить занятие. Я понимаю, что боль порой — симптом выздоровления. И что Ник прав, что… не важно.

— Спасибо.

— И тебе, — я смотрела, как он наполняет мутноватой жидкостью шприц. И уверялась, что Ник не позволит Сапфире умереть.

Он ведь тоже слышит их.

И если так, то… то понимает, что и люди нуждаются в драконах.

— Еще… я оставил чек. Проследи, чтобы его передали миссис Фильчер. Клайв ее недолюбливает. И может забыть. Но тебя он послушает. Он тебя боится.

— Было бы с чего.

Клайв всех боится. Потому и предпочитает не показываться на глаза. И это у него выходит.

— Прослежу.

— И… как думаешь, если они и вправду нашли Вихо…

Сапфира отползала от лужи рвоты, раздраженно мотая головой. Суетились огневки, спеша закрыть дрожащим маревом крыльев раны.

— …то кто был там? У машины?

Понятия не имею.

Ник остановил Сапфиру, зад которой уже ушел в озеро. Он похлопал ее по шее и велел:

— Пригнись.

Надо будет наших предупредить, чтобы приглядывали. Если и вправду объявился чужак, то рано или поздно себя покажет.

Игла вошла между чешуй.

И Сапфира застыла, выпучив глаза. Из приоткрывшейся пасти ее капала слюна, порой и на куртку Ника… ничего, отмоется.

— Вот так, девочка, — иглу он вытащил аккуратно. — Тебе стоит поспать, пока я ковыряться стану. И завтра ей надо кислого молока… пару ведер.

Будет.

— А ты иди… мы тут поговорим. О своем. Правда?

Миссис Фильчер спорила с ма Спок. И громкие их голоса наполняли дом, на пороге которого застыла бледная девушка с огромной сумкой.

— Добрый день, — сказала я, ощутив острый укол ревности.

Это и есть физиотерапевт? Почему-то я думала, что это будет мужчина, но… невысокая. Крепко сбитая. И руки сильные.

Но все равно хорошенькая.

Светленькая.

И бровки домиком. Глазки синие, удивленные. Вряд ли ей больше двадцати.

— Добрый, — не слишком уверенно ответила она. — А вы…

— Друг хозяина дома.

Звучит, если подумать, странно и довольно-таки двусмысленно. Одно время по городу гуляли слухи о наших с Ником близких отношениях, но какие-то неуверенные, что ли. Оно и верно, где я, а где Эшби. И никто не удивился, когда предложение он сделал Зои.

— Не пускают? — спросила я.

— Не слышат, должно быть.

Ага.

Конечно.

Слышат они все прекрасно. И видят тоже. Вон, на втором этаже занавеска качнулась. И кто там прячется? Впрочем, какая разница. Ключ у меня есть. И от этой двери тоже.

Я ее и открыла.

— А вы…

— Уна, — сказала я.

— Оливия, — девушка робко улыбнулась. Кажется, рядом со мной она не чувствовала себя спокойно. И то верно… пахло от меня так себе.

Драконами.

Пещерами.

Потом тоже. Но я лишь плечами пожала: в любой профессии есть свои недостатки.

— Меня Ник отправил. Приглядеть. На всякий случай.

Встретила нас миссис Фильчер. Она стояла у подножия лестницы с видом горделивым и независимым, прямо не человек — статуя. И руки на груди скрестила, всем видом показывая, что не позволит какой-то там девице дочь мучить.

— Зои отдыхает, — сказала она вместо приветствия. — И в ваших услугах здесь не нуждаются.

— Нуждаются, — возразила я. — Еще как нуждаются.

— И я полицию вызову!

— Телефон там, — я ткнула пальцем вглубь холла, где на специальной тумбе стоял черный аппарат. Ник его только в прошлом году заменил. Предыдущий, помнится, обладал на редкость тугим диском, а еще странною манерой обрывать разговор по собственному почину.

Нынешний был куда лучше.

И диск с золочением.

Солидно.

Под взглядом миссис Фильчер Оливия совсем растерялась. И подвинулась поближе ко мне. И сумку свою к груди прижала… вот же… а говорят, люди умные. Сапфира и та понимает, что лечение может быть неприятно, но ведь терпит же!

— Идем, — я взяла Оливию за руку. — Ее комнаты наверху. Если чего нужно, то говори мне. А вы не дурите, я не Ник, выставлю за порог и деньги отдать забуду.

Вот давно заметила, что упоминание о деньгах действует на людей отрезвляюще. И миссис Фильчер посторонилась, нас пропуская, правда, пристроилась следом.

На втором этаже… да, определенно, было слегка пыльновато. И окна закрыли. С чего бы? Воздух вон тяжелый, застоявшийся. Разве таким приятно дышать? А ветер сегодня с моря и свежий, мигом бы дом очистил.

В углах пыль клубками.

Под потолком паутина.

И дом скрипит, постанывает, что старик на непогоду. Жалуется на хозяйское равнодушие.

Зои выделили несколько комнат в западном крыле. Здесь и ветра не так дуют, и солнце не слепит. Здесь всегда тихо и спокойно, а окна выходят на сад. И пусть он несколько зарос — одного Клайва не хватает, чтобы приглядывать и за садом, и за домом, но все равно вид открывается красивый. За полоской зелени и море проблескивает, а небо так и вовсе необъятное, сине-синее…

Здесь по-своему уютно.

Бледно-лиловые обои. И мебель со светлой обивкой, кремовой в мелкий цветочек, тоже, что характерно, лиловый. Толстый ковер.

Полка с книгами.

И кровать под балдахином. В кровати Зои полусидит, обложенная подушками так, что видны мне лишь бледные вялые руки. Отчего-то в глаза бросаются ногти — темно-красные, будто кровью испачканные. Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть на них.

На нее.

И взгляд упирается в стену, в снимки, на ней развешенные.

Вот Зои смеется.

Вот хмурится. Вот она в костюме, играет какую-то роль. Она собиралась поступать в театральное училище, и даже мисс Уильямс признавала, что у нее есть дар.

Лицемерия.

Почему-то мне тошно от этой мысли и от жалости, которая вдруг вспыхивает внутри. Я давлю ее. Я заставляю себя улыбаться. И что-то отвечаю пухлой женщине, сидящей возле кровати. Я помню, нас представляли, только имя ее все равно вылетело из головы.

Сиделка Зои о чем-то говорит с Оливией, а я… я понимаю, что лишняя здесь.

Теперь я чувствую и запахи.

Лекарств.

Болезни.

Тела, которое потихоньку умирает, несмотря на все усилия Ника. Понимает ли он?

Я выхожу в коридор и прикрываю за собой дверь. Становлюсь рядом. Я откуда-то знаю, что если отойду, то в комнату войдет миссис Фильчер, которая не позволит мучить свою дочь. Она тоже знает, что я не уйду, но и сама не желает отступать.

Мы просто стоим.

Долго.

Время тянется и тянется. И молчание становится невыносимым. Она не выдерживает первой. Вскинула голову, смерила меня раздраженным взглядом и поинтересовалась:

— У тебя совсем стыда нет?

— Нет, — честно ответила я.

Со стыдом, как и с совестью, отношения у меня были сложные.

— Мало того, что являешься сюда, так еще и ведешь себя, будто ты тут хозяйка.

— Меня Ник попросил.

Вообще-то появляюсь я довольно редко, а наверх не поднималась сколько уже лет… вот этих обоев в полоску я не помню. Зато помню теплые вишневые панели, которые исчезли.

И портреты.

Они тоже исчезли. На чердак отправились? Или в подвал? Надеюсь, Ник позаботился. Он, помнится, говорил, что я лучше знаю его предков, чем он сам.

Знала.

Я любила, устроившись на полу, разглядывать их. Удивительные люди со странными прическами в не менее странной одежде. Они смотрели слегка свысока, но все равно с симпатией.

Я рассказывала им… да обо всем.

А они слушали.

Внимательно. И потом в голову приходили всякие разные мысли, порой даже полезные.

— Уходи, — миссис Фильчер топнула ногой. — Убирайся. Прочь из этого дома… от моей дочери… думаешь, она умрет?

В ее глазах появился лихорадочный блеск.

— Этого он добивается?

— Он добивается, чтобы ваша дочь встала на ноги. И только. И если для этого нужен физиотерапевт, она будет сюда ходить.

— Знаю, зачем она сюда ходит, — это было сказано в сторону и лицо миссис Фильчер скривилось. — Что ей надо… вам всем надо…

— За всех не скажу, — я все-таки села. Ноги ныли, да и вчерашний день выдался нелегким. В доме бы еще убраться, раз уж туда матушка повадилась заглядывать. Нет, можно было бы и замки поменять, но что-то подсказывало — не поможет.

А уборку я никогда не любила.

Наверное, с тех самых пор, когда та стала моей обязанностью. Одной из многих.

…ты когда-нибудь выйдешь замуж и должна уметь вести дом.

…готовить.

…драить эти проклятые полы, чтобы лак блестел.

…чистить столовое серебро и сервировать стол. Краситься. Укладывать волосы… да мать мою в бездну, чего только я не должна была уметь. И ничего не умела. Как-то так получилось, что, стоило перебраться к Дерри, и знания сами собой выветрились из головы.

Причем с немалой, как я понимаю, поспешностью.

— Я же хочу, чтобы Ник был счастлив.

— Он не заслужил.

— Чем?

Я смотрю на эту женщину снизу вверх. И она кажется вдруг неоправданно длинной. Длинные ноги в темных чулках. Шов на левом слегка сбился. Длинное платье с юбкой-колоколом. Широкий пояс, подчеркивающий талию.

Миссис Фильчер не выглядит на свои полста лет. Она подтянута и изящна. Она не забывает брать зонт, выходя из дому, и носит модные перчатки с обрезанными пальцами.

И жемчуг.

Какая приличная домохозяйка выйдет в люди без жемчуга. От нечего делать, я считаю крупные жемчужины, но почему-то сбиваюсь.

— Это он виноват! — она выдыхает это как-то обреченно. — Я говорила Зои, что не стоит связываться с ним, что он проклят, но Ник… он убедил ее! Он притащил специалистов, которые заявили, что проклятья не существует! Что, если и имелось, то точно досталось не Нику…

— И?

Проклятье было чем-то таким, о чем знали все, но вслух эту тему обсуждать принято не было. Тот же дурной тон, что и с дерьмом. Оно есть и даже вляпаться можно, а вот говорить про то, что вляпался — ни-ни.

— И она поверила!

— А Ник при чем?

Я сунула палец в нос. Исключительно из вредности, а еще нос чесался. Надеюсь, это не признак простуды.

— Он пытается откупиться, но… мой Луи… — она приложила руки к груди. — Он не вынес этого…

Это да, мистер Фильчер в прошлом году на кладбище переехал, впрочем, не столько от горя, сколько от дурной своей привычки это горе заливать джином. И ведь ладно бы нормальным, но нет, пил пойло редкостное, а напившись, принимался песни орать.

Тоже от горя, да.

— Вижу, — я кивнула, — и вы горюете.

Миссис Фильчер поджала губы, всем видом показывая, как я не права.

— Ты просто не видишь, какой он на самом деле…

— Какой? — я склонила голову и почесала уже ухо, в котором свербело, но глубоко, пальцем не долезешь. — Сволочь, да? Мучит вашу дочь физиопроцедурами, возит ее по врачам, ищет новые варианты лечения… и собирается везти в Нью-Йорк, да… вместо того, чтоб просто вернуть вам, как подобает сделать приличному мужику.

На ее щеках вспыхнули красные пятна.

— А еще он, гад, посмел выплатить долги вашего муженька. И закладную из банка. Содержит вас, позволяя не работать. И платит всем этим… девкам, что вьются вокруг Зои.

— Не все упирается только в деньги!

— Ага, — согласилась я, правда, без особого энтузиазма.

Не все, но многое.

— Я бы все их отдала, только чтобы Зои… ты не поймешь… ты… слишком любишь его.

— Кого-то ведь надо. Что? Я тоже живая, чтобы там матушка не говорила.

— Твоя мать о тебе предпочитает не говорить.

Уколола.

Это да… они же там в одном комитете сиживают, любуются друг другом и меряются, кто больший благотворитель и лучший попечитель, и вообще правильней заветы господни понимает.

— А о моем братце? — поинтересовалась так, исключительно поддержания беседы ради. Но миссис Фильчер кивнула и сказала:

— Она очень переживает то, что случилось.

Верю.

Почти. Только не понимаю, откуда эти переживания взялись. Матушка при всей показной своей набожности глубоко практична. И в жизни не поверю, будто она ночей не спала, мучая себя надеждой, что однажды Вихо вернется.

Она знала, что он мертв.

И я знала.

И Ник, если подумать, глубоко в душе понимал: иной вариант невозможен. Поэтому и успокоился.

— Тебе не понять, каково это, терять своих детей. Душу в них вложить… надеяться, что… — а вот слеза, скользнувшая по щеке миссис Фильчер, была вполне себе настоящей. И смахнула она ее весьма поспешно, я бы даже сказала, слишком поспешно.

Лицо ее дрогнуло.

И показалось, что из-под него, будто из-под маски выглянуло другое. И спряталось.

Я же сделала вид, что не заметила. Люди не любят, когда кто-то видит их слабыми.

— Между прочим, твоя мать полагает, что Ник не столь прост, каким его видят. Ты знала, что он дважды привлекался? Нет, не здесь… кто у нас решится тронуть Эшби? А вот во время учебы… за хранение наркотиков, — она произнесла это с немалым удовольствием, скрыть которое не потрудилась. — И всякий раз ему удавалось переложить вину на кого-то другого…

— Или этот другой и вправду был виноват?

Ник и наркотики?

Ник, который и таблетки-то обезболивающие выписывает крайне неохотно, полагая, что травы действуют не хуже, а привыкания к ним вовсе нет. Ник и… наркотики.

Те, что в подвале.

Старый друг… и Вихо, готовый звезду с неба снять, если она даст шанс разжиться деньгами. Ник, которому все верят, и аккуратные пачки белого порошка?

Деньги?

— Возможно, — не стала спорить миссис Фильчер. Помолчала недолго. И добавила. — В тот день его видели в городе… когда с Зои… он говорит, что был в пустыне, но старый Мак клянется, что видел машину… Ника машину…

— Старый Мак за бутылку душу продаст.

— Ты его защищаешь.

— Он мой друг, — я пожала плечами и поднялась, потянулась. — Естественно, что я его защищаю. И буду защищать. А если вам он так уж не приятен, то подавайте в суд. Получите опеку над дочерью. Ник не станет препятствовать. Я так думаю. Забирайте Зои и уезжайте.

Почему-то мое предложение миссис Фильчер не понравилось.

Глава 16

Милдред была в красном.

Яркий цвет. Слишком уж яркий, чтобы не выделяться. Она и без того выделялась, ростом, статью, светлыми своими волосами, которые остригала до неприличия коротко. Темной помадой, делавшей губы выразительными. И Лука не мог отвести взгляда от этих губ.

А она, устроившись на стуле, закинула ногу за ногу. Бесконечное великолепие, и слегка задравшаяся брючина дразнила, приоткрывая полоску белой кожи.

Кому-то ведь…

О жизни Милдред вне Бюро ходили самые разные слухи. За некоторые Лука набил бы морду, невзирая на последствия. Но это он, человек простой, примитивный даже. Милдред о слухах наверняка знала, но была выше их.

— Смотри, что удалось установить, — она перебирала тонкие листы бумаги, и Лука не мог отделаться от мысли, что она вот сейчас проткнет эти несчастные листы острыми своими когтями. Но нет, не протыкала.

И была аккуратна.

Педантична.

— К счастью, среди наших нашелся человек, родившийся в Долькрике, — она подняла руку, поправляя тонюсенькую прядь волос. Коснулась уха, аккуратного такого, с розоватой раковиной. — Он составил справку…

Лука плюхнулся на стул.

И ноги вытянул. Его собственным было далеко до этих вот… в чулках. Кривоваты. И волосаты. И брючины задрались, а носок съехал. Пришлось наклоняться и поправлять.

Он и наклонился.

И поправил.

— Мать у парня из айоха, когда-то покинула племя вместе с отцом. Точнее появилась в городе с неким Бобби Саммерсом, посредником, и младенцем, которого окрестили в церкви. Пятью годами позже там же крестили и девочку… Уна Саммерс, ныне старший егерь в заповеднике драконов.

Лука нахмурился.

Ладно, с бабой-агентом он мог смириться, тем паче, что далеко не все агенты в поле работали. Милдред работала, да… но с сопровождением и вообще… а драконы?

Лука ходил в Национальный музей.

Смотрел на распростертую под потолком тварь, крылья которой заслоняли купол. И представить, что баба с драконами возиться? Вот с этими вот? У которых зубов больше, чем у акулы? И они еще огнем пыхают?

— К слову, один из лучших сотрудников… — Милдред смотрела с насмешкой. У нее, кажется, были собственные соображения по поводу того, что бабе можно и чего делать не следует.

— Но речь не о ней. Незадолго до рождения девочки айоха приняла христианство, и состоялось венчание.

— Погоди, значит…

— Парень рожден вне брака. Хотя в нынешние времена это вряд ли что-то значит.

Ага.

Может, в Нью-Йорке и не значит, а вот в занюханных городках, которые свято держатся за собственные традиции, очень даже значит. И надо полагать, в Долькрике этом многие, если не все, знали, что паренек незаконнорожденный.

Доставалось ему?

Сто пудов.

Еще и полукровка…

— Он получил образование в местной школе. Можно сказать, повезло, потому что школа появилась незадолго до его рождения. Так… что еще? Получил стипендию за спортивные успехи. Уехал… учился… с переменным успехом.

Листы шелестели.

Ногти поблескивали лаком. А Лука поскреб кулак. Его тоже дразнили. Пытались. То есть, сперва-то дразнили, а потом он научился давать в морду. Хорошее умение, куда полезней, чем знание литературы, хотя и читать он любил.

На досуге.

Жаль, досуг случался нечасто.

Но морды бить — это другое… странно, что отметок о драках не сохранилось. Или не странно? Если папаша мальца с шерифом на короткой ноге стоял, тогда бы и не привлекали.

И не грозили бы колонией.

Или просто побоялись выносить мусор из избы? С шерифом Лука потолкует, но вряд ли узнает чего нового. Местечковые шерифы отличались на редкость избирательной памятью.

— Закончил… отзывы крайне нейтральные. Я бы сказала, что его недолюбливали.

— Чего?

— Причин не назову, тут стоит поискать кого-то из однокурсников, но… за такими вот казенными обтекаемыми фразами редко скрывается симпатия. Скорее чувствуется, что ругать желания нет, но и хвалить не за что. А вот с компаньонами бывшими потолковать стоит.

Она отложила лист в сторону.

— Я договорилась о встрече. Они были не слишком рады.

А учиться парню было непросто. Стипендия стипендией, но он все равно остался полукровкой. И чужаком. Провинциалом из маленького городка.

— Он симпатичный… — задумчиво протянула Милдред. — Но невезучий…

— С чего?

Легкое пожатие плечами.

Шея у нее длиннющая. И родинка на ней смотрится украшением.

— В университете явно случился конфликт… смотри, до третьего курса у него табель вполне приличный. Не сказать, чтобы выдающийся, но без откровенно низких отметок. А дальше будто перелом… и он с трудом выплывает. К слову, право на стипендию утрачивает примерно тогда же…

— Загулял?

— Возможно… но тогда вопрос, как он жил? — когда она смотрела вот так, Лука чувствовал себя… да тем, кем и был, нелепым провинциальным уродом, которому не место рядом с такой женщиной. И близко не место. — Кто покрывал его траты на учебу? Платил за проживание? Да и в остальном…

…это да.

Учеба — удовольствие дорогое. И стипендии с самого начала не хватает. Луке ли не знать? Он свою кровью выгрыз.

Сломанным ухом.

И позвоночником, который порой потрескивает. Болью в ребрах. Десятком медалек, которые дали основание претендовать… звание самого успешного боксера в среднем весе… нет, ему повезло.

Точно повезло.

Только…

…спортсменов-то любили, но это если они из себя ничего так. А Лука и в молодости был мало красивей обезьяны. И разговаривал так, что создавалось ощущение, что и мозгов у него немногим больше, чем у этой несчастной обезьяны.

И кличку свою заработал сполна.

И смешки за спиной, шуточки дурацкие… а еще учеба. Учеба давалась с трудом, хотя Лука и старался. Потом-то уже легче пошло, когда разобрался во всем, что прочие полагали вещами вполне себе обыкновенными. Но репутация уже сложилась, а ее, как кличку, хрен переменишь.

— Может, тогда с наркотой и завязался? — Лука листочки тоже взял, взглядом скользнул, поморщился — буковки были махонькими, да и те едва-едва виднелись. Небось, давно уже ленту на машинке заменить следовало бы… без очков не разберешь.

И очки имелись.

В кармане. Но…

— Надевай уже, — Милдред сказала это в сторону. — Я тебя в них все равно видела.

Ага…

Шансов стало еще меньше. Если без очков Лука походил просто на гориллу, то горилла в очках — это даже не грозно, это смех один.

Но огрызаться не стал. Милдред не виновата, что у него с глазами слегка… не то.

— И полагаю, в твоем предположении есть доля истины. Университет, даже провинциальный, место, где без денег не обойтись. Во многом именно состояние и определяет статус. Допустим, первое время он учился, старался, но постепенно понял, что своим все равно не станет. Его не приняли ни в одно общество… даже спортсмены. Это странно.

— Да нет. Им уроды тоже без надобности.

Лука осекся.

Покосился.

И не станется ли с ведьмы светловолосой, зацепиться за эту оговорочку да и вытянуть все, о чем Лука предпочел бы помалкивать. Но ведьма лишь кивнула, принимая сказанное за данность.

— Значит, он был, как ты выразился, уродом. Изгоем, что не могло не задевать. Особенно, если у него имелись амбиции.

Имелись.

Амбиции там у всех имелись. И у девок из группы поддержки, которые мнили себя королевами. Да и вели, как им казалось, по-королевски. И у королей, полагавших, что им дозволено если не все, то очень и очень многое. И у тех, кто попроще, но мечтал подняться повыше, пополнить собой ряды королей и королев.

И даже у уродов навроде Луки.

— В таком случае, разочаровавшись в одном пути, он вполне мог рискнуть испробовать другой, более легкий. Наркотики в подобного рода заведениях, к сожалению, данность.

Ага.

Еще какая. Травкой там едва ли не каждый второй балуется, если не каждый первый. И Луке предлагали, сперва попробовать, но когда он нос за предложение свернул — чай, не дурак, видел, чем оно заканчивается, — и поучаствовать в деле. А что, всего-то надо, пакетик взять да разнести. И деньги неплохие обещали.

Многие соглашались.

А Лука отказался.

Пришлось, правда, отказываться трижды, и на третий раз сломать и руку дающую или как там оно, чтоб по Писанию? Скандал вышел изрядный. Даже исключить хотели, потому как нехорошо сыновьям декана руки ломать, они им для великих дел дадены. Но разбирательство началось. И закончилось, когда Лука сказал, что готов ментальное сканирование пройти, да…

В общем, готов он не был, ибо дело такое, что и последние мозги растратить можно. Но поверили.

Замяли.

Предложили перевод в другой университет, силового, так сказать, профиля. А он и согласился, смекнув, что тут все одно жизни не будет.

Так оно и получилось, к обоюдной, так сказать, выгоде.

…а Дилан все равно сел, пусть и пятью годами позже. И за дурь, и за групповое изнасилование, на которое решился, потому как от дури мозги совсем расплавились. Но это дело прошлое.

— Вполне вероятно, что об этом узнали, но скандал никому не был нужен, — иногда Милдред прикусывала губу. — Тогда понятно, почему ему позволили доучиться, но не приняли в Ассоциацию[1]. И дальнейшее тоже. Но это исключительно теория.

Она собрала листы.

Поднялась.

И сказала:

— Напрасно ты очки не носишь. Тебе идут.

Издевается?

— Зато ты каблуки носишь.

— Не идут? — и бровку этак насмешливо приподняла. Кому другому Лука ответил бы… и ей ответил.

— Идут. Но ведь спина.

Милдред вздохнула.

— У всех свои недостатки…

Контора «Ваш консультант» располагалась на углу Кейбери и Винтер-стрит. Район уже не богатый, но еще не настолько бедный, чтобы коврик у двери казался излишеством. Правда, был он слегка затерт и грязен настолько, что Милдред просто переступила, порадовавшись, что сегодня выбрала брюки.

Красные.

Почему-то ей казалось, что этот цвет несказанно раздражает Луку. Ишь, косится. И хмурится. И головой крутит, то ли чтобы на нее не смотреть, то ли наоборот, выискивая наглецов, которые слишком уж глазеют.

А таких хватало.

И вряд ли внимание их привлекла лишь Милдред. Лука в кашемировом своем пальто тоже разительно отличался от местных обитателей.

Дверь он попридержал.

Только руку в карман сунул. Он что, в нем револьвер носит? Милдред не удивилась бы. Как не удивилась тому, что напарник сделался молчалив и сосредоточен. Плечи его поднялись, тело будто наклонилось вперед, и в каждом движении теперь читалась готовность ринуться в драку.

Даже желание этой самой драки.

А ведь еще недавно она сказала бы, что Лука совершенно не агрессивен.

Внутри пахло кошками. Было темно. Тесно. Тоскливо. Контора явно переживала не лучшие времена. Милдред оценила и комнату с обшарпанными стенами, и столы, поставленные столь тесно один к другому, что не всякий человек сумел бы протиснуться между ними.

Горы бумаг.

Грязная посуда, почти скрытая под этими бумагами. Молодые парни, что устроились прямо на столе. Один что-то доказывал другому, размахивая руками, но завидев гостей, замолчал.

— Вы к кому? — поинтересовалась женщина неопределенного возраста и столь же неопределенной, невыразительной внешности.

— К мистеру Фарлоу, — Лука уставился на парней.

И те стушевались.

По виду если не студенты, то почти. Милдред провела пальцем по ближайшей стопке бумаг и поморщилась. Хоть бы пыль смахнули…

И зачем все это?

Чтобы создать иллюзию занятости?

А набирают вчерашних студентов, из тех, кому больше податься некуда и кто согласен работать за гроши, опыта ради и в надежде получить однажды то самое дело, которое принесет славу.

И богатство.

Мистер Фарлоу еще пытался поддерживать видимость успешного дельца. Впрочем, шерстяной костюм его несколько вышел из моды, рукава обрели тот характерный лоск, который со временем появляется на любой одежде.

Особенно на той, которую часто носят.

Рубашка слегка посерела. А в булавке для галстука сверкал слишком крупный камень, чтобы можно было поверить, что это и вправду рубин.

— Да, да… я помню ту неприятную историю…

Стол занимал большую часть этого крохотного кабинетика, разделяя его на половины. На той, куда забился мистер Фарлоу, возвышалось огромное кресло с красной обивкой, на другой, доставшейся Милдред и ее напарнику, места хватило лишь для пары простых стульев.

Ко всему занозистых.

Милдред поморщилась. Не хватало на брюках затяжку оставить.

— Очень неприятную… а такой приятный молодой человек… я, признаюсь, как правило не набираю персонал по объявлению… у нас много дел, так много… клиенты нас уважают… всегда рекомендуют, — мистер Фарлоу сложил ручки на столе. — И мы стараемся соответствовать, да… и помню, разрешения у него не было… какие-то проблемы с Ассоциацией, но мне он не сказал… сказал, что документы находятся на рассмотрении.

Он старался держаться ровно.

И на руки свои смотрел, словно стесняясь смотреть на Милдред.

Или его Лука смущает? Он садится не стал. Напротив, устроился за спиной Милдред, перегородив дверь.

— А я знаю, что порой… излишняя бюрократичность. Это крайне неприятно… и юноша показал себя весьма ответственным. Работы всегда хватало. Я предложил ему должность помощника. Кому-то нужно и документами заниматься. И вообще… он старался. Да, весьма старался… я помню… а потом приключилась эта история.

Вздох.

И руки хватают за галстук, ощупывают драгоценную булавку, будто опасаясь, что она куда-то да подевалась.

— Он был виноват?

— Простите?

— Я понимаю, — Милдред улыбнулась. Она умела правильно улыбаться, не один час потратила на тренировку. И теперь мистер Фарлоу вздрогнул.

Уставился на нее зачарованно.

— Прекрасно понимаю, что значит для вас это дело, — она чуть подалась вперед, вытянула руку, коснувшись столешницы. — Вы ведь основали эту фирму с нуля, верно? Вы когда-то были таким, как он…

Дара у нее нет.

Точнее уровень его подпредельный, так, жалкие крупицы, которых хватило разве что на восстановление… ей так сказали.

Повезло.

Если бы не эти крупицы, может, Милдред остаток жизни провела бы в коляске.

— …вы знаете, как тяжело молодым специалистам в мире, где всем заправляют старые династии… это в какой-то мере несправедливо, — ее голос был мягок, как бархат.

И Лука, кажется, выругался.

Надо было предупредить. Или просто попросить, чтобы в следующий раз молчал. Милдред не так просто держать концентрацию.

Ведь крупицы же.

Никто не верил, что у нее получится овладеть техникой ментального допроса. У нее и не получилось. Она не ломает психику, не пробивается сквозь защитные барьеры. Она просто позволяет человеку говорить.

— Поэтому вы и даете шанс молодым, верно?

Нерешительный кивок.

— И ему дали. Он показался вам стоящим доверия. Но дальше… что случилось на самом деле? — Милдред замерла. В висках появилось знакомое покалываение, которое точно обернется головной болью, и надо будет в аптеку заглянуть.

Но это потом.

После.

Сейчас ей нужно знать.

— Вас никто не собирается обвинять… это дело старое, закрытое… но возможно, оно поможет нам в другом… — она чуть растягивала гласные, отчего речь становилась тягуче-напевной.

И покачивалась.

И смотрела.

Улыбалась.

Держала именно то лицо, которое было частью иллюзии.

Эту ее технику закрыли даже для внутреннего пользования. И Милдред дважды весьма настойчиво предлагали перейти в нацбезопасность, но она сумела отказаться.

И хорошо.

И правильно.

— Вы ведь хотите помочь?

Рассеянный кивок.

— Он и вправду взял машину клиента?

— Д-да…

— Без разрешения?

— Д-да… он… мисс Никси… дочь… уважаемого человека, — первые слова всегда давались тяжело, все же разум, привыкший хранить тайны, неохотно отпускал их. — Очень уважаемого. Неспокойная девочка. Постоянно ввязывалась в истории. И вела себя… недопустимо.

— Но вы и ей помогали?

— Да… конечно… никто больше не брался… из наших. А отец… он предпочитал экономить. Но с Вихо она поладила. Мне бы тогда насторожиться, но я обрадовался. Да и ее отец… пусть полукровка, но лучше так, чем по кабакам отлавливать. Еще та шлюшка была.

— Была?

— Передоз… в позапрошлом году… так вот, они поехали кататься… она укуренная в хлам, он трезвый. Он сам не употреблял. А Соня в завязке значилась. После реабилитации. Очередной. Но в хлам. Он должен был за ней присмотреть.

Ручки сжались в кулаки.

— А вместо этого он сам подкинул ей дури. Я потом… я из него душу вытряс. Многие наши… тут клиент обычный, или хулиганство, или вот дурь и все такое… мы нормально работаем. Да, не особо известны, но ведь нужны! Не всем же в Сенате выступать, кому-то и с мелочью надо, да…

Он дернул себя за галстук.

— Значит, вы поняли, что Вихо поставлял клиентке наркотики?

— И не только ей… он с многими тут… познакомился. Общительный засранец… и еще грозился, что, если уволю, у меня неприятности будут. Он со «Святыми» сошелся как раз… я ему и сказал, что с бандами у меня договор… сами понимаете, без него никак… условия…

— Конечно, конечно, — Милдред поспешила подхватить рвущуюся нить. Голос чуть ниже. И взгляд держать. — Никто вас не осуждает…

— Но наркотики! Я категорически против наркотиков!

Но не настолько против, чтобы рискнуть и нарушить перемирие, сдав засранца. Впрочем, вряд ли можно ожидать от человека большего.

— И вы просто выставили его?

— Д-да… ко мне приходили… уговаривали, но… поняли… вошли в положение…

— Вы знаете, что было с ним дальше?

— Н-не то чтобы… просто… знаю… он подвизался у «Святых»… одно время… работал с тусовками… да… он же смазливый был… и костюмчики… и все такое… дамочки очень его любили.

Это было сказано со скрытой завистью.

Кажется, самого мистера Фарлоу женщины не слишком жаловали, несмотря на костюм и галстук. И булавку, конечно.

— Он… слышал, в клубах был частым гостем. За чужой счет, само собой… потом… исчез… его искали. Да. Приходили и ко мне. Спрашивали… но что я мог знать? Кажется, сам Святой Джорж был недоволен… очень недоволен… я слышал, он грозился лично ему яйца отрезать… простите за подробности.

Милдред простила.

И заверила, что подробности эти весьма важны для дела.

— Но… там… случилась та перестрелка на складах. И «Святых» не стало… скольких их не стало на моем веку… а ведь все равно… одни уходят, появляются другие. И никто не желает слушать, что жить надо честно!

…на улице Лука молча прижал платок к носу.

Кровь?

Порой бывает. Перенапряглась все-таки.

— Спасибо.

— Ты и вправду ведьма.

— Нет… просто я изучала психологию. И ментальную тоже, хотя дара у меня… да капли и есть. Их не всякий анализатор выявит, — от его платка пахло табаком. — И занималась вопросами адаптации одного к другому… техниками допроса.

— А разрешение?

Кровь не спешила останавливаться. А на них глазели. И это явно злило Луку. Как злила сама Милдред. И кажется, работать им станет сложнее.

Впрочем, ожидаемо.

Теперь он станет бояться, что Милдред залезет ему в голову.

— Это ведь и близко не ментальное сканирование. Просто… я убедила человека поделиться информацией.

Лука лишь хмыкнул:

— Я ж говорю, ведьма.

[1] В современных США юридического образования для того, чтобы работать адвокатом, недостаточно. Необходима еще лицензия, которая выдается Американской ассоциацией юристов после соответствующего экзамена. Она же проводит аккредитацию юридических школ и в целом регулирует вопросы, связанные с профессиональной этикой, как и многие другие.

Глава 17

С Ником Эшби Томас все же встретился.

В кафе.

Впрочем, считать местную забегаловку кафе можно было весьма условно. И вновь же с каким-то удивлением Томас понял, что здесь ничего не изменилось.

Разве что бледно-зеленые стены стали еще бледнее и зеленее, столы будто бы ниже, трещины в лавках глубже. А девица, служившая официанткой, мрачнее. Она сосредоточенно жевала резинку и даже не пыталась улыбку изобразить.

С кухни тянуло гарью.

Под потолком медленно вращалась лопасть вентилятора, которая, казалось, вот-вот увязнет в тяжелом воздухе. Гудели мухи.

Или не мухи.

Эшби сам подошел.

Толкнул дверь. Огляделся. Чихнул и кивнул кому-то, кто скрывался в глубине заведения. Прищурился. Значит, по-прежнему близорук, но очки не носит. Из принципа, что ли? У великолепного Эшби не может быть недостатков, во всяком случае таких, уподобляющих его простым смертным.

— Добрый день, — взгляд Эшби зацепился за Томаса. И он кивком ответил на кивок. Взмахнул рукой, подзывая девицу, которая не стала ни приветливей, ни бодрее. — Будьте добры, блинчики с кленовым сиропом, кофе без кофеина…

— Здоровье блюдешь?

— Какое тут здоровье, — Ник сел, не спросив разрешения. — Просто с кофеином здесь куда более мерзкий варят. А этот и ничего вроде… привет, давно не виделись.

— Давно.

— Ты вырос.

— Да и ты тоже… не узнать.

И вправду не узнать.

Куда подевался неловкий рыхлый толстяк с плохой кожей? Его вечно сыпало, и прыщи расползались по щекам, уходили куда-то под волосы, а те, которые не уходили, Ник имел обыкновение расчесывать. И прыщи лопались, а на месте их возникали мелкие язвочки.

Сейчас кожа была почти ровной.

Темной.

Загорелой дочерна. А вот волосы, напротив, светлыми, как у всех Эшби. И черты лица будто выправились. Томас не помнил, чтобы прежде у Эшби был такой вот ровный нос с аккуратной горбинкой. Или вот губы… куда делись те, пухлые, будто вывернутые?

Щеки ушли.

Шея появилась.

Плечи… и талия. И вообще бабы таких любят, причем даже безотносительно денег.

…кроме этой конкретной, которая подошла и молча скинула на стол тарелку с блинами, щедро политыми сиропом. К ним встала кружка с кофе.

— Ты здесь из-за тех тел, которые откопали на дороге? — тарелку Ник подвинул к себе, наклонился, принюхиваясь.

А вот от самого попахивало то ли серой, то ли еще какой химией.

— Откуда?

— Так ведь места такие, если не забыл. У Марлин кузен служит в полиции, их в оцепление позвали. Федералы опять же. Там федералы, тут федерал. Одно с другим стыкуется. Когда арестовывать станешь?

— Тебя?

Блины были неплохими.

Вот это всегда удивляло Томаса. Место с виду убогое, а готовили вполне себе неплохо. Правда, кофе был исключением. Или это потому, что стоило брать без кофеина?

— А кого еще? Ты же обо мне выспрашивал.

И улыбочка такая, издевательская, будто знает, что толку от этих расспросов никакого, что предположения — это еще не доказательства. Умник.

Всегда был умником.

И мисс Уильямс млела… или не от ума, а в надежде, что старый Эшби, увидев этакую любовь к сыну и наследнику, переступит через принципы? Тогда зря… интересно, жалеет ли она? Наверняка. Любая женщина жалела бы, а уж теперь…

— О Чучельнике слышал? — Томас пилил блин ножом, но тупой, тот лишь елозил по тесту, размазывая сироп. — Он вернулся. Похоже, что вернулся. И если так, то скоро здесь станет тесно.

— Почему здесь?

— Не только здесь.

А взгляд у Эшби изменился. Сделался… мрачнее? Строже?

— А Вихо?

— Расскажешь про дружка?

— А ты?

Волосы Эшби не стриг, собирал в хвост, который перевязывал лентой. Странно. И… глупо? Или он один из этих придурочных хиппи, которые за мир во всем мире? Тогда как оно сочетается с Чучельником?

Или маска?

Или…

— Тайна следствия…

— Не пыжься, тебе не идет, — Эшби управлялся с блинчиками легко. И кофе пил, не прихлебывая. Вот у Томаса так не выходило. — Что до Вихо, то… он очень сильно изменился. Мы приятельствовали, но скорее вынужденно. Так хотел отец.

А вот это что-то новенькое.

— Вряд ли ты его помнишь…

— Отчего же? Помню распрекрасно. Он меня лечил.

— И не только тебя, — сказано это было с грустью. А вот когда собственный предок Томаса покинул грешный мир, он ощутил разве что досаду, потому как была эта смерть крайне несвоевременной. И означала лишь очередную ссору с родней.

Надо будет заглянуть.

Ему не обрадуются, но и если не заглянет, не поймут.

— Его… уважали, — пальцы Ника стиснули нож, и показалось, что сейчас тот согнется.

Но нет.

— И любили, чего уж тут. Он действительно заботился о городе. О людях. Понимаешь, он считал Долькрик своим.

— Так уж и своим?

— Он был очень увлечен прошлым. Несоразмерно увлечен. Семейное древо. Предки. Ты знаешь годы жизни своего прадеда?

— Я и имени-то не знаю.

— А я вот знаю. Имена. Годы жизни. Деяния. Награды, которыми их отмечали. Я прочитал все дневники, некоторые заучивал наизусть.

Ага, то есть, собственный папаша Томаса был еще не самым долбанутым человеком в городишке. Если разобраться, нормальным он был.

Обыкновенным.

И о семье заботился в меру своего разумения. И если б Томасу не повезло убраться, он стал бы точно таким же. Надо будет на кладбище заглянуть, принести вискаря, сказать что-нибудь этакое. Не для покойника, для себя, чтоб избавиться от той мути, которая вдруг внутри появилась.

— Некогда эти земли принадлежали моему роду. И город был построен Эшби. И люди, которые здесь живут, их предков привез мой предок и наделил землей, взамен взяв клятву вечной службы, — глаза Ника прикрылись, а голос стал жестким.

И лицо окаменело.

— Они все забыли и о клятве, и о службе, а вот отец помнил. Так вот, когда я подрос достаточно по его мнению, чтобы обходиться без няньки, он ее отослал.

А ведь для самого Ника прошлое вполне живо.

И не прошлое оно.

Вон как губа дернулась, то ли на улыбку, то ли на оскал.

— Мне было пять. Отец почти постоянно в отъезде. Огромный дом. Пустота. И чудовища, которые в этом доме обретались. Я никогда не отличался храбростью.

— Меня как-то в погребе заперли. За то, что подрался. На три часа. Я крыс там слышал. До сих пор крыс ненавижу.

— Понимаешь, значит, — Ник кивнул. — Крысы у нас не приживались… а я… мне определяли уроки, которые следовало сделать. И я сидел в классной комнате. Затем спускался в библиотеку. Иногда выбирался в сад. В саду было не так страшно. От страха с учебой не ладилось. Это расстраивало отца.

— Порол?

— Что? Нет, конечно. Это слишком по-плебейски. Вот без ужина оставить мог. Или запретить выходить из комнаты, пока не выучу урок. Или… не суть важно, главное, что я был один. И поэтому, когда отец привел Вихо, я обрадовался.

Радостным сейчас Ник не выглядел.

Он сцепил руки, и тонкие пальцы его побелели от напряжения.

— Раньше так было принято, заводить компаньонов из низшего сословия. Мальчики росли вместе, но после один становился господином и рыцарем, а второму приходилось служить оруженосцем. У девочек примерно так же.

А шрам откуда появился? Этот тонкий, охватывающий ладонь белесой петлей.

Спросить?

Или не прерывать поток откровений.

— Вихо был совсем не таким, как я. Отец сказал, что мне пора учиться управлять людьми, на деле же вышло, что это Вихо командовал мной. Он не боялся ничего и никого, — руки расцепились, и Ник погладил шрам. — Он потащил меня в подвал, и мы исследовали все бочки, все сундуки, и обрушили полки с соленьями. Потом три дня сидели на хлебе и воде, да… мы поднялись на чердак и вновь перевернули там все вверх дном… знаешь, отец позволял ему.

Это было сказано с задумчивостью или даже с удивлением.

А блины-то остыли и сделались вовсе резиновыми. Но ничего, Томасу и не такое есть случалось. Ник же о своих и не помнил. Взгляд его, мысли его были обращены в прошлое, которое представало в новом свете.

— Многое позволял… слишком… мне бы и за треть того, что вытворял Вихо, грозило бы месячное заключение в комнате, а над ним… он просто улыбался. Когда же я, набравшись смелости, спросил, то получил ответ, что кому больше дадено, с того больше спросится. Вихо был низшим. Как и все в городе. Не важно, что отец держался с ними, как с равными, он знал, что эти люди — плебеи, тогда как Эшби всегда должны помнить, кто они есть.

Вот эти заморочки точно были выше понимания Томаса.

— И мне следовало отыскать способ, показать Вихо, что ко мне стоит прислушиваться, что я способен ограничить как-то неуемность его натуры. Этого отец ждал. Но я в очередной раз разочаровал его.

— А мой ждал, что я стану охотником.

— Здесь все охотники.

И в этом еще одна сложность. Любой мало-мальски опытный охотник знает, как снять шкуру и выделать ее. Отец, помнится, и чучела делал.

Что там?

Кости очистить.

Выварить.

Собрать. Закрепить проволокой, а шкуру набить опилками или паклей. Глаза вот заказывать приходилось, и отец вечно ворчал, что цены стали грабительскими. Чучела он возил в Нельвилль, где выставлял в охотничьей лавке. И возвращался, как правило, поздно, пьяным и довольным.

Или злым.

Это уж как сторговаться выходило.

— Правда, и здесь я его подвел, но это уже не важно. Он отправил меня в школу, чтобы встряхнуть. Сказал, что слишком долго оберегал меня от мира, а это неправильно. В школе, если помнишь, мне не слишком обрадовались.

— Мисс Уильямс тебя любила, — справедливости ради заметил Томас.

— Это да… и делала лишь хуже. Вы ее ревновали.

— Чего?

— Того, — передразнил Ник и вновь руку погладил. — Вы ее ревновали. Вам всем хотелось, чтобы она обратила внимание на вас, чтобы похвалила, назвала умными. И вы из шкуры вон лезли, пытаясь это внимание привлечь.

Томас фыркнул.

Все не так.

И вообще… ну да, она отличалась от всех местных женщин, эта мисс Уильямс. И мать, помнится, вечно ворчала, что ведет она себя непозволительно вольно.

Брюки носит.

Книги читает. В церковь если и заглядывает, то по большим праздникам. Поэтому Господь ей семьи и не дает. А от книг вообще мозги распухают и через уши потечь могут. Томас одно время даже боялся, что и вправду потекут, и от страха затыкал уши шариками из корпии, отчего они только болеть начинали.

— Мне жаль, что… — извиняться он не любил и не умел. Более того, сейчас вся его суть протестовала против этих извинений. Перед кем? Перед возможным серийным убийцей.

Ублюдком.

И…

И парнем в светлой рубашке, который глядел на Томаса с легкой снисходительностью, точно заглянул в его мысли и счел их не самыми интересными.

— Мне следовало бы дать вам отпор, как это сделал Вихо. Но я не умел драться. Отец пытался меня научить, однако выяснилось, что я совершенно бездарен. Я порезался ножом. Вывихнул ключицу, пытаясь сделать кувырок, а шпагой едва не проткнул ногу. За что бы я ни брался, это все получалось… не таким, как должно.

— Поэтому ты позволял себя бить?

— Дойди дело до настоящей драки, возможно, я бы и решился… мне… — Ник стиснул кулак и взглянул на него презадумчиво. — Мне сложно ударить человека. Понимаешь? Это как будто… не могу объяснить. Потом, уже в университете, я нашел наставника, который кое-чему меня научил. За деньги, думаю, он и медведя научил бы плясать. Я был немногим умнее и гораздо менее проворен, но вот… что-то да вышло. Тогда же мне казалось, что если я проявлю терпение, вам надоест.

— Ага…

— Мы были детьми. Мы многого не понимали.

— Ты сейчас кого оправдываешь? — поинтересовался Томас. — Себя или меня?

— Пожалуй, обоих…

— А твой приятель… вы же…

— Как выяснилось, у Вихо появились новые друзья, с которыми было куда интересней, чем со старыми. Да и связываться с вами он не хотел. Он умел драться, но старался по возможности избегать конфликтов.

— Скользкий паразит.

— Нет, скорее благоразумный. Он точно знал, когда и куда не стоит соваться.

— А твой отец…

— Не вмешивался. Он сказал, что если во мне есть хоть капля истинного духа Эшби, я сумею найти способ переломить ситуацию в свою пользу. Но, как оказалось, даже этой капли не было. В тот день, когда вы… несколько переступили границу дозволенного, отец сильно разозлился. Он сказал, что я виноват, что… лучше бы у него вовсе не было сына, чем такой.

Ник тряхнул головой.

— Тогда он говорил и с Вихо. О чем, я не знаю. Полагаю, ему вменялось в том числе и охранять меня. Я спрашивал, но… — Ник покачал головой. — Вихо тоже не любил признавать ошибки. С того дня он стал моей тенью, а вы отстали.

— Меня папаша так выдрал… мне и раньше прилетало, но тогда я подумал, что прибьет нахрен. Второй раз так прилетело, когда с Уной… получилось.

— Если бы и прибил, вряд ли бы кто опечалился.

— Точно, — согласился Томас и сделал большой глоток. Остывший кофе оказался доволи-таки мерзким пойлом.

— Уна… стала мне настоящим другом. Вихо, как я понимаю, держался в надежде воспользоваться связями семьи. И в чем-то угадал. Отец устроил ему стипендию. Он мог бы и просто заплатить за обучение, но почему-то предпочел вот так, через стипендию. Он же открыл счет на имя Вихо. И выплачивал ежемесячное содержание. Это я узнал потом, после его смерти. Отца, — на всякий случай уточнил Ник. И отвернулся к стене, которую украшали побуревшие газетные вырезки. — Сперва мне было горько. Получалось, что моему единственному другу платили за эту вот дружбу, но потом я понял, что с точки зрения отца все было верно. Он платил не за дружбу, а за службу. Хороших вассалов следовало поощрять.

— А твой приятель…

— Эту тему мы не поднимали. Говорю же, вернулся он совсем другим… то есть, не совсем… Вихо, он всегда был ярким. Куда ярче меня. Ему нравилось находиться в центре внимания.

Это точно.

…полукровка.

И ублюдок. Так мамашка сказала, не Томасу, само собой, а соседке, с которой приятельствовала. А Томас услышал, подхватил.

Понес.

Правда, в отличие от Ника, у полукровки и ублюдка оказались крепкие кулаки и еще более крепкие зубы, от которых остался след на плече. Но после той драки установилось равновесие. Почти. За Томасом стояли дружки и Берт, пусть даже он драк избегал, но со старшим братом все как-то спокойней было.

А Вихо…

Он просто появлялся и все внимание забирал себе. Он умел придумывать, и порой собственная свита Томаса, верные приятели, вдруг оказывались не такими уж верными.

…ловля жуков в пустыне.

…старый карьер, со дна которого можно достать камни, особенные, белые и гладкие, что стекло. У Вихо такой имелся. А их компанию на подходе к карьеру перехватил старый Зак и лучше не вспоминать, во что тот поход вылился.

— Эти его качества усилились многократно… — Ник кофе отодвинул и тарелку с недоеденными блинами. — А еще он много тратил. На игру, на женщин. На вещи. Если ему что-то нравилось, он брал и зачастую в долг. Люди ему верили. Пока видели. А потом спохватывались и требовали вернуть долги. Пару раз ему грозили исками, в том числе и за мошенничество. Тогда он приходил ко мне.

— А ты…

— Я никчемный Эшби. У меня не было власти над моим вассалом. Я говорил с ним. Пытался достучаться до разума, но в итоге все равно доставал чековую книжку.

Здорово, должно быть, иметь приятеля с чековой книжкой.

— Полагаю, отец поступил бы иначе, но я не мог. Больше всего я боялся, что Вихо встрянет во что-то нехорошее. Однажды он проигрался так, что вынужден был заложить в ломбарде золотое кольцо, которое досталось от отца. Другой раз пропал на две недели, а когда вернулся, мне пришлось оплачивать немалый счет в больнице. Он связался не с той женщиной. Но самое интересное, что все эти неудачи словно подзадоривали его. Иногда Вихо пропадал и надолго. Потом появлялся. Бывало, что довольный… я знаю, он переписывался со многими женщинами. Некоторые пересылали ему деньги.

Ник поморщился.

— Он арендовал ящик на почте, не здесь, здесь слишком много любопытных. Раз в неделю отправлялся туда, возвращаясь с ворохом писем. Я как-то спросил, зачем ему… он сказал, что в мире полно одиноких женщин, готовых платить, чтобы избавиться от одиночества.

Значит, альфонс.

Почему-то Томаса этот факт не удивил.

— Я пытался… говорить с ним, но Вихо лишь отмахнулся. Сказал, что сытый голодного не поймет, что у меня всегда были деньги. И будут. А ему приходится думать, как выжить. В этом была своя толика правды. Я предложил ему денег. На собственное дело. У него ведь имелся диплом, и практику можно было открыть. Ладно, не судебную. С кем здесь судиться? Но хотя бы консультантом. Многие мои клиенты жаловались, что порой приходится ехать аж в Тампеску, чтобы получить ответ.

— Отказался?

— Сказал, что это нудно и долго, и бесперспективно. Признаюсь, мы поссорились. И Вихо снова пропал. На неделю где-то, а когда вернулся, то пришел, словно и не было ссоры. Он всегда предпочитал делать вид, что не помнит о конфликтах. Или чьих-то обидах. Он был легким, как ветер. И таким же безголовым.

Ник потянулся и головой покачал.

Пожаловался:

— Болит.

— Вылечи.

— Вылечу, куда без этого… так вот, у него появился план… он хотел открыть особую туристическую тропу. Для избранных. Для тех, кто готов платить за знакомство с драконами. Он был уверен, что желающие найдутся…

Ник потер виски.

Выглядел он и вправду погановато. Но мнение свое Томас оставил при себе.

— И даже нашел кого-то. Знаете, туристов приезжает много, но не сюда. Здесь, во-первых, ничего интересного нет…

— Кроме драконов?

Томас вспомнил зубастую пасть, из которой на него пахнуло дымом. И чешую, и гребень, с виду острый… знакомство с драконами? Так себе идея.

— Именно.

— К слову, почему?

— Когда-то эти земли принадлежали Эшби. А мои предки не слишком жаловали чужаков. Потом, позже оказалось, что основной поток идет мимо нас. Когда правительство сделало здесь заказник, то город подпал под ограничение. Здесь просто-напросто запрещен туризм, как таковой, но порой егеря проводят любопытствующих.

Проводят.

Томас кивнул, соглашаясь. И подумал, что зря не взял фотоаппарат. Хотя, конечно, на черно-белом снимке дракон поутратил бы своей красоты, зато память осталась бы. Сейчас расскажи кому, так и не поверят.

— Услуга, как он выразился, эксклюзивная, для тех, кто может позволить себе заплатить.

— А он тоже мог… к драконам?

— Тропы-то он знал. Кто из местных не знает? — Ник потер подбородок, на котором проступила светлая щетина. — Но вот к драконам соваться опасался.

— На Уну рассчитывал?

— Именно. Она любила брата. И редко ему отказывала. Но не в тот раз. Я точно не знаю, что случилось. Подозреваю, что Вихо решил не договариваться с Уной, а просто поставить ее в известность. И напоролся на отказ. Драконы для Уны куда важнее капризов брата. А он не понял. Обиделся. Уехал. И пропал. Сперва я даже решил, что он просто исчез, как это бывало прежде. Да и бури случались. Но они не были неожиданными. То есть, для чужаков-то были, но откуда у нас чужакам взяться?

Вот именно, что не откуда.

— Но после бури появилась Уна. Спросила, не у меня ли Вихо, сказала, что они поссорились. Из-за драконов. И девушки, которую он хотел к этим драконам отвести. Та была пьяна, и Уна отказала. А Вихо… он плохо переносил отказы. Особенно от нее.

— Почему?

— Специфика воспитания. Их мать внушала ему, что только его желания что-то да значат. Он мужчина. А мужчина в семье айоха главный, и не важно, насколько он придурок.

— То есть, ты полагаешь, что Вихо был придурком.

— Форменным, — Ник вновь сцепил руки. — Особенно, когда дело доходило до Уны. Он… как бы это выразиться… он полагал ее своей собственностью. Порой меня это злило.

Но настолько ли, чтобы убить?

И не могло ли статься, что в тот вечер при разговоре с сестрицей Вихо сорвался? Может, руки распустил? Или еще что? Хватило бы этого, чтобы разозлить Ника?

И достаточно ли было этой злости, чтобы убить?

— Она пыталась дозвониться до матушки, но связь здесь по-прежнему… так себе. Особенно, когда буря… вечно провода рвет. Я заехал к миссис Саммерс. Она была уверена, что Вихо у меня. Но он не появлялся!

Его голос заставил официантку обернуться. Впрочем, поняв, что драки не предвидится, она лишь плечиком дернула и вновь вернулась к замусоленному журналу.

— Я поднял поиски. Пришлось использовать имя Эшби. Вихо… он был беспокойным. И шериф не собирался усердствовать. Какой айоха заблудится в пустыне? И какой местный, даже пьяный, сунется в пустыню в преддверии бури?

Вот именно.

— А девушка?

— Что? — Ник моргнул.

— Девушка, — повторил Томас. — Ты сказал, что он был с девушкой. Что с ней стало?

И не удивился, когда Ник ответил:

— Понятия не имею. Из наших никто не пропадал.

Глава 18

Матушка привезла шторы.

Светлые в тонкую коричневую полоску. И скатерть. И половички, которые легли на скрипучие полы так, будто всю жизнь в доме и провели.

Исчезла пыль с полок.

А в доме запахло едой. Нормальной. И запах этот, как ни странно, примирил меня с матушкиным присутствием в доме.

Она же обживалась.

И дело отнюдь не в шторках, которые вяло шевелились на ветру. И не в фарфоровой вазе, принявшей букет полевых цветов. Не в посуде, заполонившей вдруг кухню.

У меня точно не было этих вот голубеньких тарелочек с каймой.

И супницы.

И… и еще какой-то ерунды.

Дело в самом матушкином присутствии, в том, как она держалась, уверенно и спокойно, будто не замечая моего недовольства.

— Дорогая, ужин почти готов. Мой руки. И переоденься, будь добра. Я приготовила платье.

Платье.

Конечно.

Шерстяное. С узким корсажем и пышной юбкой. Цвет вот темно-винный, насыщенный. Поясок. Узорчики по подолу. Я потрогала это великолепие и руки убрала.

Нет уж… куда мне здесь платье?

— Если тебе не нравится, я отошлю. В шкафу висит костюм.

В шкафу царил удручающий порядок. Я коснулась рубашек, которые теперь висели на плечиках и по цвету, от светлых к темным. Ткнула пальцем в стопку маек. И закрыла дверь.

— Зачем ты это делаешь?

— Что именно? Навожу порядок? Мне показалось, что у тебя нет времени, вот я и решила помочь. Чем еще заняться одинокой женщине?

Она была красивой, моя мама. Даже для белых людей, у которых имелись свои представления о красоте. Но… да, я слышала, как ее обсуждали. И гадали, почему не найдет она себе кого. Она ведь могла бы… от отца ей достался дом. И не один. Отец не доверял банкам. Может, оно и правильно. Главное, что деньги он вкладывал в недвижимость, а ее сдавал, что позволяло неплохо жить и ему, и вот теперь матушка не бедствовала.

— Какая ты у меня упрямая, — вздохнула она. — Но руки хотя бы помоешь?

Помою.

В пещерах водятся не только драконы. Да и душ я приняла, смывая пыль, грязь и раздражение, которое сидело где-то внутри вместе с обидой.

Где она была со своей заботой, когда появился Билли?

Нет, ладно, не когда появился. Тогда бы я ее и слушать не стала, признаю честно. Но потом, позже? Неужели не знала, что мне помощь нужна?

Неужели…

…не понимала?

Или…

…тогда я ей была не нужна, как не нужен стал отец в последние годы его жизни? Нет, матушка никому не позволила усомниться в своей любви и преданности, но вся ее забота — кресло, плед и морфий, которого было больше, чем нужно, — фальшь.

И тогда получается…

…что ей надо?

Я выбралась из душа.

Вытерлась.

Обошла платье, которое так и лежало на кровати, дразнило меня вышивкой и посеребренными пуговичками, и открыла шкаф.

Чистые брюки.

Майкла. Рубашка. Рукава я закатала, застегнула пару пуговиц, перекинула косу и, заглянув в обломок зеркала, приклеенный к двери шкафа, кивнула. Ничего не изменилось.

— Рагу. Острое, — матушка поставила тарелку и себе тоже.

Хлеб в плетеной корзинке.

Соус.

Соусница. Вилки и ножи. Салфетки. Меня мутит от этого великолепия. Но я кивнула и плюхнулась на стул. Поставила локти на столешницу, сгорбилась. Детское, глупое поведение, но я ничего не могла с собой поделать. А матушка лишь улыбнулась, будто понимала, что это — затянувшаяся старая игра, в которой ей полагается возмутиться и сделать замечание, ведь спину следует держать прямо. Но сегодня она не хотела играть.

Сегодня она подцепила рагу вилкой и сказала:

— Скоро в городе федералов станет куда больше.

Заговори она о погоде или о сплетнях, которыми жил, спасаясь от местной тоски, церковный комитет, я бы и отвечать не стала. Но тут поинтересовалась:

— Почему?

— Чучельник вернулся. Ты совсем не читаешь газет?

— Не читаю.

Дерри, он любил посидеть с газеткой. Вытаскивал на веранду кресло, а потом уже оно так и стояло, зарастая песком и грязью. Он усаживался. Вытягивал ноги. Вздыхал. Прикусывал сигару, с которой просто сидел, потому что курить ему не следовало.

Давно не следовало.

Иногда он раскачивался, и тогда кресло натужно вздыхало. Или не кресло, но дощатый пол под ним? Главное, он брал в руки газеты. А когда метастазы добрались до глаз, ему читала я. И это тоже было хорошо.

Я была счастлива, пусть и счастье это с привкусом горечи.

Я знала, что рано или поздно Дерри уйдет, но… пока стояло кресло. Пока приносили газеты. Пока…

— Иногда стоило бы… хотя, думаю, эта история мимо тебя не пройдет.

У нее красивые руки.

Узкие ладони, длинные пальцы. И единственное украшение — обручальное кольцо — смотрится почти жалким. Она ухаживает за руками.

И за ногтями.

Не то, что я.

— Я не знаю, как в этом деле замешан Вихо. Он был дрянным мальчишкой, и боюсь, что многое всплывет из того, чему стоило бы остаться в прошлом.

Матушка поморщилась. А я едва не подавилась рагу. Чтобы она назвала Вихо…

— Ты уже большая девочка, как мне кажется, — она повернула кольцо. — И лучше, если о некоторых… семейных секретах ты узнаешь от меня.

Для кого лучше? Я вот категорически не чувствую в себе потребности копаться в семейных секретах. Как-то и без них прожила, да… к драконам вернуться, что ли?

Сапфире однозначно стало лучше.

Сегодня она из пещеры выглянула, сидела, оседлав скальный уступ, глядела на море.

— Если бы речь шла лишь об опознании… но если вернулся Чучельник, то многое изменится.

— А яснее можно?

Про Чучельника я слышала.

Давно.

Кажется, в тот год, когда матушка продала меня Дерри или, как это называется, устроила мое будущее по законам айоха. Отец ведь так и не соизволил выправить свидетельство о рождении.

Дерри вот сделал.

И его. И паспорт. И…

— Яснее… это сложно… ты знаешь, что твой отец купил меня? — она поднялась.

Домашнее платье из темной шерсти.

Два ряда пуговиц на лифе.

Узкая юбка на два пальца ниже колен. Туфли на низком каблуке. Волосы зачесаны гладко, и в темных, в них виднеются тонкие нити седины. Они кажутся узором, который лишь подчеркивает ее необычность.

— Два ружья, пара сотен патронов к ним, еще железные топоры и табак. Мой отец очень любил табак. А дочерей у него было пятнадцать. Вообще-то Бобби ехал не за мной. Он был из тех, кого племя терпело на своих землях. Времена войны давно минули, а мир… мир менялся. И да, нам остались стада бизонов, драконьи горы и равнина, но жизнь все равно диктовала свое. Я знаю, что другие племена не сопротивлялись ей. Они строили дома и школы. Они позволяли своим детям выходить в большой мир и приносить из него… разное. Мы же… айоха хранят заветы предков. Так это называется.

Я ела. А что? Рагу было вкусным. Откровения особо не мешали. Раз уж ей хочется говорить об айоха, пускай себе.

— А в реальности… у моего отца восемь жен. И старшей позволено спать в его доме, вместе со своими детьми. Остальные устраиваются на земле, вокруг вигвама. И хорошо, если тебе досталась пара шкур, чтобы укрыться. И если у тебя хватает сил отстоять эти шкуры.

В шкурах я матушку плохо представляю.

— Каждый день начинается одинаково. Надо встать до рассвета и отправиться за водой. Ее нужно много. А идти пару миль, потому что ближайшие источники уже заняты, и желающих поделиться ими нет. Напротив, сунешься без спросу — поколотят.

Ее кулаки сжались.

— Потом уборка. И за скотом, и за другими. Чем младше жена, тем ниже ее положение. И ее детей. Моя матушка была предпоследней. Ее взяли, чтобы заключить союз с другой семьей. Я же… отец, кажется, и имени моего не знал.

Не скажу, что сильно преисполнилась сочувствием.

— Я бы ушла, если бы знала, куда идти. Но одному не выжить. В этом все дело. Моя собственная мать умерла, как мне казалось, глубокой старухой. Теперь я понимаю, что ей было вряд ли больше тридцати лет. Мою старшую сестру продали в жены старику. Только она родила белого ребенка и муж разбил ей голову камнем. Он же не знал, что Бобби готов выкупить и ее, и младенца.

Я облизала вилку.

— Его отдали отцу, а тот сунул мне. Младенец не прожил бы долго, поскольку молока у меня не было, а тратить козье на ублюдка? Но тут появился Бобби с выкупом. Он должен был приехать раньше, только задержался, говорил, что дела. Я думаю, он не слишком поверил Мияре.

Была ли я удивлена?

Нет.

И… да? Не знаю. Я просто жевала, уже не рагу, а хлеб, в кои-то веки мягкий, лишенный налета плесени.

— Но увидев ребенка, понял, что Вихо — его сын. И его пришлось забрать.

— Почему?

— Айоха не бросают свою кровь. Если бы Бобби оставил сына, он бы потерял уважение. А с ним и право торговли.

Честный ответ.

— Я сама вызвалась пойти с ним. Сказала, что за ребенком придется смотреть и… я не знала, куда ухожу. Знала лишь, что Бобби живет в каком-то другом мире. Он был чистым. От него хорошо пахло. Он водил машину и иногда привозил сладости. А мне было шестнадцать. И никто не счел меня в достаточной мере красивой, чтобы предложить свой дом.

— Он согласился.

— У него не было выбора, — мать присела.

Аккуратно. На край табурета. Прямая спина. Идеальная осанка.

— За ребенком нужно ухаживать, а Бобби был не из тех мужчин, которые на это способны. Что до выкупа, то ему все равно пришлось заплатить за Мияру. Меня же отец отдал почти даром. Я ведь была мелкой. И слабой.

Мелкой?

Хотя… она ниже меня ростом, пусть и все равно высока для белых женщин. А для айоха?

— Так я оказалась в городе, в месте, которое одновременно удивляло и ужасало. Бобби выделил нам комнату. Ту, рядом с чуланом.

Я кивнула.

Помню.

Это даже не комната, а второй чулан, в котором по недомыслию прорубили окно.

— Собственная комната, представляешь? И вода, за которой не надо ходить. Кран открой и она льется. И горячая тоже. Он велел мне вымыться. И заставлял мыться каждую неделю. Айоха покрывают кожу жиром. Так теплее. Старый не снимают. Как понимаю, пахло от нас… специфически.

Она позволила себе улыбнуться.

— В первые несколько месяцев я боялась выйти из комнаты. Казалось, что я непременно сделаю что-то не так, Бобби разозлится и вернет меня. Он ведь не стал мне мужем в полном смысле этого слово, что подтвердил бы любой осмотр. И значит, имел бы право. А если бы я вернулась, отец бы меня поколотил. Или еще хуже? Кому нужен лишний рот. Я старалась. Я смотрела. Училась. Я пыталась угадать, что ему нравится… я понимаю, что была совсем дикой.

Матушка сделала глубокий вдох. Пальцы одной ее руки сомкнулись на другой.

— Я убирала. Я готовила. Мне было страшно на той кухне, которая казалась огромной. И вещи… такие непонятные. Пугающие. Особенно плита. Но я набралась смелости и попросила показать мне, как она работает. И Бобби показал. А еще отвел меня в магазин. Он купил мне платье. Настоящее. Помню, оно было голубым и из очень тонкой ткани. Никогда у меня не было вещи, настолько красивой… к нему было еще белье. И обувь. И… и он сказал, что я должна следить за домом. Я и следила.

— А Вихо… выходит…

— Пару раз Бобби брал его с собой. Когда Вихо подрос. Показывал, что не забыл свою кровь.

— Ты его…

— Я хотела остаться в городе белых людей. Там, где в домах есть вода. И свет. И плиты, за огнем в которых нет нужды следить ночь напролет. Там, где мясо хранится в специальных ящиках и не тухнет. Где женщины едят за одним столом с мужчинами, а не после…

Наверное, мне нужно было что-то сказать.

Встать.

Подойти.

Обнять. Утешить. И сказать, что у нее получилось. Что не просто получилось остаться, она сама стала белой, белее многих иных. Но я сидела и жевала.

— Бобби нужен был сын? Я знала, что мужчины ценят сыновей. И старалась быть рядом с Вихо. Я стала матерью для него. Такой матерью, от которой ему сложно было бы отказаться. Сперва я во многом действовала, полагаясь лишь на свое чутье.

И оно не подвело.

У меня и тени сомнений… да не только у меня. Папенька, надо полагать, не сильно ударялся в воспоминания, а потому вряд ли кто в городе знал, что матушка Вихо и не матушка вовсе.

— Потом, когда Бобби счел меня в достаточной мере привлекательной, стало легче. Теперь он смог бы вернуть меня лишь в случае, если бы я нарушила закон. Не ваш. У айоха есть свои законы. Но я была хорошей женой. Мой дом был чист. Мужчина сыт и ухожен. Сын… тоже. Когда я понесла, я обрадовалась. Дети, даже те, которым мужчины не слишком рады, связывают. Если бы родился мальчик… я бы сделала так, что Бобби обратил бы на него внимание.

Не сомневаюсь.

Но на свет появилась я. Вот незадача.

— Ты же… роды длились долго. Мудрейшая оказалась права. Боги отказали мне в праве быть матерью. И дома… дома ни ты, ни я не выжили бы.

Надо же, столько лет прошло, а она полагает домом земли айоха?

— Здесь мне помог мистер Эшби. И он же сказал, что других детей не будет. Тогда я испугалась. Бесплодная женщина позорит семью, но… Бобби лишь обрадовался. Сказал, что ему достаточно двоих, и что главное, я буду жить. Я…

В ее глазах заблестели слезы.

Слезы ли?

Палец коснулся темных ресниц.

— Тогда… мы говорили. Долго. Он признался, что привязан ко мне. А я… мое сердце пело. Впервые кто-то сказал, что я нужна… именно я.

Понимаю.

Но не скажу об этом. А соберу посуду со стола, оно и вправду лучше делом заняться.

— Он предложил мне принять веру. И пожениться. Он выправил документы…

— На тебя.

Матушка пожала плечами.

— У меня появился паспорт. А отец О’Нил научил меня читать. Женщины из церковного комитета… я не знала, что женщины могут быть добры друг к другу, — это было сказано с удивлением, которому я не поверила. — Они тоже учили. Одеваться. Выбирать наряды. Причесываться. Готовить. Я же училась. С радостью, да…

— И учила меня?

— Я хотела, чтобы ты нашла себе хорошего мужа. Не обманывайся, Уна, этот мир, даже нынешний, в котором женщине разрешено владеть имуществом, принадлежит мужчинам.

— Неужели?

Я отправила тарелки в умывальник, который сиял чистотой. И это сияние бесило неимоверно.

— Да, моя собственная бабушка… была той, кто умел говорить с драконами. Она поднималась в горы и приносила чешую, кости и драконьи камни, которые потом продавали, покупая еду для племени. Но думаешь, кто-то ценил ее? Ее муж, когда был недоволен, брался за палку. А мог и выгнать из шатра. И выгнал. И в одну ночь она замерзла насмерть, а в горы пошла одна из девяти ее дочерей, чтобы принести чешую, кости и камни. Бобби как раз помогал эти камни продавать. Когда я поняла, сколько они стоят на самом деле, то долго смеялась… очень долго… но дело в другом. Моей матери дара не досталось. Как и мне. И поэтому я не могла надеяться, что он проснется у тебя.

Вода брызнула тугой струей, разбившись о тарелки, рассыпавшись мелкими каплями, от которых после высыхания останутся белесые разводы.

— Но я не о том. Ты злилась на меня. А я пыталась тебя научить. Я не желала тебе зла, — матушка наблюдала за мной и взгляд ее был спокоен. — Ты тянулась за Вихо, но его путь — путь мужчины. Это мужчины могут позволить себе быть безответственными. Пусть они растрачивают жизнь на удовольствия. Пусть ищут славу и богатство. А женщинам нужен покой.

— Всем ли?

— Уже не знаю. Тогда мне казалось, что я все делаю правильно. Ты полукровка. И не слишком красива по меркам белых людей. И тебе придется постараться, доказывая, что ты достойна хорошего дома. А стало быть, важно воспитание. Хорошие манеры. Умение держать себя. Вести дом.

— Прислуживать?

— Если понадобиться.

Я кивнула.

В этом вся мать и… и теперь я не то, чтобы не осуждаю ее. Скорее начинаю понимать.

— Меня злило твое упрямство. И это нежелание слушать меня. И…

— Я сама?

— Я видела других девочек. Тихих. Скромных. Разумных.

Как Зои Фильчер.

— А я была не тихой, не скромной…

— Не разумной, — поправила матушка. Она покачала головой, глядя, как я размазываю по тарелкам пену. Сама матушка воду пускала тонкой струйкой, да и то лишь затем, чтобы смочить тарелки.

После их следовало хорошенько вымыть.

Сполоснуть.

Вытереть досуха. Поставить в шкаф, выставив по размеру.

— Тебе никогда не хватало гибкости. И действовала ты так, как надлежит мужчине. Эти постоянные споры с соседями. Драки… зачем ты расцарапала Зои лицо?

— А зачем она обозвала меня дрянью?

Точнее, выразилась Зои куда как интересней, оказалось, что и леди известно много разных слов. Я вспылила…

— Дорогая, что мешало обозвать ее тоже?

Может, отсутствие фантазии? Впрочем, я стряхнула тарелку и сунула ее в шкаф.

— Или не обозвать, но сделать так, чтобы некоторые… скажем так, особенности ее характера стали известны широкой публике? Ударить, конечно, проще, но в этом случае жертвой стала Зои.

Слово царапнуло.

Жертва?

Несомненно… бледная полупрозрачная кожа. Худоба. И взгляд, преисполненный ненависти, будто это я виновата в том, что с ней случилось.

— Неудачный пример, — согласилась матушка. — Но так ведь во всем, что бы ты ни делала, ты проявляла одновременно упрямство и редкостную узколобость.

— Спасибо.

— Не за что. В этом есть и моя вина. Мне бы следовало объяснить тебе, что мир… все еще принадлежит мужчинам.

— Повторяешься.

— И буду повторяться.

Я вытерла ладони о штаны. Вот… к чему этот разговор? Откровения? Впрочем, теперь я точно знаю, почему матушка не дала свою кровь. Хотя, конечно, глупо. Она родила Вихо или нет, дело третье. Главное, что Вихо считал ее матерью.

— Уна… — она закусила губу и уперла пальцы в подбородок. — Тебе стоит уехать.

— С чего бы?

— Чучельник вернулся.

— И черт с ним…

— Начнется расследование…

Это я уже поняла. И маленькая семейная тайна, может статься, перестанет быть тайной. Что изменится? Да сколь я знаю, ровным счетом ничего.

— В городе… уже неспокойно. Знаешь Мередит Ингби?

— Злоязыкая старуха.

— Именно, но у нее огромное количество родственников. Есть те, кто работают в полиции. И вот, там уверены, что все это время Чучельник продолжал убивать. Счет идет на сотни, если не на тысячи… хотя тут, полагаю, она несколько преувеличивает.

Сказано это было без особой уверенности.

— Она всегда преувеличивает.

Вот не понимаю, каким боком я. Мередит Ингби обожала сплетни, причем настолько, что не отказывала себе в удовольствии их выдумывать.

— Но пошел слух, что это из-за Эшби.

— Ника?!

— Миссис Фильчер уверена, что именно он и есть Чучельник.

— Ник?

Ненормальная женщина. Вот она и вправду думает, что ей станет легче, если Ника посадят? Зои поправится? Или… скорее она получит опеку и над Зои, и над состоянием Эшби.

— Конечно, это лишь домыслы, и правды в них немного. Ей сочувствуют, хотя некоторые и полагают, что она слишком уж увлеклась. И что если она и вправду так ненавидит Ника, ей следует уехать.

— Я ей тоже так сказала.

— Когда?

— Вчера… а что?

— Ничего. Держись от нее подальше, — матушка произнесла это своим особым голосом. Но мне уже не девять. И даже не одиннадцать. Я привыкла жить одна. А еще мне лень спорить, и поэтому я лишь плечами пожимаю.

— Уна… пожалуйста, — а вот это что-то новенькое. И за руку меня взяла, сжала легонько. — Я понимаю, что ты привыкла считать меня злом, но она опасна. Я чувствую. Она так давно себя убеждала, что во всех ее бедах виновен Эшби. Она ненавидит не только его, но и всех, кто с ним связан. А вы с Ником…

— У меня нет желания пить с ней чай. И вообще…

Руку отпустили.

Мы с Ником друзья и не более.

— Я боюсь, что ее выдумки могут счесть… стоящими внимания. Газеты только-только заговорили о Чучельнике, но… это весьма благодатная тема, — матушка присела на край стула. — В том числе для всякого рода манипуляций. А Эшби — фигура видная. И неоднозначная… в плане того, что ему принадлежат земли на Драконьем берегу. И не только земли. В позапрошлом году Деверик выдвинул предложение расширить город. Если строиться на Север, то можно выйти за границу заповедника и не нарушить закон. Да и ходили упорные слухи, что и заповедник вполне может потерять свой статус. Драконы больше не находятся на грани исчезновения, более того их поголовье выросло настолько, что они начали мешать.

А вот теперь я матушку слушала весьма и весьма внимательно.

— И само собой, и церковный комитет, и мэрия были бы не против. Туристы — это деньги, которых нам не хватает. Да, Эшби многое делают для города, но лишь то, что полагают нужным.

Ник, подозреваю, не обрадовался.

Туристы — это, конечно, деньги. А еще люди, которым эти деньги принадлежат. Шумные, бестолковые, любящие выпивку и хороший отдых. Они заполоняют окрестные городки, а когда уходят, то оставляют после себя горы мусора и грязь. Они вездесущи.

Наглы.

И не способны соблюдать элементарные правила.

Да, Ник точно не обрадовался.

— Он наложил вето. Воспользовался старым правом. И договором, который заключил его предок с основателями города. Я подробностей не знаю, но многие дамы были разочарованы. Оказывается, что эта ситуация возникает не впервые. И люди надеялись, что после смерти отца Ник пойдет на уступки. Он казался куда более современным, нежели Станислав… впрочем, выбора у него особого нет.

— Почему?

— Сам Эшби связан договором и обязательствами. Эти земли уступили ему не просто так. Главное, что очень многие будут рады, если Ник окажется Чучельником. Более того, подозреваю, что кое-кто не удержится от искушения… помочь раскрыть это дело.

Матушка поднялась и поправила юбку.

— Поэтому уезжай, Уна. Просто уезжай. Я не хочу, чтобы ты стала частью чужой игры.

Глава 19

Томас закрыл глаза и сделал глубокий вдох, успокаиваясь.

В том, что произошло, нет его вины.

Нет ничьей вины, кроме того придурка, который решил, что ему надоело прятаться. И другого, подстегнувшего. Томас еще поговорит с репортеришкой, которому не молчалось. Как же… сенсация.

Теперь вот и еще одна.

Она сидела на высоком стуле, в пол-оборота.

Светлые волосы. Платье с пышной юбкой. Розовое. В лиловый горох. И отчего-то от сочетания розового и лилового Томаса начинало мутить. А еще от запаха, такого до боли знакомого запаха… у отца в мастерской так пахло.

— Вот же ж… — шериф добавил пару слов покрепче и отвернулся, шляпу подвинул, пряча лицо в тени ее. Будто опасался, что кто-то увидит его слабым.

— Периметр надо будет оцепить.

Периметр.

Забегаловка, в которой Томас еще вчера завтракал и беседовал с Эшби. Вон их стол, в углу. И мертвая девушка смотрит на него. Случайно?

На лице ее — улыбка.

Глаза стеклянные. Надо будет уточнить, где брали. Не так уж много осталось мест, где можно купить приличные стеклянные глаза. Эти точно расписаны вручную. И стало быть, сделаны по особому заказу.

Томас сделал шаг.

И запах химии стал сильнее. Резче. Какой-то он… нет, не то, чтобы неправильный, чересчур уж едкий, что ли?

— А других он тоже… вот так же? — поинтересовался шериф, который предпочитал держаться за порогом, будто это малое расстояние могло хоть как-то уберечь его.

Это замолчать не выйдет. И репортеры слетятся, что стервятники на дохлую корову. Это только драконы падалью брезгуют. А эти…

Как Чучельник сюда попал?

Заведение запиралось и хорошо. Владелец его, достопочтенный мистер Ванкрейн, никогда не страдал излишнею доверчивостью. Напротив, он прекрасно осознавал, сколь манят сокровища, сокрытые в подвалах его.

Виски.

Джин.

И что там еще? Вереница бутылок за стойкой сливалась в одну плотную стеклянную стену, в которой тонули солнечные лучи.

— Минди ее обнаружила…

Минди — та самая официантка, которую вывернуло на пол. И понятно, обычному человеку видеть такое… и не обычному.

Томас остановился.

Теперь девушка совсем не походила на живую, хотя тот, кто оставил ее здесь, вне всяких сомнений старался. Он скрыл лицо под толстой маской грима. Поднял воротник. Набросил на плечи палантин с меховой оторочкой.

Сумочку поставил.

Туфельки.

— Минди клянется, что вчера все заперла…

— Заперла, — согласился Томас, присаживаясь. Он смотрел на девушки снизу вверх. Маска на ее лице была почти совершенна.

Бледная пудра и жемчужный блеск румян. Тонкая подводка. Тушь. Или ресницы наклеены? Слишком уж длинные и пышные. А вот губы покрыты толстым слоем темно-лиловой помады.

Ей нарисовали улыбку.

Почти естественную.

Томас вздохнул. Сквозь душный аромат бальзамического состава пробивался запах духов, резкий, агрессивный.

Он развернулся, выдержав растерянный взгляд мертвой девушки, и сказал:

— Постарайся… чтобы сюда никто не заходил.

Ему надо возвращаться в гостиницу, созвониться с Тампеской.

Однокурсник Вихо Саммерса успел обзавестись офисом в Нью-Сити, в доме новом и оттого наверняка недешевом, золоченой табличкой на двери и округлым мягким брюшком, которое выглядывало из расстегнутого пиджака.

Он был еще молод, но всячески старался прибавить себе лет.

Виски точно подкрашивал.

Милдред оценила. И виски, и круглые очки с простыми стеклами, и костюмчик из плотной серой шерсти того кроя, который несколько скрадывает недостатки фигуры. И девицу в приемной. Девице Милдред не понравилась, а вот Лука был удостоен долгого оценивающего взгляда и признан перспективной особью.

Ему даже чаю предложили.

А он согласился.

Плюхнулся на кресло в приемной, ноги вытянул, чаек поставил на ладонь, аккурат вместились и блюдце, и чашечка.

— А что, долго он занят будет? — на девицу Лука смотрел вполне благожелательно, что весьма злило Милдред.

— Клиент сложный, — девица улыбалась.

И взбивала и без того взбитые волосы, высветленные почти до полупрозрачности. Она поворачивалась то одним боком, то другим, позволяя оценить и стати, и округлости весьма впечатляющих размеров. Наклонялась.

Что-то мурлыкала.

У Милдред болела голова. Еще со вчерашнего дня, который закончился внеочередным приступом мигрени. Она плохо помнила, как добралась домой. Сил хватило, чтобы скинуть туфли, отрешаясь еще и от характерной боли в пояснице, и рухнуть в кровать. Там она и пролежала до утра в каком-то пограничном состоянии сна и яви, когда ощущалась и боль, и собственное отяжелевшее тело, и каждый звук, каждое движение вокруг. Утром она заставила себя подняться.

Принять душ.

А следом — и пару таблеток, запив их кофе, что делать категорически не стоило бы, потому как сейчас желудок болезненно сжимался.

Ничего.

Надо потерпеть. И не лезть в разговор. И вряд ли они узнают что-то, столь уж новое, а ноги крутит. И спину совершенно немилосердно, особенно чуть выше поясницы, будто она, Милдред, точно знает, где эта спина сломается.

— Прошу прощения… — голос заставил ее очнуться. — За ожидание, но…

Из кабинета выплыла дама солидного возраста и немалых размеров. Выплыла и исчезла, оставив после себя резкий запах духов.

— …я не мог отказать…

Милдред оперлась на протянутую руку. Все же в присутствии Луки есть своя прелесть. Вот только взгляд, которым ее одарили, был слишком уж внимательным.

— Так о чем вы хотели поговорить? Признаться, интерес со стороны Федерального бюро… несколько волнителен…

Мягкое кресло, в которое Милдред почти впихнули. И на всякий случай отодвинули от стола. А взгляд Луки стал предупреждающим. Да ладно, не будет она никого ни о чем спрашивать. Состояние не то. Посидит вот в уголочке, понаблюдает…

— …даже к делам, столь давним…

Голос течет, что вода по камням. И этот голос убаюкивает, а в кабинете спокойно. Слишком уж спокойно. И тянет развалиться в этом вот кресле, вытянуть ноги и пожаловаться… на все… на боль эту, на усталость, на страх…

…и легкое ментальное воздействие.

— Отключите ваш артефакт, — попросила Милдред и потерла виски. — Надеюсь, он легальный?

Лука подобрался.

— Простите?

— Я понимаю, что вам нужно успокоить посетителей, расположить их к себе… что это? «Песнь Сирина»?

Хьюго Далтон покраснел.

Стало быть, угадала.

— Его часто используют, — это уже было сказано для Луки. — Даже некоторые торговые центры заказывают. Он просто снимает излишнюю тревожность, а спокойные люди готовы тратить больше.

— Или говорить о своих проблемах, — согласился Хьюго, вытащив характерного вида ларец. — И лицензия имеется. Более того, я предупреждаю своих клиентов перед подписанием контракта. Я знаю закон.

Он откинул крышку и повернул рычажок.

— Дорогая игрушка, — заметил Лука, вновь нахмурившись.

Дорогая.

Но весьма действенная и разрабатывалась для госпиталей с больницами.

Разными больницами.

Правда, там стоят куда более мощные, но и этот был неслабым.

— Окупается, — Хьюго Далтон стянул пиджак и кинул его на спинку стула. — Извините… тут душновато, а миссис Циммергер очень любит духи.

Это да.

Цветочный запах держался, заставляя морщиться.

— Куда Вихо вновь влип? — он ослабил узел галстука.

— Его убили.

— Закономерно.

— Расскажете? — Милдред потерла виски. Определенно переборщила, но… как ни странно, даже краткое воздействие артефакта принесло ей облегчение.

И немалое.

— Так… особо и нечего. Я держался в стороне от его дел. И другим советовал. Если что-то всплыло…

…а могло всплыть. Вон, пальцы слегка дрогнули, а на пухлых щеках появился румянец.

— Нас интересует личность Вихо. То, каким он был человеком. Что бы ни было в прошлом, мы не собираемся предавать это огласке, — Милдред говорила мягко, не вплетая в слова силу, но все равно замутило.

И слабость нахлынула сразу и вдруг.

И она поняла, что сама просто-напросто не встанет с этого вот кресла.

— Да… конечно… но я? Мы никогда-то не были приятелями…

— А кто был?

— Так… странно, но… никто, пожалуй. Нет, вы не подумайте, Вихо был компанейским парнем, но… как-то не сошелся он ни с кем… амбиции… и все такое… чаю хотите?

— Хочу, — Милдред вцепилась в подлокотники, пытаясь успокоить дрожь в пальцах. — С сахаром. Много сахара, если можно.

— Конечно… Вихо… мы познакомились с ним в первый же день… то есть, нас поселили в одну комнату…

…повезло.

Они искали хоть кого-то из того выпуска, кто основался бы в Нью-Йорке, и вот, выходит повезло больше, чем рассчитывали.

— Но прожили вместе недолго… с год… я попросил сменить соседа… и так получилось, что мне пошли навстречу.

— Почему?

— Может, потому, что мой отец тоже учился здесь?

— Нет, почему вы попросили сменить соседа, — Лука встал словно бы рядом, но в то же время загораживая от Марион этого пухлого человечка. Или Марион от него? — Из-за того, что он был полукровкой?

— Что?! — возмущение было почти искренним. — Нет… конечно, нет… полукровкой он был… а еще — редкостным придурком, решившим, что ему можно все. Что… если он поступил, то теперь…

Он отер лицо ладонью.

Махнул.

И как-то обреченно плюхнулся в кресло, откуда рявкнул:

— Долго я еще чай ждать буду?!

Принесли почти сразу. И девица, проплывая мимо Милдред, одарила ее ненавидящим взглядом. Пускай…

…три ложки сахара.

Или четыре?

Лучше пять. Сладкое хорошо восстанавливает силы, и вчера стоило бы прикупить шоколадный торт. Сегодня… точно. Милдред купит торт. Наберет ванну, заберется в нее и будет лежать, пока вода совсем не остынет. А потом, выбравшись, съест этот треклятый торт, закусит снотворным и даст себе отдых.

— Понимаете… я отличался некоторой… застенчивостью. Мой отец был юристом… и дед, и прадед… я с малых лет знал, что меня ждет. И это не пугало. Напротив. Отец брал меня на встречи с клиентами. Знакомил… знакомства порой решают многое. Я присутствовал на судах. В двенадцать мне позволяли составлять ходатайства. Да… отец их проверял, естественно… чуть позже и проверять перестал. По вечерам мы разбирали интересные дела, а «Вестник юриспруденции» был моим любимым журналом… и остался… да… может, конечно, я не так и известен, но вполне успешен. Сейчас. А тогда… я не сомневался, что буду лучшим на курсе, но вдруг оказалось, что есть и другие. И у них тоже родители и деды, и прадеды. И еще другие родственники… и связи, да… а кроме связей — амбиции. И сила…

Он размешивал сахар.

Медленно. Сосредоточенно. По часовой стрелке.

— И еще внешность. Харизма… я вдруг понял, что… никто не собирается мною восхищаться. Отец… он в меня верил. А мама и бабушка просто любили. Кормили… слишком уж кормили. Погодите…

Ложечка коснулась края чашки с тихим звоном.

А на столе появился снимок.

— Вот, — этот снимок Хьюго протянул Луке. — Это я… в студенческую пору… как видите, я был довольно тучным.

Это еще мягко сказано.

Он был толстым.

И костюм не способен был скрыть этой полноты. Подушки плеч. Несколько подбородков, башней поднимавшихся по-над воротничком. Круглые слегка обвисающие щеки. И заплывшие глаза, которые почти не видны. Длинные волосы на пробор кажутся редкими и грязными.

— Стоит ли говорить, что я пришелся… не совсем ко двору… я… понимаете, я не осознавал этой проблемы! Точнее вес никогда не был проблемой! Моя матушка… и бабушка… они хорошо готовили. Отец… он тоже всегда был крупным мужчиной. И никто бы не обозвал его толстым. В нашем городе его уважали… и меня тоже… я даже консультации давал еще до поступления, — голос его сорвался, кажется, несмотря на прошедшие годы тема была болезненной. — Мама… она считала, что мужчины должно быть много… и внешность ничего не значит, главное душа, а на деле…

— Значит, — произнес Лука.

И Хьюго кивнул.

Вздохнул. И взялся за ложечку.

— Мне быстро объяснили, кто я есть. Забавный уродец, который должен писать домашнюю работу за других, более успешных, и радоваться, если день прошел спокойно.

— Над вами издевались?

— Сперва это были шутки… просто шутки… потом появились прозвища… потом… становилось все хуже… я… я не понимал… я ведь был просто домашним ребенком… я и в школу-то не ходил. Зачем? У моих родителей были деньги, чтобы оплатить домашнее обучение, а экзамены я сдал на отлично… да… мне казалось, что если я буду терпеть, они отстанут. Но не отстали.

Ложечку он вытащил.

Положил на край тарелки.

И сказал:

— А он… я ему помогал. Вихо поступил по спортивной стипендии, но знаний у него отчаянно не хватало. И мне показалось, что мы можем, если не подружиться, то хотя бы быть полезны друг другу. Я взялся его репетировать, а он — меня защищать. Он был ярким человеком. Таким, которому радуются. С кем легко заводить знакомства и вообще… он сам все портил.

— Так что случилось?

— В первый год мы вполне себе мирно уживались. Он даже взялся помочь мне похудеть. Таскал с собой на стадион. Заставлял бегать. Отжиматься. Заниматься спортом, хотя спортсмен из меня еще тот был. Занялся моим рационом. Я много ел. Особенно, когда волновался, а волновался постоянно… из-за них всех я стал очень нервным, что сказывалось на учебе. А Вихо помогал, да… иногда он занимал у меня денег. Я знал, что он из небогатой семьи и мне не жаль было пятерки или десятки другу. Я думал, что мы друзья, пока…

Губа оттопырилась. И показалось, что вполне успешный адвокат, сумевший пробиться не в родном городке, где его бы приняли с распростертыми объятьями, но в Нью-Йорке, расплачется.

— Он решил, что моя дружба — не то, что ему нужно. Он захотел войти в студенческое братство… стать своим. Он… подстроил одну шутку. Совсем несмешную для меня шутку… я очутился в больнице… и да, отчасти поэтому нас расселили легко. Мне, как пострадавшей стороне, позволили жить одному, благо, была возможность.

Он сцепил пальцы.

А к чаю так и не притронулся.

— Знаете… когда вдруг оказываешься голым перед толпой гогочущих однокурсников… тех, кого пригласили посмотреть на твой позор… насладиться им… когда среди этих однокурсников есть девушка, которая тебе нравится… и ты видишь, что ничем-то она не отличается от прочих… и когда тот, кого ты считаешь другом, человек, знающий о твоей симпатии, говорит этой девушке на ухо что-то, отчего на лице ее появляется отвращение… сперва хочется умереть. Да, я всерьез подумывал о суициде, но потом… потом появилась злость. Мне захотелось доказать им всем, насколько они ошибаются.

— У вас получилось, — Милдред сделала еще глоток. Чай был сладким до омерзения, но… подействовало.

Слабость отступала, пусть и медленно.

Определенно, за шоколадным тортом придется заехать. А еще она обещала тетушке проверить ее дом. И надо будет с хозяйкой встретиться, отдать ключи от квартиры. Или все же продлить договор?

— Получилось. Не сразу… во многом, благодаря мистеру Питтерсону, который преподавал уголовное право… не совсем моя сфера деятельности, но он сумел… увлечь. И да, я стал заниматься много… куда больше, чем прежде… и худел. И спорт тоже… хотя тут, конечно, не очень получалось, потому как я неловкий.

Чай он отодвинул.

— Вихо сделал вид, что ничего-то не произошло. Он был умным парнем и в какой-то момент я просто стал ему не нужен. Он сам мог учиться… и учился. К слову, в клуб его как раз и не приняли.

— Не знаете, почему?

— Знаю. Потому что он полукровка, это во-первых. А во-вторых, спортсмен. И значит, тупой… некоторые стереотипы весьма живы. Среди своих он тоже не прижился. Там быстро поняли, что с Вихо нужно быть аккуратней… был один парень, тоже по спортивной стипендии. Бегун… и результаты показывал отличные. Ходили слухи, что выставлять на соревнования будут его… пока не поймали под дозой. Сверхдозой… его едва откачали. Так вот, прежде он наркотиками не баловался.

— Полагаете…

Хьюго лишь руками развел. И снимок принял аккуратно, бережно даже.

— Храню на память о себе прошлом. Искушение расслабиться весьма велико. И вообще отрезвляет. Так вот, то происшествие осталось лишь происшествием. Никто не хотел знать подробности, слишком многое могло бы выплыть, да… но я точно знаю, что, не выступая, Вихо утратил бы право на стипендию.

— Он его и утратил.

Хьюго осторожно кивнул. И сказал:

— К этому времени я был… довольно далек от дел моих однокурсников, — он погладил пухлые пальцы левой руки. — Но слышал, что у него совсем перестало ладиться с учебой. Не потому, что он был глуп. Скорее он не привык в чем-то себе отказывать. Он и со мной-то занимался исключительно потому, что честолюбие не позволяло быть отстающим. А дальше… был роман с одной девушкой. Потом с другой. Со многими девушками. Вихо им нравился. Было в нем что-то такое, привлекательное… и вечеринки. Он умел веселить людей. И его приглашали. Приглашали, но не принимали в свой круг. А когда он попытался ухаживать за Эмили… Эмили Локхард из тех самых Локхардов, его побили. Впрочем, Вихо недолго расстраивался. Он… у него…

Уши Хьюго зарозовели, а на щеках проступили пятна.

Вздохнув, он признался:

— Он начал жить с мисс Глэдсон. Она… у нас вела… основы правового этикета. Да… такая… не самая приятная женщина. Ее все побаивались, особенно девушки. Иногда мне казалось, что она их просто ненавидит. И представляете, как все удивились, когда…

…а уж обрадовались-то как… особенно, надо полагать, администрация университета.

Сколько ему было?

— Вижу, вы понимаете, насколько… неприятной оказалась ситуация. Возникли вопросы к мисс Глэдсон, и она вскоре перевелась. Я думал, что Вихо отправиться за ней.

— Он остался?

Кивок.

— Однако отношение к нему окончательно… испортилось. Его бы выгнали, но… насколько знаю, он имел некую беседу и ректор позволил ему остаться. Вероятно, побоялся, что если история до прессы дойдет… вы понимаете, какой мог быть резонанс?

Милдред склонила голову и чай допила.

По всему получалось, что парень был редкостным засранцем. А еще невезучим засранцем. Или недальновидным? Или и то, и другое сразу?

— Потом… знаете, многие ведь баловались травкой. На это, честно говоря, смотрели сквозь пальцы. Время было… сейчас все строже. Главное, чтобы совсем уж не наглеть. А Вихо приносил кое-что другое… посерьезней… «розовый туман» и еще, знаю, «трип». И мне предлагал. По старой дружбе… перед сессией. Многие брали… нагрузка была большая, не все справлялись. Я не рискнул.

— Разве за ним не присматривали?

Лука подал голос, и Милдред подумалось, что голос этот низкий, рокочущий, пугал. Как пугал незнакомых с ним людей и сам Лука. Он скорее на бандита похож, чем на федерала. И любовь его к черным костюмам нисколько не исправляет ситуацию. Костюмы ему откровенно не идут.

Сказать?

Еще обидится.

— Присматривали. Наверное. Я точно не знаю. Я… у меня был проект. И еще подработка. Меня взяли по рекомендации. Мне было просто некогда! Я ушел из кампуса, снял квартирку в городе… да, я мог себе позволить это и без родительской поддержки, хотя родители меня никогда не бросали. Тогда… я не хотел вникать в эти проблемы. Знаю, что была на старших курсах какая-то очень гадкая история… с девушкой… она покончила с собой. Да… но причастен был ли к этому Вихо? Понятия не имею. Поймите, для меня этот человек однажды перестал существовать… хотя…

Хьюго встрепенулся и вылез из-за стола. Передвигался он бочком, осторожно, будто опасаясь поломать довольно массивную с виду мебель.

— Когда я переехал в Нью-Йорк, мы встретились. Точнее он нашел меня. Явился… не в этот офис, сами понимаете, молодой специалист такого себе позволить не может. Не важно… он появился. Весь из себя… такой… вот яркий, да… весь из себя. Вот. И предложил дело… сказал, что по старой памяти… на доверии… что я могу подняться высоко, выше отца, если рискну.

— А вы?

— Сказал, что однажды я ему уже поверил. И больше ни о каком доверии и речи быть не может. Он ушел. И больше мы не виделись.

Глава 20

Покойник был засранцем. И закрадывалась мысль, гадостная такая, неправильная мысль, что нарвался он вполне себе заслуженно. Лука эту мысль гнал, потому как не его работа — судить.

Ему и так есть, чем заняться.

Подхватить под локоток Милдред, которая шла медленно, сосредоточенно, будто услышала что-то до крайности важное и теперь обдумывала это изо всех сил. Вон, и губы шевелились. А выражение лица упрямое-преупрямое.

От запаха ее духов кружилась голова.

И вообще…

— Ты ела? — получилось, пожалуй, чересчур уж мрачно. Но Милдред только головой покачала и сказала:

— Торт хочу. Шоколадный.

— Сначала мясо.

Она улыбнулась.

— Ты говоришь, как моя тетя. Правда, она в нас кашу впихивала. С тыквой.

— Тыква полезная.

— Никто не спорит. Но шоколадный торт вкуснее.

Милдред сама села на пассажирское место, предоставив Луке право вести свою крохотную алую машинку. Вот же ж… не было печали. Да он в нее и втискивается-то с трудом. А если чего поломает ненароком?

Он покосился на напарницу, которая сидела, закрыв глаза.

Может, еще и не поломает.

И не разобьет.

Наверное.

— Похоже, парень был на редкость неприятным человеком, — она заговорила, когда Лука выбрался со стоянки. С него семь потов сошло, прежде чем протиснулся между двумя древними авто, которые поставили так, словно нарочно желали выезд заблокировать.

А еще руль этот мелкий, кукольный будто.

И все непривычное, незнакомое. Бесит.

— Ага…

— Но не без способностей. Не будь у него совсем способностей, его и со стипендией не взяли бы. Да и потом сумели бы избавиться. Если б захотели. И странно, почему не захотели… очень странно.

Лука покосился.

Она сидела, закрыв глаза, и будто маска сползла с ее лица. Устала? Вчера вон выложилась, допрашивая. Надо будет домой отправить.

Только накормить для начала.

Что там она просила? Торт? Будет ей торт. Только сперва и вправду мяса хороший ломоть. Лука даже знал, куда ее отвезти, правда, имелись смутные сомнения. Такой роскошной женщине не место в забегаловке тетушки Ди, но… мясо там отличное.

И торты дают.

Лука знает. Он тоже торты любит, хотя о слабости этой своей предпочитает помалкивать, потому как несуразно мужчине его возраста и положения любить торты. То ли дело виски односолодовый или еще какие правильные вещи.

— Смотри, во-первых, та история должна была наделать шума. Университеты, как правило, предпочитают не обращать внимания на студенческие дела, пока студенты держатся в определенных рамках. Но парень вышел за рамки.

— Ага.

— Однако ему позволили остаться… почему?

— Скандал был не нужен?

— Не нужен, — согласилась Милдред и все-таки открыла глаза. Лука застыл, уставившись на дорогу. Сиденье было тесным, сама машина слишком уж юркой. — Но какой скандал? Парень-полукровка. Высоких покровителей нет.

— Или мы о них не знаем?

— Или мы о них не знаем, — охотно повторила Милдред. — Достаточно было аннулировать стипендию за поведение, порочащее… в общем, формулировку подобрать не сложно. И жалобу, думаю, Хьюго написал бы, если б слегка надавили.

Это точно.

Был в универе один такой, навроде Хьюго. Нет, может, толстяк и получше будет, чем Чак Пакстон, который отличался болезненной худобой и болезненным же любопытством. Вечно лез, куда не надо, а потом стучал… и жалобы строчил одна за другой.

— Ладно, допустим, он покаялся. Ему пошли на встречу. Но… дальше? Та история с конкурентом. Да одних подозрений хватило бы, чтобы выставить, но парня все равно оставляют. И после скандала с этой… мисс…

— Я записал.

— Спасибо.

Она потрогала ресницы и поморщилась.

— Сыплется, собака…

— Кто?

— Тушь. И глаза чешутся.

— Не красься.

— Страшной буду, — это прозвучало почти обреченно.

— Не будешь.

— Это ты меня просто ненакрашенной не видел, — она с трудом подавила зевок. — Так вот, подобные истории крепко вредят репутации университета. И даже если парень кругом не виноват, если там была большая и чистая любовь, от него все равно избавились бы, просто, чтобы не получить еще проблем.

— Пригрозил, что расскажет?

— Кому? — она потерла пальцы, измазанные черной краской и сдула остатки ее. — Вот смотри, кому и вправду он мог рассказать? Прессе? Да, там обрадовались бы. Такие истории читателям нравятся, отклик имеют всегда. Но… преподаватель уволен. Студент отчислен. И даже благовидный предлог нашли бы…

Пальцы Милдред вытерла платочком.

— Допустим, и вправду в очередной раз скандал давили. Но его могли бы перевести! Не важно, куда, главное, что подальше. Ты бы оставил настолько проблемного студента? Даже не так… проблемные всегда есть. Пьют, гуляют, дебоширят. Это часть жизни. Возраста…

— А ты тоже?

— В смысле?

— Пила, гуляла… дебоширила?

Смотреть Лука старался исключительно на дорогу. В городе было шумно и суетно, и машины заполняли полотно трассы, их стало как-то больше за последние пару лет. Или ему просто кажется?

— Пила… в основном обезболивающие. Гуляла с тросточкой и недалеко. первое время вообще в коляске приходилось. А дебош… какой из меня дебошир?

Оно и вправду. Не вяжется.

Каблуки.

И ноги.

Костюм, сегодня с брюками, что само по себе вызывающе, но еще и брюки эти из какой-то тонкой скользкой ткани, обтекают ноги как-то совсем уж неприлично. Красные туфли на толстом каблуке, который добавлял роста и без того рослой Милдред.

— Но я не о том. Почему его терпели? Ведь терпели же…

— Может, все-таки покровитель имелся?

— Может.

До самого ресторана она молчала. Думала. Точно думала. И Лука не отказался бы заглянуть в мысли ее. Может, и для него место в них нашлось?

Или лучше не лезть?

И вообще… какое это отношение имеет к делу? Верно, что никакого. А запрос он отправит. Пусть пошлют кого побеседовать с университетским начальством, глядишь, и объяснение найдется.

И с преподавательшей этой, у которой любовь приключилась.

Да и по девице, которая самоубилось, дела отыскать надо бы. Если оно вообще было, это дело.

Зачем ему это? Лука точно объяснить не мог. Просто знал, что стоит. Заодно и старого приятеля из отдела по борьбе с наркотиками надо бы дернуть. Услуга за услугу… глядишь, чего и прояснится, ну, помимо того, что покойный был редкостным засранцем.

В заведении матушки Ди пиликала музыка. Старый автомат, примостившийся в углу, хрипел и поскрипывал, время от времени меняя пластинки по собственному желанию.

Пахло едой.

И было на редкость немноголюдно, но это время такое, еще часик-другой и тесно станет.

Милдред огляделась, кивнула сама себе, соглашаясь с чем-то, и столик выбрала в самом дальнем углу. Села спиной к стене, руки сцепила и поинтересовалась:

— А торт тут точно есть?

— Точно.

И торт, и огромная отбивная, посыпанная зеленью столь щедро, что мяса из-за этого укропа не видать было. И картофель, разрезанный на половинки и обжаренный до хруста, политый соусом из топленого масла и сыра.

Горячий кофе.

Салфетки с вышивкой, — матушка Ди еще той рукодельницей была. Тишина, которой музыка вовсе не мешала. Милдред ела сосредоточенно, тщательно пережевывая каждый кусок.

— А мы однажды статую сперли, — зачем-то сказал Лука. — На последнем курсе когда… я как раз перевелся… на новенького, сама знаешь, всех собак спустить готовы были.

— Развлечение.

— Ага… вот… но у меня ж кулаки, — он сжал кулак, и Милдред согласилась, что аргумент впечатляет. — Пару раз подрались, потом вроде и ничего. С одним и вовсе… приятелями стали, да. Он и предложил статую спереть. Но мы пьяные были…

Он замолчал, чувствуя растерянность.

Никогда-то Лука не умел вести светских бесед.

— Статуя большой была? — поинтересовалась Милдред, вилку облизывая.

— В том и дело, что мелкая. Даже не статуя, а так… — он провел ладонью по груди. — Досюдова.

— Бюст?

— Он самый. На постаменте. Обычно на него трусы надевали, красные. Почему — не спрашивай, сам не знаю. А мы решили, что спереть — смешнее. Только кто знал, что он такой тяжеленный? Мы-то от постамента оторвали… вот тоже не помню, как. Помню, что смешно было аж до колик… ну и потом уже не смеялся, когда реставрацию оплатить заставили.

Лука вздохнул и подвинул тарелку с тортом.

Кусок маленький. Надо было два брать. Хотя… он чувствовал себя сытым и ленивым, и даже почти счастливым, потому как место было хорошим.

И время.

И женщина, сидящая напротив.

Она отложила вилку. Взглянула на Луку и сказала тихо:

— Я должна понять, что он был за человеком. И чем именно разозлил Чучельника.

— Влез, куда не просят?

— Нет… тут другое. Личное. Понимаешь, на человека постороннего можно разозлится, но как правило это чувство быстро проходит. И только самые близкие люди способны порождать действительно глубокую ярость. Он ведь не просто его убил.

Странно есть торт и разговаривать об убийствах. Милли вот терпеть не могла, когда Лука, что называется, приносил работу на дом. В ее доме не было места ничему такому, мрачному, нехорошему. А он постоянно забывал.

И притаскивал.

Что настроение мрачное. Что оружие. Что приятелей, которые, не желая вникать в тонкости его, Луки, взаимоотношений с Милли, заговаривали о работе. И Милли огорчалась. Она поджимала губы. И хмурилась. Она становилась такой вежливой и холодной, что дрожь брала.

— С женщинами он заботлив. Нежен, — Милдред ела торт медленно, явно наслаждаясь. И тот вправду был хорош. Темный, сладкий, с легкой нотой корицы. — Ни следов истощения. Ни истязаний.

— Только шкуру снимал?

— Это не пытка, — Милдред покачала головой. — Это часть его фантазии. Тебе, да и любому нормальному человеку, она кажется сущим безумием. Безумием и является, хотя в остальном Чучельник вполне адекватный человек.

— Адекватный?

— Уверяю. Подними архив. В тот раз работала горячая линия. И первым делом люди жаловались на кого? На тех, кто по их мнению, отличается от прочих. И всех ведь проверяли, но безрезультатно.

— Ты поэтому в психологи пошла?

— И поэтому тоже. В оперативники меня бы точно не приняли. Спина все-таки накладывает определенные ограничения. После кресла я пару лет с корсетом ходила, о службе вообще речи быть не могло. Вот пришлось искать свою дорогу.

Лука кивнул.

Понятно. А и вправду… тогда звонков было много. И он сам пару дней провел на линии, слушая про соседку, которая приваживает кошек или про соседа, вина которого в том, что слишком уж часто он молится. Или не молится. Носит белые ботинки.

Черные.

Бьет жену. Или просто скотина по всеобщему мнению.

— А он не выделился. Он такой же, как они. Он внешне дружелюбен. Его наверняка считают хорошим человеком, быть может, слегка замкнутым. Или невезучим?

— Почему?

— Вряд ли у него сложились с кем-то близкие отношения. То есть, он играет в близкие отношения, но играть и по-настоящему кого-то к себе подпустить — разные вещи. Нет, он слишком осторожен. И следовательно, семьи у него, скорее всего, нет. Семья накладывает слишком большие обязательства. Люди с настолько социопатическими наклонностями могут сдерживаться, притворяться, но все равно они знают, что отличаются от прочих. Он не стал бы рисковать.

Она сняла шоколадную крошку и отправила в рот.

Милли любила чизкейки, а на шоколад у нее была аллергия. Может, поэтому они разошлись? Потому, что Лука так и не нашел в себе сил отказаться от шоколадного торта?

И подчиниться правилам.

Вполне себе простым понятным правилам, которые пошли бы ему на пользу. Ведь не сложно же перевестись в другой отдел? В тот, в котором нет командировок? Где работа с восьми до пяти и час обеда. Милли бы готовила эти треклятые обеды.

И складывала бы в сумку.

И навещала бы его на работе. Изредка. А еще устраивала бы пикники для соседей с их детьми и собаками, к которым позже всенепременно присоединились бы собственные Луки дети. И собаки тоже.

— Он должен был бы попробовать, хотя бы затем, чтобы не отличаться от сверстников. Вероятнее всего, его полагали застенчивым. А когда отношения развалились, все сделали вывод, что он однолюб… или что-то в этом роде. Ему оставалось поддерживать легенду.

Она прикрыла глаза.

— Его знают… он мил… предупредителен… он ничем не выдает своей натуры…

…как и многие другие ублюдки, которые притворяются людьми. Лука знает. А еще ему жаль, что так получилось с Милли.

Точнее не получилось.

Может, и вправду стоило перевестись? В статистический отдел. Или в архив? Или вообще в полицию. Там бы его взяли.

А он не смог.

Скотина.

Глава 21

— Слышала, — Гевин сидел на камне и мотал ногами. Рядом с камнем пристроился сеголетка, пока еще безымянный и незнакомый, стало быть, только-только выползший из норы. Куцые крылья его топорщились, а кривоватые молочные иглы на спине то поднимались, то опадали. — Убили кого-то.

— Кого?

Я протянула к дракону руку, но он зашипел, предупреждая, что знакомиться не хочет. И хвостом еще шлепнул, благо, сапоги выдержали.

— Будешь Вредина, — решил Гевин и, наклонившись, подхватил дракона под брюхо, тот и обмяк. — Понятия не имею. Майкл сказал. А ему вроде Джорджи, а она у Маккорнака в секретаршах…

И любопытна без меры, но врать не станет, разве что преувеличит слегка.

Драконыш вытянулся на коленях Гевин и прикрыл желтые глаза. Из ноздрей его вырвался серный дымок. Кончик его хвоста подрагивал, и шипы покачивались.

— Чей?

— Азалии… единственный выжил. В кладке пять яиц было.

— Много.

Азалию я видела издали. Нравом она отличалась на редкость необщительным даже для дракона, и признавала лишь Гевина.

— Три сразу скинула…

— Институтским отдал?

— Все высидеть пытаются, — Гевин поскреб драконыша за ухом. — Только не вышло. Просили еще одно, но я себе не враг.

И верно.

Драконица сама выбирает, какие яйца оставить. И если те, что выкатываются за пределы гнезда, ей мало интересны, то к оставшимся лучше не прикасаться.

— Вывелись двое, но один зиму не пережил. Слабенький был… а эта вот… скоро линять начнет.

Чешуя и вправду побледнела, а на боку будто трещинами пошла, верная примета.

— Легкой вам…

— Ага… — Гевин почесал кончик носа. — Ты… может… того, узнаешь у Томаса?

— Что узнаю?

— Кого убили?

— Зачем? — вот мало мне было интересно, кого убили. Да и за Гевин прежде я не замечала такого любопытства. Он пожал плечами и сказал:

— Так… интересно… старик говорит, что федералы понаедут. Что в прошлый раз они тут всех трясли… а у меня…

Он слегка покраснел.

И признался:

— Документы того… не те… я ж…

И почему меня это не удивило? Егеря вовсе большей частью не из местных. Я не знаю, почему так получается. Дерри говорил, что дело не в драконах, а в людях.

Люди слабые.

И боятся.

А драконы страх чуют. Да и вообще… сложное это дело, с ними говорить, даже не говорить, а хотя бы слышать. Гевин вот слышал. И потому наши просто не задавали вопросов, откуда он пришел и зачем. Прижился? И ладно.

— Оно-то… мне выправили, но… если федералы копать начнут, то… вылезет.

— Ты в розыске?

Он нервно дернул плечами, а мелкая драконица зашипела. Она чувствовала его беспокойство, а еще ей казалось, что я в том виновата.

— Не знаю… я… отчим мой… из шишек, да… мамашу бил. И меня бил. Я подрос и ответил. А он грозиться стал, что… в общем, я сел и уехал. Да. Может, и в розыске. Не знаю.

И глядит на меня этак, выжидающе.

А я что?

Мне еще Сапфиру выпаивать, которая на крыло стала, а потому резко передумала лечиться, преисполнившись почти человеческой веры в то, что само оно пройдет.

И гнездо смотреть.

С Лютым опять же перемолвиться надо, вдруг да приметил что неладное. В последние дни было до отвращения неспокойно. И отнюдь не из-за Чучельника.

— И чего ты от меня хочешь? — каюсь, спросила я не слишком дружелюбно. И драконица на коленях Гевина вновь зашипела. — Чтоб я узнала, задержат тебя или нет?

— А ты можешь?

— Пусть Оллгрим к шерифу подойдет, — подумав, сказала я. Все равно ведь не отстанет. Хотя Гевин не самый занудный из наших. Но самый молодой. Почти. Я моложе лет на пять, а вот остальные старше и намного. И Оллгрима это беспокоит, потому что желающих стать егерями не так и много, а годных для того вовсе нет. А потому Гевина он не отдаст. — И поговорит. Шериф уже к базе допуск имеет. Наверное имеет.

Уточнила я на всякий случай, уж больно блеск в глазах Гевина появился нехороший.

Сиротинушка…

Все мы тут сироты, если разобраться.

— Да и сам подумай. Шериф тебя наверняка пробивал, — я присела на соседний камень.

Море сегодня переливалось всеми оттенками голубого. Редко случается, чтобы такое яркое. Надо бы к дальним камням спуститься, рыбалка должна хорошей быть.

Или не идти?

Драконы все равно рыбы натаскают.

— Он, конечно, старику верит, но при том хитрый лис, да… — чем больше я говорила, тем сильнее сама верила каждому слову.

А ведь и вправду.

Это ведь только кажется, будто Маккорнак в стороне от нас держится. Или это правильнее сказать, что мы в стороне от него? И от людей тоже? Но натуру лисью не обманешь. Вон, когда Билли объявился, шериф меня предупредил, что парень он мутный и с приводами за спиной. Как он тогда выразился? В такого легко встрять, а выбраться попробуй-ка.

Прав оказался.

Я потерла бок. Пусть ребра давно уже зажили, но стоило про Билли вспомнить, как они отозвались. Вот ублюдок. А самое странное, не понятно мне теперь, как я вообще до такого дошла.

Почему позволила?

Нет, дело не в Билли, а в Гевине, который сидит, вперившись в меня внимательным взглядом. И чесать вон перестал к огромному неудовольствию драконицы. И не нравится мне его взгляд, чересчур уж внимательный.

— Ему не нужны беспокойные чужаки. Если бы на тебе что-то висело, он бы знал. Или знает.

Другое дело, Маккорнак из-за мелочи не станет с нашими отношения портить. А Оллгрима не слишком волнуют чужие грехи.

— Спасибо, — Гевин все же поскреб между лопатками, и куцые зачатки крыльев довольно задрожали. А под горлом драконицы раздулся мешок. — Еще… у наших… не все и не всегда… закон соблюдают.

Тоже мне новость.

Я и сама… небось, по закону я должна сдавать драконью чешую в заготконтору по установленным правительством ценам. И не только чешую. Но туда уже тысячу лет никто ничего не носил, потому как цены эти как раз тысячу лет и не менялись.

— Еще говорят, — Гевин поднялся. — Это Эшби виноват.

Он был большим и каким-то беззащитно неуклюжим. Вот и сейчас встать встал, а про драконицу забыл, благо, сама она, извернувшись, вцепилась в плотные штаны.

— В чем?

— Не знаю. Майкл сказал. А Оллгрим услышал и побил его. Палкой. По плечам. Сказал, что Майкл придурок. И что если Эшби не станет, то и нас тоже…

Вот в это верю.

— А еще… что это все по-новому… но федералы все равно понаедут. Думаешь, если я схожу…

— Хуже не станет.

— А если меня все-таки ищут?

— Маккорнак подскажет, где пересидеть.

Я была уверена, что даже если Гевин переломал отчиму все ребра и отбил последние мозги, шериф закроет глаза на сие печальное обстоятельство. И задерживать не станет. А Оллгрим… что федералы? Сегодня есть, завтра нет. В горах достаточно тихих мест, где можно переждать и грозу, и бурю, и федералов.

— Спасибо, — Гевин был из тех немногих людей, которые смотрели на меня снизу вверх. И почему-то от этого становилось слегка не по себе.

Вот и сейчас я сдержалась, чтобы не отодвинуться. Выдавила улыбку и сказала:

— Только расчешись. И постригись.

Он кивнул.

И драконицу подхватив, на плечо усадил, а та поспешила вскарабкаться на голову, вцепившись тонкими пальцами в колтуны Гевина.

— Я серьезно. Если пойдешь к шерифу, то постарайся выглядеть, как нормальный человек.

А то с него станется припереться вот так, с иглицей в волосах, с бородой, что росла клочьями и делала Гевина куда старше его тридцати пяти лет. И в одежде нынешней, которую он, надо полагать, неделю не менял. Нет, драконам, может, и нравится, вон, пропах серой и камнем, но у меня лично в носу свербит.

Гевин осторожно кивнул. И заработал шлепок хвостом.

Усмехнулся.

— Не позволяй им на шею садиться, — запоздала предупредила я.

— Она просто маленькая, — он бережно прикрыл драконицу ладонью, под которую та уместилась вся. — И только-только из гнезда выползать стала. Боится.

Вижу, что боится.

Но это же не повод.

— К Нику загляни. Пусть даст толченой скорлупы. И там еще что-то… для костей. И шкуры. Хорошая штука…

Правда, жрут они ее неохотно. Вот и Сапфира нос воротила от рыбы, в которую я запихивала горькие травяные шарики.

— Будешь выпендриваться, Лютому пожалуюсь, — я дернула ее за край крыла. — И Нику тоже. Он сказал, чтобы ты пила.

На меня фыркнули.

И обдали облаком горячего пара. Но рыбу проглотили, только на драконьей морде появилось выражение, показывающее, сколь ей противно.

— Вот и хорошая девочка…

Я прошлась по пещерам. Подкормила мелочь вареными яйцами, до которых они были большими охотниками. Сгребла в кучу старые кости, надеюсь, до вечера не растащат. А там и Лютый вернется, пыхнет огнем и обратит в пепел.

Ни к чему в пещерах паразитов разводить.

Море подкатывало седою волной. Та разбивалась о камни, выплевывала пену, которая медленно таяла, подновляя белесую корку соли. Сами камни торчали клыками древнего зверя, быть может, того самого первородного дракона, в существование которого верил Дерри.

Не знаю.

Здесь было тихо. Хорошо. Удобно думать.

И я, устроившись на грязном валуне — с одной стороны он порос седоватым лишайником, с другой покрылся коростой старых раковин, — держала удочку. Поплавок плясал, то и дело уходя под воду, чтобы вынырнуть совсем не там, где должно.

Рыба…

Где-то была.

У самой черты горизонта кружили драконы, при том на одном месте. Косаток нашли, что ли? И пытаются отогнать кого от стаи? Любопытство мое было ленивым. Да и вовсе хотелось бросить все…

…сесть и уехать.

Куда?

Не важно, хоть бы и в пустыню, чтобы вокруг лишь пески и дорога, и никого живого… и будто чуяла.

— Так и знал, что найду тебя здесь, — Оллгрим не был таким уж стариком, только-только пятый десяток разменял. Для наших вообще не срок.

Дерри мало до восьмидесяти не дотянул.

— И зачем было искать?

Следовало признать, что в последнее время в горах стало людно.

Он остановился на тропе, сделал глубокий вдох и потянулся.

— Хорошо здесь… тихо.

Ага.

Море вот шелестит. Иногда ветер трется о камни, и те потрескивают, жалуются на невыносимую тяжесть бытия. Порой море приносит игрушки — обломки досок, обрывки водорослей. Однажды даже шляпу, слегка разбухшую и пожеванную с одной стороны.

Оллгрим спускался, и камни шелестели под его ногами. Значит, разговор серьезный.

И это злит.

Я не хочу серьезных разговоров. И не хочу ответственности. Не хочу думать. Выбирать. Гадать. Я хочу вот просто сидеть и ловить рыбу. Потом подняться. Пересчитать молодняк. Прощупать живот Гальки, которая эту самую гальку глотает слишком уж активно. И посмотреть, как затягивается рана на крыле Малыша. Потом, быть может, собрать чешуи.

Или сходить в ту дальнюю пещеру, где из стены сочиться черная жижа.

Проверить зубы Граниту, в прошлый раз пробил десну рыбьей костью и, паразит этакий, терпел, пока надулся желтый шар гноя. Найти еще какое дело из неотложных и никак не связанных с людьми. А вечером, вернувшись домой, разогреть на сковороде тушенку, вскрыть к ней фасоль и, устроившись на террасе, смотреть, как догорает на песках очередной закат.

Но нет…

Оллгрим остановился за моей спиной. В трех шагах, но все равно близко. Слишком уж близко. Я развернулась и, вытащив удочку, воткнула ее в песок.

— Что надо?

Он невысокий. И крепко сбитый, будто вырезанный из куска красного гранита. Загар прочно въелся в эту просоленную кожу, и я не представляю Оллгрима другим.

Острый нос

Узкие губы.

Брови седые, но только брови, в темных волосах седины — пара нитей. И они исчезают в толстой косе. У Оллгрима она мало короче моей. А еще он любит украшать косу лентами и серебряными безделушками. Он носит черную куртку из уплотненной кожи. И черные же штаны, на которых выделяются цветом латки. На его поясе висят пара ножей — поговаривают, что управляется он с ними весьма и весьма ловко — и револьвер.

Ни разу не видела, чтобы Оллгрим вытащил оружие.

— Разговор.

Он не любит говорить. Он вообще по натуре молчун, хотя драконы его любят, особенно Лютый. Меня он только терпит, но… так правильно. В стае должен быть старший.

— Говори.

— А ты не меняешься, Уна. Как была ершистой, так и осталась, — он все же отступил в сторону, обошел валун и оказался у самой береговой черты. — Но и хорошо… признаться, я долго сомневался, стоит ли тебя брать. Не потому, что не верил в способности. Они у тебя имелись. И имеются.

Оллгрим поднял ладонь, перечеркнутую нитью шрама.

— Дело не в драконах. Не только в них. Так уж получилось, что в егеря идут мужчины. И женщина могла доставить множество неудобств. От женщин часто случаются неудобства.

Поговаривали, что в молодости Оллгрим был красавцем. Он и сейчас ничего. Вон, в церкви, куда Оллгрим заглядывает, дамочки так и липнут, облизывают взглядами. А после службы окружают разноцветной душной толпой, наперебой расспрашивая о драконах.

На драконов им плевать.

А вот старый холостяк вызывает неподдельный интерес. Наверное, хорошо, что я больше не заглядываю в церковь. Меня это лицемерие всегда злило.

Почему он так и не женился?

Или… среди егерей семейных было пару человек. Остальные… наверное, им тоже проще с драконами, чем с людьми.

— До тебя… давно… когда я был молод… взяли одну женщину. Красивую. Очень красивую. И очень сильную, — Оллгрим оперся на камень. Смотрел он не на меня, а на море и небо, и пляшущих драконов, которых стало больше. Определенно, косатку загоняют.

Или кита?

Киты в наших краях тоже появлялись, но редко. Хорошо, если возьмут, на всю стаю хватит. И людям достанется.

— Я влюбился. Мне казалось, что это взаимно.

— Нет?

В позапрошлом году у Лютого вышло выгнать на камни молодого горбача. И стая пировала несколько дней, а институтские откачали пару галлонов китовьих мозгов.

— Нет, — Оллгрим, щурясь, вглядывался в небо. — Кита гонят.

— Или косатку.

— Кита. Косатки хитрые, их надо брать кругом, а тут, смотри, Лютый ведет, а Гранит с Октавой в загонщиках. Мелочь на подхвате… опять жаловаться будут.

— Кто?

— Экологи. Киты ныне редкость… всех повыбили.

— Так не драконы же!

— Не драконы… Аннабель дала понять, что сердце ее свободно и все такое. Она принимала подарки. И раздавала обещания. Она заставила меня думать, что я нашел именно ту женщину, с которой стоит связать свою жизнь. Как выяснилось, не только меня.

Он поморщился, но продолжил.

— Все выяснилось, когда я решился сделать предложение. Она взяла время… подумать. Да, так она выразилась. Серьезный шаг и все-такое. Она не уверена, что готова к нему, да… признаюсь, мне было неприятно. Любой мужчина, сделавший предложение, рассчитывает на согласие. Или на отказ. Но… не на подумать. Тогда Дерри… он был моим наставником…

Знаю.

Он многих научил. И драконов, и людей. И тоска разлилась под сердцем, нашептывая, что он единственный, кому не было плевать на меня, что без него я бы пропала.

И пропадаю.

Я наклонилась и зарыла ладони в мокрый песок, сосредоточившись на ощущениях. Холод. Здесь и летом не бывает жарко, а ранняя осень и вовсе приносит лед. Скоро он появится на песке седоватыми лужицами, которые к полудню будут исчезать, чтобы вечером вернуться.

— Дерри сказал, что Аннабель не совсем честна со мной. И что в любом ином случае он не стал бы вмешиваться, но он видит, насколько я увлечен. А потому считает, что я имею право знать. Он… отвел меня… в одно место. Велел ждать. Я ждал. И злился. Думал, Дерри ничего не понимает. Сам одинок и того же желает другим. Да.

— И чем закончилось ожидание?

Пальцы прихватывало холодом. Они наполнялись их, начиная от самых кончиков, которые уже занемели, и заканчивая ладонью.

— Чужой беседой, свидетелем которой я стал. И не только беседы. Полагаю, она давно встречалась со Станиславом на этом месте. И отношения их зашли куда дальше, чем стоило бы. Раньше женщины больше внимания уделяли тому, что принято называть моралью.

Ага.

Я услышала. И поняла. И пожала плечами. Какая разница, что было раньше?

— Аннабель рассчитывала, что и Эшби не устоит, женится на ней.

— Это который…

— Отец Ника. Он тогда еще не был женат. Да… однако сам Станислав имел иные планы. Это я уже узнал потом. Когда решился с ним поговорить.

— О чем?

Как по мне ситуация была однозначна.

— О том, что он должен нести ответственность за свои поступки, — спокойно ответил Оллгрим. — Сперва я поговорил с Аннабель. Попросил ее вернуть кольцо, поскольку о свадьбе не могло быть и речи. Я бы понял, откажи она мне сразу.

Он покачал головой и заметил:

— Не возьмут. Смотри, Лютый на волну почти лег, как бы не поломался.

Драконий рык ударился о скалы, разбившись на осколки эха.

— Мы поссорились. АННАБЕЛЬ не считала себя виноватой. Даже когда я сказал, что видел ее с Эшби… она оказалась не совсем той женщиной, которую я себе представлял.

Может, поэтому он так и не женился? Может, теперь в любой искал подвох? А я? Я тоже буду видеть в каждом мужчине Билли? Того классного парня, с которым можно лететь к закату, захлебываясь от смеха?

— Танцуй, крошка, танцуй… — он раскладывал костер, а я кружилась. И пламя летело, плевалось искрами. Оно отражалось в воде лагуны, где мы купались.

Нагишом.

Тот Билли смеялся и кружил меня.

Целовал.

Обещал, что теперь-то все будет иначе…

— Она хотела устроить свою жизнь. Так она сказала. И добавила, что мне не стоит вмешиваться. Я бы и не вмешивался, но дар позволяет видеть больше. Руки отморозишь.

Я вытащила их из песка и пошевелила остекленевшими пальцами.

…в первый раз Билли отвесил мне пощечину спустя пару месяцев совместной нашей жизни. Без повода. Просто мимо проходил и отвесил. И я еще, помню, удивилась, как такое вообще возможно. А он тут же обнял, начал извиняться, что-то там такое говорил.

Я поверила.

И в следующий раз… и опять… и даже когда ребро треснуло, все равно поверила, что он это не нарочно, что я сама виновата. Не нужно было злить его.

— Когда я понял, что не ошибся в своих подозрениях, что Аннабель беременна, я отправился к Эшби.

Надо же, какие здесь кипели страсти.

…а когда я забеременела, Билли хватило одного точного удара в живот, чтобы решить проблему. Теперь, оглядываясь назад, я не могу понять одного: почему я позволяла так с собой поступать?

Почему терпела?

Верила?

Почему убегала, прячась среди скал, ночуя в драконьих гнездах, благо, там тепло? Почему просто не обратилась… хоть к кому-нибудь?!

— Внебрачная связь — это одно, а беременность и внебрачный ребенок — совсем другое. Нас со Станиславом нельзя было считать друзьями… тем более ввиду молодости и, что уж скрывать, обиды, я был не слишком к нему расположен.

…Билли говорил, что мне не нужны друзья.

Их у меня и не было. Кроме Ника. Но Ник как раз был занят с Зои, а Вихо не стало, и все сразу приключилось, поэтому мне и нужен был кто-то, кто отвлек бы.

Отвлек.

Наверное, если бы он не уехал, все бы закончилось печально. Как скоро он бы меня убил?

— Но я пошел. Тот разговор дался мне нелегко. Однако Эшби выслушал. И был внимателен. И пообещал, что позаботиться об Аннабель. Я требовал, чтобы он женился, а он сказал, что девушка, которая обманула одного, может обмануть и другого.

…Билли тоже говорил, что я много лгу.

Он меня прощал.

Поначалу.

Но женская натура такова, что не способна не лгать. Словом, жестом, взглядом. Он видел в моих глазах интерес к другим мужчинам. И обещание измены. Все женщины изменяют, если им волю дать. Билли не давал. Билли умел объяснять, чего делать не стоит.

И я старалась.

Очень старалась.

Только все равно не достаточно.

— Он сказал, что поддержит ее и после рождения ребенка. А если это окажется его ребенок, женится на Аннабель.

— А как…

— У старых семей всегда были способы проверить.

— И что дальше?

— Дальше? Аннабель уехала.

— Куда?

— Понятия не имею, — он пожал плечами. — Она заглянула. Сказала, что ей жаль, что так получилось, но… она красивая женщина и хочет красивой жизни, а не возиться с драконьим дерьмом.

Вот это зря, не так уж много дерьма в пещерах. Совсем малыши гадят или сеголетки, а взрослые стараются свои дела подальше от дома справлять.

— Сказала, что Эшби предложил ей дом в Тампеске, и быть может, у них все сложится. Потом. Когда ребенок родится.

— Но не сложилось.

Оллгрим ответил не сразу. Он смотрел на драконов, которые по-прежнему кружили над морем, но как-то рассеянно, что ли. Видать, кит ушел.

— Она не вернулась. А Эшби женился на другой. Я… нашел повод встретиться с ним. Он часто здесь появлялся, следил за драконами. Так вот, он сказал, что Аннабель слишком много лгала. И когда ложь ее стала очевидна, то… ей пришлось уехать. Он не знал куда. А я… я не стал искать. Зачем?

Только жил один.

И я, похоже, обречена. Оно и к лучшему. Одной — всяко безопасней.

— Так вот, когда Дерри привел тебя, я буквально кожей почувствовал, что проблем не избежать. Я пытался его переубедить, а он ответил, что, если я дурень, то не надо так и про других думать. И потребовал дать тебе шанс. Я дал. Я не мог ему отказать.

…Дерри и тогда уже был болен.

Наверное, поэтому и спешил.

Егерей учат, но это процесс небыстрый. Сперва старшие рассказывают про драконов и пещеры, заставляют зубрить карты, потому как нет ничего смешнее егеря, который заблудился на участке.

Водят по старым норам.

Дают трогать гнезда.

Знакомят со старшими. Помню, когда Лютый склонился надо мной, разглядывая желтыми, будто из янтаря выточенными, глазищами, я мысленно попрощалась с жизнью.

А он почувствовал мой страх и вздохнул.

Он не любил пугать детей, даже человеческих.

Будь Дерри здоров, меня бы не подпустили к драконам до девятнадцати, а то и до двадцати одного. Но Дерри был болен. И болезнь сжирала его изнутри, заставляя торопиться. Поэтому он и уступил старшинство Оллгриму. А тот принял.

— Признаю, я ошибся. Ты стала своей. И ты поймешь то, что я собираюсь сказать. Они хотят разрешить охоту.

— Что?

— Охоту на драконов, — уточнил Оллгрим, будто это нуждалось в уточнении. — Лет десять тому начались разговоры, что их стало много. Здешняя популяция никогда не превышала в пару сотен голов, а сейчас драконов больше тысячи. И это действительно много.

Да.

Наверное.

Никогда не думала.

То есть, думала, но о том, что поголовье стада, которое держит заповедник, пора бы увеличить. Вдвое. Или втрое. Драконы не голодают, но это пока. В нынешнем году только на моем участке строят три новых гнезда. А если прибавить сеголеток и молодняк, который собрался за прошлые годы… и еще тех, кто появится на свет. И тех, кто на этом свете уже не один десяток лет обретается.

— Драконы живут долго. Изумруду было за сотню, да и то ушел он отнюдь не из-за слабости. Просто… время пришло.

Я знаю.

Но думать о том тяжело.

— У нас два выхода, — продолжил Оллгрим. — Или расширяться, разводить больше коров с овцами, но под это нужны пастбища, а откуда их взять? Все, что в горах, мы освоили. Остается город или пустыня. А сама понимаешь, в пустыне какие коровы?

— Или… — тихо продолжила я, уже понимая, что услышу.

— Или сокращать поголовье. В Китае охота разрешена. Всегда была разрешена, но исключительно с одобрения Императора. И подобное одобрение стоит дорого…

Лютый, скользнув над волнами, поднялся в небо. И стая пошла за ним. Драконы купались в лучах солнца, переливаясь всеми оттенками радуги. Их тени ложились на воду.

— …вот и у нас нашлись умники, которые решили, что неплохо бы пополнить бюджет за счет выдачи лицензий.

Ерунда какая.

Нет.

Безумие.

Охотится на драконов? Это… это даже в голове не укладывается.

— Часть денег обещают отдать заповеднику…

— Радость какая, — кулаки сжались. И кто ж это умный такой?

— Проект готов. И даже подавался в Сенат… несколько раз. Однако одобрения не получил. У Эшби серьезные друзья.

У Ника?

Или он про его отца? Того, кто разъезжал на черном каддилаке и приносил мятные карамельки утешением после микстуры.

— Эшби — старая семья, интересы которой весьма обширны. И очень богатая семья. Настолько богатая, что самим этим богатством занимаются специально нанятые люди, а Эшби делают то, что нравится им самим.

Хорошо, наверное.

Или не хорошо?

Если подумать, то Ника никогда не волновал вопрос денег. С другой стороны, и меня не волновал вопрос его денег.

— Опять же договор с айоха существует. И Эшби — его живой гарант. Во всяком случае, пока жив кто-то из них, правительство ничего не может сделать. Точнее может… и делает. За последние десять лет наше финансирование сократили вчетверо. Добавь инфляцию. Прибавь кое-какие добровольные пожертвования и то, что платит институт. Нам просто не за что расширяться. В последнее время скот дополнительный закупаем мы за то, что дает Эшби.

— И если его не станет…

— Не станет и этих денег.

А с ними скота, который нужен, потому что драконов и вправду много, и на коров они охотятся с немалым энтузиазмом, особенно молодняк.

Не будет коров — море всех не прокормит, и нам придется выбирать. Дать драконам умереть с голоду или… разрешить охоту?!

— А… как же мы тогда?

Драконы не простят предательства. Они долго живут бок о бок с людьми, настолько долго, что давно уже перестали нас бояться. Да и видят ту пользу, которую мы приносим. Но если человек убьет дракона…

— Там считают, что популяция достигла того уровня самовосстановления, что… забота о ней тоже излишня. И да, половина фонда зарплаты — это деньги Эшби.

Чудесно.

А драконы улетели, хорошо, если к морю. Но моря и вправду недостаточно. Оно богато… было. Пока не пришли люди не поставили перерабатывающие заводы. Пока китобои не истребили почти всех китов, оставив лишь, пожалуй, косаток, слишком умных, чтобы вот так позволить от себя избавиться.

Крупная рыба ушла.

А ту мелочь, что осталась, Лютый просто не выловит.

И что им делать?

— А они понимают, что драконы будут искать еду. И что возможно, найдут куда ближе, чем им представляется?

В лучшем случае, будут разорять фермерские хозяйства, возродив позабытую уже войну, где хватило места и ядам, и гарпунам, и ловчим ямам, в которых ломались крылья. В худшем… человек — тоже мясо. И стоит одному попробовать.

Они умные.

Они догадаются. Нет, не сейчас, когда голод их не мучит, но потом, когда те, кто еще недавно заботился, вдруг окажутся бессильны.

— А Ник… знает?

— Знает. И говорит, что пока он жив, бояться нечего.

Пока.

Он.

Жив.

Так себе гарантия. Мне вдруг вспомнилась буря. И старый дом, где пол пел о давних славных временах. Зои с ее неспособностью пошевелиться. И ненависть в глазах ее матери. А еще слова моей собственной, о том, что Эшби больше не нужен городу.

Эшби городу мешает.

— А еще сказал, что у него есть доверитель. И даже его смерть мало на что повлияет. Но я знаю, что и здесь он ошибается. Смотря кем его сделают.

Сделают?

— Что ты знаешь?

— Больше, чем хотел бы, — Оллгрим огляделся и поморщился. — Когда… Чучельник впервые появился, то наделал много шуму. Знаешь, его прозвали сперва Убийцей, который знает толк в искусстве. Но это слишком длинно. Ник вернулся незадолго до первого случая. Только-только окончил учебу. Хирург… все знали, что он собирается уехать, его ждали в Нью-Йорке. И он уехал, но потом вновь вернулся, чтобы остаться навсегда. Почему?

— Ник не убийца.

— Я рада, что ты уверена в этом. Но на самом деле, скажу честно, мне глубоко плевать, убийца он или нет. Я лишь знаю, что многим понравится вариант, в котором Эшби признают виновным. А лучше всего, убьют в процессе задержания.

— Но убийца…

— Притих на полтора десятка лет. И насколько я понял, о нем заговорили лишь потому, что буря вскрыла кладбище. Так что, можно предположить, что ему хватит ума опять притихнуть.

Хватит.

Это да… и все равно.

— Я тут при чем?

— Ты хорошо знаешь Ника. Лучше, чем кто бы то ни было. И ты полностью ему предана. А потому, если вдруг ты заговоришь о его причастности, то сомнений не останется.

— Я не заговорю.

Стало горько во рту. Оллгрим и вправду думает…

— Я рад, если так, но порой… кто-то считает, что ты зла на него. Из-за Зои. Что ты ревнуешь.

Ревную.

Отрицать не стану. И да, на свадьбу его я не пошла, напилась до полного отупения. А на следующий день слушала Вихо и злилась. На Ника. На него. На себя саму.

Но неужели этого и вправду хватит, чтобы обвинить… в таком?

— И что ты была бы рада отомстить.

— Нет.

— Я знаю. Я изучил тебя, Уна. Дерри хорошо разбирался в людях. И мне тоже его не хватает. Он бы знал, что делать. Так вот, тебя вполне могут разыграть втемную. Подкинуть что-то, о чем ты не сможешь молчать. Или поставить в ситуацию… не знаю какую, знаю, что искушение будет велико. А ты, уж прости, никогда не была сильна в подковерных играх.

— Мать Зои его ненавидит.

— Знаю.

— И если Ника не станет, то… Зои ведь вполне в своем уме и может быть наследницей. Если по закону. А ее матушка опекуном. Так?

— Если завещания нет. А оно, как понимаю, есть.

— Ты об этом знаешь. А они?

Вот тут он развел руками. Да… рассказал ли Ник о завещании? О том, что оно вообще имеется, не говоря уже о содержании? Сомневаюсь. Я вот не знала.

И миссис Фильчер может не знать.

— Слухи уже идут, Уна. В городе шепчутся, что та девушка, которую утром нашли, что она ее когда-то видели с Ником. А потом она исчезла. И о том, что его отец был неплохим охотником, а значит, и сына научил бы. И что убийства эти, пятнадцать лет тому, начались после его возвращения…

Дрянь дело.

А драконы почти улетели. Я же подумала, что, возможно, матушка была права. И мне стоит уехать. На время. Пока и вправду мне не подбросили чего-нибудь этакого…

…к примеру, голову Билли.

Глава 22

Только оказавшись в вертолете, Милдред успокоилась. Ее до последнего не отпускал страх, что ее оставят.

Шеф смотрел исподлобья. И говорил не с ней, с Лукой, его признав за старшего. Пускай. Вопросы старшинства Милдред волновали постольку-поскольку. Да и чего еще ждать от мужчин?

Но…

— Местный отдел отправил своих спецов, — шеф потянул себя за галстук, не то ослабляя его петлю, не то наоборот, затягивая ее туже. — Полагаю, это выступление означает, что наш интерес не остался без внимания.

В кабинете пахло сердечными каплями.

Не только ими, но этот знакомый до боли запах, скрытый среди других, нашептывал Милдред, что вовсе не так уж он могуч и незыблем, мистер Боумен.

А если вдруг приступ?

Кто придет на смену? Поставят ли кого из заместителей, которые тихо ненавидят друг друга и явно — Милдред? Кто бы ни был, он найдет причину для перевода. Нацбезопасность будет, конечно, рада…

— Жертву опознали?

— Пока проводят по базе, но это дело небыстрое. Пока тело законсервировали. К вечеру будет у нас. Результаты передам… телефонная связь там имеется, что уже хорошо.

Он выбрался из-за стола, прошелся, странно подволакивая левую ногу.

Ему бы к врачу, а лучше в отпуск, но не позволит себе. И Милдред промолчит. Не потому, что боится обратить на себя высочайший гнев, а из трусливого опасения, что он прислушается.

Обратится.

Услышит про опасное состояние здоровья. И уйдет в этот самый отпуск, оставив дела на… она прикусила губу.

Совесть?

Совесть послушно молчала. Милдред должна поехать. И поедет, даже если это будет грозить ей увольнением. Увольнение она как-нибудь переживет, главное, оказаться в этом крохотном городке, в котором обретался Чучельник.

Найти ублюдка.

И убить. Она улыбнулась этой своей мысли, почувствовав себя почти счастливой.

— И не лезь на рожон, — палец мистера Боумена уперся в живот. — Слышишь?

Милдред кивнула.

Не полезет. Она не собирается умирать. Она хочет убить. А это совсем, совсем другое…

— Идите… и постарайтесь, чтобы он снова не исчез.

Не исчезнет.

Не будет у него возможности. Милдред позаботится. В ее саквояже нашлось место не только белью и сменной одежде, но и темному футляру, в котором спряталась тройка шприцов, пара флаконов обезболивающего — что поделаешь, прошлое оставило след не только на душе, и еще одна ампула.

Револьвер, впрочем, она тоже захватила.

На всякий случай.

И все равно, волнение не отступало. Ни во время коротких сборов, — пусть саквояж ждал своего часа давно и всего-то нужно было закрыть его. Ни по дороге. Ни даже на вертолетной площадке, где уже гудела, ворчала огромная неуклюжая с виду машина.

Лука стоял рядом.

Руки сцепил на груди, глядит недовольно. И это недовольство заставляет Милдред смущенно улыбаться, искать оправдания своему присутствию и на этом поле, и в Бюро вообще. Впрочем, она тотчас одергивает себя, напоминая, что не с ней в такие игры играть.

Кивок.

Вежливая улыбка.

Рука, которая становится опорой. И холодный ветер по шее. Удар его почти опрокидывает, но Лука успевает подхватить ее.

— В Слоутоне пересядем на самолет, — он почти кричит на ухо. — А там от Тампески на машине.

Пускай.

Милдред готова. Она почти дрожит от возбуждения, и не близость Луки тому причиной, хотя… мужчины порой полезны. И нужны. И она в достаточной мере взрослая, чтобы отдавать отчет в собственном интересе к этому конкретному мужчине.

Но…

Нет.

Именно он не потерпит тех, привычных для Милдред, отношений, которые и существуют-то день-другой, неделю от силы. Он пожелает большего, чем просто секс. И несказанно осложнит и без того непростую ее жизнь. Так что… помощь она примет, но и только.

Подъем запомнился плохо.

И короткий перелет.

Пересадка.

Аэропорт, расчерченный темными полосами взлетных путей. Тяжелые туши самолетов, что двигались по этим путям, словно бусины по нитям. Дождь. Мир, ставший вдруг зыбким. И единственным реальным существом в нем — Лука, который следовал за Милдред, точно боялся оставить ее одну даже на миг. И как ни странно, ей становилось легче от понимания, что она не одна.

Взлет.

И гудение моторов. Запах горючего и еще железа, и легкое покачивание корпуса. Дремота. Чужой пиджак на плечах. Лука сидит, с трудом втиснувшись в кресло, вытянув ноги, хмурый, расстроенный.

Тоже думает о жертве?

Кто она?

Кем была?

Как оказалась на пути Чучельника? Чем привлекла его внимание? И как вышло, что из всех женщин, — а их немало в любом, даже крошечном городке — он выбрал именно ее? Как он вообще выбирал?

Где встретил Элли?

Мысли в полудреме текли свободно, и Милдред раз за разом повторяла вопросы, которые задавала себе не один раз. Но ответов вновь не находила. Она как-то вдруг соскользнула то ли в сон, то ли в прошлое.

Автобус.

Горячая пустыня. И горячий металл. Элли фыркает и допивает воду, чтобы потрясти пустой бутылкой перед носом Милдред. Но у нее своя бутылка есть. Глупо отправляться в путешествие через пустыню, не захватив с собой воды.

— Смотри… — Элли отвлекается на что-то…

…кого-то…

Светловолосый парень машет ей рукой, и Элли поспешно отворачивается, играя в недоступную девушку. Впрочем, игра длится недолго.

В том автобусе не так много людей.

Дейви со своей командой, которая с пониманием отошла, предоставив капитану право заняться личной своей жизнью. И скоро Элли встает, уступая место конопатому парню. От того разит потом и перегаром, и Милдред морщится.

Ей тяжело ехать.

Ее укачивает.

А до конечной станции еще два часа. Два часа в железной банке, которая раскалилась докрасна. И Милдред не выдержит. Открытые окна не спасают, воздух, проникающий внутрь автобуса, тоже горячий. А еще он приносит песок. И Милдред чувствует, как этот песок прилипает к ее потной коже.

— Будешь? — парень пихает ее в бок и пытается сунуть фляжку. — Выпей, красотка, легче станет…

Не станет.

Милдред плохо переносит алкоголь. Она пробовала. В старших классах все пробуют, будь то хорошее вино, прибранное из родительского бара, или купленный по знакомству виски, который и виски-то назвать нельзя.

Ей хватает малости, чтобы накатила тошнота. А следом и слабость.

В тот, самый первый раз, Милдред вообще отключилась к ужасу подружек… да, неудобно вышло. И она качает головой. Кажется, парень обижается. И свисает с кресла, смотрит куда-то в конец автобуса, где удобно устроилась Элли с новым своим приятелем. Убедившись, что делать там нечего, он возвращается к Милдред. И что-то говорит…

…столько лет, а она помнит все, каждую деталь. И вот веснушки, особенно на лбу их много, они сливаются одним рыже-бурым пятном, которое парня совсем не портит. В другой раз Милдред, может, и познакомилась бы.

И поболтала.

Но ей плохо.

Из автобуса она почти вываливается, хватает воздух ртом. Она чувствует себя беспомощной и жалкой. Колени дрожат. Спина ноет. А по телу течет пот, смешанный с песком.

— Ты как? — Элли выпархивает в объятья Дейви, который, подхватив подружку, кружит ее.

…тогда ли их увидели?

Ее, такую светлую и ясную, хохочущую… счастливую.

Или позже, на площади? В этом городке имелась площадь с фонтаном и драконом. Из драконьей пасти текла вода, набираясь в чашу, куда туристы кидали монеты. Элли купила мороженое. И ела его, поглядывая на Дейви… со значением.

Она сама себе казалась искусительницей.

Милдред от мороженого отказалась. После гостиницы и душа она чувствовала себя почти нормально, но еще не настолько нормально, чтобы есть. В животе урчало.

Голова побаливала.

А Элли своим смехом раздражала. За Милдред плелся тот самый конопатый парень. Потом ему надоест ходить следом и он исчезнет.

— Если бы ты не была такой букой, — Элли крутилась перед зеркалом. Она нацепила красную комбинацию, которую купила тайком от тетушки, потому как приличные девочки не носят столь развратного белья. — Ты бы тоже кого-нибудь себе нашла…

Милдред не собиралась никого искать.

Ей было, наконец, хорошо.

Жара схлынула.

— Мне идет? — Элли приподняла волосы и повернулась боком, втянула живот, оттопырила попу. — Скажи, что я сексуальна?

— Скажу, что ты глупость собираешься сделать.

— Да ладно, это просто приключение.

— Как бы оно боком не вылезло.

Элли скорчила рожицу.

— Нельзя же быть такой правильной, Милли. Порой ты как моя мама. То нельзя, это нельзя… и вообще целоваться надо только после свадьбы.

Она плюхнулась на кровать и вытянула ногу, пошевелила пальцами, задумалась, прикидывая, стоит ли обновить педикюр или все же так сойдет? Лак был почти свежим, разве что на мизинце слегка облез, но совсем не заметно.

— Не после свадьбы. Но хотя бы познакомиться поближе. Не вот так же?

— А как? Сама подумай. Мы здесь всего на неделю. Потом он уедет домой. И я уеду. И все. Чего зря время терять?

Тогда Милдред не нашлась с ответом.

Она не была правильной. Она… наверное, просто плохо перенесла дорогу. И жару тоже никогда не любила. И поэтому промолчала, даже радуясь тому, что останется, наконец, одна. Элли уже большая.

И был у нее роман.

Тетя не знает. Но тетя о многом не знает, ни к чему ее волновать.

— Ты хотя бы предохраняйся, — проворчала Милдред, падая на кровать.

Может, Элли заметили тем вечером? Когда она пошла гулять со своим новым парнем? По вечерам город расцветал огнями. И Дейви подарил ей розу.

На площади играла музыка.

И все танцевали. Элли тоже танцевала. А Милдред не могла. От музыки и шума вновь разболелась голова, и она подло пряталась в тени. Мог ли Чучельник заметить ее там? Выбрать. И… что дальше?

…утро.

Милдред проснулась на рассвете и выползла из номера. Она вышла в город, который по раннему времени был пуст и несколько неряшлив. Милдред смотрела на него, поражаясь тому, как не видела, насколько он фальшив.

Вывески.

Драконьи зубы из дерева.

Драконья голова на крыше какого-то дома. И каменные драконы же у длинного строения, то ли мэрии, то ли школы. Драконы были везде, но все до одного ненастоящие.

А вернувшись, Милдред увидела Элли, которая суетливо собирала вещи.

— Мы уезжаем, — сказала она, пытаясь запихнуть в чемодан штаны. — Мы… должны уехать.

— Зачем?

— Потому что здесь ничего нет. А мы должны посмотреть на драконов. На настоящих драконов, понимаешь?

Стоило обратить внимание на лихорадочный блеск ее глаз. На несвойственную прежде суетливость. На этот громкий голос, в котором проскальзывали визгливые ноты.

Стоило бы.

Но Милдред кивнула. Городок не произвел на нее впечатления, да и идея показалась вполне себе неплохой.

Правда, Милдред не думала, что это будет поездка на троих.

— Зачем ты ее притащила? — Дейви пинал колеса старенького «Студебеккера».

— Она моя сестра!

— Мы же договаривались…

— Не знаю, о чем вы договаривались, — Милдред почувствовала, как накатывает раздражение. — Но или я еду с вами, или ты едешь один.

Элли захихикала.

— Она нам не помешает, — сказала она, как ей чудилось, на ухо, но Милдред услышала. — Нам будет весело… втроем… вот увидишь.

И Дейви как-то сразу заулыбался.

Шлепнул Элли по заднице…

…хозяин пункта проката отвернулся. Ему было плевать.

Может, он только делал вид, что ему плевать? Но нет… его проверяли, того неуклюжего толстяка, который жил, сдавая машины туристам.

А больше там никого не было.

Или так ей казалось?

Она мучительно вспоминала. Машина, перекосившаяся на бок. Ржавчина по днищу, дверца с выдранной ручкой, которую прикрутили толстой проволокой. Желтые полосы по бокам. И надпись: «Прокат Нестора — ваша возможность увидеть мир».

Адрес там же.

Но прочитать его тяжело, краска почти стерлась. Впрочем, хозяина это не заботило. Он подремывал в кресле качалке, поставив на грудь миску с жареными куриными крылышками. Запах их Милдред тоже запомнила.

И пятно кетчупа на клетчатой рубашке.

По другую сторону улицы — лавка с драконами. Щиты, на которых они нарисованы, тоже выцвели. А в витринах выстроились ряды плюшевого зверья.

Пустота.

Где-то далеко слышатся голоса, но людей не видно.

Вот Дейви закидывает сумки в багажник. И обнимает Элли. Целует. Смотреть на это тошно, и Милдред отворачивается. Взгляд ее скользит по улице. Тень, вот та тень в углу… она была? Или память услужливо создала ее, дразня Милдред близостью разгадки.

Ведь во сне просто — сделал шаг и увидел, кто там.

Но Милдред знает, в этой простоте нет правды.

Она садиться в машину, которая пропахла бензином настолько, что к горлу тотчас подкатывает тошнота.

— А нам и вправду надо ехать? — Милдред вспоминает вчерашнюю поездку, понимая, что нынешняя будет не лучше.

— Она у тебя зануда…

Элли смеется.

Она смеется все громче и громче, почти захлебываясь этим смехом. А еще иногда начинает целовать Дейви. Тот же, распаляясь, втапливает педаль газа в пол, и машина набирает скорость. Она трясется и дребезжит, а Милдред застывает, понимая, что случится.

Вот-вот случится.

— Что вы творите?! — она повторяет это снова и снова.

А ответом становится смех. Громкий. Натужный. Ненастоящий.

— Да вы пьяны…

— На, — Элли привстает на сиденье, протягивая Милдред таблетку в потной ладошке. — Попробуй. Тебе понравится.

— Ты что, наширялась?

Таблетку Милдред подхватывает на лету.

Она не станет ее есть.

Она не дура, чтобы и вправду считать эти игры безопасными. И сдерживается, чтобы не ударить по руке. Ее гнев нарастает. А пустыня за окном превращается в одно сплошное полотно. И да, Милдред знает, что будет дальше.

— Говорил же, она зануда… — Дейви хохочет и кажется, что от его смеха, машина дрожит сильнее. И Милдред чувствует, что еще немного, и он потеряет управление. — Ну же, детка, веселее…

— Останови машину!

Ее не слышат.

— Ты все портишь, — Элли падает на сиденье и засовывает таблетку за щеку. Ее голова запрокидывается, и Милдред видит цепочку засосов на шее. Эти засосы и сама шея отражаются в сбитом зеркале заднего вида. — Милли, давай же…

Она вдруг замолкает, чтобы икнуть. А икота вызывает новый приступ смеха, который Дейви обрывает долгим поцелуем.

Милдред тошнит.

А еще ей страшно.

— Останови машину, твою ж… — гнев и страх сменяются так быстро, что она сама не успевает за собственными чувствами. — Ты… козел!

Ее не слышат.

И не видят.

Эта парочка впереди занята друг другом.

— Останови! — истерический вопль Милдред тонет в грохоте. И мир переворачивается… мир крутится, что беличье колесо, перемалывая кости.

И в этом грохоте захлебывается визгливый крик Дейви.

— Тише, — ее выдергивают из этого недосна.

Ее прижимают к могучей груди и баюкают, гладя по плечам. Ей говорят что-то, вытаскивая из пустыни, в которой красное солнце падает в красные же пески.

— Спасибо, — ее хватает, чтобы сказать простое это слово. И отстраниться. Сесть. Пригладить волосы, которые растрепались. Волосы — в целом удобный предлог, чтобы дистанцироваться. А она, Милдред, держит людей на расстоянии.

Так ей сказал тот психолог, который проводил первое собеседование.

И второй тоже.

А на третьем она научилась отвечать на тесты правильно. Не так уж это и сложно. И да, она могла говорить обо всем, в том числе о своей травме, притворяясь открытой. Ей даже верили. Или делали вид, что верят.

— Кошмары?

— Обычно — нет. Наверное… просто он вернулся, — она вытащила зеркальце, убеждаясь, что макияж не поплыл, разве что тушь слегка размазалась. — И кошмары тоже. Ничего, справлюсь.

Лука кивнул.

И сцепил руки на груди. Закрывается? Хорошо.

— Я все пыталась понять, — толика искренности никому не вредила, зато помогала создать иллюзию доверительных отношений. Впрочем, Луке она доверяла.

Насколько это было возможно.

— Где он ее приметил. И приметил ли. Или это случайность? Я не знаю, ехал ли кто за нами. Меня в машинах вообще укачивало, а потом все понеслось и стало не до того… но шоссе там не сказать, чтобы оживленное. И если была машина, то… мы бы заметили? Или нет?

Лука пожал плечами.

— С точки зрения теории вероятности логичнее допустить, что он просто наткнулся на перевернутую машину. Возможно, даже думал оказать помощь, увидел Элли и решил воспользоваться ситуацией.

Она потерла переносицу.

— Не мог же он в самом деле рассчитывать, что случится авария, тем более такая. Или мог? Понимаю, что это все теории, но… не отпускает. Да и в остальном. Если вспомнить профиль жертв, то почему блондинки? Более того, не просто блондинки, они тоже бывают разными.

Стоило заговорить о деле, и кошмар отступил.

Нет, пустыня где-то шелестела. И в голосе ее слышался скулеж. Как ей сказали, Дейви умер далеко не сразу. И смерть его была в достаточной мере мучительна, чтобы Милдред его простила.

— Он выбирает достаточно изящных девушек. С тонкими чертами лица. Не слишком выраженных форм…

Кивок.

— Я пыталась найти что-то, что было бы связано с такой девушкой. Перебрала всех блондинок, с которыми однажды случалось несчастье… ничего. Но ведь фантазии возникают не на пустом месте.

Приподнятая бровь.

Ей не верят? Или скорее позволяют выговорится.

…там, в пустыне, Милдред очнулась. В раскаленной машине, перекрученной, искореженной. Она не поняла, где находится, а поняв, закричала.

А потом увидела Дейви, которого методично объедал огромный стервятник, и захлебнулась криком. Птица повернула голову к Милдред и издала тонкий мерзкий звук.

— Я изучала многих… подобных Чучельнику. Не все, но очень многие, в детстве подвергались насилию.

— Сейчас заплачу.

— Не стоит. Дело в том, что их фантазии, их больное воображение зацикливается на каком-то эпизоде из этого детства, который они вынуждены переживать вновь и вновь. И переживая, они словно получают возможность что-то изменить там. Правда, это оказывается ложной надеждой.

А вот теперь Лука заинтересовался.

— То есть…

— Все эти блондинки по сути проекция одной, с которой связаны его болезненные воспоминания. И если с другими жертвами его почти ничего не связывает, то, отыскав ту самую, на которой он зафиксировался, мы сумеем найти и его.

— А остальное…

— Мумификация — это, вероятнее всего, способ подольше сохранить память. Они… часто берут сувениры. Диглстоун отрезал жертвам пальцы. Убийца из Джерси брал локоны. Кто-то хранит нижнее белье, кто-то — совершенно обычные вещи, с точки зрения обывателей не представляющие интереса. И в этом продолжение своего рода игры, держать трофеи на виду, хвастаться удачей тем, кто не понимает, насколько опасный зверь держится рядом.

…она ждала.

Она почти поверила, что умрет. И что будет съедена той самой птицей, которая отступила, но недалеко, уселась на камне, уставилась на Милдред, будто прикидывая, с чего начинать трапезу. Эта птица была достаточно сильна, чтобы добить жертву, но на счастье Милдред, еще и труслива.

— Чучельнику не нужны части. Или мы просто не знаем, что именно он берет… не догадываемся, настолько обыкновенна и незначительна эта вещь. Он сохраняет тела. Возможно, какое-то время продолжает игру, допустим, пока не отыщет новую игрушку. Блондинок нужного типа не так и много. Если вспомнить хронологию, то сперва он выбирал натуральных, а после несколько снизил планку требований… Марион и Луиза были крашеными, а Бетти Лейк и вовсе использовала парик. Он подобрал ей другой, к слову, отличного качества.

…когда на дороге зашелестели колеса, Марион позвала на помощь. Она думала, что кричит громко, но вместо этого из горла вырвался сип. Впрочем, стервятник ответил на него своим мерзким голосом.

Машина остановилась.

И облегчение, которое она испытала, увидев рядом хмурого парня в полицейской форме, невозможно было описать словами.

Она позволила себя поднять.

Напоить.

И только тогда потеряла сознание. А когда пришла в себя, то узнала, что Элли исчезла…

— Я искала, но это… все равно, что искать золото в пустыне, просеивая песок сквозь пальцы. Поэтому я иногда возвращаюсь туда? Пытаюсь вспомнить. После аварии я долго находилась без сознания. Слишком уж долго, чтобы это было нормальным. И мне кажется, что моя память, возможно, что-то от меня прячет. Я обращалась к менталистам, но те крупицы дара, которые все-таки есть, оказывается, надежно защищают меня от вмешательства.

В его взгляде Милдред прочитала то же, что и в глазах последнего психотерапевта, с которым попробовала поговорить по-настоящему.

Да, она тоже безумна.

По-своему.

— Я буду принимать снотворное, — пообещала Милдред, изобразив улыбку. — Честно.

А вот Лука, в отличие от психотерапевта, ей не поверил.

Глава 23

Голова лежала на блюде.

Белом. Фарфоровом.

И скатерть тоже была белой. Настолько, что на фоне ее свечи казались кремовыми, а серебряные канделябры — темными. Канделябры точно не мои, как и скатерть, и кольца для салфеток, и сами салфетки.

И голова.

Да.

Голова определенно не моя.

Я сглотнула, понимая, что самое время бежать и звать на помощь, но вместо этого покрепче сжала рукоять ножа и переступила порог комнаты.

Нет, я понимала, что нож — это скорее для самоуспокоения, я слабее мужчины и Билли наглядно это показал. А все-таки странное чувство.

И страх.

И… облегчение? Пожалуй. Я ведь боялась, что он вернется. Что однажды я увижу у дверей знакомый мотоцикл. Или не увижу? Билли не стал бы рисковать. Он бы вошел в дом. Спрятался где-нибудь, к примеру, на кухне. Он позволил бы мне запереть дверь.

И пройти вглубь дома.

Как сейчас.

Он бы наблюдал за мной, выгадывая момент. А потом просто положил бы ладони на шею и сказал:

— Здравствуй, крошка…

Я сглотнула.

Не вернется.

Не скажет.

И к шее не прикоснется. Не сожмет горло, не поднимет так, чтобы я едва-едва доставала до пола носками. Это ведь весело, смотреть, как дергается жертва, пытаясь найти опору. Не заглянет в глаза, наслаждаясь моей беспомощностью.

И не сдавит руку, лишая воздуха.

Тоже часть игры. Ему нравилось. Раньше. А теперь он был мертв. И кто бы ни сделал это с Билли, пожалуй, я была ему благодарна.

Я дошла до стола.

И присела.

Скатерть знакомая. Такие водились в доме Эшби. И не парадная, нет, обычная. Просто набеленная до сияния, накрахмаленная так, что ткань похрустывает в руках.

Вдох.

Запах… знакомый запах… так пахнет в хижине, где поселился Гевин. Он иногда делает чучела на продажу. Впрочем, не только он. Чучела всегда пользуются немалым спросом. В прошлом году Гевин сделал гризли, на него полгорода смотреть ходила, до того славно получилось. Медведь стоял на задних лапах, слегка сгорбившись, повесив передние лапы вдоль тела. И на морде его застыло выражение одновременно брезгливое и недоумевающее, точно и после смерти он не мог понять, как получилось так, что из грозного зверя он превратился в… поделку?

Чучело отправили в Национальный музей.

А это подарили мне.

И вправду ведь подарок. Блюдо фарфоровое с тонкой серебряной каймой по краю. Красивое. А Билли улыбается.

Или скалится?

Рот растянут, зубы… покрыты белой краской, что ли? У него в жизни они белыми не были. Когда-то это казалось такой мелочью. Подумаешь, забывает чистить. И табак жует. И запивает пивом. И…

…чего кривишься? Противно, да? — его голос зазвучал в голове. И я почти физически ощутила, как сжимаются на горле мокрые ладони.

Еще немного и он вопьется в губы пьяным поцелуем.

Или укусит за щеку.

Опрокинет, навалится…

…не навалится.

Нечем.

Я поднялась. А с глазами он ошибся. У Билли глаза были карими, почти черными, нынешние, голубого цвета, ему не шли.

Дверь я заперла. И подумала, что замки давно пора менять, что это не дом, а какой-то проходной двор. И засовы поставить. Еще парочку. Чтобы спалось крепче.

Я огляделась.

Никого.

Ничего.

И… кто бы ни заглянул ко мне, он точно знал, как не оставлять следов.

К счастью, Томас был на месте. Меня проводили насмешливым взглядом, в котором читалась будущая сплетня, но сказать ничего не сказали.

Хорошо.

Меня начало потрясывать. Все-таки там, дома, я чувствовала себя как-то… спокойнее, что ли? А теперь вот руки дрожали. Я спрятала их в карманы, а они все равно дрожали. И ноги тоже. И голова кружилась, чувство такое, что я вот-вот рассыплюсь, как та статуя из песка, которые мы в детстве делали.

Я пнула дверь, вымещая раздражение.

Ну же, Уна, соберись. Голова? Подумаешь, голова… она чистенькая, аккуратная даже. Волосы и те уложили. Билли наверняка взбесился бы, он и расческу-то полагал излишеством.

— Привет, — Томас открыл дверь сразу, и я отвернулась, потому что неприлично открывать дверь, если ты в нижнем белье.

Даже если это белье хорошо на тебе сидит. На Томасе оно сидело отменно.

— Извини, я…

…душ принимал? В этой дыре душ имеется? Похоже да. Волосы вон влажные и торчат иголками. И на коже россыпь капель. Кожа, к слову, бледная. На шее темная, а вот плечи белые, и меня мутит, потому что граница между этой белой рыхловатой кожей и темной проходит чуть ниже шеи.

Будто кто-то наметил линию разреза.

— Что-то случилось? — Томас поспешно натянул рубашку.

— Случилось, — мой голос звучал тихо и как-то безнадежно. — Мне голову прислали… в подарок.

— Голову? — он нахмурился.

Дико звучит.

— Билли… мой бывший… скотина та еще. Я думала, он просто уехал. Надоело наше захолустье, да и у нас… — я прикусила губу. — Он и деньги прибрал…

Или не он?

Кто-то другой, кто решил помочь мне в делах сердечных?

— А сегодня я домой вернулась, а там стол накрыли… скатерть. И серебро. Свечи. Голова опять же. На тарелке.

Я все-таки присела и уставилась на Томаса, который смотрел на меня… внимательно так смотрел.

— Я его не убивала! То есть, желание было…

А ведь где-то в глубине души я знала, что он не просто так исчез. Но если бы вернулся, это бы закончилось плохо. Для него. Для меня. Для нас обоих. А вот теперь его вернули, и меня слегка мутит, но вместе с этим я готова плакать от радости.

— Уна… — Томас застегнул рукава рубашки. И галстук нацепил. Кто в нашей глуши галстуки носит? И вообще, на кой ляд ему этот пиджак? У меня там пустыня рядом.

Пески.

— Я должен буду вызвать шерифа.

— Зови, — согласилась я.

Маккорнак был на месте. И на меня глянул так, что стало ясно: другого он и не ждал.

— Вернулся, значит? — сказал он, выслушав Томаса.

— Частично, — улыбка у меня вышла кривоватой и, кажется, несколько нервной. — Но я тут не при чем. Честно!

Мне не поверили.

И правильно. Я бы сама себе не поверила.

— Уезжала бы ты куда, — сказал шериф. А Томас покачал головой. И я поняла, что уже не позволят.

Поздно.

Дом старика Дерри всегда стоял на отшибе. Поговаривали, что некогда здесь была хижина старого шамана айоха, который после смерти вернулся в мир живых, чтобы этим живым мотать нервы. В последнее Томас охотно верил.

Когда-то давно он с приятелями подбирался к этому низкому, вросшему, казалось, по самую крышу в землю, дому. Он забирался на эту крышу. И на спор даже в трубу сунулся.

Заглянул в окна.

А призрака так и не увидел. И сокровищ, про которые шептались уже взрослые, что, дескать, старикан неплохо устроился, драконы его любят, стало быть, и продает он немало. А тратить ничего не тратит. Сквалыжная натура.

И значит, где-то в доме лежат деньги.

Или золото.

Или драконьи зубы. Или еще что-то, столь же ценное.

Тогда они с Бертом почти решились забраться в дом, хотя, конечно, сердце обрывалось от ужаса от одной мысли о подобном.

И почти забрались.

Тем вечером Дерри только свистнул, как-то так, что прямо уши заложило, а после громко пригрозил отловить всех и выдрать. Почему-то в угрозу сразу поверилось.

Дом изменился.

Он больше не казался ни огромным, ни зловещим. Разве что тесноватым и старым. Крыша покосилась, сползла еще больше, скрывая в тени своей узкие бойницы окон. Стены стали темнее, а старую террасу почти занесло песком.

— Почему ты не переедешь? — поинтересовался Томас. И Уна пожала плечами.

— Куда?

— К матери?

— Они друг друга на третий день придушат, — ответил Маккорнак. Он близоруко щурился и винтовку сжимал обеими руками. И казалось, что вот сейчас шериф пальнет, распугивая ночную живность и предупреждая того, кто прячется в пустыне.

— Здесь в целом неплохо, — Уна шла первой.

Шла спокойно да и выглядела почти умиротворенной. И дверь открыла. Посторонилась, пропуская Томаса.

— Тихо. И никто не мешает. Крышу вот только чинить надо. И вообще…

Внутри пахло сухими цветами, соломой и деревом. Табаком и виски. Это был насквозь мужской дом, который отказывался принимать женщину. И редкие вещи Уны казались чужими.

Временными.

Вот расческа на подоконнике. И вазон с засохшей геранью. Или это не герань? Книга, между страниц которой застрял хрупкий стебель, больше похожий на нить.

Зеркало, перечеркнутое трещиной.

Стол в гостиной.

— Твою ж… — шериф умел выражаться. А Томас согласился, что именно «твою ж» и далее по списку. Уна не обманула.

Нет, он не думал, что Уна станет лгать или шутить, но оставалась крохотная надежда, что она как-то неправильно поняла. Или Томас ее не понял.

Но нет. Голова была.

— Я тут в уголочке посижу, ладно? — Уна подвинула стул к стене раньше, чем Томас успел предупредить. — Что? Да поставлю я его, как было, ноги не держат. Весь день по горам. Устала, как собака.

Она говорила ровно и старательно не смотрела на стол.

И на Томаса тоже.

После вовсе прислонилась к стене и закрыла глаза.

— У кого есть ключи? — Томас раскрыл саквояж и вытащил камеру. Хорошо, что запас пленки прихватил. А вот на проявку надо будет в Тампеску отправлять.

— У кого их только нет…

— Уна!

— Что? Я серьезно. У матушки есть. У Ника еще, но он никогда не заглядывает. Он считает неприличным заходить в чужой дом в отсутствие хозяев. Я ему дала на всякий случай, чтобы, если свои потеряю, не ломать. Только тут замки такие, булавкой открываются. Кстати, у Билли тоже имелись. Он сам взял и сделал… и у Вихо были… были, да…

Она повторила это еще раз, будто убеждая себя, что это важно.

— А Дерри точно давал Оллгриму… и у других, быть может… я не меняла замки.

— Почему?

Снимки выйдут мутноватыми, даже если свет включить. Здешние лампы нагреваются медленно и гудят, трещат, грозя погаснуть.

Шериф держится в стороне.

Хорошо бы дом закрыть до завтрашнего дня. Утром кто-то да прибудет, а там уж пусть сами…

— А зачем? Здесь нет ничего ценного.

— Совсем ничего?

Уна прикусила губу.

— Драконья чешуя. Скорлупа. Так, по мелочи. Иногда кое-что приношу, но у егерей воровать не станут.

Томас поменял пленку, убрав отработанную катушку в карман. Так оно надежней. Он зашел с другой стороны, пытаясь не упустить ни одной детали.

Свечи.

Аккуратные такие, ровные, явно не из местной лавки. Выглядят дорогими. Чучельник в принципе показал себя небедным парнем. Серебро… это ведь серебро? Похоже на то, но анализ покажет. Скатерть тяжелая.

Посуда.

И подставка эта.

И голова на ней. А ведь аккуратно высушили и при всем безумии голова не выглядит отвратительной. Разве что яблоко рядом с ней кажется издевкой. Петрушкой бы еще украсил.

— Посмотри, что здесь брать?

Хороший, к слову, вопрос. Дом изнутри кажется еще более старым, чем снаружи. Пол под ногами скрипит на все голоса. Из окон тянет прохладой, да и сами окна эти кажутся просевшими. Стекло и то помутнело от возраста.

Ковер древний.

Мебель, кажется, досталась Уне вместе с домом. И главное, ее это определенно устраивает. Вот занавески на окнах — те новые, недавно повешены. Они и пахнут иначе, порошком и цветами.

— Мама повесила, — пояснила Уна, заметив интерес.

— А ты…

— А мне и без занавесок неплохо жилось.

Не любит? Женщины испытывают просто-таки необъяснимую тягу ко всякого рода финтифлюшкам. Занавесочки, салфеточки, статуэточки, кружавчики и бантики.

А тут — пустота.

Это неправильно.

Впрочем, женщина, которая работает с драконами, сама по себе неправильна. А еще она не спешит падать в обморок, не бьется в истерике, требуя немедленно оградить ее от ужаса, а сидит себе и разглядывает стену.

Вид, главное, задумчивый.

А ведь егерям неплохо платят. Очень неплохо и отнюдь не только по местным меркам. Плюс торговля. Драконья чешуя, кость и что там еще? Главное, всегда в цене. Тогда… куда эти деньги уходят? Почему дом выглядит так, будто вот-вот рассыплется, если не в нынешнем году, то в следующем точно? И хозяйка его не лучше. Одежда? Обычная. Не слишком новая. Чиненная даже. Куртка вот из хорошей кожи, но форменная, стало быть, получена бесплатно.

Сапоги добротные.

Крепкие брюки. Но и только…

— Тебе придется уехать отсюда. Ненадолго.

— Нет.

— Уна, это место преступления.

— Это мой дом, — она руки скрестила и набычилась, всем видом показывая, что не собирается уходить. — И нет, я не боюсь головы.

— А того, кто ее оставил?

Она задумалась ненадолго и ответила:

— Его тоже. Не боюсь. Если бы он хотел меня убить, убил бы.

И в этом имелся свой резон.

— Уна, не глупи, — шериф повернулся к столу боком. И все равно время от времени косил глазом, точно желая убедиться, что не примерещилось ему.

— Я не глуплю. Я не хочу уходить из своего дома, — она скрестила руки на груди. — И вообще начинаю думать, что лучше было бы прикопать это добро на заднем дворе.

Задний двор осмотрят.

И дом этот.

Вот только вряд ли что-то найдут. И Томас убрал фотоаппарат. Обошел стол по часовой стрелке. Остановился за стулом, на который набросили цветастое покрывало, будто пытаясь хоть как-то прикрыть жалкую обшарпанную спинку.

А ведь ублюдок не спешил.

Пришел.

Взломал замок. Или открыл его? Замок и вправду из тех, с которыми и пальцем можно справиться. Прошелся. Убрал в комнате… убрал?

Определенно.

На кухне пыль и грязная посуда засыхает в раковине. Рубашка небрежно брошена в углу. А в гостиной просто-таки образцовый порядок. Томас пощупал влажную тряпку, которую аккуратно повесили на крючок. Рядом стояла метла и щетка.

Темный совок, к которому приклеился волос, что характерно, тоже темный.

— Тебе придется уйти, Уна, — повторил он.

А потом Чучельник вытащил стол на середину гостиной. Вон, на полу остались следы. Стало быть, силенок перенести не хватило.

Впрочем, стол отменный, из дуба сделан, его и Томас в одиночку не поднимет.

Набросил скатерть. Разровнял, так, что ни заломов, ни даже сгибов не осталось. Расставил тарелки. Канделябры… даже если сложить все это барахло в коробку, то коробка получится немалой. И голова опять же.

С яблоком.

— Яблоки любишь? — зачем-то поинтересовался Томас.

— Уже нет.

— Послушай, если не хочешь возвращаться к матери…

Не хочет.

— …то я оплачу номер в мотеле.

— Там тараканы. И клопы.

— Или в участке. Бесплатно. За дурость. Что? Ей по-хорошему говорят…

Уна поднялась и быстрым шагом вышла из дома, громко хлопнув дверью напоследок. Взревел мотор.

— Куда она…

— К драконам, ясное дело. Пускай. Там точно безопасно, — шериф опустил винтовку и покачал головой. — Бедовая девка. Ничего, к завтрему поостынет.

— Знали его?

Голова на блюде вызывала смешанные чувства. Она была одновременно притягательна и отвратительна. А еще сделана хорошо. Томас сумел разглядеть шов, скрытый в волосах, тонкий, аккуратный. Снимали кожу, скорее всего, с мертвеца.

Он очень на это надеялся.

— Знал. Я предупреждал Уну, чтоб не связывалась. Да разве ж послушает? — шериф отставил ружье и потянулся, уперся в спину. — Все вы, дети, думаете, что самые умные…

Томас вспыхнул было. Он давно не ребенок. Но… замолчал. И согласился. Пускай.

— Он появился в удобный момент. Как раз получилось, что… сперва Дерри ушел.

— Куда?

— В пустыню. Егеря в этом мало от драконов отличны. Редко кого из них на кладбище хоронят, да… а Дерри давно болел. Сперва вроде как и прогноз давали хороший. Ездил в Тампеску пару раз, что-то там резал, да, видать, не дорезал. Расти стало. И сказали, что все, без вариантов. Выписали лекарство и отпустили. А может, сам ушел. Вот… ради Уны держался. Сказал, что дар редкий, грех упускать.

Шериф ступал медленно и легко, и доски, которые еще недавно встретили Томаса скрипом, разом замолчали, будто признавая право этого неуклюжего с виду человека быть здесь.

В этом доме.

В этой гостиной.

А если…

Холодком потянуло по спине. Что может быть проще? Человек, который определенно не вызовет подозрений. Он везде свой.

И звезда на груди.

И готовность помочь. Его знают местные, а чужим достаточно эту самую звезду предъявить. И предложить помощь. Или не помощь, но просто попросить проехать… куда-нибудь в тихое место, чтобы… не важно, полиции не принято отказывать.

Рука сама потянулась к кобуре.

И городок этот он знает. И охотник не из последних. С выделкой шкур тоже дело имел. Отец его, помнится, на весь город прославился, сделав чучело молодого дракона. Тоже в музей ушло.

Мог бы?

Мог.

Спокойно. Этак и каждый второй мог…

— Вихо тоже исчез. Впрочем, он был ходячей неприятностью, да… я не слишком печалился, а вот Эшби готов был пустыню перерыть. И перерыл, считай… тело нашли. Да, признаюсь, я несколько поспешил. Но пойми, что еще я мог подумать? Машина Саммерса. И тело рядом. Пожранное… хорошо так пожранное… кроме Вихо пропавших нет. Значит, что? Значит, он. У нас тут не Тампеска, всего оборудования — артефакт стазиса для особых случаев. И там заряда на дне, да… похоронили… в закрытом гробу. Эксгумировать будут?

— Будут, — подтвердил Томас, отступая.

Он подобрался.

И шериф не мог не заметить этого. Улыбнулся, этак широко, весело, будто подбадривая. Он ведь свой. Он ведь знаком вдоль и поперек. Он, еще будучи помощником шерифа, гонял Томаса с огородов старика Брейда. А потом приходил к родителям с разговорами, после которых папашка брался за ремень.

Как его подозревать?

Обыкновенно, как и других.

— Правильно. Я вот поднял архивы, но этот парень не из наших. Наши все на месте… до ближайшего городка полсотни миль. Без машины не проедешь… да… значит, не случайно там оказался?

— Не случайно.

— Уна тогда совсем растерялась. Братца не стало. У Ника с Зои беда приключилась… и Дерри нет. Одна осталась. Первое время в горах все пропадала, а после Оллгрим ее в отпуск турнул, она и загуляла слегка. Наши-то поняли. Вон сколько всего свалилось, да…

Он остановился близко.

Так близко, что Томас ощутил и кисловатый запах пота, смешанный с горькой табачной вонью. В ней прорезались ноты пороха и навоза.

Сельский купаж.

— Боишься? — шериф смотрел в глаза и улыбался. Все также безмятежно, но теперь его улыбка казалась ненастоящей. — И правильно, да… бойся. Всех бойся. Страх, он помогает.

— Чему?

— Выжить, — вполне серьезно ответил Маккорнак. — Если бы люди больше прислушивались к своему страху, многие остались бы в живых…

Он первый отвел взгляд.

И сделал шаг назад.

— Когда Уна притащила этого угребка, я, конечно, поинтересовался, что он за человек. Пара приводов. Запрет на приближение. Обвинение в хранении наркотиков, правда, сесть не сел. Несколько пьяных драк. В общем, такая романтика. Я предупредил Уну, что парень не для жизни.

— Не послушала?

Сердце ухало так, что становилось стыдно. И в коленях появилась весьма характерная слабость. А рука все-таки лежала на кобуре, хотя…

…даже если он.

Не станет убивать.

Чучельник умен, а убивать федерала — это совсем, совсем неумно. Тем паче Уна его видела, а значит… страх иррационален.

Свечи тому виной.

И близость чужой смерти. А еще осознание собственной слабости.

— Нет, конечно. Любовь у нее приключилась. Со всеми бывает. А что к такому… наши-то парни ее сторонились, как же, при драконах да и вообще… не идеал, так скажем.

Точно.

В провинциях ценят женскую хрупкость и кротость, хотя бы показную. Умение правильно готовить индейку на день Благодарения.

— Сперва вроде и ничего было. Я уж и решил, что, может, ошибся. Парень слегка бузил, но кто без греха? Жить жили. Пошел слушок, что, может, и поженятся. А потом как-то ее в городе встретил. Понимаешь, жаловаться она не жаловалась… но держалась стороной. Шла, прихрамывала… мол, упала неудачно.

— А вы?

— А что я? — Маккорнак отошел к двери. — Поговорил с парнем. Отловил в баре. Прижал немного. Сказал, чтоб руки при себе держал. А то ж места у нас дикие, всякое произойти может.

Кулак сжался.

И разжался.

Пальцы у шерифа короткие, точно обрубленные, и поросли густым рыжим волосом, который ко всему курчавился. Ногти квадратные, ребристые.

Пожелтели от табака.

— Вроде понял… а потом мне из Тампески позвонил приятель. Из больнички. Он наших знал, сказал, что приехала с переломанными ребрами. И еще чего-то там, вроде, серьезное довольно. Я попросил, чтобы задержали в больничке на недельку-другую…

Незаконно.

Напрочь.

Но следует признать, что вполне в провинциальном духе.

— А я этому угребку иначе объяснил, что не стоит задерживаться в городе. Мне казалось, очень доступно. Я умею. И когда Билли исчез, то… признаюсь, решил, что это из-за меня.

Он дернулся, явно желая сплюнуть, но вовремя спохватился и сглотнул слюну.

— Бил я аккуратно, но так, чтоб и вправду понял.

Такими короткими пальцами вполне себе удобно нож держать. И он есть, висит на поясе, как и у любого местного, потому что места и вправду дикие, да и куда мужчине без ножа? У детей вон свои имеются.

Здесь с малых лет учат обращаться с оружием, и не только с холодным.

Томасу было семь, когда отец впервые взял его на охоту, пусть вся охота и заключалась в том, чтобы сидеть на одном месте и сторожить несчастных зайцев. Зайцев было даже жаль. Немного. А еще скучно. Томас с удовольствием пострелял бы, но кто ж его к ружью пустит? Вот Берту дали, но Берт старше. А Томасу оставалось нюхать упоительно горький дым и жмурится, пригибаться, когда раздается выстрел.

А после охоты пили.

И говорили громко, толкали друг друга локтями, трясли этими несчастными зайцами, которых Томас нес домой с гордостью. Мать еще потом ругалась.

Она не любила охоту.

Нет, не из-за зайцев. Все ж водилась в горах и живность покрупнее, порой и косулю снять удавалось, и оленя, а незадолго до того, как Томас в Тампеску убрался, сюда стадо бизонов пригнали, вроде как на развод…

Что с ними стало?

— Мне доложили, что парнишка собрал свое шмотье, сел на тарахтелку и убрался. Я вздохнул с облегчением. Нет, я понимаю… — пальцы шерифа коснулись рукояти ножа. Старый. И рукоять выглажена до блеска, а еще перетянута тонкой полоской кожи, видать, дерево от возраста треснуло.

Или для красоты?

— Одно дело бабу поучить, но меру же знать надо.

Покойник улыбался с блюда.

Глава 24

До Драконьей пади пришлось идти пешком. На половине пути я остановилась, чтобы перевести дух и немного успокоиться. Сердце колотилось, что сумасшедшее.

И руки дрожали.

Я стиснула кулаки. И разжала. Снова стиснула.

Села на камень.

Вытащила нож.

Запрокинула голову. Небо ясное. Месяц полукругом. И звезды крупные, что твой горох. Стало быть, к утру подморозит.

Дышится легко.

Думается…

У кого были ключи? У кого угодно. Дерри вовсе не запирался, а когда я спросила, сказал, что брать в доме нечего.

Было нечего.

А теперь в подвале, закопанная под грудой тряпья, лежит сумка, в которой ждут неизвестно чего аккуратные пачки дури. Найдут ли сумку? Тут и гадать нечего. Да федералы дом мой переберут по досочке… и что тогда? Поверят ли, что я к этой дури отношения не имею?

Я прикусила губу.

Надо же. Мне бы испугаться. Мне бы подумать, что кто-то в мое отсутствие пробрался… и сделал это. А я про дурь думаю, беспокоюсь.

Стрекотали сверчки.

А я постепенно успокаивалась.

Дура.

Надо было сумку вынести, убрать в пустыню, а уже потом ехать за Томасом. Небось, с Билли ничего бы не случилось. С ним уже и так случилось все, что могло.

Пальцы задрожали.

А теперь что?

Возвращаться? Надо бы… выждать пару часов. Сам Томас обыскивать дом не станет. Поздно уже, а там темно и вообще… нет, помощи подождет. Но… а если останется дом сторожить?

Или шерифа попросит?

— Уна?

Я дернулась, повернулась неловко и нож, сорвавшись с ладони, уткнулся в мерзлую землю. Хорошо, что не в сапог.

— Уна, что ты здесь делаешь? — Ник спускался по тропе. Ступал он осторожно, хотя на дорогу и не смотрел, изучил до последнего поворота.

— Сижу. А ты?

— Гуляю.

На нем старый охотничий костюм. Помню его. Правда, теперь штаны стали широковаты, а куртка и вовсе висит: все же в восемнадцать Ник был куда больше себя нынешнего.

— На ночь глядя?

Из-за плеча Ника выглядывало короткое дуло ружья.

— Почему бы и нет?

Он оказался рядом.

И пахло от него… кровью пахло. Резко так. Запах свежий, и не только запах. Я отметила темные пятна на брюках, к которым песок прилип.

— Стадо на дальнем кто-то проредил, — сказал Ник. — С дюжину коров задрал. Остальные разбежались.

Он был мрачен.

Плохо.

Наши пастбища не трогают. И значит, дикарь все-таки есть, но прячется.

— Главное, не притронулся. Просто драл, иных в клочья…

Плохо. Драконы не играют с едой. За нашими такого точно не замечала, и надо будет Оллгриму сказать, что чужак завелся. А потом искать. И… дальше что?

Изгонять?

Убивать?

Как?

— А у тебя что произошло?

— Билли…

— Вернулся? — Ник подобрался и ружье с плеча соскользнуло прямо в руки.

— Вернули. Частично. Голову.

Я наклонилась, выдернув нож. И подумала, что такую совершенную сервировку стола видела лишь в доме Эшби.

…столовая.

И мне это кажется блажью. Зачем таскать еду через половину дома, если можно просто на кухне поесть? Там тоже стол имеется, огроменный. И скатерть, не белая, правда, в клеточку, но мне она нравится даже больше.

В столовой стол длиннющий и с ножками гнутыми, которые еще позолотой покрыты. В первый раз его увидев, я нырнула под этот стол, чтобы позолоту поковырять. А потом долго пыталась понять, на кой оно надо?

И скатерть.

И тарелок, которых каждому ставили по пять штук, вовсе не задумываясь о том, кому после эти тарелки мыть. Супница. И совсем непонятное блюдо на высокой подставке, куда еще и свечи крепились. Вилки самые разные.

Ложки нескольких размеров.

— У тебя посуда не пропадала?

Отчего-то мне подумалось, что во всей округе не найдется дома, где водились бы тарелки из костяного фарфора.

— И канделябры?

Ник закрыл глаза. А ружье положил на землю. Руки сцепил. Потянулся, отряхнулся, будто избавляясь от пут сна, и велел:

— Рассказывай.

Я и рассказала… про голову. И про Томаса с шерифом. И опять про голову. Про скатерть белоснежную. Про посуду и серебро. Вазу. Цветы.

Надо же… мне впервые в жизни цветы подарили. И кто? Ненормальный.

Но ведь подарил.

Билли полагал цветы глупостью. Какой в них толк? Пара дней и превратятся в мусор, а мусора он терпеть не мог, хотя как это увязывалось с его привычкой разбрасывать носки и банки из-под пива, ума ни приложу.

Ник слушал.

А я говорила и думала, мог ли он убить Билли?

И стоит ли говорить о том, что ждет меня, когда дом обыщут? Вот как-то… не верилось, что федералы поймут. И что удержатся от желания упрятать меня за решетку. Пальчики-то на сумке мои, свеженькие. И не только пальчики, любой мало-мальски приличный маг докажет, что сумку я трогала.

Внутрь заглядывала.

А стало быть, знала… не могла не знать.

— Я хотел его убить, — признался Ник и, вытащив из кармана платок, принялся оттирать пальцы. Крови на них не было. Ник достаточно опытен, чтобы добить животное, не измаравшись. — Когда мне сказали… прости, в то время я попал в сложную ситуацию. Но это меня не оправдывает. Признаюсь, когда мне сказали, что у тебя кто-то появился…

…почему и меня, и Вихо сажали за тот огромный стол?

Я ведь была дикарем, соседской девчонкой, которая просто прицепилась к старшему брату? И вести себя не умела. Я бы даже не поняла, что это обидно, когда тебя кормят на кухне. И более того, на кухне я чувствовала себя куда как спокойней, чем в огромной той столовой. Но я старалась. Садилась с прямой спиной. И локти на стол не ставила, скорее потому, что уж больно белой была скатерть. В отличие от локтей.

Я подсматривала за Ником, а он тайком показывал, какую вилку следует взять.

И нож.

Он орудовал им так легко, тогда как мой норовил соскользнуть со стейка, чтобы оцарапать треклятый фарфор. И звук получался мерзким. А старый Эшби будто и не замечал ни моей неловкости, ни раздражения Вихо — у него тоже поначалу не слишком выходило, ни того, что нам вовсе не место здесь.

Он первым начинал беседу. И спрашивал меня о школе. И улыбался, когда я начинала говорить… и слушал. Никто никогда не слушал меня, кроме мистера Эшби.

— …я обрадовался. Не пойми превратно, я… знал, что симпатичен тебе.

Вот уж… своевременный разговор. Я дернула плечом и вновь отпустила нож.

— И я тоже тебя любил. Всегда. Как сестру. Вихо… да, он приятель, но не родной. Я всегда об этом помнил. Однако ты — дело другое. Рядом с Вихо я был, кем и являлся, неуклюжим рыхлым увальнем, способным лишь на то, чтобы влипать в неприятности.

— Увальнем?

— А то ты не помнишь.

Помню. И то наше знакомство, когда я увязалась за братцем. Он пытался гнать меня домой, но домой не хотелось, а вот к Эшби — очень даже. Я слышала, как старик Эшби разговаривал с отцом. Правда, не совсем поняла, о чем, кроме того, что Вихо должен будет за кем-то присмотреть.

Помню и парня в твидовом костюме, почти в таком же, как у старика Эшби. И сам парень смотрелся… солидным.

В отличие от Вихо.

Вихо ходил босиком. И носил рубашку, перешитую из отцовской. Он подворачивал брючины почти до колен, потому как это был единственный способ сохранить их целыми. Он набивал карманы камнями, осколками стекла и гнутыми железками.

Не боялся трогать жаб.

А на меня смотрел сверху вниз. И я знала, что это правильно, что только так и нужно.

— У меня никогда ничего не получалось. Пока не появилась ты. И не сказала, что тебе нужно что-то там прочитать, иначе мисс Уильямс будет ругаться.

Я кивнула.

И это помню.

Матушка была не то, чтобы против моей учебы, скорее полагала, что место той — после всех домашних дел, которые я обязана была переделать. Да и вовсе, читать я умею? Умею. И писать. И стало быть, достаточно.

Никто не любит слишком умных женщин.

— И ты помог.

— С тобой было приятно заниматься…

Он умел объяснять, тот мальчишка в твидовом костюме, слишком серьезный, чтобы Вихо было с ним интересно. Он рассказал мне про греков.

И римлян.

И принес из библиотеки книгу.

— Рядом с тобой я вдруг переставал быть никчемным. Ты смотрела на меня, как… не знаю… просто ты спрашивала, я отвечал. Ты просила, и я делал. Я не хотел тебя разочаровывать… но все равно разочаровал. Когда я действительно был нужен, всегда оказывалось, что меня нет. Или что я слеп… если бы я действительно чего-то стоил, я бы женился на тебе.

Я фыркнула.

Вот уж не было печали. Нет… я… да, я любила Ника. И люблю. И… и даже если это он свернул Билли шею, то пускай. Ублюдок заслужил.

Но стать его женой?

То есть…

Чушь какая.

— Вот видишь, — сумерки скрыли его улыбку. — Мне это тоже кажется слегка противоестественным. Ты стала мне сестрой. Пусть не по крови, но по духу.

— Поэтому ты выбрал Зои?

— Отец… ты знаешь о проклятии? Я в него не слишком верил, хотя отец требовал, чтобы я подыскал себе жену где-нибудь там, — Ник махнул рукой в темноту. — В большом мире. И чтобы она была сиротой. Мне всегда это требование казалось глупым, но теперь я понимаю, что он был прав. А я влюбился в Зои.

— Она тебя не любила.

— Знаю.

— Но…

— Я ее любил. И тогда думал, что этой любви хватит. Я ведь учился. Все Эшби получают образование. Отец решил, что я должен пойти в медицину. Я не был против. Я привык верить, что он знает, как лучше… и уехал. Я писал ему. Спрашивал о тебе. Он отвечал, что все идет своим чередом. Порой с ним было сложно, ты помнишь?

…хрусталь.

Серебро.

И свечи. Ужины всегда проходили при свечах, даже когда в доме появилось электричество, ужины все равно проходили при свечах. И оттого в столовой пахло воском и дымом.

— Скажи, дорогая, что ты думаешь о…

…драконах.

…и повстанцах, благодаря которым штаты обрели независимость. О том, можно было ли обойтись без войны? И стоило ли оно того? Пролитая кровь и нынешняя свобода.

Недетские вопросы, ставившие меня в тупик.

Вихо и тот бормотал что-то непонятное, а я… я отвечала. Как умела. И как думала. И порой получалось, что думала я, наверное, неправильно, если мистер Эшби улыбался.

— Почему ты не остался там?

— В большом мире? — он поднял мой нож и протянул рукоятью вперед, придержав за клинок. — Потому что, как оказалось, Эшби могут жить только здесь. Мы связаны с этой землей. Мы ее хранители и пленники. И да, я не слишком в это верил, пока не начал сходить с ума.

— Ты?

— Мне снился Драконий берег. И кровь на нем. Много крови. Драконы, которые то тонули в ней, то дышали огнем. Люди… я пытался принимать снотворное, но становилось только хуже. С ним я оказывался заперт в кошмаре. А еще у меня появилось желание кого-нибудь убить.

Клинок вдруг встал на его ладонь острием.

— Оно крепло день ото дня. Я уже работал. Меня называли способным, да… мне даже доверяли делать простые операции. Они не знали, что, глядя на пациента, я испытываю почти непреодолимое желание убить его. Я удаляю аппендикс, а представляю, как было бы неплохо вырезать ему сердце.

Нож крутанулся.

А я перехватила его, убрала в рукав.

— Прекрати.

— Тебе скажут, что я сошел с ума. И будут отчасти правы. Это… договор. Я держался. А потом приехал домой. И кошмары отступили. А еще я понял, что, если уеду, то рано или поздно поддамся искушению.

Об этом мне тоже придется молчать. И Ник знает. Он… испытывает меня?

Или дразнит?

Или просто делится, как делился когда-то конспектом по латыни. К чему мне мертвый язык? Пользы от него, как от тех интегралов из углубленного курса математики. Их я решала для себя, испытывая почти неописуемое счастье от осознания, что я способна и на такое.

Не дура.

Не…

— Здесь я встретил Зои и влюбился. Наверное… мне тоже тяжело давалось одиночество. И просто нужно было любить. Поверить, что любовь вообще существует. И я написал одному моему преподавателю. Он известный человек со множеством знакомых. Я попросил о консультации. Он не отказал. Мы с Зои отправились вместе. И меня заверили, что нет никакого проклятья. Они не живут столько. Что… если что-то и было, то рассосалось. Что не о чем беспокоиться. Моя мать больна, но это случается безотносительно проклятья. И да, это может передаться, а может и нет. И это не значит, что Зои что-то грозит.

Ошибся.

Наверняка, все ошибаются, даже профессора и академики, за плечами которых множество дней, проведенных среди книг. Они могут искренне думать, что знают все, а на деле… ошибаются все.

— Когда… произошло несчастье, я отписал ему. И знаешь, что мне ответили? Что имела место медицинская патология.

Да, ошибаются все. Но не у всех хватает сил признать свою ошибку.

— Так и получилось… я был занят с Зои. Я люблю ее… до сих пор люблю.

А говорит, будто сам себя пытается убедить.

— И чувство вины никуда не делось. Тогда я проклинал себя за то, что бросил ее одну. Мне казалось, что все под контролем. Я ведь нанял сиделок и няньку тоже. И миссис Фильчер была рядом с дочерью. И Зои чувствовала себя отлично. Была немного растерянной, но и только… а потом пропал Вихо и все пошло…

Он махнул рукой.

— И когда ты встретилась с тем парнем, я понадеялся, что хотя бы у кого-то все сладится…

Да, я понимаю.

Я сама надеялась.

Одиночество — поганая штука.

— Я занялся Зои… я надеялся, что мы хоть как-то… что есть еще шансы…

И увез ее в Тампеску сразу после похорон сына. Потом вернулся. И снова увез. И опять вернулся, чтобы найти новое место, где ей бы дали шанс.

Билли я подцепила в соседнем Бирвуде. Мелкий городишка, живший, как и многие другие, за счет приезжих. А мне хотелось потеряться в толпе.

Я и потерялась.

А потом нашлась.

…привет, красотка, как дела? Выпить хочешь?

Почему бы и нет? Тем более я хочу не просто выпить, я хочу напиться до полной потери сознания. И принимаю бутылку. Смотрю на парня, который ее протянул…

— Мне стоило заглянуть к тебе, поинтересоваться, как ты вообще, но я настолько утонул в своем горе…

Ник покачал головой.

А я ничего не сказала. Что трепаться о прошлом? Его не изменить. И да, какое-то время я была, если не счастлива, то близка к тому.

— Потом я услышал, как кто-то обмолвился, что с твоим парнем не все ладно. Но я вновь пропустил мимо ушей… я пытался сделать так, чтобы Зои можно было снять с аппарата.

Отказывающие легкие против сломанной руки.

И жена, которая почти умерла, но все же не совсем, куда важнее подруги детства.

— Потом… шериф меня поймал. Сказал, что этот ублюдок тебя бьет. И не буду ли я против, если он немного… его поучит. Я, признаться, не поверил.

— Шериф что?

— Маккорнаки верны моей семье. Их связывает клятва, и да, теперь я верю и в клятвы, и в проклятия. И я разрешил. Я думал заглянуть к тебе, но Зои стало хуже. А ее отец умер. Мне пришлось заняться похоронами, да и Маккорнаку я доверял. Зря. С этим уродом следовало не разговаривать, а сразу ему шею свернуть.

— Так… свернули.

— Но ты пострадала.

Зато теперь понимаю, почему.

Билли прищемили хвост и он, полагавший себя главным, пришел в ярость. А ярость выместил на мне. Не сразу, само собой. Когда я вернулась домой — неделя в горах не так и много, но достаточно, чтобы раны затянулись, — Билли встретил меня цветами. Теми самыми, бесполезными.

Он убрал дома.

И приготовил обед. Пусть всего-навсего тушенку с фасолью, зверски перемешав содержимое обеих банок, но это была забота. И выглядел Билли расстроенным. Он сказал, что сорвался, что я должна понять — у него непростой период. Он не может найти работу, а жить за счет женщины не привык.

И вообще, возможно, нам стоит уехать.

Чего я цепляюсь за этот городишко? Продать дом и в дорогу, мы полетим через пустыню навстречу чудесному будущему. Я же слушала и не знала, что мне делать.

Ничего.

Я уже не верила ему. Я следила за ним, выискивая признаки грядущей боли. А Билли держался. Сколько мог. Только в итоге все равно сорвался.

Пощечина.

Затрещина. Пьяные извинения. Пара недель тишины. Пинок в ребра. И злая отповедь — я сама виновата. Руки на шее… воздух. Примирение. И снова пару недель почти нормальной жизни. Качели, к которым я привыкла, в которых не видела ничего дурного.

У всех ведь бывают сложности, не так ли?

Правда, сейчас он старался бить аккуратно, не оставляя явных следов. Но поняла я это только сейчас. Все закончилось именно так, как и должно: в конце концов, Билли сорвался. И на сей раз в больнице я задержалась на две недели, а вернувшись, обнаружила пустой дом.

Счастье.

— Ты…

— Я его не убивал. Маккорнак тоже. Во всяком случае, после встречи с ним поганец был еще жив. Я не настолько глуп, чтобы вешать на себя преступление. Но… я встретил его.

Ник вытащил свой нож и, выдрав пучок травы, принялся елозить им по лезвию. Действие, если подумать, напрочь лишенное смысла. Темно. И ничего не видать. Да и кровь не столько отмоется, сколько смешается с зеленым соком.

— В твоем доме. Я пришел сказать ему, чтобы он уходил. Я признаюсь, что вошел без спроса.

— Тебе разрешено.

— Спасибо.

— Про ключи завтра спросят.

— Не сомневаюсь, — Ник вяло усмехнулся. — И не только про них. У меня в доме хватает посуды и серебра. Я никогда не обращал внимания на то, что там в кладовых осталось. Не в этом суть. Мне нужно было поговорить с ним…

Нож лег на ладонь.

И прижался к ней, а Ник замер, разглядывая темное лезвие, которое все равно было светлее кожи.

— Я собирался показать ему кое-что из того… что не люблю показывать людям. Считается, что магия Эшби утрачена. Но здесь, на моей земле, она вполне жива. И не только она. Когда-то кровь Эшби смешалась с кровью айоха и драконов, дав нашей семье чуть больше, чем иным людям.

Нож оставил темную-темную полосу, из которой потянулись черные нити крови.

— Прекрати.

Ник покачал головой.

Закрыл глаза.

Запрокинул голову. А когда все-таки повернулся ко мне, я оцепенела. Черты лица его слегка поплыли, будто смазались, и сквозь человеческое проступило…

…проступила?

Не знаю.

Он открыл глаза. А я… я смотрела в них, в изменившихся, в кристально-желтые, будто выточенные из живого янтаря. Такие глаза у Лютого и его сыновей.

— Еще меня поили драконьей кровью, — признался Ник, и голос его звучал так, что у меня волосы на затылке стали дыбом. — Ни один дракон не пострадал. Поверь, для Эшби они куда важнее людей.

— Поэтому ты не разрешишь отстрел?

— И поэтому тоже, но… все меняется. Я стараюсь. Действительно стараюсь, — он возвращался очень и очень медленно, а я понимала, что показали мне лишь малую часть того, чем именно владеют Эшби. — Но люди забыли очень многое. И становится сложно. Скорее всего меня посадят. Или убьют. И тогда заняться делами придется тебе.

— Что?!

Кровь его слабо светилась. Как я сразу не заметила? Капля за каплей она уходила в землю, которая тоже начинала светиться… и теперь я слышала ее голос.

Не только ее.

Как во время бури. Странное ощущение, что мир стал прозрачным и готов беседовать со мной, готов даже слушать.

А Ник собрал кровь в маленькую серебряную стопку и протянул мне.

— Попробуй, — сказал он. — Мерзковато, но… так надо.

И я поверила.

И приняла этот дар. Я выпила его кровь, закрыла глаза, чувствуя, как незнакомая сила наполняет меня. Это было даже не больно. Разве что самую малость.

— Я сказал ему уходить и не возвращаться. Я… был убедителен. Этот ублюдок обделался… и да, пришлось сказать, чтобы и дерьмо свое прибрал. А еще сказал, что если появится у него вдруг желание вернуться, я его скормлю драконам. И знаешь, в тот момент я очень хотел, чтобы он ослушался.

Боль проходила.

А Ник добавил очень тихо.

— И похоже, я был последним, кто видел этого угребка живым.

— А Вихо дурью торговал. Похоже, — призналась я, раз уж у нас пошла такая откровенная беседа. — И у меня в доме прятал. Она и сейчас там лежит… в сумке.

— Много?

Почему-то показалось, что Ник не удивился.

— Много.

— А чего не выбросила?

Логичный вопрос. Я вот сама себе его задаю, и прежние оправдания кажутся жалкими. А еще когда смотрят так… по-драконьи, прозревая до самого нутра.

— Да как-то… сперва боялась. Вдруг за ней придут, а я выбросила? Потом… я ее не так давно нашла. Когда буря случилась. Помнишь.

Кивок.

— И вот думаю… если подождать, пока совсем стемнеет… и в дом залезть. Потихоньку. Выйдет?

Ник покачал головой.

А я вздохнула. И вправду… с чего я решила, что дом оставят без присмотра?

— И что мне делать?

— Ко мне поехали, — Ник протянул руку, на которой не осталось и следа пореза. — Утро вечера мудренее.

Глава 25

Тампеска встретила ветром. Он вцепился в волосы, потянул, словно пробуя Милдред на прочность. Он пронзил тонкую ее куртейку, показывая, что в этих местах стоит выбрать что-то посерьезней.

Он швырнул в лицо горсть песка.

И затих, точно испугавшись того, кто стоял за спиной Милдред.

Лука огляделся.

Зевнул.

И сказал:

— Посиди тут, я гляну, куда пересаживаемся. Сказали, что лучше все-таки вертолет. Быстрее.

Местный аэропорт представлял собой поле, расчерченное темными полосами взлетных полос. На границе его терялись в тумане вышки связи. В стороне виднелся темный ангар, видать, само здание аэропорта.

Милдред присела на чемодан.

Переодеться стоило бы. А еще ноги затекли. И спина опять ныла, тяжко, муторно. Хотелось лечь и позволить ветру занести себя песками.

А в тот раз все было иначе.

Тампеска заполнилась огнями и музыкой, которая доносилась из открытых дверей кафе. Радио соперничало с маленькими оркестрами, и одинокие уличные музыканты лишь добавляли хаоса в это многозвучие.

В тот раз они задержались на пару часов.

А может… Тампеска велика и шумна по сравнению с прочими городками в унылом их благообразии, которое — Милдред давно это поняла — было лишь маской. Может, он искал свои жертвы здесь? На вокзале, откуда каждый день отправляется дюжина, а то и две, одинаковых автобусов?

Если подумать, то так удобней.

Чучельник слишком рационален, чтобы просто бродить в надежде наткнуться на подходящую жертву. А вот приметить, подойти, быть может, обмолвиться парой слов, убеждаясь, что видит именно ту, которая нужна. И дальше — просто поинтересоваться, куда девушка собирается.

Или посмотреть, куда она сядет.

Ни у одной из жертв не было своей машины. Кроме Элли. Но это тоже не в счет, до того городка они добирались автобусом.

Случайность?

Или часть чужого замысла?

— Идем, — Лука появился будто бы из ниоткуда. Вот ведь, а поле чистое, и Милдред не видела, чтобы он приближался. А тут раз и возник, руку протягивает.

— Куда?

— Пока вертолет готовят, перекусим. Да и разомнемся. Устал я лететь, — он потянулся и шею наклонил, а та захрустела. — Или ты как?

— Никак, — Милдред встала. — На вокзал заглянуть стоит, пока ждем.

— Зачем?

— Скорее всего он их здесь примечает, а дальше… уже придумывает, как получить.

И это тоже часть ритуала охоты.

Ритуалы важны.

— Думаешь, кто-то что-то вспомнит? — Лука оттопырил локоть, и Милдред с благодарностью приняла помощь.

— Сомневаюсь, но… просто посмотреть.

— Посмотрим.

— А по девушке что-то известно?

— Ищут по местным заявлениям, но пока пусто. Там… в общем, не только девушка. Позвонили, что есть еще жертва. И… кажется, на сей раз все будет иначе.

Это Лука произнес задумчиво, но в словах его Милдред почудилось обещание.

Лука и вправду отвез ее к автобусной станции.

Домик-коробка на пару окон. Сумрачного вида билетерша, придремавшая за темным стеклом. Бляха федерала ее нисколько не впечатлила, скорее разозлила тем, что пришлось отложить недосмотренный сон в сторону.

Билеты?

Да, берут. Правда, сейчас не сезон. Зима скоро, ветрено становится и вообще неуютно, а вот когда сезон, тогда да, народу много, порой толпы просто. И всем охота поскорее уехать. Иные кричат, спорят. Пару раз до драк доходило.

Блондинки?

Нет у нее желания блондинок разглядывать.

— Скажите, — Милдред постаралась представить, насколько симпатична ей эта несчастная женщина с несложившейся личной жизнью. В целом неплохая, просто измученная и потерявшая надежды. — А… бывает, что кто-то выкупает билеты заранее?

И улыбнуться.

И голос должен быть низким, тягучим. И за взгляд зацепиться, так, осторожно, чтобы человек не почувствовал себя пойманным.

— Так… когда сезон-то… оно…

Кивок.

Бывает.

— Наши-то некоторые… подзарабатывают, — призналась женщина, спешно поправляя высветленные волосы. Ей вдруг захотелось стать если не красавицей, то хоть сколько бы симпатичной.

Она ведь имеет право.

Она еще не старая.

— Это ведь законно, — поспешила успокоить ее Милдред. — Верно?

— Конечно. Я бы…

…она берет билеты из кассы и относит домой, а там уже отдает знакомым. Чуть дороже, да… но чуть… и берет не все, третью часть.

— Вы хороший человек, — Милдред держалась за этот взгляд, который поплыл. — Но туристы не понимают, верно? И злятся порой, когда узнают, что мест не осталось и придется ждать следующего дня… и ругаются.

Еще один кивок.

И покашливание, напоминающее, что не стоит увлекаться.

— Скажите, а кто-то посторонний… не из ваших постоянных партнеров, он мог бы, допустим, приобрести билеты? С хорошей переплатой. Просто, чтобы не стоять в очереди?

И вновь кивок.

— И часто такое бывало?

Женщина покачала головой.

— Но пару раз бывало, да?

Кивок.

И ломота в затылке. А она подобралась к чему-то важному… действительно важному. Но во взгляде женщины появляется настороженность, и Милдред отступает.

Ее допросят позже. И вытянут все, чего, как ей кажется, она не помнит. Но без Милдред.

— И много он вам платил?

Вдох.

И медленный выдох.

Пусть этой несчастной блондинке кажется, что все дело в деньгах. Пусть сосредоточиться на этих самых деньгах, оставив другие воспоминания незасоренными.

— Втрое… брал, правда, мало. Когда два, когда пять… больше пяти — никогда… и давно уже не заглядывал, да…

Вздох сожаления.

— Спасибо, — Милдред заткнула пальцем ноздрю. — Вы нам очень помогли.

Она позволила Луке подхватить себя под локоть. И ощутила глухое раздражение, от которого голова разболелась еще сильней. Она даже не возмутилась, а просто пошла рядом, стараясь не споткнуться.

И села, куда усадили.

И платок взяла, клетчатый, забавный. Он никак не увязывался ни с черными костюмами, ни с запонками, в которых поблескивали камни.

— Пей, — платок Лука забрал, чтобы сунуть огромную кружку чая.

Сладкого.

Настолько сладкого и горячего, что зубы заломило.

— Спасибо.

— Не за что, — пробурчал он, комкая клетчатую ткань. — Ты не боишься, что того… у нас был один умник, с даром… так плохо кончил.

— Не боюсь, — Милдред сделала глоток. — Ее надо допросить.

— Это я уже понял. Распоряжусь.

— Я подумала… просто тогда было сложно купить билеты. Ты не представляешь, сколько здесь народу в сезон. И все хотят скорее уехать. Очередь порой с ночи занимают. Мы сперва собирались в Битбен, он южнее, но очень популярное направление…

— Думаешь?

— Думаю, — Милдред пила чай мелкими глотками, прислушиваясь к себе и к теплу, что разливалось внутри. — Зачем полагаться на волю случая? Конечно, оставалась вероятность, что кто-то догадается. Но даже если маг вывернет память этой женщины наизнанку, он скорее всего получит портрет очередного посредника. Или человека настолько невнятной внешности, что под описание подойдет почти любой среднестатистический мужчина в возрасте от двадцати до сорока. Если вообще получит… она видит перед собой столько лиц, что просто-напросто перестает их воспринимать. Да и вполне может быть, что кто-то просто пытался решить вопрос деньгами, кто-то совершенно непричастный.

Лука хмыкнул.

— Сколько она здесь работает? И то, что было пятнадцать лет назад, для нее даже не прошлое, это история…

Но женщину все равно допросят.

И эту. И ту, которая была до нее. И всех, кто брал билеты, так сказать, по знакомству. И может, в конце концов, им повезет?

— Отвлеченно говоря, билеты — хороший способ познакомиться. И отправить жертву в нужный город. Полагаю, он и жилье рекомендовал. Определенную гостиницу или мотель. Конечно, не факт, что жертва остановится именно там, однако… в незнакомом городе почему бы и не прислушаться к словам местных?

— А вам?

— Что?

— Вам тоже билеты продали?

— Не знаю, — Милдред нахмурилась, удивляясь, почему никто прежде не задал ей настолько простой вопрос. И почему сама она задалась им лишь сейчас. — Не… знаю.

Она ощутила растерянность.

И слабость.

— Я… не очень хорошо перенесла дорогу. Летом здесь жара неимоверная, да и Элли… мы выпили. Ей ничего, а мне стало дурно. Потом я спала. Помню, когда мы вывалились из того автобуса, мне хотелось упасть в песок. Элли отвела меня куда-то в тень, усадила на чемоданы и велела ждать. Потом… ушла. Я ждала. Я думала, что не хочу ни в какой Бибтон. И что мы точно туда не попадем. Людей было столько, что, казалось, этот город их не способен вместить.

Пару раз к Милдред подходили парни. Кто-то спрашивал, не плохо ли ей или, может, врач нужен? Предлагали воду и пиво.

Кто-то пробовал познакомиться.

Но в большинстве своем люди оставались равнодушны к ней. Их было много, людей. Они толкались. Громко говорили. Орали и пытались перекричать друг друга. О чем-то спорили. Ругались. Ругали Милдред и ее чемоданы, но потом все же обходили ее.

— Потом Элли вернулась и сказала, что нам очень повезло, что мы уезжаем немедленно… я не знаю, откуда она взяла билеты. Помню, что подумала, что не хочу ехать.

Лука подвинул тарелку с куском пирога.

— Шоколадного торта здесь нет. И пирог вчерашний, но вроде неплохой. Мяса надо?

— Нет.

В животе противно заурчало. Мясо будет лишним, а вот пирог — вполне себе удался. Надо бы еще пару плиток шоколада прикупить, потому как, чувствуется, ей не раз еще придется говорить с людьми.

— В автобусе тоже было жарко. Я там задыхалась. А Элли, она куда легче переносила и дорогу, и жару. Она была очень… веселой. Жизнерадостной. И во всем видела только хорошее.

…а этот ублюдок забрал ее.

И сделала чучело.

— Но теперь… я думаю, она купила билеты с рук. Слишком быстро она вернулась. Очередь… люди, проведшие в очереди пару часов, становятся агрессивными. Они не пропустят девушку лишь потому, что у нее симпатичная мордашка. Даже если кто-то поддастся, то остальные будут против. Да. Она купила билеты с рук.

Милдред повторила это, убеждая себя, что вывод, хоть и логичен, но все равно скоропалителен.

— И значит… он ее видел. Он с ней говорил.

— Он ли?

— Билеты — это средство. Способ. Их приобретение можно доверить кому-то… полагаю, он из кассы брал пару раз всего. Потом нашел посредника. Так спокойней. Переплачивал, но мы знаем, что с деньгами у него проблем нет. А вот жертва… если бы ты был охотником, ты бы доверил выбор добычи кому-то?

Лука хмыкнул.

— Я не знаю, что именно его привлекало… должно быть что-то помимо волос, — Милдред стерла крошки с губ. — Блондинок хватает. Особенно в сезон. Цвет волос достаточно популярный. И краски тоже на пользу… так вот, выбор у него имелся.

И он его делал.

В вертолете Милдред заснула, прислонившись к плечу Луки. И гул не мешает. И спит… когда спит, она кажется беззащитной. Хрупкой.

Забавно они, должно быть, смотрятся. Красавица и чудовище.

Пускай.

Лука нахмурился, заметив насмешливый взгляд паренька, которому поручили сопровождение. И тот поспешно отвернулся, хотя все одно продолжал коситься.

…кассиршу допросят.

И знакомых ее.

И знакомых этих знакомых. В Тампеске рады взять хоть какой-то след. Вот только настроение их Луке категорически не нравилось. Оно, конечно, понятно, что провинция и нравы тут куда как проще, но…

— Не сомневайтесь, сейчас мы его не упустим, — глава отделения крутил усы.

Усы были пышными и седыми, что придавало обличью определенную долю солидности. А еще они вполне гармонировали с ковбойской шляпой и рубашкой в мелкую клетку.

Глава отделения просто-таки излучал уверенность. И нездоровый энтузиазм, за которым виделось предчувствие победы и, конечно, награды.

Она найдет своего героя.

Героев.

Грядущие герои чувствовали себя слегка неловко. Они не пытались говорить, да и то, дурное дело, шумно здесь. И Милдред спит.

Ей нужно.

Выложилась. Ей кажется, что незаметно, сколько она сил угрохала, а оно еще как заметно. С лица осунулась, под глазами синие круги проступили, скулы заострились. И во сне вздрагивает. Может, холодно? Одета не по погоде… Лука стянул пиджак и набросил на плечи, укутал. Подумал и обнял. Чтобы пиджак не сполз. Исключительно.

А тому придурку, который осклабился, показал кулак.

Этот аргумент никогда из моды не выйдет.

Придурок сделал вид, что намека не понял, но повернулся к окошку.

А Чучельника брать надо так, чтобы до суда не дожил. Не то, чтобы мистер Боумен о том просил. Подобные просьбы не принято озвучивать, поскольку сказанное слово обретает плоть и вес, и вполне может стать аргументом в суде.

Нет.

Просто… очевидно, что, если будет процесс, то громкий. И вопросы станут задавать ненужные. Как так вышло, что ублюдок столько лет убивал безнаказанно… вой поднимется в прессе.

Лука осторожно коснулся светлых волос. Вздохнул.

…не любил он таких вот дел, хитровывернутых. И психов не любил.

Вертолет приземлился прямиком на дороге, что ползла по пустыне серою пропыленной лентой. Слева расстилались пески, справа начинались скалы, которые поднимались выше и выше, сливаясь бурой монолитной стеной.

— Чего здесь? — Лука коснулся щеки Милдред и, не удержавшись, пощекотал нос. Она фыркнула и глаза открыла. Села. Потянулась.

Лопасти еще вращались, рассекая воздух, но звук был вялым.

— Ближе нельзя, — пояснил тот парнишка, который старательно не глазел на Милдред. Особенно на ноги ее, пусть и в брюках, но в каких-то таких, по-женскому хитрых брюках, вовсе не скрывавших очертаний этих ног.

— Почему? — голос Милдред звучал так, что в голову полезли мысли совсем не о деле и пустыне.

— Так… драконы. Дальше их территория. А столкнуться с такой тварью в воздухе удовольствия мало, — пояснил парень. И представился. — Джонни, я по покойникам специалист. А там Майкл сидит.

Пустыня дышала жаром.

Вот же. В Тампеске Лука едва от холода не околел и продержался исключительно на гордости, а тут вот… солнце красное.

Пески красные.

И камни тоже красные. И над всем этим колышется марево раскаленного воздуха, давит на плечи блеклое небо и тянет спрятаться, забраться в вертолет.

— Томас должен машину прислать, — Джонни оказался разговорчивым парнем и, выбравшись на дорогу, прижал ладонь к глазам.

Лука тоже прижал.

Помогало слабо. Солнце было каким-то слишком уж ярким, и глаза тотчас заслезились. Или это не от солнца, а от песка, которым в них насыпало?

— Драконы, значит…

— Ага… я как-то столкнулся… не тут, севернее… проходили по особому отделу… в общем, дурь выращивали. Думали, что на драконьи земли никто не сунется. Но егеря прибили, недоумки. А егеря — они такие, мстительные. И драконы тоже… вот и пришлось, — парень поморщился. — Нас тогда на подлете дракон встретил. Такая… я вам скажу… туша с крыльями. А как огнем дыхнет, так камни плавятся. А как по полям прошелся, то и пепла не осталось.

Милдред осматривалась и выражение лица у нее было таким… мечтательным, что ли?

— Нам туда вообще-то, — заговорил второй, указав на восток.

Хмурый.

И возраста неопределенного. И внешности такой же. Но главное, стоять рядом с ним было неприятно. Хотелось отступить и подальше.

— Маг? — уточнил Лука очевидное.

И парень кивнул.

— Поиск. Специалист третьего уровня… сам попросился.

— Почему?

— Да… — он пожал плечами. — Хочу отсюда выбраться. А в Вашингтоне своих хватает, вот и надо показатели. Только где их взять в нашей глуши?

Еще один охотник за призами.

Нет, в этом нет ничего дурного. Напротив, чем понятнее мотивы, тем оно проще. Да и маг им пригодится. В прошлый раз было трое, только ничего не нашли. А тут, глядишь, и повезет.

— На многое не рассчитывайте, — предупредил Майкл, горбясь. Руки он засунул в карманы форменной куртки, и воротник поднял. А ведь жара такая, что металл того и гляди расплавится. — Здесь драконы. И айоха. И те, и другие искажают стандартное поле. Но так даже интересней, правда?

Кому как.

Стало быть, маг… редкий зверь. Нет, Луке случалось работать и с магами. Не так уж сильно они от обыкновенных людей отличались. Разве что жили подольше.

И здоровье имели крепкое.

И таланты.

И нынешний талант, конечно, пригодится. Только как-то уж вовсе нескромно он на Милдред пялится. Не хватало.

Пыль первым увидел Джонни, до того сидевший на ящике и меланхолично двигавший челюстью. Он вдруг вскочил и засуетился, нырнул под вертолет, вынырнул и потянулся. Вздохнул горестно. Оглянулся на пустыню, будто прикидывая, не остаться ли в ней.

Первой остановился старенький пикап, покрытый ржавчиной столь плотно, что цвет этот казался вполне естественным. Из него выбрался мрачного вида мужик в темных штанах и тяжелой кожанке, которая прикрывала мокрую от пота майку. На кожанке тускло поблескивала звезда шерифа. Рыжие волосы были сдобрены сединой. Рыжие брови срослись над переносицей. Рыжие веснушки покрывали лицо плотно. И казалось, что человек тоже проржавел.

— Федералы? — не слишком любезно поинтересовался он. И посмотрел на Луку. А Лука взгляд выдержал. И руку протянутую пожал крепко, показывая, что вовсе не так уж слаб. В маленьких городках ценили то, что называлось настоящей мужской силой.

Из второй машины тучный парень в гражданской одежде. Он двигался медленно и жмурился, отворачивался от солнца, заслоняясь массивной камерой.

Весьма неплохой камерой.

— Не обращайте внимания, — сказал шериф, сплевывая. — Деккер у нас с придурью.

Щелчок.

И Милдред хмурится. А маг поднимает руку, словно возводя невидимую стену между собой и камерой.

— Не стоит, — его голос тих, но Деккер камеру отпускает.

— Иди в машину, — Лука подтолкнул напарницу. — Мы пока погрузимся. Нечего на жаре стоять.

Грузились и вправду долго. Еле-еле впихнули длинные ящики, перевязанные жесткими веревками. И Джонни, который возле них крутился, заламывая хрупкие руки, скорее мешал. А в машине воняло табаком и металлом. И Милдред, устроившись на заднем сиденье, делала вид, что дремлет. А неуклюжий помощник шерифа притворялся, что не разглядывает ее.

Луке это не понравилось.

И город тоже не понравился.

Дорога вдруг заложила петлю, и песок сменился камнем. Как-то слишком уж быстро. Загрохотало под днищем, машину повело, впрочем, водитель быстро ее выровнял.

— Здесь у нас… порой заметает, — извиняясь, сказал он.

Лука кивнул.

Он не слышал. Смотрел. Он знал, насколько важно именно это первое впечатление. А потому не стеснялся крутить головой. При этом прилипшая к спине рубашка отдиралась от кожи. Мерзкое ощущение. А пот катился по бокам.

И воняло от него, стало быть, так же, как от машины.

Глава 26

Город.

Городишко.

Один из многих, потерявшихся на просторах штата. Гордый своею уникальностью и все равно неуловимо похожий на другие, о существовании которых он не желал знать.

Аккуратные, даже чересчур уж аккуратные дома. Белая ограда с непременными ящиками для цветов. Правда, теперь из них торчали остатки этих самых цветов.

Деревца.

Улица распадается на рукава, обвивающие солидного вида строение. Мэрия и суд. И еще архив. А за ним — церквушка, на удивление каменная и вида вовсе не заброшенного.

Машины.

Люди.

Ощущение легкого беспокойства, от которого бы отмахнуться, но Лука не привык отмахиваться. И сосредоточившись, пытается понять, что же стало причиной.

Пара женщин в почти одинаковых платьях. У одной в руках коробка, а вторая держит сумочку на сгибе локтя. Второй же рукой размахивает, рассказывая о чем-то…

Старик с ружьем?

Или группа мальчишек, оседлавших чей-то забор.

Одинокий велосипедист, вслед которому мальчишки свистели и выкрикивали что-то наверняка обидное… нет, все, как обычно.

И магазины.

Лавки.

Снова дома.

Деревянное строение, больше похожее на конюшню, чем на офис шерифа. Толпа мужчин перед дверями. Гомон. И ощущение, что здесь будет горячее, чем представлялось Луке.

— Что это?

— Так… наши… слушок прошел, что будете на этого ублюдка охотится. Помочь желают, — меланхолично ответил помощник шерифа. И скорость сбросил. А толпа раздалась, пропуская машину.

Помочь.

В гробу Лука таких помощников видел.

Он выбрался из машины первым, повернулся к толпе, которая разом смолкла, и поинтересовался:

— Есть, чего сказать?

Ответом была тишина.

— Тогда свободны.

Разойтись они не разойдутся, во всяком случае не сразу.

Открылась дверь.

Красная туфелька на каблуке заставила охотников замереть. Лука буквально шкурой ощутил взгляды, эту туфельку облизавшие. И разозлился. И успокоился. И опять разозлился, уже на себя.

— Добрый день, — Милдред смотрела снисходительно, так, что становилось ясно: она видит их насквозь, этих храбрых охотников с простыми их мыслями и почти примитивными желаниями.

Видит.

Понимает.

Прощает. И за желания в том числе.

— Я рада видеть, что произошедшее не оставило вас равнодушным, — она оперлась на руку Луки. И он с трудом удержался, чтобы не сграбастать ее в охапку. — Я понимаю, сколь тяжело вам быть свидетелями преступлений настолько ужасных.

А ведь слушают.

Застыли и слушают. Разве что рты не пооткрывали. Право слово, дети, которые впервые увидели Санта Клауса и искренне считают его настоящим.

— Я бы хотела вам пообещать, что правосудие свершится, — Милдред коснулась рукой груди. — Но это было бы ложью. Правда в том, что мы сделаем все от нас зависящее, чтобы это правосудие свершилось. И нам нужна будет ваша помощь. Не в охоте. Тот, кто пришел в ваш город, кто живет в нем и, может статься, живет давно, сам с немалым удовольствием примет в ней участие.

А взгляд ее скользит по толпе.

Лука тоже смотрит.

Обычные люди…

…в том маленьком городишке, где он провел предыдущий месяц, тоже были обычными. И в обычности своей, в нежелании нарушать ее, закрывали глаза на мелкие странности хорошего парня.

…и в предыдущем городишке мало отличались.

И в том, который был до него.

— Мне нужна ваша память. Ваши рассказы. Обо всем. Обо всех… о тех, с кем вы живете бок о бок, день ото дня. О тех, кто вам симпатичен или, наоборот, не нравится.

— Сплетни собирать станешь?

— И сплетни тоже, — Милдред склонила голову. — Но пока я просто хочу понять, почему он выбрал именно этот город.

— Потому что здесь обитают драконы, — очень тихо произнес Майкл, которому в толпе явно было неуютно. Он закутался в темную кожанку, и над воротником торчала лишь макушка.

— Пояснишь?

В полицейском управлении людей не было. Только тощий взъерошенный парнишка подремывал за столом, положив руку на газету. Под газетой скрывался револьвер почтенного возраста и устрашающего вида. При появлении чужаков парнишка встрепенулся, потянулся и, подавив зевок, сказал:

— Без происшествий… мисс Уильямс приходила.

— Зачем? — поинтересовался шериф, газетку приподняв. — Опять ты свою пукалку притащил. Джереми…

— Я так, на всякий случай. А мисс Уильямс говорит, что надо организовать поисковую экспедицию. И к егерям обратиться, чтобы драконов попросили.

Воображение Луки тотчас нарисовала матерую зубастую тварь, на спине которой устроился человек с биноклем. И револьвером. Вот аккурат навроде того, который стыдливо был убран в ящик стола.

— Обратимся.

— А еще к Эшби адвокаты пожаловали.

— Кто такой Эшби?

Фамилия была смутно знакомой. И Лука насторожился.

— Хозяин земли, — сказал шериф. Лука ждал, что тот улыбнется, показывая, что прозвище это выдуманное, но Маккорнак оставался предельно серьезен. — И города. Правда, городские об этом несколько забыли. Вы потом с ним сами встретитесь.

— Это не тот ли Эшби, — Милдред остановилась у стены, увешанной снимками. — Который владелец «Эшби инкорпорейтед»?

— Он самый.

— Интересно… — смотрела она на снимки. И внимательно так. — Он здесь живет?

— А где еще? — удивился шериф.

— Не знаю… просто… владелец крупнейшей компании, которая занимается торговлей драгоценными камнями, и «Фармтека», да и в остальном… живет здесь. Это он?

Она коснулась снимка, бережно, будто опасаясь причинить вред этим прикосновением.

— Он, — подтвердил шериф. — Эшби всегда тут жили. Так заведено.

Сказал, как отрезал, будто не могло быть иной причины.

А и вправду странно.

Нет, городок чистенький, стоило признать, что выглядит он куда лучше иных, однако… миллионеры в подобных местах не водятся.

Парень на снимке был хорош.

Лука таких навидался и ненавидел искренне, со всею широтой души. Высок. Строен. Спортивен. Волосы светлые, глаза, небось, голубые. Фото черно-белое, но кажется, что голубые. Правильные черты лица. И немалые деньги, дававшие золотому мальчику чувство собственного превосходства над другими людьми.

Такое ли, чтобы открыть охоту?

— Разберемся, — Милдред убрала руку и отвернулась, разом оказавшись перед Лукой. Как-то слишком уж близко. Грудью уперлась в грудь.

Пахло от нее… женщиной.

И Лука отступил.

— Так что там с драконами? — она обошла его, будто разом вдруг застеснявшись случайной этой близости. — И с айоха?

Майкл кинул на стол куртку, отправил следом перчатки и потянулся.

— Они вносят помехи в поле, — маг тоже подошел к стене и долго ее разглядывал, перебирая один снимок за другим.

Люди.

Много людей, которые Луке не знакомы. Серьезные и задумчивые. Улыбающиеся. Злые. Расстроенные. У парня, что делал фото, определенно имелся талант. Он показывал людей… живыми?

Настоящими?

— А тело где? — робко поинтересовался Джонни.

— Так… тут, — парень с револьвером выбрался из-за стола. — И голова тут. Проводить?

— Проводи.

— Магия есть по сути способность оперировать живой энергией мира, — Майкл сел на стол и руки сунул в подмышки. — Врожденная. У кого-то эта способность выше, у кого-то ниже. У кого-то она находится в зачаточном состоянии или отсутствует вовсе. Есть предположение, что во времена прошлые способностями обладали многие люди. Во всяком случае и в Древней Греции, и в Риме, и в иных древних империях, о которых нам известно, одаренность считали благословением богов.

Милдред опустилась на край стула и слегка поморщилась.

Спина?

Или ноги? Вот упрямая женщина. Нет, женщин вообще понять сложно. Та же Милли постоянно жаловалась, что от косметики у нее глаза чешутся, но все равно продолжала краситься.

Зачем?

Лука как ни пытался, а разницы особой не усмотрел. Впрочем, может, это только он такой, ненаблюдательный, а во всех этих мучениях имеется скрытый смысл.

— Позже с ростом популярности христианства концепция несколько изменилась. И одаренность стала синонимом одержимости. Что, в свою очередь, привело к значительному уменьшению количества одаренных. Были утрачены многие знания…

А ведь и шериф слушает.

Стал в уголочке и не шевелится. Хороший охотник. Умеет притворяться незаметным. Тоже дар своего рода. А взгляд внимательный, цепкий.

— Следует понимать, что эволюция магических способностей шла разными путями. Сейчас массово исследуют возможности аборигенов Африки. Правда, там тоже осталось не так много одаренных. Их истребляли в первую очередь, когда поняли, что один обиженный шаман способен свести с ума целый город… взять хотя бы историю с потерянным островом.

— Покороче, — Лука поскреб щеку. Маги все отличались какой-то ненормальной говорливостью. И главное, их хотелось слушать.

Милдред вон слушала.

— Покороче… в настоящее время известны несколько основных эволюционных ветвей магии. Европейская, из которой некоторые выделяют русскую, обладающую рядом специфических черт. Азиатская… весьма неоднородная группа. Африканская. Северо и южноамериканская… относительно последней несколько десятилетий ведутся споры, следует ли разделять магию ацтеков и майя или все же считать их вариантами одного типа ритуальной магии. В Европе ритуалы используются крайне редко. Наша магия — это прежде всего внутренний контроль над разумом, и уже после — вспомогательные элементы. В Азии наоборот, там на первом месте стоят именно вещи. Камни драгоценные и полудрагоценные. Части животных, в том числе и драконов.

Дракон на стене тоже имелся.

И страшным не выглядел, скорее задумчивым. Он смотрел сверху вниз на девушку, которой вздумалось присесть, опираясь на кожистое его крыло.

— Драконы по сути своей являются материальным воплощением магической энергии. Да, все животные в той или иной мере способны накапливать силу…

У дракона темная чешуя.

И длинная шея. Хвост тоже длинный и лежит полукругом, заслоняя ноги ненормальной… надо полагать, та самая девица-егерь, которая приходилась покойнику сестрой.

— Некогда в мире обитало куда больше магических зверей. Мантикоры и единороги, способные пронзить пространство. Гарпии.

Будто сказку рассказывает.

И слушают все, очарованные. Вон, Милдред чуть наклонилась, не замечая насмешливого взгляда. И предвкушения в нем.

— Стеллеровы русалки… условно разумные, кстати. Но истребленные переселенцами, как были истреблены и другие. Кто-то из-за страха, кто-то из жадности. А кто-то просто потому, что люди меняют мир. И мест силы, в которых могут обитать существа, по сути частью силы являющиеся, остается все меньше. Как и самой магии… — это было сказано с грустью. — Мы убиваем себя. Это данность, которую давно приняли и осознали. Да, пытаются изменить, но… медленно. Однако дело в том, что в местах, где обитают магические звери, само поле нестабильно. Мир более жив, чем где бы то ни было, и наш убийца это знает. Живая сила меняет не только пространство. Она искажает следы. Она переворачивает все наизнанку…

Драконы, значит.

Что ж… если понадобится, Лука лично допросит каждого жителя этого сраного городка. И сам городок перетряхнет.

— Я одного не понял, — сказал он нарочито грубо. — Агент ваш где?

Глава 27

Томас шел по дороге, прислушиваясь к тишине.

Относительной.

В жухлой траве стрекотали кузнечики. Где-то неподалеку чирикала птаха. И в ветвях деревьев остались еще листья.

Ненадолго

Осень приходит на побережье с моря, он помнил. Она приносит студеный ветер и лед, что не просто покрывает песок, он пропитывает его на дюйм или два, и дороги становятся скользкими. Их посыпают песком, но ветер приносит дождь и морскую воду, пропитывая этот самый песок, а после примораживая к дороге.

В предпоследний год мамаша сломала руку и разозлилась отчего-то на Томаса, который должен был сходить в лавку за мукой, а вместо этого сбежал.

К приятелям.

Она злилась долго, надуваясь обидой, становясь огромною, больше себя обычной, и раздражительной. И эта ее обида заставляла Томаса чувствовать себя виноватым.

Впрочем, поротая задница чувства вины убавила.

Он остановился там, где дорога делала поворот. Посмотрел на часы. Поморщился. Скоро вертолет приземлится и шериф встретит настоящих агентов — самого Томаса он явно полагал все тем же глупым мальчишкой, который пугал свиней и подкладывал вонючие бомбы в стол мисс Уильямс.

Вот и аллея.

Деревья.

Красивые. Листва побурела, а они все равно красивые. И растут только здесь. Дорога желтым камнем выложена и ступать на нее отчего-то страшно. Но Томас преодолевает страх. И где-то неподалеку рвется невидимая струна, бьет по ушам наотмашь, заставляя хмурится.

Дышать.

Надо дышать глубже. Спокойней.

Защита?

Нет, было бы предупреждение. По закону положено предупреждать о наличии магической защиты. Или Эшби закон не писан?

Томас остановился перевести дух, поднес руку к носу и почти не удивился, когда пальцы окрасило алым. Все-таки… магия.

Магию он не любил.

Не понимал.

Заткнув нос платком, Томас бодро зашагал по аллее, кляня себя за дурость. Надо было машину брать, но машину пришлось уступить шерифу, потому как что-то подсказывало, что одного пикапа будет мало.

Дом Эшби издали выглядел заброшенным.

Нет, он был аккуратен, этакий особняк из молочно-белого камня, который везли до Тампески на железной дороге, а может, и без нее, может, в те времена, когда дом этот строился, не было никакой железной дороги. Но камень привезли.

И обтесали.

Сложили дом. Поставили колонны и эти, как их, портики. Или кортики? Нет, кортики — это другое. А тут… камень слегка потемнел, а вытесанные на нем драконы уже не казались грозными.

Интересное место.

И почему тогда, в детстве, Томас не приходил сюда? И не только он. В городе хватало мальчишек, готовых на все ради приключения. Вспомнить хотя бы дом Дерри. К нему постоянно бегали. А сюда вот нет.

И драконы эти.

Они обвивали колонны, карабкаясь выше. Они садились на крыше и устраивались у подножия огромной лестницы. К такой только на лимузине и подъезжать.

А вот газон зарос. Проклюнулись на нем золотые головки запоздалых одуванчиков. И осот тоже имелся. Кусты потеряли форму, и одичавшая слива перекинула ветви через мрамор перил, колючки растопырила, будто намекая, что гостям здесь не рады.

— Эй, есть тут кто? — крикнул Томас и голос его растворился в окрестной тишине.

Из-под крыши сорвались голуби, полетели, суматошно хлопая крыльями, и звук этот резкий заставил вздрогнуть.

А ведь место и вправду уединенное.

И зачарованное.

Томас повернулся. Показалось, что смотрят на него. Но кто?

— Эй…

Он вдруг будто провалился в прошлое, которого никогда не было.

Или все-таки было?

Почему этот дом кажется ему таким знакомым? И не просто знакомым. Он точно знает, что в основании левой колонны трещина, которая пересекает выбитого дракона, отчего тот кажется разрубленным.

Шаг.

Поворот.

Никого.

Ничего.

А ощущение чужого недоброго взгляда не исчезает. Напротив, этот взгляд будто бы обретает плотность.

— Кто…

Дрогнула темная занавеска на втором этаже. И голуби, сделав круг, спрятались под крышей. Что-то Томас такое читал, про голубей и безумие[1].

Нет, не в этом дело, а в голове.

В драконе.

Никуда он не делся. И трещина та же. Только дракон сейчас кажется нестрашным. Он маленький, ладонью накрыть можно.

Дурнота накатывает… защита… и предупреждения нет. А та, вторая, колонна, вполне целая. Но когда-то рядом с ней стоял ящик с розами. Темно-красными.

…спорим, ты зассышь? — Берт забрался почти на самую вершину яблони и, вцепившись в сухую ветку, покачивался.

— Не зассу, — Томасу отчаянно хочется быть таким же храбрым.

И он лезет следом.

Правда, яблоня похрустывает. Она давно усохла, а молния и вовсе рассекла ствол надвое. Яблок тут никогда-то не было, и дерево стояло, ни мертвое и ни живое.

Как этот дом.

Получается, Томас был здесь? Но почему он не помнит? Или помнит? Тогда каштаны стояли в цвету и пахло медом. Тяжелый запах, резковатый, куда хуже тех духов, что папаша из Тампески приволок, чтобы мать не ругалась. А она все равно ругалась. Она хотела не духи, а шубу.

— Я с тобой! — Томас спешит, но не успевает. Фигура старшего брата будто растворяется в пыли, а на губах остается горький вкус обиды.

Опять.

А ведь Томас не маленький. И вообще, вот расскажет… не расскажет. Конечно, Берту попадет, но своих ведь не выдают.

Не предают.

Томас тоже хочет играть в разведчиков. А вместо этого останавливается посреди улицы, пытаясь понять, где он.

Может, поэтому и не помнит?

Душный запах цветущих каштанов не отпускал Томаса. А ступеньки… всего двенадцать. Надо же, угадал… выходит, сосчитал тогда?

Давно.

Дверь вот новая. Та, старая, была темной.

…принеси розу Эшби, тогда и поверю, что ты и вправду взрослый, — Берт уже лежит на ветке, обхватив ее и руками, и ногами. Он собирается на ночную рыбалку, потому как все знают, что ночью рыбалка круче всего.

Особенно у Дальних камней.

А Берт знает, как к ним пройти. И Томас хочет с ним, но Берт не возьмет.

— Я папе расскажу!

— Ага, расскажи, — Берт почти падает, но в последний момент просто делает кувырок, будто обтекая ветвь. — Тогда и я расскажу. Думаешь, не видел, как ты за Бетти Грин подсматриваешь?

— Неправда!

Краснота поднимается снизу. И вовсе он не подсматривал.

— Правда, правда… сиськи трогал? — деловито интересуется Берт.

А Томас мотает головой.

Он не подсматривал. Но кто виноват, что Бетти Грин имеет дурную привычку загорать нагишом? Нет, она, конечно, прячется, на берегу хватает укромных мест и местечек, но просто так получилось…

— Потрогай в следующий раз. Мягкие, как булка.

— Иди ты…

— Я серьезно, Томми, ты молчишь и я молчу.

Ходить к Дальним камням отец запрещал. Даже днем. А уж ночью и вовсе запирал дом, только Берт взрослый. И ничего не боится. Берт спустился по плющу.

— А если я самой Бетти расскажу, что ты за ней подглядываешь? — на смуглой физии появляется предвкушение. — Представляешь, сколько писку будет?

— Не надо. Я… я принесу.

— Розу?

— Розу.

— Сегодня? — Берт все-таки спрыгнул на землю, приземлившись ловко, как кошка.

А совесть сдавила горло Томаса.

Он не виноват.

Он был ребенком и не виноват. Но совести не докажешь, у нее свое представление о том, что есть вина. Томас ведь мог пожаловаться родителям.

И Берта бы выдрали.

Заперли.

Сделали бы что-то, что помешало пойти к тем самым камням… пойти и не вернуться.

— Сегодня, — ответил Томас шепотом.

Память разворачивалась.

А дом молчал. И Томас, постучав в дверь, присел на ступеньки. Слегка было жаль костюма, который непременно изгваздается в пыли, но память… она, оказывается, хранила многое.

Траву.

Пыль.

Стрекот кузнечиков. И то, знакомое уже, ощущение чужого взгляда. Оно появилось еще там, на аллее…

— Привет, — дверь все-таки открыли, и на пороге появилась Уна.

Босая.

И в длинном цветастом платье, которое было все равно слишком коротким для нее. Подол заканчивался где-то над щиколотками, позволяя разглядеть и узкие ступни с аккуратными пальцами, и косточки над ними, острые и темные.

Щиколотки цвета гречишного меда.

— Привет, — на нее было приятно смотреть.

И на платье это, желтая ткань, мелкий цветочек. Кружево по подолу узкой полосой.

— Кофе хочешь? — Уна протянула кружку.

И села рядом.

— Замерзнешь.

Она лишь пожала плечами. Вытянула ноги.

— Откуда?

Белый шрам начался над щиколоткой и поднимался выше, исчезая под подолом чужого платья. А теперь стало очевидно, что шилось оно не на Уну.

— Что? А… как-то на стекло упала… неудачно.

— Этот твой…

— Этот мой, — согласилась она и сделала глоток. — Тогда он еще казался нормальным. И потом утешал. Бинтовал. Я думала, шить придется, но как-то оно само заросло.

Только шрам получился грубым, заметным.

— Как его убили? И… он был уже мертвым, когда… ну… голову…

— Понятия не имею. Сегодня прибудут эксперты, пусть они и выясняют.

— А ты… сюда?

— Да.

— Ника проверить?

— Вроде того.

Рукава у платья были короткими и пышными, они собирались над локтями, и худые руки Уны торчали из них. На коже выделялась россыпь мелких шрамов.

— А это…

— Драконы, — Уна погладила запястье. — Это Сапфира. Она много болела, была капризной и вредной. Вредной так и осталась… малышня часто ранится. Или ранит друг друга. Или вот егерей. Дети же.

Она сказала это спокойно, будто и вправду ничего удивительного.

Дети же.

— Со взрослыми в этом плане безопасней. Они чувствуют свою силу. И знают, что люди… другие. Драконы разумны. Понимаешь?

Томас кивнул.

— Не понимаешь. Но они и вправду разумны, просто иначе. И с ними спокойно. Когда Билли напивался… то есть, когда я понимала, что сегодня он нажрется, то оставалась в пещерах. Там тепло и в целом неплохо, только жестковато. Но я принесла одеяло. Малышне понравилось. Правда, прожило пару дней всего, разодрали в клочья…

— Дети?

— Дети, — Уна пожала плечами. — Ник не тот, кого вы ищете. Если бы Ник хотел убить Билли, он бы его убил. Но вот все это остальное… не для Ника.

— Я никого не собираюсь обвинять.

…он добрался до дома. И долго прятался вот там, за разросшимся кустарником, всматриваясь в белую громадину, пытаясь понять, есть там кто или нет.

А потом решился.

— Это хорошо. Ник мой друг. И я буду его защищать.

— Даже если он виновен?

Уна не ответила. И кофе забрала. Выпила сама в один глоток, поморщилась:

— Местная кухарка меня ненавидит. Иначе не варила бы такую пакость. Вот когда Ник дома, так она старается, а как он уезжает, хоть ты не прикасайся. Чистой воды отрава.

Уну передернуло.

— Я как-то в детстве сюда пришел.

— И я пришла, — сказала она. — Увязалась за Вихо. Его приставили к Нику, а я, стало быть, следом. Странно, что мама не запретила. Или не странно? Она мечтала выгодно выдать меня замуж. А Ник был хорошим вариантом.

Уна встала. И подала руку.

— Я… не помнил, что я здесь был. А когда пришел, то оказалось… мы с братом поспорили. Он сказал, что у меня не хватит духу сюда пробраться. Сказал, что если все-таки хватит, если я принесу в доказательство красную розу Эшби, он возьмет меня на ночную рыбалку.

— И ты…

— Не помню. Но с той рыбалки он не вернулся. А я понятия не имею, что там случилось.

— Мне жаль. Наверное.

— Наверное?

— Твой брат был редкостным засранцем, — Уна заглянула в кружку. — Но знаю, что в подобных случаях принято выражать сочувствие. А Ника нет. Он уехал.

— Куда?

— Понятия не имею. Хочешь, устрою экскурсию?

…розы были крупными.

Только здесь они цвели с ранней весны и до поздней осени. Томас перегнулся через перила, пытаясь найти хотя бы остатки того розового куста, который много лет тому раскинулся, расползся по стене.

Ничего.

Каменной клумбы и той не осталось.

— Хочу.

Розы почти не пахли. И это тоже было странно. Над ними не кружили пчелы, хотя кроны каштанов гудели и дрожали.

Розы казались ненастоящими.

Как и дом.

Уна поставила кружку на ступеньки. Ветер коснулся тяжелого полотна ее волос. И вдруг стало неприятно, что она своя в этом месте.

Друг?

Только ли друг?

И почему от мысли об этой дружбе хочется скрипеть зубами.

— Ты бы обулась, что ли.

— А? Здесь тепло. Теплее, чем там… — Уна отмахнулась и сказала. — Идем. Дом этот был построен еще первым Эшби. Здесь есть его портрет, но честно говоря, опознавать по нему человека я бы не рискнула. Такой, знаешь… с париком и в мундире. Он был военным. Полковником. И воевал, да…

Она сбежала.

А ведь действительно тепло. Исходит оно от земли, что мягко говоря не совсем нормально.

— У него было две жены. Одна из айоха, которую он обменял на обещание прекратить войну. И сдержал его. Он просто-напросто купил эти земли, а потом отдал их хозяевам. Странные были времена.

Она шла по дороге.

И Томас за ней.

— Ты хорошо знаешь их историю, — прозвучало несколько раздраженно. Но Уна лишь повела плечами.

— Мне было интересно. А мистер Эшби умел рассказывать.

— Старый?

— Теперь я понимаю, что он был не таким и старым, но сперва я его боялась, — Уна остановилась у статуи. Высеченная из мрамора, некогда она была белоснежной, однако теперь камень потемнел, пожелтел и покрылся сетью трещин.

Впрочем, женщина не стала менее красивой.

И все же…

— Вторая жена Гордона Эшби. Ее звали Патриция и она была дочерью сенатора, — Уна остановилась напротив статуи. И оказалось, что обе женщины одного роста.

Мраморная… смотрела свысока.

Тонкие черты.

Хрупкие.

— Они были помолвлены с детства. Но ввиду бедности мистера Эшби, чей род был древним и славным, но не слишком состоятельным, свадьбу пришлось отложить на неопределенное время.

Уна заложила руки за спину.

— В Новый свет Гордон отправился в надежде разбогатеть. И у него получилось.

Женщина смотрела на Томаса… презрительно?

Пожалуй. И еще раздраженно. И лицо ее в какой-то миг стало вдруг донельзя злым.

— Потом, обустроившись здесь, он привез ее сюда. Мистер Эшби говорил, что предок его пытался разорвать помолвку, но не получилось…

А вот постамент и ноги женщины обвили те же колючие плети терна.

— А там вон, видишь, ступеньки? Они ведут к берегу. Когда-то здесь была лестница…

Томас отступил.

Отвернулся от статуи. И повернулся, потому что ощущение, что эта статуя вот-вот оживет, стало почти невыносимым. На губах Патриции играла улыбка.

А мраморные глаза выглядели более живыми, чем должно.

Уна же остановилась.

— Идешь?

— Иду.

Ветер потянул за подол платья, заворачивая его вокруг ног, обрисовывая и ноги эти, и талию, и грудь… а белья она не носит.

Открытие заставило покраснеть.

— Когда-то на берегу был другой дом, гостевой. Вон там, — Уна махнула куда-то вдаль. — Я помню его остатки. Мы с Ником частенько там играли. Однажды докопались до подвала, решили, там сокровище спрятано.

От дома осталась груда камней, которая ничем-то не выделялось среди других груд, разве что эти были чуть светлее. Но на них также поселился лишайник. И ядовитый плющ, выбравшись из сада, подполз, оплел ветвями, словно не желая расставаться.

— Лестница вела к нему, — Уна сама взяла его под руку. — И дальше к морю. А в подвале были камни, пыль и пауки. Ник пауков боится. Боялся во всяком случае, а как сейчас — не знаю.

Белесый камень лестницы раскололся, местами рассыпался, и то тут, то там в ней зияли дыры. От перил осталась лишь основа и пара уцелевших балясин, но и те торчали старыми гнилыми зубами. Было ясно, что еще год или два, и ветер свалит их, покатит по каменистому берегу.

— А там раньше был сад. Мистер Эшби держал садовника.

— А Ник?

— У него есть Клайв, который присматривает за садом. Клайва помнишь? Нет? Хотя он в городе редко появлялся. У него с мозгами не все ладно, хотя парень тихий. Но садовник из него…

И вправду.

Сад виднелся, точнее жалкое подобие его, этакая полоска зелени, отделяющая дом от берега.

— Почему Эшби не наймет кого-то еще?

Уна пожала плечами.

И поежилась.

Все-таки на берегу было куда как прохладней. И ветром тянуло с моря, пронизывающим, студеным. Томас снял пиджак и положил на обнаженные плечи.

— Не знаю, — она не стала отказываться, лишь закуталась покрепче. — Думаю, из-за Зои. Раньше в доме было много людей. Экономка… мать Клайва, она терпеть меня не могла и я от нее пряталась, ждала, что прогонит. Теперь понимаю, что не посмела бы пойти против воли Эшби, но тогда просто пряталась. Она, к слову, и Клайву запретила с нами играть. Мол, мы отродья и души у нас нет. Она… на вере была слегка повернута, но предана Эшби, как никто другой. При ней помощницы имелись. И горничные. Пара лакеев. Садовник. Ма Спок. Она кухней командовала и даже французский повар, который раньше служил, не рисковал с ней спорить.

Уна прикусила губу.

У нее интересное лицо. Узкое. Длинное. С чересчур крупными чертами. И это почти уродливо. Или все-таки красиво? Вывернутые губы. Большой нос. И темные брови.

— Мы с Ником ее опасались. Она была такой… огромной. И пугающей… хотя чем?

— Может, к дому? Пока ты не замерзла.

Уна покачала головой.

— Не хочу. Там слишком тяжело находиться. Сперва ушли горничные. Еще когда с Зои было все в порядке, просто… думаю, они не желали признавать ее хозяйкой, вот она и нашла повод уволить. Нанимала женщин для уборки, но все не то. Потом исчез садовник.

— В смысле исчез?

— Да без смысла. Уволился. Рассчитали. Не знаю, спроси у Ника. Я просто приехала, а его нет. Лакеев Ник тоже рассчитал. Ревновал? Или просто решил, что не нужны. Потом до кухни черед дошел. Зои сказала, что сама будет готовить для любимого мужа. Она выгнала бы и ма Спок, но тут уж не получилось. Она ведь часть дома, часть самой истории. Ее прабабку привезла Патриция Эшби. Частью приданого. А Зои этого не понимала.

Губа Уны дрогнула.

— Ты ее не любишь.

— Не хватало мне еще ее любить, — она дернула плечом, будто желая избавиться от пиджака и ненужной вовсе навязанной заботы. — Она была лицемерной тварью. Ты ведь ее не помнишь, да?

Зои Фильчер.

Девочка в аккуратных платьях. Белые носочки. Косички. Строгий взгляд и перчатки с обрезанными пальчиками. Юная леди в том раздражающем и одновременно пугающем обличье, которое Томас видел только на страницах журналов.

Мать журналы любила.

А папаша ворчал, что покупать их — транжирство и перевод денег. Но все равно покупал, потому как стоило отказать, и транжирством оказывалась его охота вкупе с баром.

— Она любила казаться совершенством. Но не стеснялась делать гадости.

— Тебе?

— Она обзывала меня ублюдком. И еще полукровкой. Как-то сунула в сумку банку с чернилами, не закрутив крышку. Представляешь, что было?

Томас кивнул.

Шутка и вправду не выглядела смешной.

— И книги, и тетради… и главное, я знала, что это она. Я сказала, но никто не поверил. Как же… Зои ведь умница и красавица. И читает она лучше всех, и почерк у нее аккуратный. А у меня, что у курицы, которая лапой, да…

Детские обиды заставили Уну хмуриться.

И губу нижнюю выпячивать. Губа эта слегка подрагивала, и казалось, что Уна вот-вот расплачется.

— Тебе это тоже кажется ерундой?

— Да, — согласился Томас.

— Потом… став старше… она не изменилась. Все те же гадости исподтишка. Слухи… она сказала мальчишкам, что я готова дать потрогать… это самое…

А румянец был ярким.

— …за деньги… пара центов и все… если доллар, то не только потрогать. А когда я одному трогальщику сломала нос, то получилось, что это я слишком нервно реагирую на простую шутку. Да и вообще… Нику стоило выбрать в жены кого-то поприличней.

— Тебя?

Вопрос вырвался сам собой. И Уна фыркнула.

— Из меня получится отвратительная жена. Я слишком долго воевала за право ею не быть. Но дело не в том. Понимаешь, и ты, и Ник, вы думаете, что прошлое — это прошлое, что она была ребенком и не понимала, что делает. Даже став старше, не понимала. Даже когда пустила слух, что я сплю с Дерри и что он может дать мной попользоваться… правда, с Дерри это не прошло, он, в отличие от вас всех, мне поверил.

И тем заслужил вечную признательность?

— Он сказал Зои, что если она еще раз откроет рот, то быстро перестанет быть хорошенькой. Ее отец, конечно, разозлился. А спустя неделю меня подкараулила парочка придурков, которые попытались показать, кто в городе хозяин. Тогда…

Уна провела ладонью по волосам.

— Мне обрезали косу. Отобрали одежду… и вообще…

А это уже не было шуткой.

— Кто?

— Твой старинный приятель. И твой братец. Дерри хотел добиться, чтобы их посадили, но так получилось… я защищалась и порезала Джера. В общем, если бы разбирательство, мне могло тоже прилететь. Так шериф сказал. И дело замяли. Будь Дерри здоров, он бы не отступил. А так… мы убрались к драконам. А в городе вспомнили, что Зои крутила и с Джером, и с твоим братцем. Оказалось, что сплетничать можно и о ней, людям дай только повод. Ей даже уехать пришлось, потому как пошли вопросы, чем она за услуги платила, да…

Маленькие игры небольших городов. Впрочем, не стоило обманываться. В больших городах тоже любят играть.

— Когда Ник вернулся, появилась и она. В общем… я ему рассказала, что Зои — не та милая девочка, которую она пытается играть.

Уна поднялась на ступеньку. А ведь ноги все еще босы, и Томасу в ботинках не жарко, а она стоит, будто не замечая ветра, и смотрит на море.

— Разговор, правда, вышел так себе… будь жив мистер Эшби, он бы понял. И поддержал. Он всегда говорил, что Ник слишком наивен, что в людях он видит только хорошее, а далеко не во всех людях это хорошее есть. А Ник поверил, что Зои изменилась. Стоило ей немного поплакать, покаяться, попросить у меня прощения за ошибки молодости…

Уна скривилась.

— Она мне даже подарок всучить пыталась. Но я знаю, что Ника она не любила.

— Почему?

— Когда любят, не заводят интрижек на стороне.

Она поднялась еще на ступеньку.

— Кажется, я сказала лишнее?

— Кажется.

Томас подал руку.

— Может, все-таки к дому? Или могу отвезти тебя к матери. Или в мотель. В горы?

Она покачала головой.

— Я обещала дождаться Ника. Но можно в саду посидеть. В саду неплохо.

Тепло.

И деревья заслоняют от ветра. Листва их, лишь опаленная дыханием осени, шелестит. А в траве прячутся кузнечики.

Стрекочут, как когда-то.

Есть и лавка, каменная и с виду древняя, но вполне прочная.

— Нику я не говорила. Слишком болезненным было все, что касалось Зои. Да и вообще… я могла ошибаться.

— Ты в это не веришь?

Она села лицом к морю, будто не желая видеть дом, который с этого ракурса представлялся непомерно длинным, каким-то чересчур уж большим.

Три этажа.

Сияющие трубы водостоков.

Крыша.

И круглые каменные медальоны между узких окон. Над ними тянется лента облюбованного голубями парапета. Птицы курлычут, словно сплетничают.

— Не верю. Но отдаю себе отчет, что, возможно, просто потому, что считаю Зои стервой. На деле… я как-то видела ее в Тампеске, в отеле… нет, без мужчин, но она снимала номер. Зачем ей номер в отеле? И представилась чужим именем. Так делают, когда собираются скрыть свое.

— Когда это было?

— Полгода после их свадьбы. Где-то полгода. Она тогда взялась перестраивать дом. Хотела осовременить и все такое. Часто моталась куда-то то ли за каталогами, то ли за материалами. Ник не вникал. Ник доверчивый.

— А ты проследила?

— Нет. Действительно получилось случайно. Дерри становилось хуже. Он приехал к врачу, и я с ним. Я не хотела отпускать его одного, вот и… в общем, его оставили в больнице на пару дней. Я тоже осталась, но не ночевать же в машине. И выбрала мотель на окраине. Дерри, правда, потом ругался, что не пошла в нормальную гостиницу. Но мне было жаль денег. Страховка у него уже вышла, а лекарства… ему нужны были лекарства.

[1] Есть чудесный рассказ «Голуби из ада», весьма рекомендую

Глава 28

…нехорошее время, вспоминать о котором не хочется совершенно.

Вихо.

Вернулся и пьет. Он почти всегда или пьян или отходит от пьянки. От него пахнет спиртным, а еще он имеет дурную привычку заваливаться без приглашения.

И обувь не снимает.

Мне же потом выметать песок. Я раздражена. Почти все время раздражена, и потом мне скажут, что это нормально, что причина не в брате, а в страхе. Я уже понимаю, что Дерри, единственному человеку, кроме Ника, который мне не безразличен, осталось недолго.

И потому по крупицам собираю наше с ним общее время.

Вечерние чаепития.

И рассказы о драконах. Лютого, который и дышать-то боится в сторону друга, потому что тоже чувствует неладное. Он топчется, выгибая спину, расправляя крылья, будто пытаясь ими проломить низкий потолок и дать свободу.

Я стою в стороне, позволяя им говорить.

Я держусь рядом и подставляю плечо, когда Дерри вдруг покачнувшись, начинает оседать. И Лютый тоже спешит прикрыть нас крылом. И мы сидим, прижимаясь к раскаленному боку дракона. Дерри молчит. Я тоже.

Мы говорили обо всем, но… время еще есть.

День.

И два.

И целые недели, которые складываются из этих дней. И та поездка. Я за рулем. У меня даже права появились стараниями Дерри, потому что в Тампеске ездить без прав опасно. Слишком большой город и не поймут. Правами я горжусь.

И веду аккуратно.

Я помню больницу. Запах едкий. И врача, который встречает нас. Он привез кресло-каталку, но Дерри, упрямец этакий, отмахнулся. Не настолько он и немощен. Он идет сам, пусть каждый шаг дается с боем, и уже в палате машет рукой, мол, иди.

Не до тебя.

И я ухожу, оставляя ему одиночество и право быть слабым.

Мне нужно найти жилье. Я обещала. Я могла бы и в машине переночевать, ничего страшного, но Дерри непреклонен. И я отправляюсь на поиски. Я ухожу от центра, зная, что здесь самые дорогие заведения. Блин, да у них чашка кофе пару баксов стоит. А вот на окраинах…

…Зои я вижу в отражении витрины. И сперва не узнаю. На ней длинный плащ, хотя погода стоит теплая, и очки в пол-лица. Платок на волосах.

Смешно.

Ей не идут очки. И слишком велики, спадают постоянно, а Зои ловит. Именно в такой момент я и узнаю ее. И да, отступаю в тень. Мне совершенно не хочется встречаться с ней.

Зачем я иду следом?

Нет, я не планировала поймать ее на измене. Я просто… просто хотела отвлечься от всего. А держалась в стороне, поскольку общие темы для беседы у нас так и не появились.

Она шла быстро. То и дело останавливаясь, чтобы обернуться, и тогда мне приходилось отступать в тень. Зрение у меня было куда лучше, чем у Зои, да и очки ей мешали воспринимать мир таким, каков он есть на самом деле. Я довела ее до крохотного отеля, где сдавали комнаты не только на дни, но и на часы.

Дверь входная была открыта и подперта камнем. А управляющий обладал на редкость зычным голосом.

— Если она не собиралась изменять, то почему представилась миссис Кампински?

Я пошевелила пальцами. Наверное, стоило бы подождать, посмотреть, с кем это Зои собиралась встретиться, если бы я, конечно, узнала.

— Мало ли, — Томас пожал плечами.

И вправду, мало ли… Ник бы тоже мне не поверил. И возможно, огорчился бы, что я лезу туда, куда меня лезть не просят. Или вовсе разочаровался бы, решив, что я пытаюсь разрушить его такой замечательный брак.

А Зои… Зои нашла бы, что сказать.

Она всегда находила. И ей, в отличие от меня, верили.

— Не сердись, — сказал Томас и коснулся моего плеча. Я ощутила тепло его руки даже сквозь ткань пиджака. — Это важно.

— Действительно?

— Не знаю. Дело такое, что важным может оказаться любая мелочь. Нику, значит, не сказала? Не волнуйся, я тоже не буду ставить его в известность. Для начала помнишь, как отель назывался? Или, может, адрес?

Помню.

С чего бы мне забыть? Я даже записала, тогда еще уверенная, что всенепременно расскажу Нику. Вернусь и расскажу. Но прошел день, и другой, и я поняла, что не стоит этого делать.

А вот ноги замерзли.

Окоченели просто-таки. Не стоило играть в босоногую девочку, все-таки осень на дворе и даже местное тепло обманчиво.

Я пошевелила пальцами и покосилась на Томаса.

И что он обо мне подумает? Понятно, что подумает. Ревнивая истеричная дура, которая не способна расстаться с детскими обидами. Просто ему никогда не прижимали к горлу нож и не лапали, сдирая одежду и наслаждаясь страхом. Он не чувствовал, как нож ныряет под волосы, ненадолго прилипая к шее.

— Ты это… аккуратней.

Рука стискивает грудь, и ты понимаешь, что, возможно, уйти не получится.

— Да ладно…

Хрустит ткань брюк.

И трусы повисают на ветке.

— А она ничего…

— Не дури, тебе что велено было? Вот и делай.

— Может, того…

— Сесть захотел?

— Так кому она скажет?

— Эта? Всем… а с шерифом объясняться…

И нож пилит косу. А потом вычерчивает полосу по позвоночнику. И не больно, только очень-очень страшно.

— Видишь, деточка, как бывает? Если пасть разевать… — оплеуха опрокидывает на землю, а вдогонку летит пинок. Сапогом по ребрам тоже больно.

Тогда мне казалось, что больнее не будет.

И домой я… наверное, они рассчитывали, что кто-то увидит меня, голую, бредущую через город. Увидит и расскажет… и были правы.

Да.

Почти.

— Там, — я указала вглубь сада. — Когда-то стояла беседка. Из дерева. Очень красивая. Ее тоже поставил первый из Эшби. Для жены из племени айоха. Правда, его красивая белая невеста этот брак не признала.

А Зои беседку разрушила.

Та, мол, уже не в моде и вообще гнилая насквозь. Неправда. Беседка была целой. Я знаю. Я любила сидеть там и читать, или не читать, но просто смотреть на море.

Там было спокойно. И прошлое оживало.

— Дом тоже покажешь? — Томас сделал вид, что не замечает, как я поджимаю озябшие пальцы ног. — Если тебе не сложно.

— Не сложно.

Я поднялась.

А он, останься в городе, тоже влюбился бы в Зои? В нее влюблялись все, восторгаясь утонченностью и красотой, воспитанием, грацией и прочими женскими достоинствами.

Матушка ставила ее в пример.

А потом… потом продала меня Дерри. Но за это я, пожалуй, скажу ей спасибо. Когда-нибудь. Под настроение.

Я шла нарочито неспешно, хотя больше всего тянуло сорваться на бег, хоть так согреваясь, взлететь по ступенькам, громко хлопнуть дверью, чтобы все услышали.

Все кто остался.

Ма Спок, которая вновь выразит свое неодобрение прямо, не считаясь с сомнительным моим статусом друга дома.

Новая сиделка Зои, до того уныло читавшая вслух унылую же книгу. То ли о любви, то ли о смерти, а может, и о том, и о другом разом.

Миссис Фильчер, что поселилась в доме, желая быть поближе к дочери. Но почему-то пока занимавшаяся лишь переписью особо ценного имущества. Или она думает, что я и вправду поверю, будто с блокнотом по дому она бродит в поисках вдохновения.

Стихи.

Как же… надо будет Нику сказать, чтобы проверил коллекцию статуэток, и те серебряные вазочки, которые стояли в малой гостевой комнате. Или не говорить?

Я вздохнула.

А Томас улыбнулся, этак, ободряюще.

Знал бы он… на мгновенье появилось желание сказать. Спросить совета. Признание ведь зачтут? И… и я себя осадила. Не стоит обманываться. Мы никогда не были друзьями, а сейчас он и вовсе явился, чтобы Ника за решетку упрятать. Я же… я же вдруг почувствовала себя полной дурой в желтом платье. И крой был устаревший, и сидело оно криво, и пахло нафталином, шарики которого разложили в старом гардеробе. Платье принадлежало матери Ника. От тех, которые некогда носила Зои, я наотрез отказалась. Уж лучше в исподнем или в грязной своей одежде, чем… или вот в этом.

Желтеньком.

Определенно, дура.

— Подожди, — Томас остановился и коснулся моей руки. Через ткань, но… не люблю, когда ко мне прикасаются. — А там что?

Он указал на пристройку к дому, которая выделялась своей несуразностью.

— Мастерская, — вести его туда не хотелось.

Совершенно.

— Можно?

Я пожала плечами. Веская причина для отказа в голову не приходила, что до остального, если я начала показывать дом, то и мастерскую надо, иначе придумает себе чего-нибудь этакого. Люди в целом горазды придумывать.

— Там ничего интересного, — предупредила я.

Может, в обморок упасть?

Зои как-то сомлела, когда Ник попытался нас всех свести, устроив пикник на свежем воздухе. В саду. Да… было клетчатое покрывало, корзинка с разной снедью, что казалось издевательством, потому как вынесли ее из кухни. А до этой кухни — две минуты хода.

Вино.

И соломенная шляпка Зои. Светлый ее наряд. Щебетание, от которого заломило в висках. Вихо, разливавший вино. И то ощущение ненужности, которое я испытала, глядя на них троих, вполне довольных друг другом. Я была лишней.

Как когда-то в детстве.

И потому, злясь на себя за это чувство и еще за то, что вообще согласилась играть в дружбу, заговорила о драконах. Кажется, Аметиста тогда только приглядывалась к Лунному, а он, спеша завоевать ее сердце, таскал из моря огромных рыбин и разноцветные камни. Камни она принимала, рыбин тоже…

Ник слушал.

И спрашивал.

И потом мы вместе смеялись. Пока Зои не сомлела. Она тихо ахнула и изящно, слишком уж изящно для человека, который и вправду лишился чувств, опустилась на покрывало.

Ник мигом позабыл и про вино, и про драконов.

Зои унесли, и пикник завершился.

— Притворщица, — сказала я, поморщившись. А Вихо ответил:

— Ты все никак не успокоишься.

— Я?

— Перестань лезть к Нику. Перестань им мешать.

— Это вы меня позвали.

— Позвали. Из вежливости. Была бы умнее, нашла бы предлог отказаться.

Тогда я просто ушла, желая переварить обиду и понимание, что все опять изменилось, что в этой жизни мне рассчитывать не на кого. Тем же вечером Вихо извинялся. А я сделала вид, что поверила. И что все замечательно. Да. Как прежде… только в гости заглядывать перестала. И научилась находить предлоги. Отказывать кому-то во встрече, если разобраться, не так и сложно.

Томас поглядывал на меня украдкой, думая, что я не замечаю. С драконами поневоле развивается боковое зрение, но я делала вид, что и вправду не замечаю.

Рассказывала.

Про мастерскую. И про мистера Эшби, который любил проводить в ней время. Он снимал свой пиджак из темного сукна, вешал его на манекен и бережно поправлял, чтобы не появились складки. Потом закатывал рукава рубашки.

Я смотрела.

Мне разрешалось присутствовать, если, конечно, я не стану мешать. Я и не мешала. Я садилась куда-нибудь в уголок, поближе к горе опилок, от которых упоительно пахло деревом, и просто смотрела. Время замирало. А весь мир исчезал.

Оставалась лишь мастерская.

Инструмент.

Руки мистера Эшби, которые держали его умело. И его работа…

— И что он делал? — Томас перебил воспоминания, испортив их напрочь.

— Не знаю.

— В каком смысле? — он даже остановился. — Ты же говоришь, что смотрела.

— Смотрела, — я коснулась двери, которая потемнела и слегка разбухла, и теперь входила в коробку туго. Тут и замка не надо, плечо вывернуть можно, открывая. — Но… он как-то всегда начинал только. Я не разу не видела, чтобы он довел дело до конца. Просто в какой-то момент статуя вдруг исчезала, а появлялся новый кусок дерева.

— Статуя?

— Это походило на статуи. По-моему, — я дернула ручку, но дверь даже не шелохнулась. — Давай ты.

А то и вправду, что силы тратить, если можно дело перепоручить.

— А если сломаю? — Томас смотрел на дверь с явным сомнением.

— Не сломаешь. Она крепкая. Там… знаешь, такие, вроде болванов больших… то есть, иногда я вроде угадывала, что будет тело. Или не тело, а голова? Такая, не круглая, а…

Я показала руками.

Сложно.

Детское восприятие многое искажает. И сейчас я отчаянно перебирала ту память, которая еще недавно казалась мне незыблемой. Но ничего не находила.

Были… какие-то куски дерева. Большие и маленькие. Узкие. Длинные. Короткие. Помню, коробку с деревянными шарами, которые мне разрешалось полировать.

Он сам поручил.

Потом на шары ставилась разметка и тогда их уже нельзя было трогать.

Томас дернул дверь. Потом дернул сильнее и еще сильнее, и подумалось, что с таким энтузиазмом он ее и вправду вырвет. Но нет, она открылась с протяжным скрипом, который заставил поморщиться.

Я щелкнула выключателем и зажмурилась. Здесь всегда было много света. Пять стеклянных колб свисали с потолка, каждая на своем шнуре. Еще с полдюжины ламп прятались по углам. Они были сделаны по особому заказу и гнулись во все стороны.

— Ничего себе… — Томас оглядывался и удивления не скрывал.

Ага.

Изнутри мастерская кажется больше, чем снаружи, и это отчасти верно: она уходит в дом, забирая часть его. И Зои, помнится, собиралась исправить это недоразумение. Но Ник не позволил.

Пусть с отцом они не слишком ладили, но память о нем Ник сохранил.

Жаль, старая не уцелела. Хотя эта определенно была побольше.

Я прошлась, включая лампы одну за другой. И… остановилась. Третий номер обычно стоял у стены. А второй мистер Эшби подвигал к столу, изгибая так, чтобы свет падал сзади. И закончив работу, поднимал лампу. Сейчас она стояла на своем месте, но была вывернута совсем уж неправильно. А четвертую и вовсе перетащили, что было сделать непросто. В отличие от других, она обладала тяжелым основанием.

— А это тоже он? — Томас присел у коробки, которая появилась в углу, почти зарывшись в гору опилок.

— Нет.

Опилки были почти свежими. Сухими. И сохранившими неповторимый живой аромат древесной смолы. Мистер Эшби предпочитал работать с яблоней и акацией, выписывая дерево из Тампески, потому что наше не подходило.

Было слишком твердым.

Или наоборот, недостаточно твердым? Черт, не помню.

А эти… темноваты, пожалуй. И пахнет чем-то хвойным. Сосна? Ель? Кедр? Откуда в наших краях кедрам взяться?

В ящике лежала пара шаров.

Такие знакомые.

Небольшие, как уместить в ладони. С разметкой… для чего? Какой в них смысл? И откуда они взялись? Или Ник вспомнил, чему его учили? А там, в другом углу? Знакомый болван, на котором мистер Эшби пристраивал пиджак.

И не просто знакомый.

— Это, — я вновь вяло удивилась тому, до чего слепа и глупа была тогда, много лет назад. Ведь все настолько очевидно. — Он делал такие штуки…

Томас повернулся. А шар, выпав из моей ладони, скрылся в облаке стружки. Проклятье…

— Манекены? — Томас отступил от кучи.

Я же, присев на корточки, запустила руку в надежде, что пропажу найду быстро. Нет, можно было бы оставить шар там, но вдруг Нику он нужен?

— Не уверена точно, но, по-моему, да… только немного другие.

— Насколько другие?

Он меня допрашивать решил? Шар не находился. Опилки кололи пальцы, намекая, что занозы доставать — не самое увлекательное занятие. А я копалась, пытаясь дорыться до пропажи.

— Женские, — подумав, я смогла сформулировать главное отличие. — Они были женскими. Там… с грудью…

И когда она появлялась, мистер Эшби прикрывал манекен тряпкой.

— …и с талией, — я отряхнула руки и вновь запустила в рыхлую гору. Ну же, где ты… ненавижу такую вот игру в прятки. — И головы, как я понимаю…

Я раздвинула опилки. И еще… и потом подметать придется. Ничего. Где метла стоит — знаю, а сейчас меня вело желание немедленно докопаться до проклятого шара и вернуть его в коробку.

— Отдельно. Лица там не было. То есть, чтобы совсем подробно…

— Совсем подробно, значит, — Томас потрогал манекен, который к прикосновениям остался равнодушен. Он стоял, готовый исполнить свое предназначение. — Интересно…

— Ага…

Мой палец за что-то зацепился. Тонкое и… очень тонкое. Холодное. Железное.

Золотое.

Я вытащила цепочку изящного плетения, на которой покачивалась махонькая подвеска с синим камнем.

А это что за…

Покосившись на Томаса, увлеченного манекеном, я поспешно сунула находку в карман.

Глава 29

Дом стоял на отшибе и выглядел так, будто вот-вот развалится. Лука терпеть не мог вот такие дома, которые и выглядели зловеще, и хранили, как правило, много всякого дерьма. Почти как люди. И сейчас он разглядывал его издали, позволяя Майклу шевелить руками и губами.

Со стороны маг смотрелся полным придурком.

И это не могло не радовать.

Вежливый, мать его… слишком уж вежливый и внимательный к Милдред до того, что охота ноги переломать. Или руки, которые тянутся туда, куда не следует.

— Пусто, — с явным сожалением признал маг, вытирая вспотевшие ладони о штаны. — Есть остаточные следы, но настолько остаточные, что даже принадлежность к роду человеческому определить получится весьма условно. Зато высока концентрация аномальной силы.

Это еще что за хрень?

— Вы ведь были здесь? — Майкл повернулся к шерифу, который важно кивнул. — Вот… и не так давно. И долго?

— Ночь провел.

— Всю ночь. След должен быть четким, а он, что дым по траве.

Поэт, чтоб его… желание сломать магу руки стало почти непреодолимым, и лишь легкое прикосновение Милдред вдруг успокоило.

— Здесь слишком нестабильное поле, — Майкл, впрочем, огорченным не выглядел, он раскрыл чемодан, вытащил оттуда нечто, похожее на треногу из лозы, оплетенную тонкими серебристыми нитями. Вершину венчал кусок оплавленного металла, в который впаяли пару камней. — И потому стандартные методы поиска, как я и предполагал, будут абсолютно неэффективны.

Следом появилась трещотка.

И головной убор из перьев, который Майкл водрузил на голову.

— Сойка, — пояснил он, погладив слегка растрепанные перья. — Сам ловил.

Сойку было жаль.

Хмыкнул шериф. И едва слышно щелкнула камера, запечатлевая мага при работе.

— И что вы собираетесь делать? — поинтересовалась Милдред, которая совершенно не стеснялась задавать вопросы.

— Искать… бытует мнение, что стандартные методы отчасти ограничивают нас. Они эффективны лишь там, где магическое поле имеет более-менее стабильный уровень насыщенности и напряженность не выше двух единиц по шкале Риттенбаха.

Ни о чем не говорит. А Милдред вот кивнула.

— В нашем же случае нарушаются оба параметра. Драконы… — Майкл посмотрел на небо. И Лука тоже посмотрел на небо, лишь отметив, что небо это чистое и никаких драконов в обозримой близи не наблюдается. — Создают одновременно и избыток энергии, и нестабильность, которую компенсировать практически невозможно. Вместе с тем, обращаясь к практикам народов, живущих в подобных условиях, мы видим…

Все-таки маг — зануда.

Лука отошел. Он не собирался уходить далеко, просто надоело это слушать. Да и дом… тревожил. Пожалуй. Лука прислушался к ощущениям.

Так и есть.

Ему не просто не нравилось это место. Оно вызывало неясную тревогу и злость. И желание не то бежать, не то драться.

— Кто здесь жил? — вопрос он задал, почувствовав приближение человека.

И ведь ступал шериф бесшумно, сразу охотника видать, вот только дичью Лука был на редкость неудобной.

— Егеря… в основном. Первого, если верить легенде, Эшби привел. Или привез? — шериф на дом смотрел равнодушно. Не видел в нем ничего-то необычного.

Лука с подобным сталкивался.

Люди ко всему привыкают, даже к темным, перекошенным домам. Или таким же душам, которые порой обретались в зданиях светлых, где, казалось, не место злу. Люди учатся не обращать внимание на странности, и потом вполне искренне удивляются собственной слепоте.

И этот из таких.

Или из других? Из тех, кто достаточно умен, чтобы понять, когда чужая странность становится опасной, но по каким-то, одному ему ведомым причинам, он не станет говорить. Или мешать. Или делать хоть что-то, что выдаст его знание. Потом, когда правда о странностях соседа выходит наружу, они искренне делают вид, что удивлены, что не ждали ничего-то подобного, что…

— Дом тут специально построили, чтоб от людей подальше. Это сейчас город разросся, а тогда лес стоял, да… и пустыня начиналась дальше. Много дальше. Раньше тут и конюшни имелись. Сарай. Скотину держали какую-никакую. Дерри сказывал.

— Кто такой Дерри?

— Егерь. Был. Пару лет, как помер… — шериф размашисто перекрестился и жест этого его показался вполне искренним. — Рак. Долго держался. Уну выучить хотел. Выучил.

— А где эта ваша…

— Кто ж знает, — шериф упер приклад ружья, которое он таскал с собой повсюду, в землю. — Может, у драконов. Может, еще где. Я ей не сторож.

А вот теперь лжет.

Знает он, где эта девица шляется, но не считает нужным говорить. Он, конечно, понимает, что и Лука, и другие приехали не в бирюльки играть, что дело серьезное, но все одно считает их чужаками. А своих надо защищать.

Даже когда защищать не надо.

— Явится. Никуда не денется.

— А не боитесь?

— Чего?

— Мало ли, — Лука все же подошел к дому. И камни заскрипели под его тяжестью. — Вдруг да прибьют.

— Уна не такая, как эти ваши девицы, — шериф перехватил ружье.

Интересно, а до ветру он тоже с ним ходит? И главное, держит этак, небрежно, будто не ружье, а дубинку железную.

— К ней просто не подберешься, да и драконы чужака не пустят…

Интересное уточнение.

Лука остановился у тропы, которая огибала дом с севера. За нею начиналась пустыня, темно-красная, раскаленная и пышущая жаром. А вот ветер летел ледяной, и это несоответствие заставляло хмурится, потому как телу было не понятно, мерзнуть ему или задыхаться от жары.

Шериф отстал, позволив Луке оглядеться. А посмотреть было на что. С этой стороны дом выглядел почти обычно. Деревянный настил. Доски поют на разные голоса, то вздыхая, то приговаривая.

Кресло.

И плед, переброшенный через него. Низкий столик, на котором, придавленная камнем, лежит газета. Свежая, что характерно. А вот кружку песком засыпано.

Ставни приоткрыты, и Лука заглядывает в дом, но в сумраке сложно разглядеть хоть что-то. Тень в тенях, и дом кажется живым.

Дверь из тонкого дерева не заперта.

Так ли вошел тот ублюдок? Или через парадный вход не постеснялся? Замок там и вправду условный. Но к ручке Лука прикасаться не стал.

— Протерли.

Треклятый шериф, пусть и держался в стороне, но следил внимательно.

— Ваш парень еще вчера все тут излазил вдоль и поперек. Ручка чистая, хотя не должна бы.

— Почему?

— Уна частенько здесь сидит. Взяла привычку от Дерри…

— Она тут жила с ним?

— А где еще ей жить? Муж ведь…

— И учитель?

Луке такие вещи не нравились. Категорически. Чудилось в них что-то почти столь же противоестественное, как и в живучести подобного рода хижин.

— И учитель. Мамаша ее продала.

— В каком смысле? — дверь манила. Обещала открыть все тайны этого места, которых за сотни лет набралось немало.

— В обыкновенном. Она из айоха, вот старый Саммерс ей документы и не стал выправлять. Покрестить покрестил, а остальное было недосуг. Тогда еще приходилось в Тампеску ездить, а у него дела. Да и не особо нужна она ему была. Он, помнится, больше о торговле думал, чем о детях. А женщина его сама из айоха…

Интересно?

Вряд ли. В маленьких городках и не такое встретишь. Как в том, где Лука отыскал с дюжину детей, которых держали в сарае и кормили помоями. И ведь после такой же шериф, разве что не настолько рыжий, оправдывался, что, мол, оно по традиции.

Заведено так.

Тьфу.

Дверь все-таки приоткрылась, хотя Лука к ней не прикоснулся. А главное, приоткрылась беззвучно, что вовсе не в характере старых дверей.

Пахнуло воском и еще пылью, которая имеет обыкновение накапливаться в любом доме.

Войти?

Или погодить? Магу, если б оно мешало, он бы предупредил. Стало быть, разницы нет, где Лука стоит и чем занимается.

— Я с Дерри говорил. Договор на ученичество ему с малолеткой ему б не заверили, — теперь шериф оправдывался, хотя услышать виноватые ноты мог бы лишь человек с весьма обостренным слухом. — А вот купить по обычаю айоха — это вполне. Тут же земли рядом. Съездили в племя, Дерри заплатил шаману, тот и шлепнул печать, чтоб, значит, в канцелярию. Сразу, кстати, и подал пакет, чтобы девочке оформили и свидетельство о рождении, и паспорт, и прочее.

Порядочный, стало быть.

Шаг.

И пол отзывается протяжным стоном. Доски гнутся. И Лука замирает, прислушиваясь. Его кожа раскалена и сам он напряжен. Он не маг и близко, но сейчас чувствует этот старый дом от глубокого подвала до больной его крыши.

— Только те бумаги и у нас признают. Разводиться он не стал. Кто бы ему позволил с девчонкой жить?

Ага. Просто с девчонкой никак нельзя, а вот в браке если — дело другое.

— Да и с наследством оно попроще. Родни у Дерри не было, но все равно завещание оформил. И дом этот, и машина, и все, что имелось, Уне отошло. Правда, немного. Он изрядно потратился.

— И сколько такой дом стоит?

А ведь прочный.

Лука положил ладонь на стену, пытаясь прикинуть толщину. Из камня сложен. Не чета тем щитовым, которые он в городе видел. Дерево тут лишь сверху и больше для того, чтобы этот дом с другими сроднить.

— Понятия не имею. На него никто, кроме егерей, не позарится. Да и там… может, тысячи две дадут. Или три. Знаю, что мать Уны хотела, чтобы та дом продала. Только Уна послала ее куда подальше.

Лука тоже послал бы, вздумай матушка его продать.

— Жить тут осталась. Они не больно ладят.

— А с братом?

— И с ним. Вихо… проблемный парень. Был.

И вправду был.

В доме пусто. И ощущение, что Лука вот-вот потеряется в этой пустоте. Впрочем, оно скоро исчезло.

— Свет тут есть?

— Есть. Дерри провел. Правда, время от времени пропадает, но так везде. Бури вот случаются. И обрывы. Чинят быстро. Эшли за это доплачивает.

— Любите вы его.

Это было сказано чуть в сторону, скорее интереса ради, чем и вправду в надежде получить стоящую информацию, но шериф ответил:

— Мы служим им. Я служу.

— Им? Или закону?

— Закону. И Эшли. Мой прапрадед был главой личной охраны лорда. И знак свой получил из его рук. Он честно прожил жизнь, как и его сын, и сын его сына, и…

— Я понял.

Что ж, бывает и такое.

Лука коснулся рукояти ножа, что валялся в умывальнике. Старенький, но острый с виду. Кухня небольшая. Несколько шкафчиков, ящики выдвижные. Полка для кружек, а кружек всего пара. Из них одна с трещиной. Третья, помнится, на террасе осталась, зарастать песком.

Ножи.

Тарелки.

Дуршлаг и банки с консервированной фасолью. Ага, есть в томатном соусе, есть в белом. Тушенка имеется. И что это? Крупа, вареная с мясом? Такого Лука не пробовал. Местные, должно быть, производят. Лука, покрутив банку — надо будет отыскать, купить интереса ради — вернул ее на полку.

Заглянул в последний шкаф.

Не оставил без внимания стол.

И свет включил, зажмурился, позволяя глазам привыкнуть. С прошлого вечера роскошь убранства несколько поблекла. Цветы вот осыпаться стали. Свечи погасили, чтоб не сгорели раньше времени. Но в целом впечатляет.

Должно было быть красиво.

Подходить ближе он не стал: потом, когда маг потрясет своим веником из перьев и решит, что и нестандартные методы работают плохо, Лука все осмотрит. А сейчас он просто знакомился с домом.

— Что они вообще за люди?

— Кто?

— Уна эта…

Шторки веселенькие, но какие-то чужие, что ли? Как и эта огромная супница в виде рыбы. Она была настолько лишней здесь, что Лука скривился. Лишних вещей он не любил.

— Уна хорошая девочка, только несчастная, — шериф стоял, прислонившись к косяку, и баюкал ружье. — Мать у нее… белее белой стать желала, и дочку под себя гнула. Потом познакомитесь. Страшная женщина.

— В каком смысле?

— В прошлом году она диктовала церковному комитету, как украшать город на Рождество. И церковь. И в позапрошлом тоже. И раньше… по-моему, с тех пор, как с Зои несчастье произошло. До того, конечно, та, как Эшби, командовала. А вот отошла, и Саммерс остальных подвинула. Моя, помнится, очень злилась.

В рыбе было пусто.

Но пахло едой, такой вот сытный привязчивый запах, заставляющий принюхиваться.

— Саммерс ей никогда не перечил. Хотя при нем она и держалась тихо, как и подобает хорошей жене. Вихо с матушкой не спорил. Пожалуй, она единственная, кто мог с ним управиться. А вот с Уной не выходило. С детства та сама по себе. И при старике Эшби, пожалуй. Он с ней возился. Одно время наши шептались, что Уна его дочь, только внебрачная, но потом бросили. Уж очень она на Саммерса походила.

Снимков нет.

Ни одного, что странно.

На полке книги выстроились, разномастные, потрепанные, но пыли на них Лука не обнаружил. Вытащив одну, он раскрыл наугад, хмыкнул, скользнув взглядом по строкам, и вернул на место.

Статуэтку дракона, вырезанную из дерева, Лука разглядывал долго.

— Это Гевин делает. Он большой мастер. И парень рукастый, даром, что диковат.

— Кто такой Гевин?

— Так, егерь, — шериф пожал плечами, будто удивляясь, как можно не понимать очевидного. — Но они все… не совсем нормальные. То есть, не психи, конечно, просто драконы им ближе, чем люди.

— Насколько ближе?

А ведь Лука не слышал, чтобы дверь открывалась. И ступать Милдред умела тихо, крадучись, хотя цветочный аромат духов ее выдавал.

— Ближе. Понятней.

Шериф смотрел на Милдред без восхищения. Скорее читалось в его взгляде недовольство. Знать бы чем? Впрочем, Милдред обладала удивительной способностью злить мужчин.

Или привлекать. Или и то, и другое разом.

— Настолько ли понятней, чтобы людей и вовсе… не считать за равных? — она не коснулась статуэтки, но склонила голову набок, любуясь ею.

А ведь и вправду красиво.

Дракон сидел на полированном камне, вцепившись в него всеми четырьмя лапами и тонкий хвост служил дополнительной опорой. Чуть приподнятые крылья. Опущенная шея. Изящная голова. И главное, исполнено все так, что диву даешься.

— Не знаю. Мне не докладывают, — довольно резко ответил шериф. — Сами у них и спросите.

— Спросим, — согласилась Милдред и, обращаясь уже к Луке, сказала: — Здесь мы ничего не найдем. Надо поговорить с этой девушкой… хотя…

Она огляделась.

Дом обыщут.

Перевернут от подвалов до чердака, и потом снова и снова, пытаясь вытрясти из пыльного древнего нутра его хоть что-то полезное.

Но Милдред права.

Не тот это зверь, чтобы оставить следы.

— Я пройдусь, — она не спрашивала, она ставила в известность. И Лука кивнул.

Дракона чуть подвинул.

Подошел к столу, который, казалось, Милдред совсем не заинтересовал. Она смотрела не на это представление в фарфоре и серебре, но на дом. А Лука смотрел на нее.

Ему ведь велено было приглядывать?

Вот он и…

А что любуется, так есть чем. Вот Милдред остановилась у стены, задумчиво коснулась пальцами губ, а потом этой самой стены, будто передавая той то ли поцелуй, то ли часть дыхания. Вот дрогнули ноздри и Милдред резко развернулась. Тонкая прядь скатилась на лоб, пересекая его надвое.

…узнает ли он Милдред? Тот охотник, который когда-то выбрал другую жертву.

Насколько она изменилась?

Лука догадывался, что сильно, но если выйдет так, что узнает? Не захочет ли Чучельник присоединить ее к своей коллекции?

Милдред присела у низкого дивана, погладила истрепанную обшивку его. Взгляд скользнул по пледу. И на стену. На темные пятна, что едва заметно выделялись на выгоревших обоях. И выходит, снимки здесь были, но потом кто-то снял их.

Кто?

Книжная полка. Книги Милдред изучает особенно внимательно. И хмурится. Или улыбается. Едва заметно, но ей к лицу улыбка. Прикусывает губу…

Встает.

Покачивается, перетекая с носка на пятку. Ей явно непривычно в туфлях на низком каблуке, и эта едва заметная неловкость делает Милдред живой.

Почти.

Когда она покидает комнату, Лука идет следом.

Он заглядывает в ванную комнату, правда, для этого приходится стать близко к Милдред, но та не проявляет недовольства. А Лука отмечает, что сегодня от светлых волос пахнет яблоками. И волосы эти приподнимаются на макушке. А еще видна тонкая длинная шея с полосой старого шрама. К нему хочется прикоснуться, и пытаясь сдержать неправильное это желание, Лука прячет руки за спину.

— Щекотно, — Милдред оборачивается и оказывается слишком близко.

Глаза темные.

А волосы светлые, будто пеплом припорошенные. И брови такие же. Вовсе она не бледная немочь… не немочь.

— Когда ты дышишь в спину.

— Извини.

— Ничего. Мне сказали, что тут есть убежище.

Кто сказал? И почему ей, а не Луке? Хотя у него никогда не получалось заводить тех легких, ни к чему не обязывающих отношений с людьми, которые сполна окупались информацией. Люди Луку сторонились. Женщины просто боялись. Мужчин он раздражал.

— Здесь во всех домах есть убежище на случай бури, — она подала руку, и Лука принял. Ладонь холодная и пальцы чуть подрагивают.

Ей страшно?

Или это не страх? Тогда что? Предвкушение охоты? Азарт?

Он плохо разбирается в эмоциях, но знает лишь, что они сподвигают людей делать глупости. Даже очень умных людей.

— Думаешь, найдем что-то?

— Вряд ли, но я хочу посмотреть. Этот дом… понимаешь, он пустой. Чужой. Любой человек что-то да привносит в свое жилье…

Глава 30

Он был большим и надежным, как скала.

Когда-то тетушка говорила, что если уж и искать мужчину, то такого, за спиной которого можно укрыться. Лука бы ей понравился. За его спиной укрыться могла бы не одна Милдред, а весь этот пыльный городишко, который смотрел на нее с насмешкой и презрением.

Женское ли дело в бюро служить.

И кем?

Понятно, кем. И понятно, как. И хороша, конечно, что спереди, что сзади. Небось, никто не отказался бы… Ей казалось, что она уже прошла это, пережила и забыла, пережила и обиду, и желание доказать, что на самом деле она на своем месте, что заслужила все, что…

Отпустило.

Стоило прикоснуться к Луке, и отпустило.

Если разобраться, какое Милдред дело до того, что думают о ней местные? Раздевают взглядами? Пускай. Главное, чтобы только взглядами.

— …какую-то часть себя, — правда говорить, глядя в эти глаза, как-то сложно. И хочется быть слабой. Хочется обнять и разрыдаться. Пожаловаться на нелепую свою жизнь, карьеру, которая вроде бы и удалась, но в то же время почти сожрала саму Милдред.

На город.

На шерифа, чей взгляд не отпускал ни на мгновенье. На мага, успевшего шепнуть, что знает пару приличных мест в Тампеске и отель, где не станут задавать вопросы, и отказ воспринял болезненно.

Мужчины в принципе болезненно относятся к отказам.

— А этот почти стерилен. Такое чувство, что им просто пользуются.

Как сама Милдред пользуется съемной квартирой. Пользовалась. Она все-таки перевезла вещи в тетушкин дом. И кузине позвонила, успокоив, что присмотрит за домом. Соврала даже, что, скорее всего, в Тампеске останется, предоставив охоту мужчинам. Охота ведь занятие не женское.

Наверное.

— И это неправильно, — она все-таки убрала руку, и с чувством неловкости справилась быстро. Хотелось бы думать, что Лука вовсе не заметил.

Но Милдред не обманывалась.

В Бюро его считали откровенно тупым. Уродом, который не понятно по какой причине глянулся всесильному мистеру Боумену, и волей начальственной был вознесен.

— Такое чувство, что она так и не приняла это… — Милдред умела смотреть искоса. И подмечать, как меняется выражение лица собеседника. Даже когда человеку кажется, что он это выражение всецело контролирует.

Лука слушал.

И был внимателен. Без притворства. Он вовсе не умел притворяться. Наверное. Или наоборот, умел это делать так хорошо, что Милдред не чувствовала фальши? Вряд ли. Она и театр не любила именно из-за этого привкуса лжи, который сопровождал игру даже очень талантливых актеров.

— И не чувствовала себя здесь в безопасности. Может, потому что дом был… слишком открыт?

Кивок.

Он и вправду нехорош. И костюмы эти носит специально. Они будто подчеркивают несуразность огромной его фигуры. Нелепость вида. Массивная голова, приплюснутая сверху. Слишком тяжелая, выдающаяся вперед челюсть. Ломаный нос. Ломаное ухо. Низкие надбровные дуги. И привычка ходить, слегка покачивая руками.

А еще чутье.

Он просто повернулся.

Осмотрелся. И спросил:

— Где подвал?

И шериф, стоявший в тени, — а ведь с Чучельника стало бы включиться в игру, предложить помощь в собственной поимке, — с готовностью эту тень покинул.

Он прикладом сдвинул цветастый половичок, обнажив люк.

А Лука открыл.

И заглянув внутрь, велел:

— Сиди тут. Пока.

Он спустился, оставив Милдред наедине с шерифом, который вроде бы смотрел в сторону, но все равно Милдред ощущала на себе его взгляд.

Интерес.

— Я вас знаю, — сказал он, поглаживая ствол винтовки. И коснулся пальцами виска. — Память… отец мой еще когда-то говаривал, что памятью меня Господь наградил отменной. Особенно на лица. Вы изменились, да… значит, теперь в Бюро?

— В Бюро.

— Трасса, помните? — шериф не улыбался и глядел внимательно, выискивая на лице Милдред ему одному что-то известное. — Машина. И ваш приятель, которому не повезло.

— Вы…

…машина.

Серая машина, покрытая плотной коростой пыли. Темные сапоги.

Милдред сглотнула. Сапоги те же. Или… нет, ни одни сапоги не протянут пятнадцать лет. Поэтому другие. Просто похожие. Очень похожие.

…он ступал медленно. И на песке оставались следы. Милдред тогда лежала и думала, что надо бы закричать, надо бы пошевелиться, позвать на помощь, сказать, что она жива. Но рот спекся и губы слиплись, их склеила сукровица, как казалось, навсегда.

— Это вы меня нашли, — ей удалось произнести это спокойно.

— Я тогда был моложе.

— А я мало походила на живого человека, — и улыбнуться получилось, показывая, что Милдред в достаточной мере оправилась, чтобы шутить над прошлым. — Обожженная. И в крови. И стервятники… я помню, там были стервятники.

— Были, — а вот шериф улыбаться не стал. — На ваше счастье, они трусоваты.

…эй, мисс, вы живы?

К коже прикоснулись, и Милдред все-таки застонала, уже от боли. Потом боли было много. Она слишком долго пролежала на солнце, и кожа сползала пластами, а та, что под ней, вновь вскипала, порождая волдыри, и опять сползала.

— На мое счастье. Я вам жизнью обязана. Выходит. Я… извините, мне тогда еще следовало поблагодарить вас.

— Ваша тетушка поблагодарила, — отмахнулся он. — Как она?

— Плохо.

Ему Милдред не стала лгать. И отнюдь не из благодарности. Он почувствует ложь.

— Мне жаль.

Она чуть наклонила голову, принимая то ли соболезнование, то ли дань вежливости.

— Думаете, вернулся тот ублюдок?

— Возможно.

— То есть, не верите?

— Не знаю, — Милдред прислушалась, но в подвале было тихо. И на долю мгновения вдруг показалось, что Лука исчез.

И маг.

И она осталась наедине с шерифом, который тоже знает, что вокруг никого. Что можно кричать, звать на помощь, но никто не придет, не…

Это чужой страх.

Эхо, которое вдруг накрыло Милдред, едва не раздавив. И будь она полноценным эмпатом, она бы ощутила все оттенки его.

— Извините, — она отвернулась, заставив себя отрешиться от нехорошего чувства опасности. Своего? Чужого? Страх вот был, он стремительно таял, очищая дом, и Милдред пыталась зацепить его.

Кого она боялась, та девушка?

И она ли?

Но девушка, да. Страх был определенно женским. И перед мужчиной. Именно поэтому Милдред и зацепило. Совпали обстоятельства. Она тоже женщина. И рядом мужчина, который кажется ей опасным.

— Она жаловалась? — Милдред разбирала этот страх на ноты, но не находила ничего полезного. — Эта девушка?

— Нет.

— Может быть, все-таки жаловалась? Женщинам… иногда приходится сложно.

— Хотите сказать, что я бы не принял заявление? — а вот теперь к страху добавилась обида. Мужская. Раскаленные нервы ловили чужие эмоции. И этим следовало пользоваться. — Думаете, я бы закрыл глаза на то, что какой-то ублюдок ее избивает?

— Случается и такое.

— Не у нас.

— То есть у вас бить женщин не позволяется?

— В семейные дела я не лезу, — а вот теперь он злился, этот человек, внешне казавшийся равнодушным. И отнюдь не Милдред с ее недоверием и неправильными вопросами была тому причиной.

А… кто?

Женщина.

Какая?

— Если не просят, то не лезу, — он стиснул ствол винтовки, будто желая раздавить его. — Да и как? Полномочий у меня нет, потом нажалуются…

— И часто жалуются?

— Нет. Местные знают, что, если охота тут жить, надо вести себя прилично, — он успокаивался, и все-таки… все-таки стоило бы к нему приглядеться.

— Если возникает проблема, я ее решаю. Как умею.

Удовлетворение.

И стало быть, ему приходилось решать проблемы подобного толка. Что ж… в провинции свои правила. И не Милдред их менять.

— Она его боялась, — сказала она, меняя тему беседы. — Очень.

— Тоже маг?

— Нет. Просто… кое-какие способности.

Стоило ли говорить? Или… Чучельник не глуп. Он понимает, что одно дело скрываться от мага, который только и способен, что сидеть и стучать в расписанный кровью бубен, уставившись взглядом в низкие небеса, и совсем другое — пытаться обмануть эмпата.

Слух пойдет?

Оно и к лучшему. Слухи всегда преувеличивают. Милдред улыбнулась, чувствуя себя почти счастливой. Кем бы ни был Чучельник, он не оставит подобную угрозу без внимания.

— Я спускаюсь? — спросила она громко. — Спускаюсь…

И не удивилась, когда Лука ее поймал.

Поднял.

Поставил и мрачно поинтересовался:

— И зачем было дразнить его? К вечеру весь город знать будет.

— Будет.

— Я тебя выпорю.

— Нет.

— И отошлю.

— Ты же знаешь, что не поможет.

Лука вздохнул.

Он и вправду знал. Вот только обо всем ли?

У Томаса тогда получилось сорвать розу. Правда, он рассадил шипами ладонь и, выругавшись — папаша точно выдрал бы за такие слова — слизал капли крови.

— Осторожней, молодой человек, — сказали ему. — Эти розы весьма коварны.

Томас спрятал руки за спиной, раздумывая, успеет ли сбежать, пока мистер Эшби подходит. А тот не спешил. Точно знал, что бежать Томасу некуда.

— И бежать не стоит, — сказал он. — Я вас знаю.

— П-простите.

Томас уже усвоил, что взрослым очень нравится, когда у них просят прощения. И даже не так важно, есть ли за тобой вина или нет, главное, чтобы звучало искренне.

У Томаса получалось.

— Не стоит, — отмахнулся мистер Эшби.

Он был не в костюме, в обыкновенных штанах, вроде тех, которые папаша предпочитал всем прочим. И в рубашке, пусть и не клетчатой, но и не белой, накрахмаленной. Рукава закатаны, воротничок расстегнут. А к волосам стружка прилипла.

И такой, незнакомый, мистер Эшби пугал.

— Этот куст посадила Патриция Эшби и случилось это почти четыреста лет тому. Она очень любила цветы.

— Я… я просто…

— Решил сделать кому-то подарок?

Томас поспешно кивнул.

— Это хорошо. Женщинам надо дарить цветы. Женщины любят подарки. И мужчин, которые их делают. Ты ведь хочешь пользоваться успехом у женщин, юный мистер Хендриксон?

К Томасу никто так не обращался.

Это заставляло покрепче сжимать несчастную розу. И вместе с тем чувствовать себя бесконечно важным.

— Д-да. Н-не знаю. Пока.

— Конечно, ты же еще юн, — мистер Эшби добрался-таки и руку на плечо положил.

Расскажет?

Если расскажет, папаша точно за ремень возьмется. И драть будет так, что Томас потом долго сидеть не сможет. И… и Томас сам себя проклинает, что сюда полез.

Чего, спрашивается?

— А… — он смотрел на мистера Эшби снизу вверх, и знакомое лицо будто бы плыло, меняясь. — А что вы делали?

— Хочешь взглянуть?

Странная улыбка. И пахло от него странно, не как всегда. Деревом? И клеем? И еще шкурами, только хорошо выделанными.

— Тогда идем. Будь моим гостем. Будешь?

Томас кивнул.

А что ему еще оставалось?

…идти за женщиной, которая явно не слишком спешила в дом. Впрочем, она открыла дверь и махнула рукой, изобразив дурашливый поклон.

И Томас ответил тем же.

— После вас, прекрасная леди…

— Издеваешься? — Уна посмотрела искоса.

— Нет.

— Издеваешься.

— Да нет же.

— Я не прекрасная.

— Почему, — разговаривать, стоя на пороге, было глупо, и Томас вошел, аккуратно притворив за собой дверь. — Очень даже прекрасная.

— В каком месте?

— Во всех.

На щеках Уны вспыхнул румянец. Она хотела что-то ответить, возможно, грубое, заставляющее отступить, но не успела.

— Уна, у нас гости? — этот голос, отраженный стенами, заставил поморщиться. Высокий. Нервный. Словно предупреждающий, что хозяйка его — особа весьма трепетная и склонная к истерикам.

Женские истерики Томас переносил с трудом.

— Это Томас. Хендриксон, — Уна поморщилась, но ответила.

И… изменилась?

Определенно. Она вдруг ссутулилась, обняла себя под пиджаком, явно желая стать меньше, незаметней. А женщина, прятавшаяся в тени второго этажа, ступила на лестницу. Сперва Томас увидел ее туфли, весьма аккуратные с круглыми лаковыми носами, на которых посверкивали золотые пряжки.

Ноги в чулках.

Подол платья, прикрывающий колени. Пышные юбки. Широкий пояс. Лиф с двумя рядами пуговиц и кружевной воротник. Волосы, выкрашенные в черный, тщательно уложены. А на губах застыла улыбка.

— Он из Бюро. Пришел… осмотреться.

— Неужели до вас все-таки дошло, что Эшби не так просты?

…тропинка вела в сад.

В дощатый дом, о существовании которого сейчас ничего не напоминало. Но этот дом был! Томас помнит его. И крапиву, которая разрослась густо, поднялась едва ли не в рост человека.

— Осторожней, — мистер Эшби отвел крапиву рукой, а потом открыл дверь и сказал: — Проходи… мне как раз пригодится сторонний взгляд.

И Томас вошел.

— Эй, — кажется, его толкнули. — Эй, что с тобой?

— Господи, Уна, да отвесь ты ему оплеуху. Как был недоумком, так и остался. Впрочем, чего еще ждать? От осинки не родятся апельсинки.

Томас попробовал открыть глаза.

И кажется, покачнулся.

Почему?

Что произошло? Вот он стоял… и стоит, но кажется, что тело парализовано. Он и дышит-то с трудом, а уж чтобы пошевелиться…

— У него, что, кровь из глаз пошла? Только этого не хватало… что ты с ним сделала, Уна?

Визгливый голос заставлял дышать быстрее, и дыхание разгоняло кровь. И пусть хотелось заткнуть эту странную женщину, но Томас заставлял себя слушать.

Не всякое лекарство приятно…

…будет немного больно.

А это откуда? Откуда оно? И кровь из глаз.

— Надо звонить в Тампеску. Возможно, инсульт…

— Как интересно, — протянула злая женщина. А она была зла, теперь Томас видел ее насквозь, этаким красным пятном, которое то сжималось, то расплывалось. — Такой молодой, а инсульт… удивительное совпадение, ты не находишь?

— Или заткнитесь, или помогите. Томас, ты меня слышишь?

— Это будет весьма печально, правда, если молодой человек окажется в той же ситуации, что и моя Зои… тоже, наверное, переутомился…

Его обхватили.

Сдавили. Дернули, лишая опоры, и Томас рухнул бы, если бы ему позволили.

…смотри в глаза, мальчик. Это будет наш с тобой секрет. Большой-большой секрет… один… для нас двоих…

Томас не хочет.

Он устал от секретов… и должен. Если с ним что-то случится, то что скажет Берт? Он ждет. Там. По ту сторону. Пусть говорят, что там ничего нет, но Томас верит. Томас знает, что Берт ждет. И готов ко встрече, но перед лицом колышутся алые-алые розы…

И запах их.

Томас помнит душный, почти тошнотворный запах роз, прикрывающий вонь…

…чего?

Вспышка боли окончательно погасила свет разума.

Глава 31

Я спиной почувствовала неладной. В какой-то миг взгляд миссис Фильчер смягчился, а потом появилось в нем какое-то непонятное удовлетворение.

— По-моему, с ним что-то не то, — сказала она.

И блокнотик свой к груди прижала.

Заглянуть бы в него.

Выбрать момент, когда этот блокнотик останется в комнате, не всегда ж она с ним ходит, и заглянуть. Убедиться, что пишет миссис Фильчер отнюдь не стихи, что…

Я обернулась.

И растерялась.

А потом разозлилась, но это опять же от растерянности. И страха. Томас стал не просто бледен. Он посерел, а вокруг губ появилась характерного вида кайма. Зрачки расплылись, почти вытеснив радужку.

— Томас…

Я позвала его тихо, уже понимая, что не дозовусь. И коснулась. Удивилась тому, до чего холодной вдруг стала его кожа. А еще испарина выступила. И лицо как-то вдруг перекосилось, будто левая половина его хотела улыбаться, а правая — плакать.

Что за…

Он был здоровым.

Он выглядел здоровым. И там, на тропе, и позже. Драконы чувствуют болезнь, да. А Томас… он ведь ни на что не жаловался.

Сволочь.

Нельзя вот так… и кровавые слезы. И что теперь с ним делать? Миссис Фильчер не спешила помогать, но и не уходила. Хотя бы замолчала, потому что слушать ее было невыносимо. Почти также, как тащить отяжелевшее, обмякшее вдруг тело, которое казалось не живым.

Я справилась.

И дотащила до диванчика. Перевалила. Положила на бок, смутно вспомнив, что людей нельзя класть на спину. Или все-таки можно? Только подсунуть под спину подушку и ноги поднять. Почему так? Я не знала, но подушек напихала и под спину, и под ноги. И галстук ослабила. Расстегнула рубашку.

Проверила пульс.

Звонить?

А кому? В полицейский участок? Шериф что-то да соображает в медицине. Да и… может, среди тех, кто должен приехать, врач затесался? Вот только… что они скажут?

Что подумают?

И ладно, чужие мысли — это половина беды, а ведь и предъявить могут, и доказывай потом, что я не виновата, что… просто рядом стояла.

Я справилась с паникой, и дрожь в руках уняла. Стащила пиджак, прикрыла рубашку, на которой виднелась россыпь красных пятен крови, и посмотрела на миссис Фильчер. Та, опустившись на краешек стула, что-то самозабвенно черкала в своем блокноте.

Что?

И почему она настолько спокойна. И выглядит довольной. Слишком уж довольной. Будто…

— Что вы с ним сделали? — тихо спросила я. А миссис Фильчер лишь пожала плечами и ответила:

— Это мне следует спросить, что ты с ним сделала. С ним и с моей бедной дочерью.

— Я?

— Ты с ним гуляла. Долго. Я видела.

Наблюдала. Или правильнее сказать, следила? В этом доме все друг за другом следят, большей частью от скуки.

— И что пошло не так? Или… догадываюсь, это месть. Ты всем мстишь. Сначала Зои. Так и не простила ей ту глупую детскую выходку. Теперь ему. Он ведь тоже к тебе приставал. Странное дело, дорогая. Стоит кому-то тебя обидеть, и с ним происходит несчастье.

— Идите в жопу, — сказала я.

И главное, икренне.

Мисс Уильямс учила, что главное в общении с людьми — искренность.

Приехали они быстро.

Шериф.

И Деккер с неизменной камерой, от которой я успела спрятаться в тени колонны, но, кажется, он все же попытался захватить меня, испортив кадр. Надеюсь, что испортив. Не хочу появляться на той стене, где он выставляет свои снимки.

Впрочем, скоро я позабыла о Деккере.

Первым из машины выбрался человек вида столь удивительного, что я застыла. Он был огромен. Нет, не так. Он был широк. Да, пожалуй, правильно. Шире шерифа. И намного массивней. И черный костюм — кто вообще носит в пустыне черные костюмы? — сидел на нем неплохо, не скрывая ни этой несуразной ширины плеч, ни коротких ног, ни длинных рук, которые он как-то так выворачивал, что руки висели и покачивались при ходьбе.

Костюм успел запылиться, а выбритая макушка покраснела.

Шляпу надо носить.

Или платок.

Странно, конечно, что шериф не соизволил предупредить. С другой стороны, к вечеру, когда голова начнет раскалываться от боли, тип и сам поймет. Или не начнет? Не похоже было, что эта голова в принципе способна болеть.

Сплющенная какая-то. Сдавленная. С нелепыми чертами лица.

А вот женщина, которой он подал руку, была столь же прекрасна, сколь уродлив был ее спутник. Длинна. Хрупка. Светловолоса.

Бледна.

Словно тень на воде. Ветер коснулся коротких светлых волос, на миг закрыв лицо ее, но незнакомка подняла руку и убрала прядь.

Огляделась.

Заметила меня и улыбнулась.

— Добрый день, Уна, — шериф приподнял шляпу. — Хорошо, что ты здесь. С тобой поговорить хотели.

И на эту пару кивнул.

А вот третий, выбравшийся из машины, походил на мелкую собачонку из тех, в которых энергии больше, чем мозгов. Он закрутился на месте, то замирая, то вздрагивая всем телом. Присел. Потрогал землю. Запрокинул голову, пытаясь взглядом охватить весь дом. И сказал с немалым восхищением:

— Вот это сила!

Он мне не понравился.

И женщина тоже. Рядом с такими я чувствовала себя особенно жалкой. Впрочем… рядом с ней и Зои в лучшие свои времена выглядела бы жалкой.

— Здесь же источник где-то рядом, — третий застыл, уставившись на меня. — Вы, случайно, не знаете, где?

— Знаю. В подвале.

— Дома?

— Дома.

Будто бывают подвалы без дома. И это не совсем, чтобы подвал. Подвалы начинаются выше, а это система пещер естественного происхождения, которая возникла еще в ту благословенную эпоху, когда люди не мешали драконам жить.

Так говорил мистер Эшби.

И я ему верила.

— Проводите?

— Нет.

— Почему? — он изобразил обиду.

— Вы не Эшби.

— Вы тоже.

— Меня туда и не водили, — странный разговор. И к Томасу никто не спешит, будто им наплевать, жив он или нет.

— Но вы знаете, что источник есть?

— Знаю, — я порадовалась, что успела переодеться, пусть потрепанные мои штаны еще влажноваты, а рубашка измята, все лучше, чем то шелковое платье.

Куда мне платья? Тем более шелковые.

— Откуда? — и сощурился так, разом став собою — хитрым засранцем, который привык играть в простачка.

— Из ежегодного дополнения к «Альманаху свободной магии» с перечнем действующих источников первого и второго уровня наполнения, — рявкнула я.

Хмыкнул здоровяк.

А женщина отвернулась, скрывая улыбку. Маг ей не нравился, я ощутила это. А она поняла, что я чувствую и повернулась, зацепилась взглядом. Глаза у нее были бледными полупрозрачными и внимательными. От таких ничего не скроется.

— Милдред, — сказала она, коснувшись рукой груди. — Расскажете, что произошло?

Она была спокойна, как море в июле.

— Не знаю, — я открыла дверь. — Он пришел утром. Мы говорили.

— О чем?

— О доме. О саде. Сходили к морю…

— Покажете? Потом.

Покажу. Куда я денусь. Главное, чтобы обошлось все. И вовсе я не мстительная, и понимаю, что нельзя человека судить по тем глупостям, которые он творил в детстве. Я и сама была не образцом для подражания. Помнится, как-то насыпала Зои в сумку драконьего дерьма. Сухого. Сухое, оно почти не пахнет, зато крошится отлично. А стоит добавить пару капель влаги и мигом начинает ароматить. И главное, запах этот после не вывести…

…за это Зои с подружками макнули меня головой в нужник.

В общем, хреновое у меня было детство, чего уж тут. Зато не скучное.

— Покажу, — почему-то показалось, что она заглянула в это вот воспоминание.

Или в другое?

В то, где задний двор и нож в руке Томаса. Где я подбираю камень и с яростью впечатываю его в лицо.

— А Эшби где? — шериф первым поднялся на ступени.

— Уехал. Куда — не знаю. Когда вернется, тоже не знаю.

И знать не обязана, как и вообще впускать их и в дом. Но впущу. И буду любезна, потому что я не хочу, чтобы Томас умер.

Или чтобы стал, как Зои.

И не знаю, что из этого хуже. Почему-то мне кажется, он предпочел бы умереть, но выбора у него особо нет. Он лежит, укрытый уже пледом — я сходила в гостевую комнату, потому как плед — единственное, что я могу ему дать.

Он дышит.

А кровь больше не течет из уха. И из глаз тоже.

Первым вошел тот огромный мужчина, который, несмотря на размеры, двигался легко. Как дракон. Пожалуй, и вправду похож.

— Не стоит его опасаться, — Милдред взяла меня за руку, и я удивилась тому, насколько ледяные у нее пальцы. Впору поверить, что она и вправду из снега слеплена. Но нет, у снежных людей сердце не бьется. — Лука лишь выглядит подавляюще, а на самом деле он очень добрый и чуткий.

Чуткий?

Он услышал. Обернулся и хмыкнул, как мне показалось, обиженно. Мужчины не любят, когда их называют чуткими.

— А это Майкл, наш маг… вы не маг?

— Нет.

— Неправда, — Майкл схватил меня за руку и дернул ее вверх, нажал, заставляя раскрыть ладонь. Поднес ее к носу и вдохнул. — Дар есть, но слабый. И нестандартный. Впрочем, чего еще ждать от айоха.

Руку я вырвала и демонстративно вытерла о штаны.

— Не обижайтесь, Уна, — он оскалился, — на самом деле это скорее комплимент.

Вот уж не хватало.

— Айоха… да и в принципе представители коренных народов обладают высочайшим потенциалом. Это давно доказано. И пусть сила ваша отличается от той, что привычна, а методы далеки от академизма, но современная наука уже готова признать, что в этом что-то есть.

— Не пугай ее, — Милдред покачала головой.

Я не боюсь.

Не его.

Я боюсь за Томаса. Они ведь из-за Томаса приехали? Или потому, что Томас — неплохой предлог проникнуть в дом Эшби без ордера? Впрочем, не сомневаюсь, что и ордер им выпишут по первому требованию.

— Маги все немного сумасшедшие, — сказала Милдред.

А я сделала вид, что верю.

— Я… не смогла его отнести наверх. Там гостевые комнаты, но он тяжелый, — я едва не добавила, что тяжелее Дерри.

Тому порой становилось совсем плохо.

И ноги отказывали.

Он обзывал меня глупой девицей, которой больше заняться нечем. И орал, что посидит на террасе, что хочет там сидеть и любоваться ночью, но я все равно утаскивала его в дом, потому что ночью в пустыне холодно.

А потом врала, что мне страшно.

Одной и в этом большом скрипучем доме. И что он обещал рассказать… он рассказывал. Мы оба знали о вранье и были благодарны друг другу за эту ложь. Но эта память — не для федералов, она моя, собственная.

— И не стоит. Чем меньше двигаешь больного, тем оно лучше, — сказал Майкл, встряхивая руками. Пальцы его зашевелились быстро-быстро, будто он прял невидимую нить. — Интересно… очень интересно… Милдред, дорогуша, не будешь ли ты так любезна открыть ему глаза.

— Я сама.

Я не хотела, чтобы эта женщина прикасалась к Томасу. Я знала, что она не причинит вреда, что… это просто-напросто глупо, что он даже не поймет, кто ему глаза открывал и, возможно, она лучше справится. Но, черт побери, я просто не хотела, чтобы эта женщина к нему прикасалась.

Вдруг он увидит?

И… влюбится.

Как в сказке про русалочку… и нет, я взрослая. И в любовь больше не верю. Я просто смахну испарину с бледной кожи, пожалев, что не прихватила платок.

— Держи его голову прямо, деточка.

Маг склонился, почти упершись носом в нос Томаса, еще немного и губы коснуться его губ в противоестественном поцелуе.

— И глаза, я должен заглянуть в его глаза… хотя бы левый. Милдред…

Она подчинилась.

— А ты голову держи! — он рявкнул и я застыла.

Держу.

— Смотри, чтобы не сорвалось… проклятье… нет, как этого можно было не заметить? — Майкл бормотал себе под нос, а пальцы его продолжали шевелиться, и смотреть на это было… неприятно, да. Пожалуй. Но я смотрела. А Милдред пальцами раздвинула веки.

— Чудесно… просто чудесно…

Сила кипела.

Я теперь ощущала ее всей кожей. Она обжигала, как полуденная пустыня. Шумела. Мешала.

— Говори с ним.

— О чем?

— Понятия не имею. Я вот с ним о рыбалке однажды говорил. Он рыбалку ненавидел.

— У него брат утонул.

— Печаль какая, — сказано это было равнодушно. — Но мы с ним едва знакомы, а вот ты… давай, что-нибудь такое, чтобы достучаться…

Что-нибудь…

Что?

— Томас, — я сказала и запнулась. Я не могу говорить вот так, когда все слушают. А они слушают. И тот огромный мужчина, что замер, притворяясь, будто интересен ему узор на паркете, и Майкл, и Милдред, и даже шериф. Они все… ждут.

Чего?

— Деточка, — пальцы Майкла остановились и Томас захрипел. — Если ты не заговоришь, я его не вытащу. На твой голос он реагирует. И на присутствие. Если не хочешь вслух, говори про себя. Он услышит.

Это как?

— Твоя сила. Представь… я не знаю, что ты не с человеком разговариваешь.

С драконом?

Им не нужны слова. Да. Помнишь, ты Искру видел? Она о тебе спрашивала. Ты понравился. И если вытянешь, я отведу тебя снова. Может, даже в пещеры. Редко кому из чужаков представляется шанс заглянуть в драконьи пещеры.

Они не любят гостей.

И правильно.

Но ты — другое. Я покажу тебе Лютого. Издали. Он огромен, самый большой дракон на побережье. Институтские мечтают у него пробы взять, но это у них вряд ли получится. А еще Лютый умеет петь. Ты когда-нибудь слышал, как поют драконы?

— Вот так… умница, продолжай.

Я ничего не делаю.

Я просто держу голову и глажу виски, осторожно, потому что мне кажется, что ему легче. А драконы умеют петь. Только не всякий человек способен услышать. Но если постараться, сесть на вершине Одинокой скалы, скрестив ноги. Закрыть глаза. И позволить себе услышать мир.

Тот, который без людей.

Тот, где небо касается моря, выпуская китов на свободу. И огромные, они вдруг становятся легки. Киты выпрыгивают, спеша искупаться в солнечном свете, а драконы ловят брызги и поют. Мир становится звонким, хрустальным.

Легким, как душа.

Когда Дерри ушел, они пели, провожая. И надеюсь, смерть его была легкой. Да… а тебе еще рано. Дерри был болен. Он долго сражался, он даже как-то победил, но болезнь потом вернулась. И мне стало одиноко. От одиночества все глупости.

Или не все, но большинство.

Я бы рассказала тебе, как купалась в Запретном озере. И тоже сводила бы. Оно не совсем, чтобы запретное, просто скрыто в глубине пещер. К нему спускаться пару часов.

И пахнет оно неприятно.

Зато вода черная, что деготь, и на дне лежат белые камни, гладкие, похожие на жемчуг. И я знаю, что за каждую мне бы предложили сотню, а то и две, но…

Мне жаль было портить эту красоту.

А еще там с потолка свисают тончайшие нити, которые светятся в темноте. Это тоже красиво.

Дыхание Томаса постепенно выравнивалось. А заплывшие чернотой глаза приходили в норму. И хорошо. Я не знаю, что он услышал и услышал ли, и имело ли это значение, но… хорошо.

— Вот так, — маг выдохнул и сел рядом. — Посидишь с ним, девочка? Посиди, будь добра. Он скоро очнется, но ты все равно посиди.

Посижу.

И вспомню еще что-нибудь… может, из детства? Нет, там мы воевали. Почему? Потому что я — полукровка и учусь лучше, а еще обозвала его недоумком.

Сам виноват.

Нечего было задевать Ника…

— Привет, — шепотом сказала я, когда Томас открыл глаза. А он ответил:

— Он первый начал.

Вот же… бестолочь.

Глава 32

В этом доме было… беспокойно. Пожалуй, что так. Милдред обняла себя. Ее знобило. И ведь тепло. Объективно тепло. А ее знобило.

— Все хорошо? — Лука подошел сзади.

Хорошо.

Только хочется уйти. Убежать. Не важно, куда, лишь бы отсюда. И странно, что другие не ощущают, насколько им здесь не рады.

Кажется, будто дом смотрит.

Приценивается.

И примеряется к тому, как бы избавиться от непрошенных гостей.

— Все… наверное, — Милдред попыталась улыбнуться. — С ним ведь…

— Жить будет, — Майкл отряхнулся. — Идемте, побеседуем. Шериф, приглядите?

Тот кивнул.

А вот он держится спокойно. Или делает вид? Или и вправду свой для дома? Для самого места? Близость источника Милдред тоже ощущала, впрочем, эта сила казалась настолько чуждой, неприятной, что не возникало ни малейшего желания ею воспользоваться.

Майкл отошел не так, чтобы и далеко.

К лестнице.

Присел у основания, которое стерегла пара каменных драконов, щелкнул левого по носу и сказал:

— Парню несказанно повезло, — он сунул палец в пасть дракону. — Что эта красавица оказалась рядом, иначе, боюсь, мы бы получили в лучшем случае труп.

— А в худшем?

— В худшем государству пришлось бы до конца жизни содержать тело, не способное самостоятельно есть, пить и совершать прочие обычные для среднего человека дела. Так что… да, ему повезло.

Майкл поднялся, перетек на пятки, голову задрал, вглядываясь во что-то на втором этаже. Милдред вот не видела, только чувствовала, что сила и эту лестницу обжила. Она пропитала камень, как пропитала и позолоту вычурного потолка, с которого свисала несколько тысяч фунтов хрусталя.

Сила стекала с него, чтобы утонуть в сияющем паркете.

Она клубилась в тени, где рождались рукава коридоров, что уходили вглубь дома. Она обжила и второй этаж.

— И что это было? — Лука повел плечами, точно пиджак его вдруг стал ему тесен. И тяжелая голова повернулась влево.

И вправо.

Она двигалась медленно, еще немного и Милдред услышала бы скрип заржавевших костей.

— Блок, судя по всему очень и очень старый, — Майкл отступил от драконов, впрочем, лишь затем, чтобы, опуститься на четвереньки. Он растопырил руки, накрывая темные доски паркета, и зажмурился. — Именно поэтому его и не замечали, да…

Он покачивался и выглядел настоящим безумцем.

— При ежегодной проверке сканирование, конечно, проводят, но не глубокое… глубокое блоков не пропустило бы, а парню повезло не замараться в настолько поганых делах, чтобы требовалось мозги выворачивать.

Полное сканирование оставляло после себя ощущение полной разобранности.

Милдред предупреждали, еще тогда, когда Элли нашлась. И бумаги она подписывала, что согласна на проведение, что не будет предъявлять претензий, если вдруг умрет в процессе.

Или получит травму.

Тогда эти предупреждения ей казались насмешкой. Какая травма, когда она, вероятно, никогда не встанет, а Элли…

…она помнит прикосновение чужого разума. И его холодный интерес. Помнит, как пыталась сопротивляться, и как ее уговаривали погодить. Как не получалось, хотя она отчаянно старалась не мешать. И потому, когда третья попытка провалилась, позволила себя ввести в сон.

А очнувшись, обнаружила, что ей снова больно.

Опять больно.

И боль не отпускала долго, а с ней тошнота и желание удавиться. Ей богу, если бы Милдред могла встать с кровати, она бы повесилась. Но в первую неделю она и кружку воды удержать способна не была.

Это нормально.

Как выяснилось позже. Даже самое щадящее сканирование оставляет шрамы. И потому прибегают к нему лишь в особых случаях. Например, когда нужно показания заверить.

…хуже всего, что все оказалось бесполезно. Те крупицы ее дара, о которых Милдред и не знала, защитили ее. Но от боли не спасли.

Майкл перетек на корточки.

— А здесь блок треснул. И парень начал что-то вспоминать.

— Что?

— Очнется — спросишь. Возможно, скажет.

— А возможно, нет? — Луке подобный вариант пришелся не по нраву. Категорически.

— Возможно, что и нет, — Майкл медленно поднялся. — Этот блок распался, разрушая ткань разума, и мы удержали парня, но сохранилась ли память… и будет ли это вообще памятью. Разум человеческий — такая вот штука… интересная.

Интересная, спору нет.

Вот только откуда провинциальному магу, специализацией которого является поиск, знать о таких тонкостях? И не только знать, но и применять.

Майкл тряхнул головой.

— А вы знали, что шаманы айоха способны беседовать друг с другом на расстоянии? Что до нас дошли описания обряда, разделяющего душу и тело, когда последнее остается в мире материальном, а первая уходит в Земли Драконов? И там уже кого только не встречает… и не всегда она способна вернуться, да… поэтому часто практикуют другой обряд, который называют возвращением души.

Взгляд Майкла слегка затуманился.

А ведь он устал.

И взмок весь. Короткие волосы слиплись, а ворот рубашки потемнел от пота. И дышит тяжело, натужно.

— Вам самому врач не нужен? — поинтересовалась Милдред.

— Нет, пройдет… здесь столько силы. Жаль, что кровь во мне не та, чтобы пользоваться ею сполна. У меня прабабушка была из айоха. Дочь шамана. Ее собирались принести в жертву. Драконам. Обычай тоже, да… а прадед спас. И даже женился. Он был магом. И дед. И мой отец тоже… только более слабым. Напряженность магического поля падает, и магов рождается с каждым годом все меньше. Да и те — лишь тени прошлого. Эта земля так и не приняла нас.

Он поднялся, но лишь затем, чтобы сесть на ступени и вытянуть ноги. С каким-то раздражением, Майкл стянул ботинок, затем и второй, пошевелил пальцами и откинулся, почти вытянулся на ступенях.

— К слову, семьи чистой крови давно выродились… я проверял… и знаете, есть мысль найти себе жену там, в резервации, — он мотнул головой. — Я и денег поднакопил… магам неплохо платят.

Милдред обошла его.

Дом стоило бы обыскать. И его обыщут. Позже, когда Лука получит нужные бумаги. И наверняка, что-то найдется, но сколько будет веры этой находке?

Впрочем, что-то подсказывало, что фарфор и серебро родом отсюда.

— Добрый день, — эта женщина тоже была частью дома. Во всяком случае воспринималась она именно так. Строгий темный наряд. Волосы зачесаны гладко. Из украшений — нить жемчуга на шее. Жемчуг гладок, а шея покрыта узором морщин. — Не могу выразить, насколько я рада вашему появлению.

В руке она держала платок, который прикладывала к глазам.

— Я… пойду посмотрю, как парень, — сказала Милдред шепотом. И Лука кивнул. С женщиной он справится сам.

Его оценили.

Лука привык, что его постоянно оценивают и чаще всего признают примитивным, туповатым, но полезным в тонком деле игры на людях.

И эта женщина не стала исключением.

Взгляд ее скользнул, зацепился, отмечая и бритую его голову, и уродливые ломаные уши, и общую несуразность фигуры. Она едва заметно поморщилась, но затем вспомнила, что и уродам иногда нужно улыбаться. Вот так, слегка снисходительно, но в целом выражая дружелюбие.

— Вы должны меня выслушать, — она обошла сидящего мага, который, кажется, придремал, если вообще не отключился. Луку подмывало подойти и пнуть, исключительно проверки ради, но Лука сдержался. А вот руку дамочке протянул.

Красный лак.

Не слишком вяжется с траурным костюмом, как и чересчур яркая помада.

— Я так давно искала кого-то, кто выслушает меня, — она сжала в кулачке платок. — Вы… проводите меня в гостиную?

— Провожу.

— Ваши коллеги пусть займутся домом. Знаете, я все записала.

— Что записали?

— Все, — она приподняла записную книжку. — В золотой гостиной у него коллекция нефрита стоит, статуэтки в количестве двухсот сорока трех.

— Это еще не преступление.

— А в каталоге коллекции говориться от двухсот тридцати семи. Последние пять были приобретены не так и давно. И когда, спрашивается? Он говорит, что думает только о моей несчастной дочери, тогда как сам скупает нефрит.

Ее рука дернулась, скрючились пальцы, точно дамочка собиралась впиться в руку Луки.

— Еще он приобрел картины. Семь. В пополнение родовой коллекции. Серебро… у меня есть список всего. Проверьте. Наверняка многие вещи окажутся украденными.

— Почему?

— Потому что такова натура Эшби. Они всегда получают то, что хотят.

И злость исказила черты ее лица. Рот приоткрылся, вытянулся подбородок, а на шее проступили нити артерий.

— Мы разберемся, — пообещал Лука.

Дом все равно осматривать. Можно и картины глянуть, так, на всякий случай, хотя, конечно, вряд ли хозяин настолько дурак, чтобы с чистым криминалом связываться. Верней, не столько связываться, сколько хранить незаконные приобретения открыто.

— Я вам покажу?

— Покажите.

Ей столь откровенно хотелось увести Луку, что он позволил. Маг все еще дремал или бродил в мирах иных. Милдред, присев у дивана, о чем-то тихо говорила с девушкой. А та сидела рядом с парнем и за руку держала.

Идиллия.

— Сюда… и дальше… здесь все за мной следят. Он знает, что я его не люблю.

— Кто?

— Ник, — женщина шла быстро и появилась в ней какая-то нездоровая суетливость. Она оборачивалась то через правое, то через левое плечо, или, остановившись на мгновенье, начинала прислушиваться, то взмахивала руками и этим нелепым своим блокнотиком, то, спохватившись, прижимала его к груди. — Он знает, что я ему не верю. Поэтому и хочет отправить меня с Зои.

— Куда?

— В Вашингтон, кажется. Или рядом? Он говорит, что там центр реабилитации хороший, но сам он поехать не может… почему не может?

— Не знаю.

В доме едой не пахло. Лука не жаловал такие дома, в которых не пахло едой. Неживыми они ему казались. И этот вот аккурат из тех. Огромный, что ангар, и такой же пустой. Нет, вроде бы все есть, и вазы на полу здоровущие, и картины на стенах, и шторы с золочеными кистями, за которые так и тянет подергать. А все равно пустой. И шаги эхом тонут в этой пустоте.

— Он просто хочет убрать меня отсюда. Он бы и выгнал, но не может. Что о нем подумают? Он ведь Эшби, он должен заботиться о репутации.

Женщина толкнула дверь из темного дерева и, посторонившись, велела:

— Проходите. В эту комнату заглядывают редко.

Да уж.

Пыльно.

— Дверь вообще была закрыта, но я ключи подобрала.

И темно. Шторы плотно сомкнуты, но щель все равно остается, и сквозь нее проникает солнечный свет. Он наполняет комнату, слишком большую, чтобы этих крох хватило разглядеть ее содержимое.

Кабинет?

Похоже. Огромные в потолок шкафы с темными стеклами. Что за ними скрывается? Стол тоже немаленький. Впрочем, кажется, в этом доме вообще любят крупные вещи. Кресло темного цвета. Не черный, нет. Коричневый? Или красный? Тускло поблескивают гвоздики, манят присесть, убедиться, что, несмотря на прошедшие годы, кресло крепко.

И Луку выдержит.

Пожалуй, что.

Еще одно, в которое опускается женщина. Она обнимает себя и замирает ненадолго, сосредотачиваясь.

— Здесь меня считают неблагодарной тварью. Им кажется, что я не вижу, что не понимаю очевидного… Ник заботится. О да, Эшби умеют казаться заботливыми. Но правда в том, что эта забота ничего ему не стоит. У него миллионы… и что? Он нанимает сиделок. Он отправляет Зои ко врачам. Оплачивает эти поездки. И мои долги. Он содержит и меня… и не только меня. Мой брат готов мне шею свернуть за одно слово против Ника. А почему? Потому что Ник выплачивает его долги. И Так может пить, не думая о последствиях. Я… мне приходится подыгрывать, хотя мы оба знаем, что все вокруг — ложь…

— Что именно?

Лука обошел женщину, которая сгорбилась и разом постарела, будто полумрак стер маску, обнажив истинное лицо.

— Там… есть лампа. Включите. Пожалуйста. Только шторы не трогайте. Это кабинет Станислава… отец Ника… он был хорошим человеком. По-настоящему хорошим… и он не допустил бы этой свадьбы, да…

Вздох.

И лампа действительно есть, массивная, с медным основанием и шляпкой абажура, расписанного розами и драконами. Стекло почти растворяется в электрическом свете, и кажется, будто эти розы парят в воздухе. И драконы с ними.

— Ник сюда не заглядывает. Да и я… честно говоря, случайно нашла. Думала, что они все перестроили.

— Кто?

— Ник и Зои. Она сказала, что Ник попросил поработать с домом. Что обстановка устарела. Господи, моя девочка была так рада. Она просто светилась от счастья. А мне уже тогда было не по себе. Я отговаривала ее.

Круг света лежал на столе.

А кресло оказалось алым. Яркий насыщенный цвет. И стоило прикоснуться, как оно медленно повернулось, не признавая за Лукой право сидеть здесь.

— Но разве повзрослевшие дети слушают своих родителей? Нет, им кажется, что они сами все знают, что… — женщина всхлипнула. — Я путано рассказываю, но я… я уверена, что это Ник.

— Я вас не понимаю.

А за пылью витрин проступают силуэты… кукол? Нет, быть того не может. Или… Лука провел рукавом по ближайшему стеклу. И лампу поднял, убеждаясь, что зрение его не подвело. В шкафах и вправду стояли куклы.

— Да, простите… я сейчас… я так долго пыталась рассказать, но никто не слушал. Шериф служит Эшби…

— Взятки берет?

— Нет, он честный. Просто… служит. Это сложно объяснить. Он из тех, кто пришел с Гордоном Эшби на эту землю и решил остаться здесь. И не забыл о корнях. О прошлом. Он связан с Эшби. И потому верен семье.

— Больше, чем закону?

— Да, — ответила она, не колеблясь.

А вот шкаф был закрыт. На замок. На хороший такой замок, хотя за стеклом Лука не обнаружил ничего, кроме вот этих кукол.

Тайник?

Или у богатых свои причуды?

— Но вы пришли извне. Вы не связаны клятвой. И вы поможете, — это прозвучало убежденно. — Вы должны остановить это…

— Что именно.

— Все. Время Эшби ушло. Им пора оставить эту землю, уйти… — она выпрямилась и заговорила уже спокойней. — Да, вам скажут, что Эшби многое сделали для города. Что они всегда готовы помочь… что когда у дочки Райанов нашли лейкемию, Эшби оплатил ее лечение в Нью-Йорке. Они вообще любят детей. И Станислав, и Ник… и дети отвечают взаимностью. Почти все…

Она погладила темный блокнот.

— Но порой случается… странное. Здесь не все. Около двадцати пяти лет тому на Дальних камнях нашли тело Альберта Хендриксона. Это старший брат вашего мальчика. Он утонул. Я помню этого мальчишку. Несносный, как все Хендриксоны… безумная семейка из числа тех, от кого стоит держаться подальше. Но паренек умел плавать. И рыбачил частенько. Сам. Да… я разговаривала со стариком Макферни, который его нашел. Так вот, он утверждал, что мальчик лежал у воды. И одежда его была сухой.

Куклы смотрели на Луку.

Что-то было в них этакое, жутковатое.

— В городе считают, что он утонул.

— А на деле?

— Мне удалось заглянуть в копию свидетельства о смерти. Инсульт. У ребенка двенадцати лет.

— Интересно.

— Именно, — она прямо вытянулась. — А еще через пару лет находят девчонку Макграви… еще одна семейка, где только умеют, что пить и делать детей. Эшби был частым гостем. Лечил бесплатно. Он ведь добрый, он не берет денег с местных, да…

Небольшие, в ладони две высотой, куклы были сделаны с удивительным мастерством. Вот одна в клетчатом платье вытянула ручку, будто желая коснуться стекла ли, Луки ли. И голову склонила, смотрит, улыбается.

Вот другая держит корзинку.

Третья сидит, расставив бледные ножки. Платье желтое в горох… а Лука не может отделаться от ощущения, что в этих куклах есть что-то знакомое. Они похожи друг на друга, но все-таки отличаются.

— Пошла собирать ягоды и заблудилась. Тело нашли спустя два дня. Снова инсульт. Год спустя точно также от инсульта погиб Кристиан Грени.

Тихо шелестели страницы блокнота.

А Лука запоминал имена и пытался понять, что не так с этой выставкой. Нет, у богатых случаются причуды и эта не самая странная, но все же…

— Единственный сын… семья уехала из города. И никто не связал эти смерти с Эшби.

— Кроме вас?

Случайность?

С детьми порой всякое происходит. Но вот причина смерти уж больно необычна. Нет, Лука не медик, но знает, кому вопрос задать.

И имена перепишет.

— Его видели со Станиславом. Ничего удивительного, тот часто беседовал с детьми. Ему это нравилось. И на уроки приходил. Спросите мисс Уильямс… впрочем, она, как и другие, ослеплена. Я тоже была такой, пока Зои… моя Зои…

— Вы полагаете, что Станислав Эшби убил их?

— Да. И… не знаю. Я помогала матери Кристиана… это долг христианки… к похоронам надо многое подготовить. И я помню, что она не могла ничего. Она просто сидела и повторяла, что зря позволяла мальчику гулять по жаре. Что ей следовало быть строже, настоять, чтобы он шапочку надел. А он не надел. Вот в голову и напекло. Но я еще помню, что эта шапочка лежала среди вещей, которые ей передали. Потом, после… и нет, на теле не было ран. Пара ссадин. Синяки. Но он ведь мальчишка, а мальчишки вечно в синяках ходят. Моя Зои всегда была хорошей девочкой, никогда… разве что с этой полукровкой…

Лица разные.

Определенно.

А бывает так? Куклы ведь делают по одному образцу, а потому в большинстве своем они похожи друг на друга. Эти же… точно, вот у той, которая в клетчатом, носик вытянут. Не кукольный. А та, в желтом с горошками, с узким лицом и кажется оно темноватым…

— Были и другие… я все записала. Дюжина смертей за пять лет. Мальчики. Иногда девочки, но реже. Одиннадцать-двенадцать лет. Дюжина — это ведь много?

Много.

Для городка столь небольшого и вправду многовато, но… как понять, стоит ли обращать на нее внимание? Впрочем, запрос Лука отправит.

— И недавно…

— Нет, — она покачала головой. — Уже лет давно ничего такого… то есть, никто не умирал. Если не считать моего внука. Мне говорили, что он просто упал неудачно, что Зои, когда с лестницы свалилась, и его… насмерть. Только я знаю, что Ник сам проводил вскрытие. И что был зол… страшно зол… когда Эшби злятся, находится рядом просто-напросто невыносимо. Мне хотелось бежать. И не только мне. Тогда шериф заглянул, так… сбежал…

Интересно.

И все же кого ему напоминает та кукла в желтом платье?

— А потом он похоронил ребенка. И знаете, что написал в заключении? Инсульт… как у младенца может случится инсульт?! — она почти выкрикнула этот вопрос, и пылинки закружились, потревоженные звуком ее голоса. Впрочем, миссис Фильчер быстро справилась с собой. — Тогда Ник исчез. Сразу после похорон. На несколько дней. Моя дочь была на грани смерти. У моего супруга сердце не выдержало, и он тоже оказался в больнице. Он любил Зои. А Ник исчез. Его пытались найти… я пыталась… и я знаю, что в тот день, когда случилось несчастье, Ник был в городе.

Она протянула свой блокнот.

А Лука взял.

Много ли будет пользы в этих записях, сделанных нервной рукой, он не знал. Но не взять не мог. К чему заводить врагов на пустом месте?

— Он говорил, что не возвращался, что ушел искать Вихо… но я знаю, что все это — часть спектакля… это он убил Вихо.

— За что?

Или она ненавидит зятя настолько, что полагает его виновным во всех бедах и не только собственных, или парень и вправду темнит.

— За то, что он и Зои… поймите, моя дочь была обыкновенной девушкой, быть может, несколько легкомысленной… я предупреждала ее… я умоляла… но она… у них был роман, — миссис Фильчер призналась в этом шепотом, будто до сих пор стыдясь. — Я… я узнала случайно… увидела, как они общаются… у нас… раньше я жила в своем доме. И Зои приезжала в гости… то есть, она говорила, что скучает по мне и отцу, а на деле… встречалась с Вихо.

А вот это и вправду интересно.

Настолько интересно, что Лука отвернулся от витрины. И на женщину взглянул по-новому.

— Они ведь были друзьями, верно?

— Кто? А… не совсем… Ник думал, что Вихо его друг, тогда как для Вихо Ник всегда был подопечным. Его приставили… служить, только он был не из той породы, которая и вправду служить готова. Не знаю, почему Эшби выбрал его. На самом деле не знаю. Может, и вправду хотел помириться с айоха? Или надеялся, что Ник выберет эту полукровку? Может, кровь айоха могла бы снять проклятье? Хотя… конечно… тогда он просто купил бы жену. У нас все знают, что Саммерс купили. Это порой так забавно… она пытается вести себя, как равная, иногда даже свысока держится, а я смотрю и знаю, что ее купили. Как скотину. И скотиной она для своего мужа была.

— Значит, Вихо не считал Эшби другом?

— Не знаю, может, и считал. Когда я увидела… нет, не застала их в постели, это было бы чересчур. Просто… когда мужчина и женщина вместе, они держаться иначе. Смотрят иначе. Прикасаются. Опытный человек видит такие вещи. Я надавила на Зои и она призналась. Не сразу. Сказала, что любит Вихо. Какая глупость…

— Все творят глупости.

— Но не все за них платят! — она стиснула кулаки. — Я умоляла ее прекратить отношения. Или хотя бы подать на развод. Не стоило дразнить Эшби, но Зои отказалась.

— Почему?

— Сказала, что… знает о Нике кое-что. Кое-что такое, что дорого стоит. Так она выразилась. И что она разведется, но позже. Просто нужно подождать.

— Чего?

— Не знаю… потом оказалось, что Зои беременна. И я подумала грешным делом, что она образумится. Беременность меняет женщин. И она стала мягче, спокойней. И про Вихо больше не говорило, да и он появлялся редко. Заезжал, конечно, привозил всякие мелочи. Не скажу, что приходила в восторг от его визитов. Я надеялась, что Зои родит и поймет, что лучше быть женой Эшби, чем разведенной подругой проходимца-полукровки, у которого за душой нет ни гроша. А сказки о его миссии…

— Какой миссии?

— Не знаю. Зои была убеждена, что у Вихо в наших краях какое-то очень важное дело, которое он должен раскрыть, что на самом деле он не проходимец… в общем, обычные сказки, которые плетут проходимцы доверчивым глупышкам. И мне, конечно, не хочется признавать, что такая глупышка — моя дочь, но… это правда. Она поддалась на сказку, а потом раскаялась, но было поздно.

— Ребенок?

— Когда он родился, я сразу поняла, что это не кровь Эшби. И уверена, что Ник тоже понял. Что… именно тогда он и решил их наказать.

Глава 33

Томас стоял на берегу.

Он помнил это место, особое, тайное, куда никак нельзя было водить чужаков, даже если те на крови поклялись. Здесь даже ему нельзя было находиться.

Он и не находился.

Как тогда?

— Обыкновенно, — братец сидел, скрестив ноги, и ворошил длинной палкой костер. Угли почти догорели, но под черными головешками прятались искры. Самое оно, чтобы картошку печь.

Где взял?

На чьем-то поле.

— Ты мертв, — Томас поднял руку, убеждаясь, что она по-прежнему взрослая. И пальцами пошевелил. — Но я тебя вижу. И значит, это память.

— Ага.

— Но я не могу помнить этого места.

— Почему?

— Я его не видел. Даже потом… когда тебя нашли.

Ему страшно говорить о смерти, потому что все вокруг кажется обманчиво настоящим. И Берт жив. Снова.

— Потом — не знаю, а до того… не помнишь?

— Нет.

— И это? — он поднял руку, в которой пылала алым огнем роза. — Что, совсем?

— Совсем.

— Я сдержал свое обещание. Ты принес розу, а я взял тебя.

— Нет!

— Не кричи, не видишь, море волнуется?

Волны и вправду беспокоились. Они подбирались ближе и ближе, того и гляди накатят, накроют кострище. А в нем — картоха. И еще ведро заберут, в котором плескалась рыба. Вот ту, толстую, Томас сам вытянул.

Когда?

Той ночью.

— Так бывает, — сказал Берт. — Ты не спеши, а то совсем мозги развалятся.

Голова заболела. В ней словно еще одно море перекатывалось.

— Расскажи.

— Не могу.

— Можешь. Ты — это я. Если я что-то вижу, то в этом есть смысл.

— Или тебе кажется, что этот смысл есть, — палка ткнулась в костер, выпустив ворох искр. А роза исчезла. Во снах и не такое бывает.

— Нет. Есть. Просто… я что-то увидел. Или вспомнил? Я ведь даже не помнил, что приходил сюда. Это было?

Если ходить по берегу взад-вперед, то он кажется не таким уж большим. А море успокаивается.

— Было. Это точно было. Слишком много подробностей, а ни один бред не бывает настолько подробным.

— Это ты еще бреда не видел, — спокойно отозвался Берт.

— Может. Итак, я сорвал розу. И меня заметил старый Эшби. Кричать не стал, но позвал с собой… в домик… в домик, которого нет. Что с ним случилось?

— Так сгорел. Сразу после и сгорел. Тогда и мастерскую поставили. Наверное, — на всякий случай уточнило подсознание голосом Берта.

Это легко проверить, достаточно будет спросить того же Ника. Он не соврет. Про домик врать ему точно незачем. А про что можно?

И вспомнит ли Ник дату, когда домик сгорел?

Или дата не так уж важна? Главное, что Томас в этом домике побывал, но память отказывается показывать, что он там увидел. И голова того и гляди расколется.

Надо отступить.

— Правильно, — похвалил Берт. — Не спеши. Ты же не хочешь навек остаться здесь? Место, безусловно, отличное, но тесновато. И скучновато. Тебе точно будет скучно.

…если верить себе… себе не всегда можно верить, но допустим, он действительно ушел из поместья Эшби с розой, которую отдал брату доказательством своей взрослости.

Идиотизм?

Детский, да. Что сказал Берт? Он удивился? Или разозлился? Или попытался представить дело так, что роза значения не имеет? Нет. Он всегда гордился, что отвечает за своими словами. Значит, он бы взял Томаса на рыбалку.

Но почему?

И взял, если место это кажется настоящим. Только… что было потом?

— Мы с тобой отправились в гости, — ответил Берт.

— К кому?

— Это тайна, — Берт прижал палец к губам. — И ты до нее докопаешься. Я в тебя верю.

Томас открыл глаза и задышал. Он дышал и раньше, но, наверное, не в полную силу, если легкие обожгло. И мышцы вдруг растянулись, заставляя давиться горячим воздухом. А из горла вырвался хрип.

— Я тебя убью, — раздался нежный голос, и Томас не удержался от улыбки.

А потом его вырвало на безбожно дорогой пафосный ковер. И на паркет немного тоже. Почему-то от осознания этого факта Томас испытал не стыд, а глубочайшее удовлетворение.

Он все-таки пришел в себя, этот чертов засранец, который заставил меня волноваться. И уже за одно это я готова была простить ему почти все. Даже с учетом того, что прощать было нечего.

— Вы помните имя? — женщина с белыми волосами оттеснила меня.

— Ваше? — хрипло поинтересовался Томас.

Шутит.

И смотрит на нее… вот затрещину бы отвесила, чтобы знал, как смотреть на других женщин, когда я волнуюсь. А я и вправду волнуюсь. Сердце вон ухает, и в ушах шумит. И главное, на глаза слезы навернулись, того и гляди разрыдаюсь в лучших традициях сопливого романа.

— Ваше, — женщина прижала пальцы к голове Томаса, заставив повернуться ее налево. И направо. Запрокинуть.

Еще бы в нос заглянула.

Ее звали Милдред.

Красивое имя. Вычурное. Ей идет. Впрочем, она была из той редкой породы, которой шло все. Или почти все. Она отпустила Томаса.

— Томас. Хендриксон, — сказал он, переводя взгляд на меня. И я остро осознала, насколько проигрываю.

Нас сравнивать, это как… дракона и огневку. И драконом буду не я.

— Чудесно. И где вы находитесь?

— Дом Эшби. Если не перенесли… нет, похоже не перенесли. Потолков с лепниной в городе больше нет. И люстры за десять тысяч долларов.

— Двадцать пять, — поправила я. — Я чек видела. Ее Зои заказала… как по мне, мрак полнейший.

Впрочем, здесь я слегка покривила душой, потому как люстра вполне вписывалась в обстановку. Она была огромной и сверкающей, слегка позолоченной, но при этом довольно стильной.

— Мрак, — сказал Томас и попытался сесть.

Мешать ему не стали.

А как же покой? Больным покой положен. И куриный бульон с зеленью, к которому в лучшем случае сухарики подадут. А если не бульон, то овсяная каша.

Овсянку, к слову, я любила.

— Не спешите, — Милдред убрала от него руки, но сама никуда не исчезла. — Как ваше самочувствие?

— Могло бы быть и лучше.

Красуется.

— Что со мной?

— Заблокированные воспоминания, — Милдред разглядывала его с тем же интересом, с которым дети смотрят на лягушку, гадая, стоит ли ее отпустить или все же разделать на ближайшем камне, выясняя, вправду ли можно есть лягушек.

А Томас не замечает.

Мужчины вообще слепнут, когда дело касается красивых женщин.

— Вам следует сказать спасибо девушке, — маг тоже заставил Томаса вращать головой, причем так, что создавалось ощущение, что он не против был бы эту голову вовсе открутить. — Она вас удержала, когда блок начал сыпаться и произошел сбой. Вы и вправду могли умереть.

Но остался жив.

А благодарить меня ни к чему, я и без благодарности как-нибудь. Но Томас сказал:

— Спасибо.

А я вежливо ответила:

— Всегда пожалуйста.

Нет, ну а что еще говорят в подобных ситуациях? В нынешней идиотизма становилось все больше. Лысый громадина исчез, уведенный миссис Фильчер. Представляю, что она ему расскажет. Маг принюхивался и отнюдь не к содержимому желудка Томаса. Сам Томас все еще походил на умирающего… весело, блин.

А Милдред наблюдала за всеми этак снисходительно и даже равнодушно.

Вот только это равнодушие меня нисколько не обмануло. Они все пришли найти виновного. Или того, на кого можно возложить вину ко всеобщему удовольствию. А я… что я могла сделать?

Улыбаться.

И притворяться радушной хозяйкой чужого дома. Притворяться я никогда особо не умела.

В местном мотеле тараканы передвигались медленно, сохраняя чувство собственного достоинства. Здесь было сыровато и прохладно. Из окон сквозило, а в темноте за стеклом чудились твари.

Милдред встала и, запахнув полы шелкового халата, — следовало бы прикупить байковый, не так хорош, но всяко теплее — выключила свет. Она заставила себя подойти к окну и заглянуть в темноту.

Чудовищ нет.

Во всяком случае, там.

Чудовища прячутся среди людей людьми же притворяясь. И надо успокоится. Это все нервы, нервы… возможно, стоит принять снотворное, но Милдред становилось дурно при мысли, что она и вправду уснет. Спящие беззащитны.

А у нее револьвер в кармане халата.

И это смешно, да…

От стекла пахло дождевой водой. Капли собирались изнутри, и дыхание Милдред заставляло их подрагивать. А темнота теряла плотность. Первыми проступили в ней столбы фонарей. Колбы ламп в них давно выбили, а новые вставить то ли городской бюджет не позволил, то ли лень.

И да, по ночам дома сидеть следует.

Улица.

Серое полотнище, которое уходит куда-то вдаль, чтобы исчезнуть в черноте. Силуэты домов, темные, спящие. Уже поздно и надо лечь в постель, а в голове вертятся-крутятся мысли. И все до одной гадостные. Милдред вновь кусает губы и заставляет себя смотреть.

Что они узнали?

Хозяин дома молод и зол. Он прибыл не один, но с парой крючкотворов, которые вцепились в Луку, безошибочно распознав в нем старшего.

Ордер.

Разрешение.

Сотрудничество. Милдред слушала их краем уха, ее куда больше занимал Ник Эшби.

Хорош. В такого легко влюбиться. И пожалуй, девушка влюблена. Была. Перегорела? Или просто поняла, что любовь эта ничего хорошего не принесет? Отступила. Но чувство осталось, переродившись в нечто большее. Она не предаст. Ни ради себя. Ни ради других. Будет молчать, врать и изворачиваться, если решит, что ее дорогому Нику это нужно. Это даже не любовь, это зависимость худшего толка, которую Уна и сама не осознает. А сказать, так и не поверит.

Никто не верит.

Где-то далеко протарахтела машина. Звук был резким, и заставил Милдред вздрогнуть. Кто? Не важно. Не вся жизнь в городке замирает ночью.

Эшби…

О них говорили с готовностью и страхом, с чувством почтения, со скрытой завистью. Сколько эмоций. Люди их почти боготворят, но при этом будут рады освободиться. Взять хотя бы хозяйку мотеля, которая с немалым удовольствием пересказывала местные сплетни. Ей нравилось быть в центре внимания. Маленькая человеческая слабость.

А слабости есть у всех.

Вот и Милдред боится спать в незнакомых местах. В тех, где дверь хлипка, а замок ненадежен. Завтра она попросит повесить щеколду, а сегодня ложиться не станет. Посидит у окошка, подумает в тишине. Тишины ей как раз и не хватало в последнее время.

Ник Эшби.

Ему тридцать пять. Не возраст для мужчины, да и выглядит он куда моложе, этакий солнечный мальчик. Загорелый до черноты, с волосами цвета золота и голубыми глазами. Хоть сейчас рекламный плакат рисуй.

Улыбка дружелюбная.

И руку целует легко, показывая, что эта не первая рука, к которой его допустили. Он шутит… и не искренен. Взволнован. Немного зол. В доме его эмоции ощущаются эхом. Милдред подозревала, что вне дома и источника она вообще ничего не уловит.

Хорошо это?

Стук в дверь заставил ее вскочить. И рука нырнула в карман, пальцы коснулись теплого железа.

— Милдред?

Лука.

Что ему нужно? И хорошо, что нужно. С ним спокойней.

— Да? — она открыла сразу.

— Я услышал, что ты не спишь.

— Как?

Кажется, она вела себя тихо.

— Ходишь, — пояснил Лука, протянув коробку. — У меня слух хороший. А полы тут скрипят и стены тонкие. Наш маг куда-то убрался.

— Куда?

— Кто ж его знает. Подозреваю, вернется к особняку, будет уговаривать Эшби источник показать. Маги, они все ненормальные.

С этим легко было согласиться. А к источнику Эшби никого не пустит.

— Я и подумал, что, может, ты пончиков захочешь? Есть с глазурью.

— Захочу, — Милдред посторонилась. — Заходи.

Вдвоем лучше, чем одной. И темнота окончательно перестает пугать. А Лука осматривается, смахивает таракана, который прилип к стене и руку вытирает о штаны.

— Завтра попрошу мага, чтоб купил чего… не дело, когда ползают, — таракана Лука давить не стал. Ему определенно хотелось, но он покосился на Милдред и просто выкинул насекомое из номера.

Надо же.

— Не дело, — Милдред присела на кровать, которая издала протяжный скрип и прогнулась, намекая, что не предназначена она для сидения. Да и лежать не стоит.

— И вообще… шериф поспрашивает, может, кто из местных дом сдать хочет, а то ведь… мне тут и трогать чего страшно, чтоб не поломать.

Он поднял крышку.

А без костюма Лука выглядит странно-домашним. Мятые джинсы, фланелевая рубашка в клетку. Рукава закатаны, воротник расстегнут. Не стоит так пялится, но не пялится не выходит.

— Как спать будешь? — это безопасный вопрос.

Почти.

И пончик Милдред взяла, хотя от одной мысли о еде ее начинало мутить.

— На полу, — и присел Лука на пол. — Мне не впервой.

Да. Наверное. Редко в каком мотеле найдется кровать в достаточной мере прочная, чтобы выдержать его вес.

— Что думаешь?

— О чем?

— Эшби. Его бы задержать… по-хорошему…

Лука ел очень аккуратно. И медленно. И видно было, что для него еда тоже — лишь предлог. Зачем он пришел? Почувствовал страх Милдред? Ее неуверенность?

— По-хорошему не получится, — она покачала головой, ломая розовую глазурь. Крошки ее Милдред собирала пальцами, чтобы отправить в рот. — Задерживать не за что. Даже если фарфор из его дома… если подтвердится…

— Подтвердится.

И Милдред тоже это знала. Завтра в доме найдут тарелки, аналогичные тем, что стояли в запертой хижине. И серебряные канделябры. Свечи. Да и скатерть наверняка опознают. Только… этого мало.

— Вот и я думаю. Парня пытаются подставить.

Она тоже села на пол, потому что не желала смотреть на красную макушку Луки.

— Холодно.

— Ничего. Я тоже… привыкла.

— Часто приходилось?

— Иногда. Когда сама просилась. Сперва Боумен не слишком был мне рад. Потом понял, что и я могу приносить пользу.

Тьма оставалась снаружи. Полоснул по окну свет фар. И затих. Где-то вдали раздался выстрел, а потом и пьяный хохот.

— Ему интересны эти двое.

— Чучельнику?

Милдред кивнула. И пончик отложила. Есть не хотелось совершенно, а хотелось быть рядом, здесь и вправду холодно, а Лука теплый и пришел, чтобы теплом поделиться. Она взрослая. Она понимает, что тоже ему нравится.

— С девушкой проще. Он хотел сделать ей приятное.

— Голова на блюде — это приятно? — Лука приподнял бровь.

— Ты узко мыслишь.

Он хмыкнул.

— Ты видишь голову, а он… накрытый стол. Свечи. Это почти признание в любви. А голова — знак того, что Уна ныне свободна, что ей больше некого бояться.

— А она боялась?

— Думаю, да. Мне случалось говорить с жертвами насилия. Я пыталась просто понять, как они ищут жертв, и серийные убийцы, и те, кто не рискует убивать, но просто мучит годами, вытягивает жизнь, — она облизала пальцы. — Так вот, странно то, что эти женщины терпят. Они не пытаются убежать, не пытаются просить о помощи, они все уверены, что никто и ничто не способно защитить.

— То есть…

— Она не настолько верит мне, чтобы пустить в память. Но я почти уверена, что она не чувствовала себя в безопасности. До конца. А теперь получила доказательство, что человек, ее мучивший, мертв. Он никогда не вернется. Не поднимет руку. Не прикоснется. Не схватит за волосы… почему-то они все любят хватать за волосы. Или душить. Думаю, потому, что удушение дает чувство власти, контроля над кем-то.

От Луки тоже пахло дождевой водой.

И еще мужчиной. Тот резкий запах, который может отвращать или, наоборот, притягивать.

— Она не скажет, но она благодарна за этот подарок.

— Чучельнику?

— Чучельнику.

А смотрит он в глаза. И ждет. Он замер, точно опасается Милдред. Смешно. Разве ее можно бояться?

— Понимаешь, для нее Чучельник — абстракция. То есть, она знает, что он убийца и зло, но в то же время лично ей он ничего плохого не сделал.

Если поцеловать Луку, он сбежит или останется?

Или не стоит рисковать?

Эта ночь слишком темна, чтобы оставаться одной. И Милдред не хочет возвращаться к окну. Не хочет сидеть и остаток ночи пялиться, вслушиваясь в то, что происходит рядом, гадая, не идет ли кто за ней.

— Что до Ника, то здесь все сложнее. И да, его вещи взяты не случайно. Скорее напротив, это своего рода демонстрация. Заявление. Чучельник мог бы купить все новое, он в достаточной мере состоятелен, чтобы сделать подарок от души, а вместо этого он воспользовался чужими вещами.

— Чужими ли?

— Думаешь, Эшби? — Милдред провела пальцем по губам.

Если сбежит…

…не сбежал. Не отстранился.

— Не знаю пока, — а смотрит серьезно так, выжидающе. К подбородку же прилипла капелька розовой глазури. Розовый с Лукой сочетается плохо.

— И я не знаю… но если он, то зачем так явно? Или часть игры? Раньше Чучельнику нравилось играть. Возможно, решил повторить?

Дыхание сбивается.

И разговор не соответствует ситуации.

— Я бы сказала, что это… как дети… дети берут вещи взрослых, потому что думают, будто владение этими вещами сделает их равными взрослым. Даст ту же власть. И если взглянуть с этой точки зрения, то Чучельник просто показывает, что он лучше Эшби. Тот не сумел защитить Уну, а Чучельник сумел. Тот не обратил на Уну внимания, выбрав другую женщину, а Чучельник…

— Девчонку стоит отослать?

— Стоит. Но… тогда он может залечь на дно. Эти двое важны.

А еще у него губы сладкие. Как глазурь.

— Это все осложнит, — сказал Лука, как почудилось, с упреком.

— Безусловно.

— И я не мальчик.

— Определенно, не мальчик.

Мальчики, они другие. И не важно, сколько им лет, мальчики требуют заботы и внимания. Они обидчивы. Капризны. Рядом с ними не бывает настолько спокойно.

А Лука вздохнул.

И решившись, сгреб ее в охапку.

— Спина-то как? — поинтересовался он, хотя никто из мужчин прежде и не думал спрашивать. Не в такие моменты.

И пальцем по этой спине провел, будто проверяя.

— Неплохо.

— Ты красивая.

— Знаю.

— А я нет.

Щеки у него колючие. Слегка. И макушка, которая красная.

— Зачем ты голову бреешь?

Лука позволяет себя изучать, и только дыхание становится немного другим. А еще руки его осторожно гладят спину. Не поверил, значит.

— Да привык как-то… в подпольных боях любили за волосы схватить. И не идут мне стрижки.

— А лысым идет?

За ухом шрам.

А ухо само горячее, и шея тоже горячая. И… и это действительно все осложнит, Милдред уже наступала на эти грабли. Но ночь.

Тишина.

Страх.

И ей так не хочется оставаться наедине с этим страхом.

Глава 34

Ник сидел у постели Зои. А та спала.

Спящей, она выглядела почти нормально, разве что исхудала совершенно. И волосы пришлось остричь. В первый год их оставили, еще надеясь, что Зои поправится. Тогда никто не верил, что это всерьез и надолго.

— Помешала? — я знала, что человек тактичный молча бы вышел и дверь за собой прикрыл, не нарушая этой супружеской почти-идиллии. Но тактичной я отродясь не была, а идиллия… хреновая это идиллия, честно.

— Нет, — Ник поднялся и погасил ночник.

Зои не шелохнулась.

…потом волосы стали путаться. И сыпаться. Они вываливались клочьями, и знал об этом весь город: Мэгги, тогдашняя сиделка, любила жаловаться.

За это ее и уволили.

Или это предыдущую? Зои пришлось обрить. Матушка ее, конечно, прикупила дюжину париков, потому что без них совсем уж неприлично. Хотя вот не понимаю, перед кем она собралась приличия соблюдать? Нику все равно, кажется, в парике Зои или нет. Ей самой тем паче.

— Сегодня у нее случился приступ.

— Когда?

— Утром. Элис сказала… часов около десяти.

Это, выходит, когда и у Томаса?

— Сильные судороги. Но потом она пыталась что-то сказать.

Элис — это сиделка. Она была немолода, некрасива, молчалива и исполнительна. Она любила горький чай и, если с кем-то кроме Ника разговаривала, то с ма Спок, с которой обменивалась рецептами. Элис мне нравилась. Именно молчаливостью и способностью следовать установленному распорядку, несмотря на возмущение миссис Фильчер.

— Элис дала ей лекарство.

— Ты против?

— Я разговаривал с этим магом.

Ник поправил одеяло и дернул шнур, вызывая ночную сиделку.

— С одной стороны противосудорожные препараты блокируют судороги.

Что логично.

— С другой, они по сути лишают организм возможности ответить на раздражитель. Тем более те, которые прописали Зои.

— Он маг, а не медик.

— Он хочет взглянуть на нее.

— А ты?

— Я не буду против. Я показывал ее целителям.

Но поскольку Зои до сих пор лежит, целители оказались бессильны.

— Этот маг другой, — Ник раскланялся с сиделкой. Не Элис, новенькая, во всяком случае я ее прежде не видела. Рыженькая. Кучерявенькая. Симпатичная. И Ник ей нравится, что не удивительно, он всем нравится. Только сам он этого интереса не замечает.

— Чем другой?

Я магов прежде не встречала, хотя Ник и предлагал отвести Дерри к целителю, но тот лишь отмахнулся. На четвертой стадии целители бессильны, и потому не любят связываться с онкологией.

— Не знаю. Пока не понял. Просто другой. Я… его воспринимаю иначе.

Понятно, что ничего не понятно.

— Выйдем? Мне здесь тесно. Как-то вот… я буду рад, если он посмотрит Зои. Вдруг увидит что-то…

Что пропустил десяток профессоров и два — целителей? Подарит надежду на чудо? Он подарит. Поманит этой надеждой, заставит поверить, что чудо возможно, если Ник готов ему помочь.

Чем?

Допустить к источнику?

— Он лжец, — я поежилась.

Ночь дышала прохладой. Даже здесь, а пустыню и вовсе прихватит ледком. И драконья малышня поутру будет развлекаться, выдыхая на лужи вялый огонь. Небо темное, облаками укутано. Из них, из старой ветоши, летит колючий снег.

Редкий.

Он тает, не касаясь земли. И в этом есть что-то особенно тоскливое.

— Я не могу привести его к источнику, — Ник смотрит на небо, и выражение лица у него такое… неправильное, будто у дракона, который больше не способен подняться. — При всем моем желании не могу. Мне не нужны мертвые федералы. И так… все непросто.

— Они…

— Получат разрешение и обыщут дом. Они найдут остатки того сервиза. Но опять же, этого слишком мало, чтобы предъявить мне обвинение.

— Однако достаточно, чтобы пошли слухи?

— Уже идут.

— Миссис Фильчер разговаривала с тем, большим…

— Лукой?

— Может, и Лукой, — я поймала снежинку, но прежде чем поднесла к губам, та обернулась каплей воды. — Он здоровый и лысый. Страшный. И сильный. Как дракон.

— Да, мне он тоже понравился.

Ник меня понимает.

— Что она ему рассказала?

— Не думаю, что что-то существенное… этот Лука слишком основателен, чтобы опираться только на слухи. Правда, и пренебрегать ими он не станет.

Киваю.

Слухи… надо бы к матушке наведаться. От одной мысли зубы сводит, но федералы ее вниманием не обойдут, особенно женщина, которая будто изо льда сделана. И в ледяном своем спокойствии она не откажется влезть в мои мысли.

В мою голову.

Или в мою жизнь. Последнее сделать будет проще.

— Я буду с ними сотрудничать настолько, насколько возможно. И буду надеяться, что этого хватит, чтобы сохранить равновесие. Если нет… я составил завещание.

Я мотнула головой: не хочу о завещании, ни думать, ни разговаривать.

— Это серьезно, Уна. Завтра я познакомлю тебя с домом.

— Я уже знакома.

— Не совсем, — его лицо — бледное пятно на фоне темноты, и мне не разобрать выражения этого лица.

— Может, и не совсем… ты в мастерской работаешь?

— В мастерской?

— Там, — я кивнула в темноту. — Честно говоря, случайно заглянули. Сама не знаю, почему. Твой отец любил там быть. И Томас спрашивал про дом. Я его и показывала. И мастерскую тоже.

— Она заперта.

— Нет.

— Заперта, — Ник подобрался. — Должна быть заперта. Я сам ее закрыл.

— Но кто-то, значит, открыл. И не только…

Я замолчала.

А ведь мастерская не просто отделена от дома, в ней отличнейшая звукоизоляция. Мистер Эшби как-то сказал, что даже если он отрежет себе ногу и будет ругаться, никто не услышит.

Иногда он меня пугал. И шутки у него были… не самыми смешными, это да.

— Там явно работают. Опилки свежие.

И я замолчала.

Опилки.

Шарик, упавший в груду. И поиски. И цепочка. Я совсем забыла про нее с этим всем… дом, Томас и приступ. Смерть, которая рядом прошлась.

— Ник, — я сунула руку в карман, нащупав ее, проклятую. — Смотри, что я там нашла.

Золото.

Я точно знаю, что золото и не простое, а с каплей драконьей крови. Так делают, заговаривая на прочность и когда еще амулеты создают. Мой шнурок, на который Дерри повесил простой оловянный крестик, тоже пропитан драконьей кровью.

С крестиком вот не вышло.

Она не любит недрагоценные металлы.

А подвеска простенькая. Круг и синий камушек внутри. В свете луны он кажется более темным, чем есть на самом деле.

Может, Зои потеряла?

Или…

— Это Нэнси, — Ник аккуратно взял цепочку. — Помнишь, в прошлом году работала? Такая… симпатичная.

Сказал и смутился. Голос слегка дрогнул.

Почему?

Потом ли, что цепочка Нэнси оказалась в опилках? Или потому, что сама эта Нэнси была ему симпатична? Может, чуть более симпатична, чем следовало бы?

— Ты с ней спал?

— Что? Уна… такие вопросы…

— В мастерской?

— Нет, конечно. Если бы у меня возникло желание закрутить роман, я бы нашел место поудобней.

Ну… мало ли. В мастерской тоже вполне удобно и деревом пахнет. И стол там имеется, и старый топчан, который перебрался из несчастного сгоревшего дома.

— Но признаюсь, она мне нравилась. Она была легкой. Ты не подумай, я не из тех мужчин, кто будет изменять своей жене… то есть, у меня, конечно, имеются потребности…

— Значит, ты с ней не спал?

— Нет, — Ник выдохнул с облегчением, поняв, что копаться в его личной жизни я не собираюсь. Вот на самом деле мне было глубоко все равно, с кем он там и как. Я бы поняла.

Не только я.

Все бы поняли, пожалуй, кроме миссис Фильчер, которая закостенела в своей беззубой ненависти. Но она — исключение.

— И в мастерскую не водил?

А вот я, кажется, помню Нэнси. Милая девушка, совсем молоденькая, но при этом отчаянно старавшаяся казаться старше. Она носила очки с простыми стеклами и завязывала светлые волосы в хвост. Пряталась под халатом и говорила нарочито медленно.

В первые пару минут.

Потом не выдерживала и начинала стрекотать. Улыбаться. Излучать раздражающее дружелюбие.

— Нужно это отдать, — Ник держал цепочку на пальце.

— Ты уверен?

— Если про то, что она принадлежала Нэнси, то да. Это мой подарок. Ей исполнилось двадцать один. Я узнал и просто… просто рядом с ней дышалось легче. Я и хотел поблагодарить. За это… ничего такого, что бы…

Ничего.

Совершенно. Просто подарок. Все мужчины дарят заклятое драконьей кровью золото.

— А камень?

— Сапфир.

И да, сапфиры. Это ведь нормально.

Ревность.

Я сделала глубокий вдох. Надо же, я почти убедила себя, что избавилась от ревности. Тварь зеленоглазая, едкая. Но внутренний голос нашептывает, что мне Ник подарков не делал. Ни на день рожденья, ни просто… то есть, делал, но отнюдь не сапфиры в золоте.

— Это что касается первого вопроса. А по второму я тоже уверен. Подобные находки не следует скрывать.

— Что с ней стало?

— Уехала.

Камень медленно поворачивался вправо и влево. И казалось, это драконий глаз следит за нами.

— Я думал, что она уехала. Она пробыла здесь полгода. И да, может, если бы Нэнси осталось, я бы не устоял. Сложно устоять перед той, которая сама жизнь, когда вокруг тебя готовы хоронить.

Не его, Зои.

Я ее не люблю, но почему мне сейчас обидно? Она ведь видела. Все уверены, что Зои сохранила разум, а с ним и способность понимать происходящее. Замечала ли она ту связь, что зарождалась между ее прекрасным мужем и Нэнси?

— В какой-то момент Нэнси и вправду перестала быть случайным человеком. Она стала близка… и мы разговаривали. Подолгу. Ты… ты редко появлялась.

Потому что мне не были здесь рады.

А Нэнси?

— И знаешь, даже ма Спок сказала, что я должен обратить на девочку внимание, что не стоит убиваться…

Она тоже не слишком любила Зои, которая посягнула на святое — на хозяйство. И полагаю, эта нелюбовь была вполне взаимной.

— Она порой бывает бесцеремонна.

И чрезмерно откровенна, не считая эту откровенность недостатком. Она сказала бы, что думала, пусть не самой Зои, но ее матушке — точно. И та бы не обрадовалась.

А кто бы обрадовался?

Нет, в любом случае, Ник бы не оставил жену, пусть и бывшую — а развод он получил бы легко, но все равно… нехорошо.

Неправильно.

— Но клянусь, если что и было между нами, так разговоры. И тот единственный поцелуй. Почти случайный.

Верю. И не мне судить. Я сама совершила изрядное количество глупостей.

Где-то далеко раздался протяжный скрежещущий звук, будто зверь провел стальною лапой по стеклу. И стекло это задрожало.

Звук оборвался.

А Ник будто не услышал. Он разглядывал цепочку, гладил синий камень и вспоминал. Тот ли поцелуй, который почти случайный и единственный? Женщину, что могла бы стать частью его жизни?

— Что случилось потом?

— Нэнси уехала. Она… кажется, тоже испугалась.

Ага. Милые девушки очень пугаются, когда на них обращают внимание молодые и состоятельные, пусть не вдовцы, но почти… не верю. Вот если бы и вправду ей это внимание было лишним, она не приняла бы подарок.

— Сказала, что ей нужно подумать. Попросила время.

— Подумать о чем?

— О том, возможно ли у нас будущее.

Звук повторился, правда теперь он был тише и ниже, и больше напоминал рокот волны, которой удалось-таки добраться до берега. Эта волна терлась о камни и вздыхала.

— Потом она написала, что заболела ее тетушка, и попросила перевести денег.

— Ты перевел?

— Да, конечно.

Кто бы сомневался.

— Нэнси не вернулась. Я писал ей, но ответа не получил. И телефон… оказалось, он принадлежит гостинице. Там сказали, что постоялица выбыла и достаточно давно. Я почувствовал себя обманутым. И признаться, был обижен.

Ник убрал цепочку в карман и огляделся. Встрепенулся, сбрасывая пелену ненужных воспоминаний. Глаза его сощурились и посветлели.

— Стой здесь, — это было сказано совсем другим тоном, жестким, не приемлющим возражений. Шаг, и Ник исчез в темноте. А я осталась.

Таким я его прежде не видела. И это… да, пожалуй, немного пугало. Но страх тоже исчез, сменившись непонятным беспокойством.

Что-то было не так. Неправильно. Здесь, в доме.

Ночь.

Темнота.

Запах… гари? Я втянула холодный воздух. Определенно, воняло горелым. Но откуда? Пусть ма Спок и позволяет себе вмешиваться в хозяйские дела, но на кухне ее никогда и ничего не пригорало. Да и кухня должна быть заперта.

Время позднее.

Нет, не кухня. Запах пригоревшей еды другой. А это… будто где-то рядом костер развели.

Где?

Я прислушалась к себе. И к дому. Рыжие всполохи разорвали темноту. Пламя, устав прятаться, вырвалось на волю. Оно взметнулось, обняв стену, скользнув по белому камню и скатившись в разодранную крышу мастерской.

— Ник! — мой голос утонул в реве огня, которого становилось больше и больше. Желтые клубы вырывались из окон, из дверного проема.

Из дыр в крыше. И та с протяжным скрежетом обвалилась, выпустив огненного зверя.

— Ник!

Я видела его, стоящего перед пылающим зданием.

Я бежала и понимала, что не успеваю. И что не бежать надо, а возвращаться в дом. Звонить. Вызывать пожарных, выводить людей. Что такое пламя может проломить защиту, и тогда зверь, вырвавшись на волю, сожрет и камень, и плоть.

Но…

Ник!

Он медленно развел руки, встав на пути огня. Я издали ощущала жар, и видела, как дымиться одежда на Нике. Как начинает она тлеть. Как поднимаются и вспыхивают белые волосы.

Я задыхалась от дыма.

И жара.

Я чувствовала, что вот-вот сама вспыхну. А он даже не обернулся. Он подходил к огню, медленно, будто не замечая, что старая его куртка занялась, а с ней и майка, и брюки. Что на земле от него остаются черные следы, в которых начинают тлеть угли. Что пламя отступает, но не из страха. Оно, звериною натурой своей, чувствует опасность и готовится атаковать.

Нельзя подходить к незнакомым драконам.

Нельзя лезть в бушующее пламя.

Нельзя… считать себя бессмертным, даже если ты — урожденный Эшби. Ник, кажется, забыл.

Я сделала шаг.

И еще…

Стены мастерской того и гляди рухнут. Кто бы ни устроил поджог, он постарался, чтобы от мастерской остались лишь угли. А что с домом? На нем защита, но старая. Выдержит ли?

Еще шаг.

Жарко. Жар пробивается сквозь куртку. И мне случалось получать ожоги. Мало удовольствия. Болят, заживают долго. Щеки ноют. Воздух сухой, дерет горло и нос. И кашлять буду потом… если выживу. Мне бы до Ника добраться.

Выдернуть его, пока он не шагнул в сердце огня.

А он почти добрался до обугленной двери. И вдруг, остановившись, заговорил. Его голос вплетался в шум пламени, он звучал здесь и вокруг, заставляя огонь прислушиваться.

Подчиняться.

И я остановилась. До Ника с десяток шагов, но я не пройду. Даже в своей куртке, пропитанной спецсоставом. Штаны вон, дымятся, и того гляди, плавиться начнут. Ник вовсе горит, но не замечает.

Не понимает.

Он беседует с миром и огнем, уговаривая тот отступить. Это не магия, не та, которой учат. Это нечто большее, но главное, что его слышат.

Понимают.

И принимают право повелевать. Вот огонь скатывается, складывается, он становится меньше, плотнее. Рыжие побеги еще оплетают деревянные стены, но это — мелочи. Сам дом вздыхает, как мне показалось, с немалым облегчением.

Он тоже боится.

Кто сказал, что дома не знают страха?

А я… я все-таки решаюсь. Я знаю, что Ник будет зол. Но выдержу… я сильная, как говорят. И дойду. Тем более, жар спадает, и песня звучит тише. Каждый мой шаг поднимает облачко пепла, который кружит-кружит. И дышу я гарью, копотью и ядовитым дымом.

Завтра будет плохо.

Но ничего, главное, что завтра будет.

Я успела. Я дошла до Ника и, стянув свою куртку, набросила на его плечи, сбивая остатки огня. И когда он покачнулся, я подставила свое плечо.

А потом позволила опереться на себя.

Я и вправду сильная.

Глава 35

Лука не спал.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию женщины, которой не должно было быть рядом, но она была. Тонкая. Хрупкая. С рисунком шрамов на спине, которого она стеснялась, хотя этот рисунок был красив, как и все в ней. Жаль, что Лука не сумел ее убедить.

И вряд ли сумеет.

Утром она сделает вид, что ничего не произошло. А Лука примет это, потому как и вправду проще. Взрослые люди играют во взрослые игры. Но пока она спала.

А он смотрел.

И еще слушал.

Слухом его Господь и вправду наградил чересчур уж острым. И порой это доставляло немалые неудобства. Как теперь.

Ворочается в номере мальчишка, который мог бы умереть. Об этом ли думает? Или просто не спится? И потому он встает со скрипучей кровати, будоража не менее скрипучий пол.

Бродит внизу хозяйка, толстая неряшливая женщина, которая выглядит одновременно и жалкой, и злой. Тоже не спится?

Совесть не чиста?

Или просто возраст? Джонни похрапывает. Он единственный кажется далеким от здешних дел и оттого счастливым. Он занят телами и не желает большего. Правда порой начинает смеяться во сне.

Много людей. Слишком много, чтобы спать спокойно. Да и в принципе не любил Лука новых мест, тем паче столь ненадежных. Двери хлипкие. Окна и вовсе едва-едва закрываются. И вынести их можно хорошим толчком, или вовсе не выносить, но просунуть в щель проволоку с крючком. Находились ловкачи. А тот, кого они искали, определенно был ловок.

Милдред вздохнула во сне. Приоткрыла глаза. Мутный взгляд ее сосредоточился на Луке.

— Спи.

— Что-то не так.

— Где?

— Не знаю.

Она попыталась сесть, но Лука не позволил, завернул ее в одеяло — не хватало еще простудиться — и велел:

— Спи. Это просто тревога. Бывает.

— А ты?

— И я буду спать.

— Сейчас?

— Чуть позже…

Он не удержался, потерся о ее волосы, которые все еще пахли яблоками. И Милдред вздохнула, закрыла глаза, возвращаясь в прерванный сон.

Замки надо менять.

И на окнах тоже. Хорошо бы и окна поменять, но этого бюджет не предусматривает. Запросить из Тампески подмогу? Там будут рады. Наводнят городишко полицией, объявят комендантский час, от которого толку не больше, чем от клаксона на лисьей охоте. Патрули не помогут.

И люди.

Здесь иначе надо. И все-таки не шли из головы те куклы в темном кабинете. Имена Лука отбил, пусть проверят, что у них тут с детьми приключается. Скорее всего, конечно, пустышка. Люди в ненависти своей порой сами создают химер, и это не исключение, но… все равно, пусть проверят.

Личность девушки установить надо бы, той, которая из закусочной.

Наведаться к матушке этой Уны, может, она расскажет чего интересного. И вообще, дел множество.

Звук этих шагов был едва различим. И потому Лука моментально сбросил дрему. Осторожно приподнялся, сунул под голову Милдред подушку. Прислушался.

Спит.

И дыхание ровное.

Хорошо. Шаги… может, ему почудилось спросонья, ибо сейчас в коридоре было тихо. А ведь пол здесь еще тот, под собственным весом Луки просто-напросто прогибается.

Тишина.

И хихиканье Джонни. Тот, другой парнишка, лег в кровать, но не спит, ворочается. Или это он во сне? Главное, что кровать скрипит на все лады.

Хозяйки не слышно вовсе.

А шаги раздались вновь. Близко. Рядом. И тот, кто идет… обычный человек его бы не услышал. Да и Лука не мог бы сказать, что слышит. Скорее он кожей ощущал присутствие постороннего. Вот этот посторонний остановился в начале коридоре.

Лука перекатился на живот. Поднялся, стараясь двигаться настолько аккуратно, насколько это возможно. Вытащил из груды одежды кобуру.

Щелкнул курок.

Запахло оружейным маслом, но гость не почуял. Думает, что все спят? Или… может, маг вернулся? Нет, мага Лука знал, пусть знакомство и было поверхностным, но инстинкты уверяли, что там, за дверью, чужой.

Лука осторожно перетек с ноги на ногу. Замер. И дыхание затаил.

А чужак приближался.

Ближе.

И… ближе… и остановился перед дверью, за которой затих, наконец, мальчишка. Снова шаг. И теперь сам Лука добрался до порога. Оглянулся на женщину, которая, к счастью, спала. Оставить ее?

Неразумно.

Но и мальчишка…

Если в его голове и вправду прячется что-то да важное? И тот, кто пришел, не желает, чтобы это неведомое «что-то» выплыло. Тогда мальчишку убьют.

Нехорошо.

Убивать людей в целом нехорошо, а федералов — вдвойне.

Лука тронул ручку, надеясь, что ему удастся открыть дверь, не спугнув ночного гостя. Но та с какой-то извращенной готовностью издала душераздирающий скрип. И Лука, поняв, что терять нечего, вывалился в коридор.

— Стоять! — его голос заставил вздрогнуть все хилое это строение. Но тень человека и не вздумала останавливаться. Она метнулась к лестнице.

И вниз.

А Лука за ней.

Он умел бегать. И быстро.

— Стой, стрелять…

Внизу что-то громыхнуло, вспыхнул свет, ослепляя. И Лука едва не скатился с этой растреклятой лестницы, ступеньки которой оказались слишком узкими, чтобы он мог на них удержаться. С последней он все-таки свалился, поднялся, преодолевая острую боль в ноге. Глаза слезились от света. Но до двери Лука добрался и вынес ее ударом плеча. И оказавшись на улице, понял, что опоздал.

Улица была пустынна.

Тиха.

— Твою ж… — Лука все же спустился.

Еще три ступеньки. И нога ноет. Подвернул, стало быть. Опять. Завтра будет хромать. Надо было иначе, через окно выбраться, обойти этот дом, который снаружи больше на хлев похож, и тогда уже… надо было.

Он прислушался.

Пусто.

Кто бы ни был, он ушел.

— Что здесь происходит?! — визгливый голос миссис Гольстром заставил вздрогнуть. И Лука опустил пистолет. — Вы что себе позволяете…

— Заткнитесь, — он не желал быть вежливым.

— Что?!

— Заткнитесь. Пожалуйста, — добавил Лука.

Он поднялся по треклятым ступеням, чувствуя, как наливается болью нога. Завтра будет хуже, но это завтра. До него еще дожить надобно. Он подвинул огромную женщину, которая накинула поверх грязной ночной рубашки не менее грязный халат. Кому другому она показалась бы непреодолимым препятствием, но Лука просто переставил ее. Тяжеловата.

— Вы дверь сломали!

— Почините.

— Я… жаловаться буду!

Лука глянул так, как иногда смотрел, желая поскорее отделаться от человека. И женщина благоразумно заткнулась. Жаловаться она, конечно, будет. Да и дверь стоит починить. И засов поставить, а то ходят тут… всякие.

Он принюхался.

Пахло… чем-то пахло, а чем — не понять. Он даже не рискнул бы утверждать, что запах этот посторонний. Здесь и так хватало. Прокисшее пиво. Гниль. Средство от крыс, к которому ни одна здравомыслящая крыса не приблизится.

Пот.

Краска.

И все равно что-то. На лестнице следов нет. И наверху тоже. Еще немного, и Лука поверит, что ему примерещилось. Бывает. Со сна. И вообще…

— Что случилось? — Джонни отчаянно полировал стеклышки очков и щурился.

Близорук?

И растерян. Волосы дыбом торчат, а халат явно с чужого плеча, слишком уж велик. Одно неверное движение, и Джонни просто-напросто вывалится из этого вот халата.

Хендрикон хмур.

Присел на пороге собственной комнаты и водит рукой над этим порогом. Тоже маг? Сомнительно. Два мага для захолустья — это чересчур.

— Здесь кровь, — сказал он, не поднимая головы. — Свежая.

Пара капель.

И еще пара. Цепочка пролегла по грязному полу, чтобы остановиться у шляпной коробки.

Хендриксон встал.

Поморщился, прижав пальцы к голове. Болит? Аспиринчику надо было принять.

— Лука? — Милдред не вышла и дверь не открыла. Умница. Вот другим бы поучиться. Был, помнится, в его практике умник, который приходил в мотель посреди ночи, шумел, а тех, кто выглядывал, желая понять, кто ж там шумит, топором встречал.

— Я, — он обошел коробку. — Тут у нас… гость был.

Коробка выглядела обыкновенно.

Круглая.

Высокая.

Перевязанная атласной лентой. Из дорогих. Но как-то вот совершенно не хочется ее открывать. Зато стало понятно, что за запах вплелся в иные — крови.

Теплой свежей крови.

Милдред накинула черный шелковый халат. С маками. А вот тапочки забыла. Полы, между прочим, холодные. И грязные.

И вообще кровь тут.

— Подарок? — как-то обреченно спросила она. — Откроешь?

— Погодите, — Джонни выбрался из комнаты. — Мало ли, что там… я сейчас…

Он исчез, чтобы вернуться с черным кофром, из которого достал пару пластин. Положив первую на крышку, хмыкнул.

— Взрывчатки нет.

Лука кивнул. Он не сомневался, что взрывчатки нет. Это не для Чучельника. Слишком грязно. Слишком обыденно. Может, тот и псих, но весьма последовательный. Однако протокол есть протокол.

Один артефакт сменился вторым.

И третьим.

— Опасных артефактов в активном состоянии тоже нет. И отравляющих веществ. Кажется, — Джонни слегка покраснел. — Я не уверен, однако… видите ли, это пока разработка. И калибровка уровня чувствительности, говоря по правде, оставляет желать лучшего. Она и на крысиный яд не всегда реагирует, да.

Крышку Лука сам снял.

Потянул за атласную ленту, которая соскользнула легко, будто лишь ждала прикосновения.

Поднял крышку.

И вздохнул.

— Мага у нас больше нет, — как-то задумчиво протянула Милдред. А Луке подумалось, что теперь в городишке и вправду станет тесновато от полиции.

Внизу громко хлопнула и громыхнула, срываясь с петли, дверь. А взбудораженный голос прокричал:

— Там это… в имении пожар… и Эшби сгорел.

Не было печали.

Не сгорел, но насколько Милдред могла судить, обгорел изрядно. Кожа на лице покраснела, на щеках появились первые волдыри, которые, как ни странно, не делали парня менее симпатичным. Он сидел, морщился, но терпел, а девчонка покрывала его руки толстым слоем мази.

Бинты лежали здесь же.

— Может, все-таки стоит показаться врачу? — Милдред прятала руки за спиной.

Она больше не чувствовала себя в безопасности.

Более того, она догадывалась, кому именно несли коробку и то, что находилось в ней.

…очередное блюдо и пара рук, перевязанных бечевкой.

Джонни забрал их, сказав, что должен поработать. А Лука долго маялся, не желая отпускать его. Потом отпустил, выбора особо не было, велев Хендриксону приглядеть. Когда вдвоем, оно как-то спокойней.

— Нет, — Эшби вытянул шею. — Ничего страшного. Ожоги второй степени. Через пару дней и следа не останется.

Здесь пахло дымом и тревогой. Валялась на полу обугленная тряпка, которая, как Милдред подозревала, была прежде майкой Эшби. Сейчас покрытые толстым слоем мази плечи прикрывало полотенце.

— Семейный дар, — он наклонился и указал. — За ухом еще.

Уна молча плюхнула мази и за ухо.

— Я могу управлять пламенем. В какой-то мере… кровь сказывается.

— А нельзя ли поподробней?

— Сейчас?

Кажется, он злился. Определенно, злился. Это Милдред ощущала кожей, которая вдруг раскалилась. Еще немного, и она сама вспыхнет.

Будет больно.

Она заставила себя сделать вдох. И улыбнуться. И сказать как можно более равнодушно:

— Почему бы и нет? Сон нам не грозит. Пожар потушен. Но разбирать завалы раньше утра смысла нет. Врач вам не нужен.

— Моя дочь… — миссис Фильчер заломила руки, вскочила. — Вы так говорите…

— Она спит, — сквозь зубы произнес Эшби.

И больно тоже, но с болью он привычно справляется, заковывая ее в панцирь ледяного спокойствия. Тоже любит играть с эмоциями? А знает ли, насколько это опасно?

Эти панцири только кажутся надежными, а на деле ломаются легко, выплескивая гной души на окружающих. И хорошо, если рядом окажется кто-то, способный удержать от безумия.

— Я должна быть с ней…

— Идите, — разрешила Милдред.

А она могла бы поджечь? Милая женщина, которая носит байковый халат, пряча под ним шелковую рубашку, красным кружевом отороченную. У нее аккуратные руки, ногти подпилены идеальными полукружьями. Она использует резкие духи и на ночь убирает волосы под сетку. Могла ли она поджечь мастерскую? Почему бы и нет. Перчатки защитили бы руки, а пропитанный маслом шнур дал бы время убраться. А еще она знала, что дом пронизан магией, он не позволил бы пламени выйти дальше порога.

— И вы идите, — это было сказано другой женщине, которая держалась в тени.

Дневная сиделка.

Есть и ночная, но она осталась у постели подопечной.

— И ты, ма Спок, тоже.

Фыркнула недовольно темнокожая женщина в длинном алом балахоне. А она? Могла бы она… впрочем, мог любой, даже хозяин.

От него сейчас пахло дымом и мазью, резкая химическая вонь, которая будила неприятные воспоминания.

Тогда, в больнице, саму Милдред покрывали толстым слоем этой мази. Сперва она охлаждала раскаленную кожу, но потом начинала морозить и холод проникал вглубь тела. Мазь быстро высыхала, и тело покрывалось толстой глиняной коркой. Стоило шевельнуться, как корка трескалась, а с нею и тело.

Под мазью трещины расползались.

Начинали гноиться.

— Уна?

— Я останусь, — остатки мази девушка втерла себе в предплечья. Повела плечами. Покосилась на Милдред, но снимать рубашку не стала.

— Если нужно, я отвернусь.

— Не нужно. Я не стеснительная, — Уна стащила все-таки рубашку и потерла плечи. — У меня не ожоги, так… слегка погрелась.

— Потому что полезла, куда не просят.

— А надо было ждать, пока ты мордой в угли ткнешься? — хмыкнула она. И волосы потрогала, поморщилась. — Проклятье. Поплавило. Теперь трескаться начнут. Подрезать придется.

— Я тебе бальзам подарю хороший.

— Подари, — Уна дернула себя за косу, будто проверяя, крепко ли та держится. — И шампунь тоже, а то закончился.

— И шампунь, — Ник улыбнулся.

Искренне.

Она была близка ему, ближе всех, включая, кажется, и супругу. И в этом ли дело? В том, что подобная близость заставляла Чучельника… ревновать?

Включиться в игру?

Не потому ли он и выбрал Уну?

Хотя… руки-то принесли не ей. Она о руках понятия не имеет. И Милдред не станет говорить.

— Почему егеря носят косы? — это безопасный вопрос.

От Милдред ждут других, и время их придет. Позже. Сейчас нужно, чтобы в ней перестали видеть врага. Пусть лучше считают недалекой.

Глуповатой.

И чересчур любопытной.

— Чем длиннее коса, тем лучше егерь, — ответила Уна так, будто это все объясняло. А вот Эшби сказал:

— Так повелось. Издревле. Раньше к драконам ходили женщины айоха. Иногда и мужчины, но женщины все же чаще. И они защищали волосы, обмазывая их глиной.

— Не хватало мне еще…

— Это было давно, когда драконы были куда более дикими. И люди тоже. Так вот, потом появилось поверье, что волосы — это связь с тонким миром, чем их больше, тем она крепче.

— А еще они горят на раз, — проворчала Уна, вытягиваясь в кресле.

Бюстгальтеры она не носила, и серая майка, прилипшая к телу, обрисовывала это тело, пожалуй, слишком уж подробно.

— Руки под курткой спрятать можно, а с волосами так не выйдет. Вот и пошло. Если сберег свою косу, то и голову сбережет. И другого кого. Чем длиннее и толще, тем оно лучше. Ясно.

— Вполне. Спасибо. Как я поняла, вы очень хороший егерь?

Уна дернула плечом.

— Нормальный.

— Что вообще входит в обязанности егерей?

— А про пожар вы спрашивать не станете? — Уна сгорбилась и руки подобрала, и смотрела исподлобья, явно ожидая подвоха.

— А вы расскажете что-то новое? — в свою очередь спросила Милдред. И улыбнулась. Мило.

— Нет.

— Тогда какой смысл? Завтра разберем. Посмотрим. Предполагаю, что имел место поджог, но вот почему подожгли это место, сказать сложно. Желали ли досадить вам, мистер Эшби…

— Ник.

А вот это предложение Уне категорически не понравилось. Она не привыкла скрывать эмоции, и губы поджала. И складка меж бровей стала глубже.

Имя — это близость.

Уна не хочет, чтобы он становился ближе к Милдред?

— И кажется, я знаю, почему. Или догадываюсь, — Ник указал на кучу тряпья. — Уна, достанешь?

На миг Милдред решила, что девочка откажется. Но нет, мотнула головой и встала, присела у тряпья. Поморщилась.

— Эту вещь Уна нашла днем. Когда показывала дом. Она хотела отдать, но потом случилось это несчастье с… вашим человеком. Вот и забыла.

Цепочка.

Слегка закопченная цепочка с синим камнем.

— Когда-то я подарил ее одной девушке, к которой испытывал симпатию. Девушка уехала. Я так решил, но теперь у меня возникли… определенные сомнения, — Ник говорил спокойно и выражение лица контролировал.

И позу.

Слишком уж контролировал. Людям не свойственно замирать, они, даже сидя, пребывают в постоянном движении.

— Позволите? — Милдред протянула руку, и цепочка скользнула на ладонь горячей металлической змеей.

— Я сам искупал ее в крови дракона. Это придает металлу дополнительную прочность. Камень — сапфир. Не самый крупный, но вполне приличный. И да, я осознаю, что случайным знакомым подобных подарков не делают.

Спину выпрямил.

И смотрит мимо Милдред, но взгляд прямой, решительный.

Верить?

Или нет?

Тот, кто пришел ночью в мотель, рисковал. И знал о риске. Напротив… ощущение, что ему нравилось.

Тогда, пятнадцать лет тому, Чучельник держался в тени. Он выставлял свои творения, но и только… сейчас он дразнил.

Спешил доказать, что он умнее.

Ловчее.

— В мастерской кто-то бывал, — мрачно произнесла Уна. — В смысле, работал.

— Ее построил мой отец, после того, как сгорела старая. Та стояла в саду, ее еще мой прадед сделал, чтобы не раздражать прабабку. Не тот, который Гордон Эшби, другой. Он был рыбаком, и сам обрабатывал трофеи. А это всегда вонь и грязь. В общем, его супруга не была в восторге, вот он и поставил мастерскую в стороне. Не совсем даже мастерскую. Я помню, это был небольшой дом, две комнаты всего. Одна просторная, светлая, для работы. Во второй можно было передохнуть, даже спать. Одно время там жил сторож. Или садовник? Точно не вспомню, надо поднять бумаги.

Ник протянул руку, и Уна ее приняла.

Извинение?

Обещание?

— В любом случае, дом был старым. Самое забавное, что отец его привел в порядок, чтобы не досаждать моей матушке. Та очень не любила, когда он работал… почему-то ей казалось, что руками работают только простолюдины. А отец был отличным скульптором.

— Скульптором?

— Не совсем, — Ник держал руку подруги очень осторожно. — И скульптором. И резчиком. И кем только не был. Он начинал с простого, сделал скамьи на кухне, той, которая для прислуги, и ему понравилось. С этих скамей и начался конфликт. Матушка занималась благотворительностью, но при этом полагала, что стоит выше всех тех людей, которым она стремилась помочь. И требовала, чтобы отец соответствовал положению.

Ник Эшби криво усмехнулся.

— Я плохо помню. Я был маленьким. Поэтому знаю большей частью из рассказов. И дневников.

— Ваша матушка вела дневник?

Этот вопрос заставляет поморщиться, будто он неприличен.

— Не только она, — Ник Эшби отвечает после секундной задержки. — Насколько я знаю, почти все Эшби вели дневники… женщины. Не могу сказать, почему. Может, мода такая?

— А мужчины?

— Только прапрадед. И это семейная реликвия, которая к сегодняшним делам отношения не имеет.

А ведь сказано без особой уверенности. И эмоции просто зашкаливают, Ник Эшби словно бурю в себе запер, и та мечется, пробует на прочность ледяной панцирь.

Милдред слышит эту бурю.

И помогла бы ей.

— Так значит, ваша матушка выгнала… скажем так, вашего отца?

— Скажем так, — Ник улыбнулся, повторив эти слова. И успокоился. Что бы там ни было, дела недавние задевали его куда меньше, чем то, что происходило пару сотен лет назад.

— Он отправил садовника к прислуге, благо, дом огромный и раньше здесь держали немалый штат. Сейчас большую часть работы взяли на себя артефакты, да и Зои не нравилось, когда в доме много чужих людей. Она говорила, что справится сама…

И вновь эмоции.

Эхо.

Чего?

Боли? Чувства вины?

— Отец восстановил домик, провел электричество. Там и пропадал. Матушка же занималась усадьбой.

— И вами?

— Мною занимались няньки. Так было принято.

Ник развел руками, будто извиняясь за этот обычай. И вновь же эмоции улеглись. Не понятно. Совершенно не понятно.

— Они и жили так. А дом сгорел из-за короткого замыкания. Погибли многие работы отца. Он был очень расстроен тогда… это уже случилось после того, как матушка… заболела.

— Чем?

— Какое это имеет значение?! — вступилась Уна.

— Извините, и вправду, никакого…

Надо будет узнать. Ведь если имелась болезнь, то должны были остаться и записи о ней. Врачи порой на редкость занудны. Собственная медицинская книга Милдред толщиной с ладонь, и чего там только не записано.

— Шизофрения, — Ник произнес это очень и очень тихо. — Не надо, Уна. Все равно узнают.

Их пальцы переплелись. И в этом виделась попытка найти опору. Вот только кому она была нужна? Нику Эшби? Уне?

— И я знаю, что шизофрения передается по наследству. И знаю, что проявляться она начинает после тридцати. Как знаю, что вхожу в группу риска. Впрочем, мой лечащий врач уверен, что тот возраст я прошел и опасаться нечего, но… все равно. Неуютно осознавать, что однажды ты, возможно, сойдешь с ума.

Он не лгал.

И говорил почти равнодушно, точно не о себе, а о человеке по меньшей мере постороннем. Он привык и к мысли о грядущем сумасшествии, и к тому, что это сумасшествие почти неотвратимо. И может ли статься, что, ожидая его, и вправду сошел с ума? Не от болезни, но от ожидания ее?

— Матушка жива. Она пребывает в лечебнице Литбрехт. Это очень хорошее заведение. Я оплачиваю и пребывание, и компаньонку. И да, я не буду протестовать против разговора с ней. Или с матушкой.

— Вы навещаете ее?

— Нет. Это… слишком тяжело, когда твоя мать считает тебя отродьем Дьявола. У нее навязчивая идея. И да, в лечебницу отец ее оправил после того, как она попыталась меня утопить. И да, я это помню. И нет, я не испытываю к ней ненависти. Она больна. И это ясно любому, кто поговорит с ней.

Милдред склонила голову.

Встретиться надо. Порой безумцы в безумии своем весьма последовательны и внимательны, и не может ли статься так, что старшая миссис Эшби знала о сыне что-то такое, что и послужило толчком к ее безумию?

— Завтра, — Ник погладил Уну по волосам. — Я позвоню им завтра.

Глава 36

Томас сидел в углу и изо всех сил старался не уснуть. Вот же… было время, и он сутками держался на ногах. А когда под прикрытием работал, так и вовсе… ночь в клубе, день в компании Дикого Сэма, который, наширявшись, требовал веселья. И не различал ни дня, ни ночи.

Круговерть музыки.

Дури.

Девиц, от которых воняло выпивкой, потом и той же дурью.

— Ну же, Томми, — она плюхается на колени и трется голым телом, оставляя на рубашке влажные потеки туши и теней. И спешит расстегнуть эту рубашку, и хохочет, когда Томас скидывает ее с колен. Она выгибается в этом смехе, пока тот не переходит во рвоту.

Передоз.

Стоп.

Сон. Вынырнуть. Сосредоточиться. И оружие убрать. Не хватало еще, чтобы он пальнул спросонья. И без того хорош… герой… зачем он к Эшби полез?

Это и Лука спросил. А спросив, еще и глянул так, что захотелось обморок изобразить.

И вправду, зачем?

Что пытался увидеть? Что найти?

…мастерская.

Манекены. Стружки и инструмент. Запах дерева. Снова сон. Приходится моргать, и Томас встает, чтобы сделать пару шагов. Он приседает, взмахивает руками, пытаясь разогнать кровь. Старый проверенный способ, но почти не действует.

— Ты как? — мальчишка сует кружку с горячим кофе, и Томас делает глоток, почти не морщась, когда кофе обжигает глотку.

— Нормально.

Пить приходится маленькими глотками. Кофе горек. И заварен так, что от горечи горло схватывает. Но поможет. Наверное.

— Спасибо.

— После вмешательства ментала нормальная реакция, — Джонни возвращается к столу. Он выглядит подростком, который натянул зеленый балахон забавы ради.

Хэллоуин, мать его.

И отрубленные кисти рук на тарелке — всего лишь декорация.

— Это не его руки.

— В смысле? — голова тугая, словно мяч, влажным песком набитый.

Как-то Берт сказал, что такой синяков не оставляет. Томас с Джером и нашли старый, набили песком, кое-как сшили суровой нитью. И начали друг друга лупить.

Идиоты.

— Не Майкла, — уточнил Джонни, беря кисть в руку. — Взгляни. Она старая. Очень старая. Ее отрезали пару лет тому, как минимум. А потом сняли кожу, высушили…

…как всегда.

— Ага…

Мяч был тяжелым и бил так, что Джер на четвереньки рухнул, правда, затем, чтобы встать и ответить. Синяки же на второй день проступили, темно-лиловые, по всему телу. Мамка так за голову схватилась. А папаша за ремень, будто Томасу и без ремня мало досталось.

— А вот кровь свежая. Ее налили специально. Смотри, он поставил на дно коробки миску, в которую налил кровь. Миску прикрыл доской, а уже на нее застелил бумагу и уложил блюдо с руками.

— Хрень какая-то.

— Хрень, — Джонни поднес руку к носу и понюхал. — В коридоре было темновато. Еще и кровь. Вот и решили, что руки свежие. А вот перстень — да, Майкла… скорее всего… нужно будет проверить номер.

Майкла.

Другие маги не пропадали, во всяком случае те, которые прошли государственную регистрацию.

— …но я думаю, что это его. И кровь, скорее всего, тоже…

— Тогда почему руки такие?

— Может, Майкл еще жив? И нужен живым. С руками?

Гадать можно вечно.

— Сядь туда, — Джонни указал на кресло, поставленное за дверью. — И закрой глаза. Главное, вспоминать не пытайся, оно само всплывет. А будешь пытаться, так хуже станет.

Кресло манило.

Низкое, уродливое, лишенное ножки, которую заменяла пара кирпичей, оно стояло в самом темном углу. И приглашало вздремнуть.

Ненадолго.

— Чем больше сопротивляешься, тем сильнее откат будет.

— Откуда знаешь?

Джонни колдовал с кровью. Пробирки.

Стеклышки.

Микроскоп, появившийся из чемодана. Какие-то еще приборы, видом своим вызывавшие отвращение. Тонкие иглы, нити и проволока. Стеклянные шары то ли с дымом, то ли с жидкостью. Их Джонни развешивал на крючках, а те держались на гнутой палке. От шаров спускались провода, которые крепились под лапой самописца.

— Майкл рассказывал. На самом деле он неплохой ментал, но проходил регистрацию, как поисковик. Та грань у него выражена более ярко, особенно раньше. Он уже потом за ментал взялся, пытался подняться, чтобы вылезти в столицу, но тесты на стандартный минимум пройти не мог.

Интересно?

Да.

Пожалуй.

И кресло вдруг толкнуло под колени, и Томас рухнул в него. А оно выдержало.

— Что ты делаешь?

— Проведу экспресс-тест, может, кровь вообще свиная. Случалось и такое. Майкл трижды подавал прошение о переводе. Тошно ему в Тампеске. Только наши не больно-то рады… у шефа магов немного.

А может стать и того меньше.

Обрадует ли это? Сомнительно…

— Я с ним… не встречался.

— Встречался. Просто вряд ли запомнил. Майкл умеет казаться незаметным, когда ему надо… все мы умеем. Приходится. Люди слишком любопытны, вот и учишься делать так, чтобы на тебя не обращали внимания. Полезное, к слову, умение, — Джонни глянул искоса. А ведь он старше, чем кажется. И сколько ему на самом деле? Кто-то говорил, что маги и две сотни протянуть способны, но в эти байки Томас не верил. А вот теперь вдруг подумалось, что и вправду способны. И Джонни будет немногим его моложе.

— А тут дело громкое, вот Майкл понадеялся, что заметят.

Заметят.

И опишут, судя по тому, что колечко на пальце мертвой руки поблескивает. Пойдет под своим номером… мысли поганые… колечко блестит и переливается.

На другом пальце.

Деревянном.

Он сделан аккуратно и мало отличается от живого.

— Смотри, — голос мистера Эшби доносится будто издалека. — Видишь? Это суставы. Они придают нашему телу подвижность.

Рука стоит на блюде. Пальцы опущены, но стоит прикоснуться, и они разгибаются.

И сгибаются.

— Здесь суставы мелкие, поэтому приходится работать вот так, — мистер Эшби берет руку в руки. — Видишь? Это крепление. Соединение будет анатомически точным, однако, вынужден признать, что мне далеко до настоящего Создателя.

Он крепит ладонь к руке куклы, которая прячется в углу комнаты.

— Ее заказала Академия искусств, — мистер Эшби поднимает ей голову. — Им понравилась предыдущая моя работа.

У куклы нет лица.

Просто шар. Или не шар? Томас не знает, как называется эта фигура. Определенно, она — голова. Выпуклый череп. Затылок с ямочкой. А вместо лица — гладкая поверхность.

— Для нее сделают маски, — поясняет мистер Эшби.

Он доволен.

— Это проще, чем нанимать натурщиков.

Томас кивает. Он, тот, в прошлом, понятия не имеет, кто такие натурщики. И кукла выглядит одновременно завораживающей и жуткой. А мистер Эшби — непонятным.

Разве нормальный мужик будет делать кукол?

— Завтра ее отправят, — он усаживает куклу в кресло и сгибает ноги, а затем и руки. И если натянуть одежду, то она и вправду живой покажется. — Сегодня еще нужно кое-что доработать. А ты иди, Томас, иди… и розу можешь взять. В другой раз просто попроси, и тебе срежут целый букет.

Томас кивает.

И пятится. И почти вываливается из дома, чтобы нелепо взмахнуть руками в попытке удержать равновесие. Взмахнуть и очнуться.

Он все-таки отключился?

В кресле?

— Поганый сон? — заботливо осведомился Джонни. Вооружившись ножницами с тонкими острыми лезвиями, он осторожно разрезал швы на коже.

— Поганый. Нет. Не знаю, — Томас потер голову. Та болела. Заунывно.

Тяжело.

И да, как будто ударили его тем самым мячом, в котором внутри песок.

— Память возвращается… кровь, кстати, человеческая.

— Майкла?

— Понятия не имею. Возможно. Был бы образец, я бы сравнил. Но есть еще кое-что… интересная компонента. Правда, я не уверен, что это не ошибка, все-таки приборы порой… сбоят. Надо в нормальную лабораторию отправить.

Раздражение было горьким.

Надо? Пусть отправляет. И не мается. А то одни слова… спокойно.

— Драконья кровь. Отличный, к слову, консервант. Ты знаешь, что она сама по себе не портится? Что может храниться месяцами? А то и годами? Только со временем каменеет, но так даже удобнее. Свойств-то своих не утрачивает. Говорят, в гробнице Тутанхамона нашли кувшины с окаменевшей драконьей кровью…

Если память возвращается, то выходит, Томас и вправду побывал в том маленьком домике? И увидел там деревянную куклу, сделанную мистером Эшби для Академии искусств? Надо будет подать запрос. Интересное, однако, хобби… интересное, но не более того.

Деревянная кукла — это еще не повод блокировать память.

— Откуда могла взяться…

— Я думаю, он не был уверен, что мы найдем посылку сразу. Если бы к утру, то собственная кровь Майкла загустела бы, потемнела бы и вообще… с драконьей же она дня три сохранила бы нынешний вид.

И что это значит? Помимо того, что Чучельник — мать его, гребаный эстет?

— Ее ведь не так просто достать, — добавил Джонни тихо. — Ее даже магам не так просто достать.

Магам — это да.

А егерям?

И все-таки что не так было с проклятым тем домом? Он ведь сгорел. А с Бертом случилось несчастье, о котором Томас ничего не помнит.

Разговор до того дня помнит.

Дерево.

И ветку.

И как завидовал брату.

А похороны? И их тоже, хотя он, кажется, болел. Но чем? И неужели так серьезно, чтобы не запомнить похорон? В памяти осталось лишь местное кладбище, над которым вместо ворон кружат стервятники. И шелест песка.

— Плохо? — Джонни стянул кожу с руки и пошевелил пальцами. И движение это вызвало приступ дурноты, с которым Томас все-таки справился. — Не думай. Чем больше ковыряешь память, тем оно хуже. Оно придет. Нужно лишь время.

Вот только было ли у них это время?

У них и у Майкла.

…утром федералов стало больше.

Они облепили дом назойливыми муравьями, но Ник смотрел на эту суету снисходительно. Ожоги его побледнели, пузыри прошли и выглядел он, честно говоря, куда лучше чем я. Он сидел на террасе с чашечкой кофе, который принесли нам, но не федералам, — гостеприимство Эшби так далеко не распространялось — и наблюдал за тем, как его двор тщательно и методично обыскивали.

— Как там твой приятель? — поинтересовался Ник.

Я пригубила кофе.

Стоило бы уйти отсюда, и из дома, благо, разрешили вернуться в собственный, верно, посчитав, что раз уж я настолько ненормальна, что стремлюсь туда, то этим стоит воспользоваться.

Вернуться хотелось.

Более того, тянуло туда с неудержимой силой.

В подвал.

…как получилось так, что никто не обнаружил?

Или нашли, но оставили… почему? Ждут, когда я вернусь проверить, на месте ли дурь? Или…

— Который?

— А у тебя их много?

— Да нет, — я зажевала кофейную горечь круассаном. — Ты вот. Еще Гевин. Но у него малышня выходит, будет при гнездах. Оллгрим. Мы с ним иногда рыбалку обсуждаем. Что? Если ты рыбалку не любишь, то не значит, что другие тоже…

— А Томас?

— Томас? — круассан безбожно крошился, словно бы намекая, что столь изысканную выпечку нужно держать крайне аккуратно, двумя пальчиками. И откушивать с должной долей трепета.

Трепета во мне не хватало.

За федералами мрачно наблюдал Клайв. Он бродил по саду, от одной ямы к другой, останавливался перед разворошенными газонами и, готова поклясться, пересчитывал сломанные ветки. Федералы пытались от него избавиться, но не вышло.

Клайв всегда отличался упрямством.

— Не желаешь проведать?

— А очень надо?

Не буду лгать, что я вообще о нем не думала. Думала. Более того, этот наглый засранец, который решил, вернувшись в город, все тут перевернуть, не выходил из головы.

Но он в доме не появлялся.

А я… быть может, в других обстоятельствах и нашла бы подходящий предлог наведаться. Но сейчас… тот усатый тип, что главный среди федералов, разговаривал со мной раздраженно. И в глазах его вовсе читалось, что он с радостью посадил бы меня, найдись повод. И ладно бы, но… тип был начальником Томаса. А к чему человеку с начальством отношения портить?

— Мне казалось, он тебе симпатичен.

Скорее просто знаком.

И вообще… я, может, пока не подозреваемая, но взгляды того, усатого, не оставляют сомнений: он уверен в моей причастности и к этому Чучельнику, которому вздумалось осчастливить меня головой Билли, и к пожару.

И к затмению лунному, из-за которого драконы стали беспокойными.

— Ясно… вроде, он неплохим парнем стал.

— Ага.

Бессмысленный разговор. Почти такой же бессмысленный, как попытка найти что-то в саду. И собак не пожалели, хотя здесь легавые отказывались работать, то и дело ложились на землю, скулили, трясли голыми хвостами. А одна вовсе с поводка сорвалась.

Ловили ее долго. Едва статую не опрокинули.

Круассан закончился.

— Поджог устроил кто-то из своих, — Ник заглянул на дно чашки. В халате поверх домашнего костюма он выглядел расслабленным, но я не верила. Я чуяла, что Ник нервничает.

Из-за федералов?

Драконов?

Затмения? Или миссис Фильчер, которая нашла себе нового слушателя. Лука куда-то запропастился вместе со своей красавицей, а вот усатый, тот слушал бредни с явным наслаждением. Вот только не хватало их, чтобы задержать Ника.

А он хотел.

Очень хотел.

— Я много думал об этом. Только об этом и думал. Неприятно, знаешь ли… так вот, защита стоит, но не столько запирает территорию, сколько предупреждает о гостях. Да, обойти можно, если знать некоторые тонкости. И он явно знал.

Ник качнулся, и кресло-качалка заскрипело.

— И я готов был бы списать все на это знание. Но ты утверждаешь, что мастерской пользовались. И я тебе верю.

Только проверить мои слова не выйдет.

А от ментального сканирования я отказалась. Хрена им, а не ковыряние в моей голове. Усатый, помнится, пытался давить, но влезли адвокаты Ника, которые в целом держались незаметно, лишь самим фактом своего присутствия заставляя федералов быть вежливыми. В общем, любви ко мне у усатого не прибавилось.

— Одно дело просто взломать. И совсем другое — ломать всякий раз, когда нужно заглянуть туда. Это по меньшей мере неудобно. Вот и получается… в доме были ты и я. Зои. Ее матушка. Сиделки. Ма Спок.

— А Клайв?

Он, отступив за кусты пузыреплодника, следил за усатым. И за собаками. И за нами с Ником тоже, причем, явно с неодобрением. Это у него от матушки, та меня вовсе пропащей считала, потому что нелюдь, а Господь душу только людям дал, да.

— Он давно не живет здесь. Еще отец им дом поставил. Клайв приходит. И уходит.

— То есть… или ты, или я?

Ник развел руками.

— Будь у меня больше информации…

И замолчал, позволяя самой додумать. Вот уж и вправду, выбор невелик. Он, я или миссис Фильчер, в затуманенном ненавистью рассудке которой вполне мог бы возникнуть безумный план.

— Ты хочешь, чтобы я порасспрашивала?

Ник покачал головой и пояснил:

— Вряд ли тебе что-то расскажут. Но просто… Томас и вправду неплохой парень. Я не хочу, чтобы ты в итоге осталась одна. Как показывает опыт, мы плохо переносим одиночество.

Полозья кресла-качалки царапнули пол, и тот заскрипел. На скрип этот собаки отозвались слаженным воем, Клайв поднял руки к губам, а я подумала, что нынешний день ничем не лучше предыдущего.

И того, который был до него.

И вообще все мои дни, если разобраться, копия друг друга. А домой и вправду стоит заглянуть, главное, не соваться в подвал, чтобы потом не пришлось лгать. Лжец из меня так себе.

— Это мисс Фильчер, — сказала я.

Губы Клайва шевелились. Молится? Хорошо бы… хоть кто-то к Господу обращается.

— Вряд ли. Слишком… изощренно. И опасно. Защиту я давно не возобновлял, и дом мог бы вспыхнуть.

— Тогда кто?

— Не знаю. Не думаешь, что это мог быть я?

— Ты со мной был, — мне не нравился этот разговор и настроение Ника, в котором чудилась какая-то суицидальная готовность уступить настойчивым уговорам федералов и сознаться во всем.

— И что? Мне уже сказали, что применили артефакт отсроченного действия.

— А они у тебя есть?

Ник кивнул. И перевернул чашку над блюдцем. Несколько секунд пялился в комочки остывшей кофейной гущи, пытаясь по ним прочесть свою судьбу, затем пожал плечами.

— Зажигалки для каминов. Срабатывают к оговоренному времени. Вроде как избавляют от необходимости возиться с розжигом. И да, на кухне у меня таких пару дюжин. Что? Дом большой. И согреть его непросто. Как ни странно, камины — самый дешевый вариант.

— Ага, — только и нашлась я, что сказать. Впрочем, я зацепилась за мысль. — А зажигалки эти надолго отсрочить можно?

— Надолго. Поэтому и доказать, что это был я, они не могут. Зажигалки лежат на кухне. А на кухне в тот день побывало много народу. Оллгрим вот заходил.

— Зачем?

— Приносит мне кое-что… и твой приятель Гевин. Деккер забрал новые линзы, я выписывал для него. И еще бакалейщик. Молочник. Была пару пациентов. Уж не знаю, заглядывали они на кухню или нет, потому что ма Спок в город выезжала.

То есть, фактически взять треклятую зажигалку мог кто угодно? Но… вряд ли бакалейщик рискнул бы работать в чужой мастерской.

— Доказать, что мастерскую использовали, теперь невозможно, — пояснил Ник, возвращая блюдце с предсказанием на стол. — Есть твои слова. И Томаса, но он не до конца уверен, как я понял. У него вообще что-то там с памятью разладилось.

— Свихнулся?

Вот только свихнувшегося федерала мне для полного счастья и не хватало.

— Да вроде нет. Ментальное воздействие — такая штука… память сама по себе такая штука… обманчивая. Иногда кажется, что ты помнишь четко, что было именно так, как ты помнишь, а потом, позже, факты говорят, что помнишь ты совсем неправильно.

Усатый выбрался из сада. И газон потоптал, сволочь этакая. И глядит на нас с упреком, мол, не ценим мы чужих стараний и ведем себя отвратно. Нет бы раскаянием следствию помочь.

Мысленно я скрутила фигу.

И не мысленно, за спиной. Я не то, чтобы суеверная, но вот этот пронзительный взгляд напрочь лишал остатков аппетита. А круассаны еще оставались.

— Ты вообще о чем сейчас?

— О том, что твой приятель пытается понять, что из того, что в его голове, было на самом деле, а что — плод его фантазии. Не совсем здоровой, я скажу, фантазии.

Ага.

Понятно, что ничего не понятно.

— И ему нужна поддержка.

— Моя?

— Чья-нибудь. Я слышал, что он встречался с братом. И у них не заладилось. Мягко говоря. Это должно расстроить. Непонимание родственников всегда расстраивает.

И круассан последний забрал. Глядя на усатого, Ник медленно поднес круассан к зубам и вцепился в поджаристый бок.

Конец первой части

Многие другие книги вы найдете в телеграм-канале «Цокольный этаж»:

https://t.me/groundfloor

Нравится книга?

Давайте кинем автору награду на Литнет. Хотя бы 10–20 рублей…

Content

Демина Карина Драконий берег

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36