Нина Соротокина

Великая Екатерина. Рожденная править

Счастье не так слепо, как его себе представляют. Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения. Чтобы сделать его более осязательным, я построю следующий силлогизм: качество и характер будут большей посылкой; поведение – меньшей; счастье или несчастье – заключением.

Вот два разительных примера: Екатерина II, Петр III.

Екатерины II. «Записки»

Предисловие

В семье ее звали Фике. Полное имя было длиннее: Софья Фредерика Августа, принцесса Ангальт Цербстская. Она родилась 21 апреля (2 мая н.с.) 1729 года в Штетине, в Померании. Отец – принц Христиан Август Ангальт-Цербстский – был губернатором этого города, мать – принцесса Голштинского дома, Иоганна Елизавета. По складу характера она была авантюристкой, а по слухам числилась тайным агентом прусского короля Фридриха II. Может быть, назвать ее тайным агентом слишком грубо, но во всяком случае насколько поручений короля она выполнила – это точно. Все герцогство Ангальт-Цербстское «можно было прикрыть носовым платком», размеры его были очень невелики.

В традиции русского дома в XVIII веке было искать невесту для наследника в немецких княжествах. У императрицы Елизаветы не было детей. На роль наследника русского трона был выбран племянник: Карл Ульрих Голштинский. Мать его Анна Петровна умерла вскоре после его рождения. В этом мальчике сошлись две царствующих линии: он был сыном дочери Петра Великого Анны, а со стороны отца – внучатым племянником Карла XII. Вначале его готовили на шведский трон, он учил латынь, катехизис и шведский язык. Но Елизавета сумела настоять на своем. Карла Ульриха привезли в Россию, при крещении он получил имя Петр Федорович.

Наследник Петр был на год старше своей невесты. Ангальт Цербстская семья с восторгом приняла предложение императрицы Елизаветы. Под именем графинь Рейнбек мать и дочь тайно поехали в Россию. До срока будущий брак необходимо было держать в секрете. Невеста прибыла в Петербург 9 февраля 1744 года, имея при себе дюжину сорочек и три платья, у нее не было даже постельного белья. С этого началась история будущей Екатерины Великой.

Невеста наследника

Теперь подробнее. Политическое положение в Европе было сложным (впрочем, когда оно было иным?), поэтому к подбору невесты для наследника русского трона в Петербурге относились очень серьезно. В списке невест были английская и французская принцессы, вице-канцлер Бестужев настаивал на саксонской принцессе Марианне, дочери польского короля Августа III. Он считал, что союз России, Австрии и Саксонии умерит аппетиты Франции и Пруссии. Фридрих II тоже хотел приобщиться к свадебным делам, предложил в невесты свою сестру. Это помогло бы склонить Россию к союзу Пруссией против Австрии.

Но императрица Елизавета остановила свой выбор на четырнадцатилетней Фике, решив, что нищая и никому не известная принцесса не имеет своего лица и не сможет стать исполнительницей чьей-либо чуждой России воли. Но чуть ли не главным было то, что Софья Ангальт-Цербстская была племянницей покойного, и как казалось Елизавете, еще любимого жениха принца Карла Августа, епископа Любского. Мать Фике была родной сестрой Карла-Августа, стало быть, была, по-русски говоря, Елизавете золовкой. До свадьбы дело не дошло. Карл внезапно умер от оспы. Это было двенадцать лет назад, но какие-никакие, а считай родственные связи остались. Еще надо добавить, что золовка принадлежала к Голштинскому дому, то есть жених и невеста были двоюродными. Столь близкий брак вызвал нарекания православной церкви, но Елизавете удалось решить дело в свою пользу. И наконец, была еще очень важная причина поторопиться с женитьбой наследника. Свергнутая семья Браунгшвейгская сидела под арестом в Риге, а младенец Иван Антонович и по сию пору оставался законным государем. А ну как вторая ветвь дома Романовых захочет опять захватить трон?

О детстве Фике известно немного. Отец, принц Христиан, был на двадцать лет старше матери. Родители были лютеране. Екатерина считала, что мать образованнее и умнее отца, хотя бы потому, что она была более светской. Вот выдержки из «Записок», которые Екатерина писала уже в бытность свою императрицей. «Мне рассказывали, что так как желали сына, то вовсе не были рады, что я появилась первой; впрочем, отец высказал больше удовольствия, нежели его окружение. Мать чуть не умерла, производя меня на свет, и еще долго спустя находилась между жизнью и смертью». Через полтора года у матери родился долгожданный сын, она в нем души не чаяла, а дочь «была только терпима». Еще память детства: «…меня награждали колотушками в сердцах и с раздражением, но не всегда справедливо; я это чувствовала, однако разобраться в своих ощущениях не могла». Отца из-за его занятости Фике видела редко, он считал ее ангелом.

В 1774 году в письме к барону Гримму, который надумал посетить Штетин, Екатерина пишет: «…знайте, что я родилась в доме Грейфенгейма в Марнинском приходе, что я жила и воспитывалась в угловой части замка и занимала наверху три комнаты со сводами, возле церкви, что в углу. Колокольня была возле моей спальни. Там меня учила мамзель Кардель… Через весь этот флигель, по два или по три раза в день, я ходила, подпрыгивая, к матушке, живущей на другом конце». О своей воспитательнице и учительнице мамзель Кардель Екатерина отзывается очень тепло: «…она имела возвышенную от природу душу, развитой ум, превосходное сердце, она была терпелива, добра, весела…», дальше еще целый ворох эпитетов. Себя Екатерина никогда не считала образцом «добродетелей и благоразумия», видимо, мамзель даже по прошествии времени чем-то ее раздражала. Фике взрослела, появлялись новые учителя. Ее учили географии, истории, чистописанию, танцам. Учили плохо. Но даже плохо не учили рисованию, о чем она позднее жалела.

Какой должна быть на Руси невеста царя? Красивая, статная, сильная, ум в расчет не принимался. Главное, она должна была быть здоровой, потому что основное ее назначение – давать роду Романовых приплод. Пятнадцатилетняя Фике выглядела старше своих лет и имела отменное здоровье. Во всяком случае, таковой ее всегда описывают. Каково же было мое изумление, когда я узнала из собственноручных «Записок» Екатерины, как страшно болела она в семь лет. До этого сильно страдала от золотухи, но это не в счет. А в семь лет у нее начался страшенный кашель с постельным режимом и высокой температурой. Когда девочка, наконец, поднялась от болезни, выяснилось, что она кривобока, «скрючилась наподобие буквы Z, позвоночник шел зигзагами». Родители тщетно искали врача, который бы поправил фигуру девочки. Наконец, нашли… им оказался городской палач. Лечил он ребенка в строжайшей тайне (оно и понятно), лечил странным способом: жесткий корсет, который не снимали даже на ночь, а дальше вообще удивительная вещь: «каждое утро в шесть часов девушка натощак приходила натирать мне в постели плечо своей слюной, а потом позвоночник». Средства помогли, но Фике могла снять корсет только к десяти годам. Зато потом в бытность ее императрицей все отмечали ее стройный гибкий стан и величественный вид.

Свои «Записки» Екатерина начинала писать несколько раз, первые – в 1771 году. Ей 42 года – возраст зрелости. Про палача, который лечил ее в детстве, она упоминает один раз. Но и одного раза достаточно. Я не понимаю, зачем она, так сказать, «бросила тень» на семью губернатора, который тайно лечил их убогую дочь? Что это – поиск сочувствия, она наверняка знала, что эти записки будут читать после ее смерти. Но Екатерина никогда не искала сочувствия окружающих. Она была выше этого. Пушкин не любил Екатерину Великую. Она считал ее крайне лицемерной особой. Но Александр Сергеевич не читал ее «Записок». А здесь присутствует такая непосредственность и искренность, что диву даешься.

Иоганна была непоседлива и в поездки часть брала с собой дочь. Маленькая Фике побывала в Гамбурге, Брауншвейге, Эйтине и Берлине. В 1739 году в Эйтине в доме бабушки Фике Альбертины Фредерики, вдовы Христиана Августа Голштин-Готторского, епископа Любского, собралась вся семья Голштинского дома. Там десятилетняя Фике познакомилась со своим братом и будущим мужем Карлом Ульрихом Голштинским. Двое детей раскланялись друг с другом. Он тогда сказал: «Ах, милая кузина… Я очень рад вас видеть». Принц был улыбчив, строен, лицо имел продолговатое, с нежной и прозрачной кожей. Как позднее писала сама Екатерина, он был «…довольно живого нрава, но сложения слабого и болезненного. Он еще не вышел из детского возраста». Понятное дело – «не вышел» в одиннадцать-то лет, но как пишут историки, Петр не вышел из детского возраста и в пятнадцать, и в двадцать, и в тридцать три – год своей смерти.

Позднее было получено известие, что принц Карл Ульрих отказался от шведской короны, а принял православие и стал наследником трона русского. Иоганна обрадовалась этому известию. Замужество старшей дочери часто обсуждалось в доме. В числе предполагаемых женихов был и Голштинский принц, но мать неизменно говорила: «Нет, не за этого; ему нужна жена, которая влиянием или могуществом дома, из которого она выйдет, могла бы поддержать права и притязания этого герцога, дочь моя ему не подходит».

Одним из нареканий, которые предъявляют Екатерине Великой и современники, и потомки, была ее любвиобильность и огромное количество фаворитов. О себе она пишет, что в детстве была некрасивой, но, видимо, гадкий утенок довольно скоро превратился в лебедя. Вот первая любовная история, о которой пишет Екатерина в «Записках». К Фике очень благоволил ее дядя, брат матери Георг-Людвиг. Случилось это за год (или около того) до отъезда в Россию. То есть Фике в возрасте Лолиты. Дядя на десять лет ее старше, он весел, остроумен, очень хорош собой, удачлив на службе у короля Фридриха II. Отношения с девочкой самые невинные, он заходит в ее комнату поболтать, развеселить. Воспитательница мамзель Кардель возражает против этой дружбы, считая, что дядя отвлекает девочку от занятий.

Наконец наступает час, когда дядя заявляет племяннице, что он любит ее без памяти и ждет от нее обещания, что они со временем обвенчаются. Фике в полном недоумении – а что скажут мама и папа? В конце концов, Фике дала дяде клятву, что станет его женой, если родители дадут на это согласие. Но как сказать об этом матери? Позднее Фике-Екатерина узнала, что мать давно замечала ухаживания брата за ее дочерью. По сути дела она даже способствовала этому. А почему нет? Устроила дочери достойный брак, и с плеч долой.

В декабре 1473 года родня собралась в Цербсте, чтобы встретить Рождество. Встретили. А 1-е января 1744 года стало эпохальным днем для всей семьи. Так он выглядит в описании самой Екатерины. Все сидели за столом, когда принесли пакет писем. Отец вскрыл пакет. Первое письмо предназначалось Иоганне. «Я была рядом с ней и узнала руку обер-гофмаршала Голштинского, герцога, тогда русского князя. Это был шведский дворянин по имени Брюмер… Мать распечатала письмо, и я увидела его слова: с принцессой, вашей старшей дочерью». Словом, Иоганну звали в Россию. Вот выдержка из письма Брюмера. Она не несет никой особенно важной информации, просто хотелось, чтобы читатель знал, как изъяснялись в 18 веке. «…В продолжение двух лет, как я нахожусь при этом дворе, я имел случай часто говорить Ее Императорскому Величеству о вашей светлости и о ваших достоинствах. Я долго ходил около сосуда и употреблял разные каналы, чтоб довести дело до желаемого конца. После долгих трудов, наконец, думаю, я успел, нашел именно то, что наполнит и закрепит совершенное счастье герцогского дома. Теперь надобно, чтобы ваша светлость завершили дело, счастливо мной начатое. По приказанию Ее Императорского Величества я должен вам внушить, что ваша светлость в сопровождении вашей дочери немедленно приехали в Россию». И так далее на пятнадцати, а может, и того больше листах. Устав возносить себе хвалу, Брюмер сообщил, что к письму присоединен вексель, «сумма умеренная, но надобно сказать Вашей Светлости, что сделано это нарочно, чтобы выдача большей суммы не кидалась в глаза наблюдавших за нашими действиями». Еще Брюмер писал, чтобы «принц, супруг ваш, ни под каким видом не приезжал вместе с вами».

В доме началась отчаянная суета, Фике отослали в ее комнату. В этот же день пришло письмо от Фридриха II c поздравлениями. Иоганна тут же ответила благодарственным посланием, заверяя прусского короля, что во всем будет пользоваться его советами. Интересно, какую именно роль она отводила себе в России?

Разговор с дочерью состоялся только через три дня, да и то Иоганна говорила не прямо, а намеками: да, мы едем в Петербург, но неизвестно, останемся ли мы там, и вообще, что скажет батюшка, он может не согласиться. А потом вдруг вопрос: «А что скажет твой дядя Георг?» Здесь девочка и поняла, что именно его мать прочила в женихи дочери. Но Фике очень хотелось уехать из маленького, бедного Цербста в огромную, неизвестную и богатую Россию. «Он может желать только моего благополучия и счастья», – таков бы ее ответ матери. Благоразумно, ничего не скажешь.

10 января 1744 года они уже в дороге. В Россию едут через Берлин. Мать решила, что девочке не стоит появляться при дворе. Достаточно, если король примет ее с мужем. Но Фридрих II думал иначе. Сейчас юная Фике интересовала его гораздо больше, чем ее родители. Иоганна придумывала тысячу отговорок: дочь больна, она не может выйти из дома, в следующий приемный день – у дочери нет придворного платья. Одна из прусских принцесс прислала Фике свое платье. Встреча состоялась. За столом девочка сидела рядом с королем. Фридрих II был необычайно внимателен и учтив. Позднее Екатерина напишет в письме к нему: «Я всегда буду сожалеть о том, что видела великого человека, героя, государя-философа, воина-законодателя только в том возрасте, когда почтение заменяет разумное понимание».

Далее семья проследовала в Штеттин. Здесь Фике получила от отца письменное наставление – как вести себя в России. Особенно много слов было посвящено возможному изменению веры. Грустное это было расставание. Фике плакала. Они расстались с отцом навсегда.

Дорога была трудной. Холодно, зима 1744 года была суровой. Ехали тайно, поэтому ночевать приходилось в самых захудалых трактирах и гостиницах. И так две с половиной недели. Но как только они переехали границы Русской империи, все изменилось. В Риге их встречали с почетом и радушием – барабанный бой, пение труб, гром пушечных выстрелом, и еще две соболиные шубы в подарок, чтоб не мерзли в дороге. Из Риги они уже ехали не в каретах, а русских санях, обитых внутри соболями и украшенных серебряными галунами. Иоганна пишет мужу с трогательной наивностью: «Мне в мысль не приходит, чтоб все это делалось для меня, бедной, для которой в иных местах едва били в барабан, а в других и того не делают». Дочь здесь как бы не учитывается.

Русский двор в это время находился в Москве. В Петербурге путешественницы отдохнули недолго и опять в путь. Описывая прием Иоганны с дочерью в Москве, Екатерина не жалеет красок. Обе они были буквально потрясены богатством русского двора. Екатерина подробно описывает в «Записках» каждый наряд императрицы, ее красоту, гордый вид и, главное, доброту и расположение к будущей невесте и ее матери. Все было чудесно, и с женихом отношения сложились. Петру очень нравилось, что Фике – родственница, ей можно во всем доверять и быть совершенно откровенным. Балы, маскарады, Фике получила много прекрасных подарков.

А потом она заболела: три недели с высокой температурой и почти в беспамятстве. Врач Елизаветы Бургав появился сразу. Он сказал, что это плеврит, боль в правом боку была очень сильной. Врач настаивал на кровопускании, но Иоганна воспротивилась, потому что боялась одного вида крови.

О болезни юной невесты сообщили императрице, она находилась в Троице-Сергиевой лавре на богослужении. Елизавета немедленно приехала в Москву и многие часы провела у постели больной. Иоганну вежливо отослали в ее покои, врач приступил к своим обязанностям. Кровь пускали восемнадцать раз. Как пишет Екатерина, накануне Вербного воскресенья ночью она «выплюнула нарыв» и ей стало легче. Не буду подвергать сомнению диагноз и способ лечения. Не мое это дело, но болезнь отступила.

Именно с этого времени отношения императрицы и Иоганны дали первую трещину. Фике была еще очень слаба, когда мать явилась к ее постели и попросила отдать ей кусок материи на платье, материя была подарена еще в Германии братом отца. Девочке было жалко расставаться с подарком, но мать была непреклонна, пришлось уступить. Разговор с дочерью происходил в присутствии фрейлины. Сцена была тут же пересказана императрице. Елизавета тут же послала Фике два куска прекрасной ткани. Говорили, что императрица была возмущена поведением Иоганны. Просить у почти умирающей дочери какую-то тряпку на платье! Ясно, что Иоганна не любит дочь! Иначе она не выступила бы против кровопускания.

О будущем муже Екатерина пишет: «Великий князь во время моей болезни проявил большое внимание ко мне, когда я стала лучше себя чувствовать, он не изменился ко мне; по-видимому, я ему нравилась; не могу сказать, чтобы он мне нравился или не нравился; я умела только повиноваться. Дело матери было выдать меня замуж. Но по правде, я думаю, что русская корона больше мне нравилась, нежели его особа».

21 апреля 1744 года Фике исполнилось пятнадцать лет. На следующий день она начала готовиться к принятию православия. Фике была лютеранкой. Отправляя дочь в Россию, отец заклинал ее не менять веру. Однако в Петербурге на это смотрели иначе. Елизавета считала, что невеста наследника может исповедовать только греческую веру. А Фике уже мечтала о русской короне, поэтому она уговорила себя, что различия догматов лютеран и православных совсем ничтожны. Различия существуют только во внешнем богослужении, а это уже сущая мелочь. В вопросах веры ее наставлял архимандрит Тодоровский, русский язык ей преподавал Ададуров. Фике была, как всегда, прилежна.

28 июня 1744 года Софья Августа Фредерика, принцесса Ангальт-Цербсткая, приняла православие, получив при крещении имя Екатерина Алексеевна. При крещении она очаровала Елизавету. Недаром Фике учила русский язык днем и ночь, а догмат веры, как скворец, бездумно выучила наизусть, чтобы ясным чистым голосом прочитать без запинки.

На следующий день в Успенском соборе произошло обручение молодых. Обряд происходил в торжественной обстановке в присутствии Синода и Сената – дело государственное! Ее императорское высочество, великую княгиню Екатерину Алексеевну – так теперь будут именовать принцессу из Цербста – осыпали подарками. Здесь были и украшения с брильянтами, и просто деньги, на одни карманные расходы Екатерина получила 30 тысяч. Иоганна была в восторге. Свадьба должна была состояться через год.

Наследник Петр Федорович

Теперь о будущем супруге. Родился Петр Федорович (Карл Ульрих) 10 февраля 1728 года в Киле, столице Голштинии. Отцом его был племянник Карла XII, матерью – старшая дочь Петра I Анна, поэтому, как мы уже говорили, мальчик имел права как на шведский, так и на русский трон. Формально он имел также все права на Голштинию. Мальчик рос сиротой, потеряв в три месяца мать и в одиннадцать лет отца. Брак Анны и Голштинского принца Карла Фридриха был политическим. Венчание произошло уже после смерти Петра I в 1725 году. Екатерина II утверждала, что Анна умерла от чахотки. По другим сведениям она простудилась, глядя на фейерверк из открытого окна своего дворца. Анна была любимицей отца и умницей, жаль, что умерла рано. Ей было девятнадцать лет.

Детство Петра Федоровича было тяжелым. Отцу, пока был жив, было совершенно наплевать на сына, а воспитатель обер-гофмаршал Брюмер был почти чудовище – жестокий, необразованный и грубый человек. Можно сказать, что он истязал мальчика, иногда даже морил голодом. Вот одна из его фраз-страшилок: «Я вас так велю сечь, что собаки кровь лизать будут; как бы я был рад, если бы Вы сейчас же подохли». В те времена отношение к детям вообще было жестоким, и для царских отпрысков не делали исключения. Николая I, например, тоже секли почем зря, а матушка Мария Федоровна вполне это одобряла.

Учили юного принца из рук вон плохо, да он и не желал учиться. При этом болезненный, хилый мальчик был истинный Романов, он обожал военную форму, муштру, экзерциции и игру в солдатики.

Вначале Петра готовили к шведской короне, то есть прививали отрицательное отношение к России, исконной противнице Швеции. Но Петр был одинаково равнодушен и к Швеции, и к России. На всю жизнь он сохранил любовь к родине – уютной и чистенькой Голштинии. Он и Россией потом пытался править как удельным княжеством – это и было его главной бедой.

Везли в Россию мальчика тайно. Елизавета торопилась и боялась, что на будущего наследника нападут в дороге и увезут в неизвестном направлении. Но все обошлось. В сопровождении барона Николая Федоровича Корфа и обер-гофмаршала Брюмера 5 февраля 1742 года он прибыл в Петербург. Был отслужен благодарственный молебен. На мальчика тут же возложили знак отличия – Андреевскую ленту с брильянтовой звездой.

Сразу по приезде Петру определили воспитателя – профессора «элоквенции (красноречия) и поэзии» Якова Яковлевича Штелина. Воспитатель обнаружил в наследнике полное отсутствие знаний, страсть ко всему военному и очень хорошую память. Обучение происходило странным образом. Штелин во всем потакал своему воспитаннику. Если тот не мог усидеть на месте, профессор ходил с ним рядом и вел отвлеченный разговор. Штелин не видел смысла в систематическом, последовательном обучении, а для усвоения знаний прибегал к картинкам. Вот выдержки из его отчета Елизавете: «Стараясь извлечь пользу из каждого случая, например, … при кукольных машинах объяснен механизм и все уловки фокусников; при пожаре показаны все орудия и их композиции…» и т д. Историю государств он учил с помощью изображения государей на монетах. Петр смотрел, слушал, но по-настоящему его интересовала только игра в солдатики. Мальчик и не тянулся к образованию. Любимым его чтением были разбойничьи романы, чтение сродни нашим плохим детективам. Как пишут историки, он был человек мелочный, обидчивый, упрямый, легкомысленный, но не злой.

Русский язык Петр освоил с грехом пополам, но не любил его, предпочитал изъясняться по-немецки и по-французски. Он знал и любил музыку и живопись, но ненавидел обязательные занятия танцами. Усвоение догматов православия давалось ему с трудом. Многие современники утверждали, что в душе Петр так и остался лютеранином. Обряд крещения состоялся 7 ноября 1742 года. Петр держался достойно. Елизавета была очень всем растрогана. Поначалу она любила племянника.

После обручения осенью 1744 года великий князь Петр Федорович с невестой посетил Киев. Это свадебное путешествие ему дорого обошлось. Вначале что-то случилось с желудком, потом корь, а напоследок страшнейшая болезнь XVIII века – оспа. Он остался жив – вылечили, но оспа на всю жизнь изуродовала его лицо. Екатерина пишет, что не узнала его после болезни: «…все черты лица огрубели, лицо все еще было распухшее и несомненно было видно, что он останется с очень заметными следами оспы».

После свадьбы

Венчание молодых произошло в Петербурге в августе 1745 года и было очень пышным. Весь церемониал был расписан загодя. Указ императрицы, выпущенный за полгода до назначенной даты, повелевал двору, а также вельможам первых четырех классов и их женам, обновить свой туалет и транспорт, то бишь, кареты. Указ учел даже слуг, даже гайдуков на запятках, которых тоже следовало обрядить во все новое.

Праздник продолжался десять дней. Н.И. Павленко пишет: «В пять часов утра в пятницу 21 августа 1745 года пушечные выстрелы из крепостей и с кораблей, специально введенных в Неву, дали сигнал для сбора войск, построенных шпалерами от Зимнего дворца до Казанского собора, где должно было происходить венчание». Праздник завершился плаваньем по Неве знаменитого ботика Петра Великого, Елизавета очень чтила своего отца.

Екатерина с упоением пишет о венчании и празднике, который ему сопутствовал. «На другой день после свадьбы, приняв ото всех поздравления в Зимнем дворце, мы поехали обедать к императрице в Летний дворец. Поутру она мне привезла целую подушку, сплошь покрытую чудным изумрудным убором и послала сапфировый убор великому князю для подарка мне; вечером был бал в Зимнем дворце». А вот кадрили в разноцветных домино на маскараде: «Первая кадриль была великого князя в розовом с серебром; вторая в белом с золотом была моя, третья – моей матери, в бледно-голубом; четвертая, в желтом с серебром, моего дяди, принца епископа Любекского». А уж сколько было съедено, выпито! Но праздники кончаются, и начинается жизнь.

28 сентября, то есть спустя месяц после свадьбы дочери, Иоганна, принцесса Цербстская была выслана из Петербурга. Вот предыстория этого события. Еще в мае 1744 года Елизавета устроила Иоганне разнос. Этому предшествовала высылка из России французского посла Шетарди. Ах, если бы не дипломатическая переписка, что бы мы знали об истории Европы (и не только Европы)? Шетарди склонял императрицу к союзу с Францией. Она упрямилась, потому что этому союзу препятствовал вице-канцлер Бестужев. Доведенный до отчаяния Шетарди в своих дипломатических отчетах домой крыл Елизавету почем зря: ленива, неспособна к делам, на уме только удовольствия и т. д. Чтоб подкрепить свои сведения, Шетарди описывал свои беседы с Иоганной. Принцесса Цербстская тоже позволяла себе осуждать Елизавету.

Как известно, Бестужев завел в своем министерстве Черный кабинет – отдел в котором расшифровывали и перлюстрировали всю дипломатическую почту. Письма Шетарди были представлены Елизавете. Разразился скандал. Французского дипломата выдворили из России в 24 часа. Иоганна избежала этой участи только потому, что нужна была на свадьбе дочери.

Происшедшее ничему не научило Иоганну. По приезде в Россию Иоганне Ангальт Церстской было 33 года. Из очень, мягко говоря, скромного, дома она попала в оглушительное богатство русского двора и совершенно потеряла голову. Нельзя сказать, чтобы Иоганна была хороша собой, но она умела нравиться. Наконец она дорвалась до почестей, славы, а пятнадцатилетняя дочь, гусенок с длинной шеей, только некая помеха на пути к славе. Мать жила широко, делала долги, не пропускала ни одного бала (Бестужев в насмешку прозвал ее королевой-матерью), но при этом не забывала наставления и советы Фридриха II. Цербстская принцесса вела активную переписку и беззастенчиво вмешивалась в политические дела России. Брюмер был ее верным помощником. Вся ее переписка была в руках Бестужева. Наконец, «чаша терпения» Елизаветы переполнилась. Вслед за Иоганной из Росси был выслан и Брюмер.

На прощанье Елизавета подарила Иоганне 50 000 рублей и два сундука с китайскими шалями и разными материями, свиту ее также щедро одарили. На последней встрече с императрицей Иоганна упала перед ней на колени, прося прощения. Елизавета сказала, мол, раньше надо было быть такой смиренной.

После отъезда Иоганны выяснилось, что подаренные императрицей деньги никак не покрывают сделанной «королевой-матерью» долгов, их было в полтора раза больше. Екатерина пишет: «Чтобы вывести мать из затруднения, я взяла на себя эти долги, сделанные в России». А потом она их платила и платила, зачастую отказывая себе во многом.

Молодожены

А что молодые? Их отношения вошли в новую фазу. Главной задачей Екатерины в этот момент было родить сына, продлить линию – то есть дать государству следующего наследника трона русского. А вот это как раз и не получалось. Екатерина писала в своих «Записках»: «Я очень бы любила своего супруга, если бы он только хотел или мог быть любимым». И еще она пишет: «Никогда умы не были менее сходны, нежели наши: не было ничего общего между нашими вкусами, и наш образ мыслей и наши взгляды на вещи были до того различны, что мы никогда ни в чем не были согласны, если бы я часто не прибегала к уступчивости, чтобы его не задевать прямо».

Понятно, отношения с мужем были очень неровные. А любовь, как же любовь? Любовь у молодых не случилась, но первое время была доверительность. Всю их совместную жизнь Петр бегал к жене советоваться и по пустякам, и по серьезным делам. Со временем доверительность не только исчезла, но превратилась в откровенную ненависть. Екатерина во всем винит мужа, но отношения между супругами всегда формируются двумя.

Великий князь очень обижал жену тем, что был влюблен, казалось, во всех женщин, кроме нее. До замужества он обожал юную Лопухину, о чем прямо говорил невесте, прибавляя, что, конечно, женился бы на Лопухиной, но тетушка, то есть императрица, против. После свадьбы его возлюбленной стала фрейлина императрицы Карр. Видимо, он считал, что их родственный брак – чистая формальность, и он волен в выборе женщин. Правда эта внебрачная любовь не шла дальше флирта и поцелуев.

Вот письмо Петра к жене от 1746 года: «Мадам, прошу вас больше не беспокоиться спать со мной, так как теперь не время меня обманывать. Постель покажется слишком узкой после двухнедельной разлуки с вами.

Сегодня после полудня Ваш несчастный муж, которого вы не удостаиваете этим именем».

Обидела его чем-то супруга, вот он и написал писульку, но ведь документ! Но и при таких отношениях супругов иногда появляются дети, но время шло, а у великой княгини не было никаких признаков беременности.

Но молодую пару мало огорчало отсутствие ребенка. Каждый был занят своим делом. Петр пил и весьма неумеренно, опять же по-детски играл в солдатиков и марионеток. Он разыгрывал великие баталии в своих покоях, на столе и на полу воевали солдатики из дерева, свинца, крахмала и воска. Они занимали его комнату целиком. «Он прибил узкие латунные полоски вдоль столов; к этим латунным полоскам были привязаны веревочки и, когда их дергали, латунные полоски производили шум, который, по его мнению, воспроизводил ружейные залпы. Он очень аккуратно праздновал придворные торжества, заставляя эти войска производить ружейные залпы; кроме того, каждый день сменялись караулы, то есть с каждого стола снимали трех солдатиков, которые должны были стоять на часах».

Екатерину он несказанно раздражал. С женой он общался, донимая ее пустыми разговорами, мечтая построить рядом со своей дачей «Дом для отдыха и удовольствий», который почему-то должен был напоминать обликом капуцинский монастырь. Но пока была сооружена крепость в Ораниенбауме, где по свидетельству Штелина, «в первый раз высказалась страсть к военному его высочества устройству роты из придворных кавалеров и прочих окружающих великого князя».

Петр обожал охоту, поэтому держал рядом со своими покоями собачью свору. Из-за вечного лая под окнами Екатерина не могла спать. Другой мукой была игра на скрипке. Петр преклонялся перед императором Фридрихом, который, как известно, был меломаном. Плохо или хорошо играл супруг, мы проверить не можем. У Екатерины было особое устройство уха, она любую музыку воспринимала как скрип. Бывает… Но пощади жену, «не пиликай» на скрипке!

Но все это можно пережить. У Екатерины был легкий характер, она приобрела свой круг друзей, у нее были поклонники. При дворе устраивались балы и маскарады, а она любила танцевать. Еще существовала охота и загородные прогулки. Великая княгиня обожала верховую езду. Оторвавшись от общей компании, она садилась прямо в юбке в мужское седло и мчалась, куда глаза глядят. За этот способ верховой езды императрица не раз делала ей выговор. В те времена считалось, что езда по-мужски мешает деторождению. Екатерина не обращала на эти попреки внимания. В этом ли дело? Главное, закрепиться при дворе, найти себе доброжелателей и союзников. Она хотела быть русской и взяла себе за правило вести себя так, чтобы всем нравиться. В разговорах с важными старухами, болтливыми стариками, важными дамами, часто ей совершенно неинтересными, она неизменно была любезна, приветлива, внимательна, что не помешало ей потом написать: при дворе Елизаветы «все сердечно друг друга ненавидели».

Пункты вице-канцлера Бестужева

Поводом для назначения к молодой чете соглядатаев – жены и мужа Чоглоковых – было событие незначительное, но достаточно скандальное. Покои Петра соседствовали со скромной комнатой, в которой государыня часто обедала с самыми близкими доверенными людьми. Ими могли быть и горничные, и певчие из церкви. Дверь между покоями князя и этой комнатой была забита. Екатерина пишет: «Великому князю пришла фантазия посмотреть, что происходит в этой комнате; он просверлил дырки в двери, отделяющей комнату от этой…» Просверлил дырки и увидел тетушку Елизавету Петровну за чаепитием с графом Алексеем Разумовским. Граф был в шлафроке, то есть совсем по-семейному. «…но ему не довольно было самому глядеть в эти дырки; он хотел, чтобы все его окружение насладилась этим зрелищем», – пишет далее Екатерина. У нее самой хватило ума отказаться от этой забавы, она и мужа предупредила, что это опасная игра.

Узнав о проделке племянника, Екатерина пришла в ярость. Здесь и Бестужев подоспел со своими советами. Молодую пару надо образумить, пора кончать ребячество. За ними надо установить неусыпный надзор и разработать пункты-инструкцию, как «вести себя должно». Иначе трон русский не получит наследника! Елизавета приняла совет вице-канцлера.

Где-то через девять месяцев после свадьбы Елизавета подписала сочиненную Бестужевым бумагу, по которой в штат молодоженам назначали «двух достойных особ», гофмейстера и гофмейстерину, то есть двух надзирателей. Достойные особы должны были отслеживать каждый шаг молодых и исправлять их поведение. В наставницы Екатерине императрица выбрала свою любимицу статс-даму Марию Чоглокову. Наставником к великому князю вначале назначили князя Репнина, но поскольку он по мягкости характера попустительствовал Петру, то получил отставку. Его место занял супруг Марии – гофмаршал Чоглоков. Марии было 24 года, но она уже имела двух детей и ждала третьего. Это ли не показатель высокой нравственности?

В «пунктах» Бестужева все было расписано очень подробно. Петра Федоровича обвиняли в легкомыслии, в грубых привычках (нельзя прилюдно лить воду из стакана на голову слугам), в нетактичных разговорах, в устройстве театра марионеток в своей комнате и так далее. Наследнику надлежало вести себя так, чтобы приобрести любовь и уважение нации, которой ему предстоит управлять. Он должен соблюдать благоговение и благолепие при церковной службе, быть почтительным с духовными лицами. В церкви Петра часто вел себя безобразно, разговаривал, смеялся и передразнивал священников и молящихся. В нем умер талантливый актер, передразнивая людей, он так ловко копировал их походку и повадки, что выходило очень смешно. Отдельный пункт инструкций был посвящен хилому здоровью наследника, ему надлежало слушаться врачей, правильно питаться, не пить чрез меры и т. д. Особое внимание было уделено забавам великого князя: романы не читать, игру на скрипке пресечь, солдатиков выкинуть.

Претензии к Екатерине были более строгими. Они включали три пункта: небрежное отношение к православию, запретное вмешательство в голштинские дела, а также чрезвычайную фамильярность с молодыми вельможами, посещающими двор, с камер-юнкерами, что еще хуже, с пажами и даже с лакеями.

Что тут правда, а что ложь – неизвестно. Да, у Екатерины были дружеские отношения с братьями Чернышевыми. Эти трое блестящих молодых людей пользовались особым расположением Петра, а молодой двор на то и молодой, что там хотелось веселиться. Для обеспечения появления наследника, указывал Бестужев в своем документе, «великой княгине должно быть прилежно применяться более покорно, чем прежде, со вкусами мужа, казаться услужливой, приятной, влюбленной, пылкой даже в случае надобности, употреблять, наконец, все свои посильные средства, чтобы добиться нежности своего супруга и выполнить свой долг». Унизительные пункты, что и говорить!

От великой княгини удалили всех близких ей людей, даже слуг поменяли. Кроме того, ей запретили любую переписку, в ее комнате вообще не было письменных принадлежностей. Теперь письма «дочери к матери» писались в Иностранной коллегии, Екатерине оставалось только поставить свою подпись. Правда, со временем Екатерине удалось переслать матери несколько писем с помощью мальтийского рыцаря Сакромозо, личности загадочной и темной.

Вокруг Екатерины образовалась пустота. И чем она теперь заполняла свой досуг? Чтением. Это были уже не пустые романы, а серьезные книги, которые ей поставляли из Академической библиотеки. В первый свой год проживания в Петербурге она получила ценный совет от графа Гюлленборга, который прибыл в Россию со шведским посольством. Граф по достоинству оценил способности и ум юной принцессы, который он назвал философским. Он сказал: «Каким образом ваша душа поддается расслабляющему влиянию двора, полного роскоши и удовольствия? Обратитесь снова к врожденному складу вашего ума. Ваш гений рожден для великих порывов». Эти слова Екатерина записала по памяти уже зрелой женщиной, может быть, граф говорил менее пышно, но не в этом дело. Он дал ей список книг, и Екатерина принялась за чтение. Это были «Жизнь Цицерона», «Жизнь знаменитый мужей» Плутарха, «Причины величия и упадка Римской республики», затем последовали Руссо и Монтескье. Вначале она очень скучала над «величием и упадком», но потом весьма пристрастилась к умным авторам. Кто бы мог предположить, что работы Монтескье станут ее настольными книгами? Потом был Вольтер, «Всеобщая история Германии» Барра, «Письма мадам де Севиньи», оказавшие на Екатерину огромное влияние, но была и особенная литература, будившая ее женское сознание, а вернее сказать – инстинкты. Скажем, «Дафнис и Хлоя», полная простодушных любовных сцен. Или История Иоанны II, королевы неаполитанской, красавицы и распутницы. Как пишет автор, сия Иоанна многих услаждала своим телом, но как можно порицать за этот порок королеву и красавицу? Она – солнце, а солнце можно только боготворить.

Весь двор и иностранные послы внимательно следили за жизнью молодого двора. Де Шампо доносит в Париж: «Великий князь, не подозревая этого, был не способен иметь детей от препятствия, устраняемого у восточных народов обрезанием, но которое он считал неизлечимым. Великая княгиня, которой он опротивел, и не чувствующая еще потребности иметь наследника, не очень огорчалась этим злоключением». Все это выяснилось позднее, и физический недостаток Петра путем операции был устранен, но пока во всем винили Екатерину. Не умеет склонить мужа к любви, своенравна, а может быть, и неплодна.

Рождение сына

Екатерина родила наследника на девятый год после брака. Случилось это 20 сентября 1754 года. Кажется, есть ли большая радость для матери, чем рождение сына? Ан нет. Младенца спеленали, присутствующая при этом императрица Елизавета послала за духовником. Мальчика нарекли Павлом, после чего сразу унесли в покои императрицы. Екатерина выполнила свою миссию, и о ней забыли, то есть буквально: бросили в одиночестве на родильной пастели без чьей либо помощи, ни врача, ни акушерки не было рядом. Она лежала около двери, из окон, которые плохо затворялись, отчаянно дуло, по комнате гулял сквозняк. Было больно, холодно, очень хотелось пить. Но некому было подать воды. Супруг на радостях пил с друзьями отнюдь не воду. Держава тоже ликовала.

Екатерина заболела, почти два месяца не вставала с постели. Она была обижена, унижена, раздавлена душевно и физически. Павла потом назовут в Европе русским Гамлетом. У нас говорят: родила мать сыночка, да не облизала. Где же его облизать, если Екатерина увидела сына через шесть недель после рождения в день «обряда очищения». Принесли, дали подержать на руках и опять унесли. Младенец принадлежал не матери, а державе. Здесь все идет в копилку последующих отношений между матерью и сыном. Павел никогда не любил матери, со временем он ее возненавидел. Она отвечала ему тем же.

На шестой день Павла крестили. После обряда императрица сама пришла к Екатерине и принесла на золотом блюде указ Кабинету выдать роженице сто тысяч рублей и ларчик с драгоценностями, которые Екатерина нашла очень скромными. «Там было очень бедное маленькое ожерелье с серьгами и двумя жалкими перстнями, которые мне совестно было бы подарить моим камерфрау». Деньги, правда, были очень кстати, великая княгиня была вся в долгах. Вскоре Петр узнал о подарке и закатил сцену. Почему Екатерине подарили деньги, а ему нет!? В конце концов, он тоже имеет отношение к рождению наследника! Императрица устранила оплошность. Как ни худа была казна, она распорядилась наградить и Петра. Но денег не было. Черкасов, секретарь Кабинета, явился к Екатерине с просьбой отказаться от подаренных ей ста тысяч. Потом как-то обошлось, деньги нашли.

Как только появился наследник, весь русский двор, а также иностранные дворы, принялись гадать – кто отец? Спор этот не разрешился до сих пор. Не хочется уподобляться желтой пресс и копаться в интимной жизни людей, но интимная жизнь Петра и Екатерины относиться к разряду важных государственных тайн. А как же? Если отец Павла не великий князь Петр, а некто другой, то, стало быть, вся последующая царская семья уже не Романовы. И что вы думаете? Даже портреты сличали, чтобы найти у Павла и возможных претендентов на отцовство общие черты в облике.

Иные утверждали, что Павел явно похож на Петра Федоровича. Это чем же похож? Да такого курносого, как Павел Петрович, во всем русском государстве нет (к слову сказать, курносый нос у Павла от травмы, в детстве он неудачно упал). Даже такой серьезный историк как Эйдельман, опубликовал в «Новом мире» крайне спорную работу, по сути дела пересказав старую сплетню, подновленную догадками и новыми сомнительными документами. В статье высказывалась версия, что Павел вообще не сын Екатерины, де, «Записки» ее в этой части – чистая фальсификация, потому что рожденный ею младенец умер в ту же ночь. Далее совсем фантастично. Понимая, что страна может лишиться наследника, Тайная канцелярия (а кто же еще, по тем временам это было их КГБ) взяла младенца в чухонской деревне, расположенной под Петербургом. Младенца забрали, а жителей деревни во избежание распространения тайны в ту же ночь отправили прямиком в Сибирь. Сплетен в те времена ходило множество. Говорили также, что Павел на самом деле сын Елизаветы, которая «подсунула» его в государственных интересах Екатерине. И чему удивляться? Мы и сейчас еще спорим, например, убил ли Сталин свою жену Аллилуеву, или она сама застрелилась. А как рассмотреть события через завесы в триста с гаком лет?

Вернемся к реальности. Отмотаем кадры назад и познакомимся с главным претендентом на роль отца – камергером великокняжеского двора Сергеем Салтыковым. Он принадлежал к одной из самых старых и знатных семей России. Отец – генерал-адъютант русской армии, мать – урожденная Голицына. Она была красавицей, видно, Сергей пошел в нее.

Знакомство Екатерины и Сергея Салтыкова состоялось в 1752 году. Ему было 26 лет. Уже два года он был женат на Матрене Балк – фрейлине императрицы, женился по любви. Великая княгиня и Салтыков встретились в доме у Чоглоковых. Госпожа Чоглокова была как всегда беременна и очень скучала. Два приятеля, молодых повесы – Лев Нарышкин и Сергей Салтыков – часто приходили в дом, чтобы развлечь хозяйку. Собиралась веселая компания, зоркий наблюдатель Чоглоков следил за поведением великой княгини.

Прошла весна и половина лета. Они виделись каждый день. Екатерина: «К несчастью, я продолжала его слушать; он был прекрасен, как день, и, конечно, никто не мог с ним сравниться ни при большом дворе, ни тем более при нашем. У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какой дают большой свет и особенно двор. Ему было двадцать шесть лет; вообще и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся; свои недостатки он умел скрывать: самым большим из них были склонность к интриге и отсутствие строгих правил; но они тогда еще не развернулись на моих глазах».

Ей было тогда 23 года, она ждала любви и получила ее. Слухи о частых свиданиях Екатерины и Салтыкова достигли ушей императрицы. Она выбранила Чоглоковых, а Сергею Салтыкову велено было уехать в свое именье. Он вернулся ко двору только в феврале 1753 года.

Молодой двор жил тогда очень весело. К тому времени вокруг Екатерины образовался свой интимный кружок, все постоянно ходили друг к другу в гости, пели, танцевали, проказничали. Петр веселился отдельно, в своем кругу. Салтыков был принят с распростертыми объятьями, но наученный горьким опытом он держался теперь сдержаннее. Он стал «невнимательным, подчас фатоватым, надменным и рассеянным», пишет Екатерина, и неизвестно, чем бы кончились отношения этой пары, если бы в интимную жизнь не вмешалось государство в лице Бестужева. Это был враг Екатерины, и тем удивительнее ей было узнать о разговоре, который состоялся между канцлером и Салтыковым, в котором канцлер дал понять, что будет смотреть сквозь пальцы на его отношения с великой княгиней.

Со своей стороны Чоглокова тоже поговорила с Екатериной, и разговор этот был вполне откровенным. Стране нужен наследник! «Вы увидите, как я люблю свое отечество и насколько я искренна; я не сомневаюсь, чтобы вы кому-нибудь отдали предпочтение: представлю вам выбор между Сергеем Салтыковым и Львом Нарышкиным. Если не ошибаюсь, то ваш избранник последний». Хорошо же Екатерина задурила Чоглоковой голову, если она выбрала на роль отца Нарышкина. Далее Екатерина пишет: «На это я воскликнула: «Нет, нет, отнюдь нет». Тогда она мне сказала: «Ну, если это не он, так другой наверно». На это я не возразила ни слова. И она продолжала: «Вы увидите, что помехой вам буду не я».

Этот разговор происходил уже в Москве, куда переехал двор. Елизавета жила в своем дворце в Покровском, а Екатерина с великим князем, кавалерами и фрейлинами мотались по разным домам. В «Записках» Екатерина жалуется на фантастическое неудобство: тесно, грязно, сквозняки, насекомые, мыши, и еще пожары, которым не было конца в этом 1753 году. Наконец в подаренных Петру Люберцах срубили новый дом.

После долгой болезни умер Чоглоков, и на его место для наблюдения за великим князем был назначен Александр Иванович Шувалов, глава тайной канцелярии. Вот так-то! Присматривать за Екатериной определили графиню Румянцеву, которая ненавидела Салтыкова. Меж тем наступил 1754 год. Двор вернулся в Петербург, Екатерина была беременна. Ее поместили в покои, расположенные рядом с апартаментами императрицы, поэтому Екатерина не только не виделась с Салтыковым, она вообще была лишена какого-либо общества. Время родов приближалось.

20 сентября, как уже говорилось, Екатерина благополучно разрешилась от бремени. В честь праздника рождения наследника был устроен грандиозный фейерверк. «Россия, – пишет газета «Ведомости», была представлена на коленях перед жертвенником с надписью внизу: «Единого еще желаю». Потом явилось с высоты на легком облаке, великим сиянием окруженное, божие провидение с новорожденным принцем на пурпуровой бархатной подушке с надписью: «Тако исполнилось твое желание».

Теперь мы переходим к особо деликатной теме, черпая информацию уже не из «Записок» Екатерины, а у некого Шампо, в 1752 году он был французским резидентом в Гамбурге. В одном из своих дипломатических посланий Шампо очень уверенно и, пожалуй, развязно (впрочем, это вполне в духе эпохи) описывает следующие события. В Петербурге был бал, там присутствовал весь двор. Лучше дать слово самому Шампо: «Императрица, проходя мимо Нарышкиной (бывшей тогда беременной), разговаривающей с Салтыковым, сказала ей, что не мешало бы той поделиться немного своей добродетелью с великой княгиней. Нарышкина ответила, что это было бы не так неудобоисполнимо, и если бы государыня пожелала дать ей и Салтыкову разрешение действовать в этом направлении, то она осмеливается уверить ее в ожидаемом успехе. Императрица спросила пояснений. Тогда Нарышкина осведомила ее о состоянии великого князя и о средстве, которым можно было бы помочь в этом. Она прибавила, что Салтыков, пользовавшийся у нее доверием, мог бы склонить великого князя к этому. Императрица не только согласилась, но дала даже понять, что этим они окажут ей большую услугу».

Дальше все пошло как по маслу. Салтыков уговорил великого князя на операцию. Он уверял, что этого требуют интересы государства, но не забыл сказать о величайших удовольствиях, которые получит Петр в результате этой операции. Салтыков устроил ужин, позвал туда фавориток великого князя, дабы они тоже уговорили Петра решиться. Тут вошел хирург – «и в минуту операция была сделана».

Дальше – больше. Недоброжелатели уверили императрицу, что сцена с операцией придумана Салтыковым для отвода глаз. Шампо уверенно пишет об интриге при русском дворе, де, Елизавета не раз меняла свое мнение на этот счет, но потом уверилась, что отец Павла все-таки Петр Федорович.

Но вернемся в 1754 год. В своих «Записках» об отцовстве наследника Екатерина пишет так уклончиво и туманно, что совершенно нельзя угадать истину. После родов она очень скучала по Салтыкову, но, судя по всему, они не виделись. На обряде «очищения» Екатерина узнала, что Сергей Салтыков отослан в Швецию, дабы сообщить там о рождении наследника русского трона.

Но… есть очень серьезное «но» в пользу отцовства Петра Федоровича. Во-первых, он всегда считал Павла своим сыном, а, значит, он имел к этому основание. Второе «но» – Павел никогда не сомневался, что его отцом был именно Петр. И третье «но» – самое главное. Екатерина писала «Записки» в течение всей своей жизни, при этом несколько раз переписывала их, принималась писать заново. Писала она очень откровенно. В каких-то мелочах варианты «Записок» расходятся, но в одном она всегда точна и последовательна, в утверждении, что ее муж – полное ничтожество. Отцовство Павла также тщательно скрыто. А потому смело можно предположить, что пером Екатерины двигало желание оправдаться за незаконно занятый трон, а также показать потомкам, что наследник имел еще меньше прав на русский престол, чем она сама.

Станислав Понятовский

В июне 1755 года на смену английскому послу Гюю Диккенсу в Петербург приехал Генбюри Вильямс, служивший прежде при польско-саксонском дворе. Англия рассчитывала в случае ее разрыва с Францией на содействие русской армии, для чего надобно было обновить договор с Россией, подписанный еще в 1747 году.

На этом периоде жизни Екатерины надо остановиться подробнее, потому что он сыграл очень важную роль в ее судьбе. Великая княгиня выполнила свою главную задачу – дала России наследника. После этого она отошла на второй план, надзор за ней и великим князем был снят. Екатерина все равно была стеснена в своих поступках, но это была уже дань этикету, а не полицейской слежке. Елизавета старела, болела, а Екатерина постепенно набирала силу. Так возник молодой двор, явление уникальное, он существовал параллельно двору императрицы шесть лет и был для Екатерины трамплином в будущее.

Английский посол ничего не добился от Елизаветы, политика ее интересовала постольку-поскольку, у Бестужева были свои виды. Вот тогда-то Вильямс и обратил внимание на молодой двор и главную персону этого двора – Екатерину. Дипломат знал во всех подробностях увлечения Екатерины и Чернышевым, и Сергеем Салтыковым и решил использовать эту слабость великой княгини в своих целях.

В свите Вильямса находился молодой польский граф Станислав Понятовский. Звание его – «кавалер посольства» – не предполагало какой-либо политической работы. Задача «кавалеров» была придать значимость и блеск английскому посольству. С последней задачей Понятовский справился отлично. Он бы хорош собой, в свои 22 года успел попутешествовать и посмотреть мир, светскую выучку проходил в Париже, он был хорошо по тому времени образован, при этом изящен, доброжелателен и скромен. Романтический герой, иными словами. Отец его начал карьеру в армии, примкнул к Карлу XII и воевал против Петра. Но все кончилось с Полтавской битвой. Правда, и дальнейшая карьера отца Понятовского была успешной, он получил чин генерала, со временем стал старостой Кракова и очень выгодно женился. Взяв жену из рода Чарторыйских, он сразу попал в число наиболее уважаемых семей Польши. Михайла Чарторыйский был канцлером Речи Посполитой.

Что бы делали многочисленные бытописатели Екатерины, не веди она дневников и не напиши в свое время «Записок»! Из них мы знаем, что впервые Екатерина увидела молодого человека на балу в Ораниенбауме, где праздновали Петров день. Туда же были приглашены иностранные послы. Как известно, многие политические вопросы у нас решаются в бане, так в XVIII веке для этих целей использовали балы и маскарады.

За ужином соседом Екатерины был Вильямс. Английский посланник был умен, остроумен и образован, в лице молодой великой княгини он нашел великолепную собеседницу. Граф Понятовский не принимал участия в разговоре, но зато танцевал он отлично, чем и привлек внимание Екатерины.

Глядя, как легко он скользит в менуэте, она посетовала, де, трудно представить, что отец такого милого молодого человека принес столько зла России и Петру I. Вильямс деликатно заметил, что это было очень давно, а молодой человек заслуживает ее внимания. Чарторыйские составляют в Польше русскую партию, и дядя Станислава Понятовского поручил ему своего племянника, чтобы он, Вильямс, воспитал его в лучших чувствах к России и сделал из него дипломата. Екатерина: «Я ответила ему, что вообще считаю Россию для иностранцев пробным камнем их достоинств и что тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе. Это замечание я всегда считала безошибочным, ибо нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца». Едкое замечание в устах будущей императрицы.

Понятовский тоже оставил «Записки». В них он охарактеризовал Екатерину в очень пылких выражениях: «Ей было двадцать пять лет; она только что оправилась от своих первых родов и была в той поре красоты, которая называется расцветом каждой женщины, наделенной ею. Брюнетка, она была ослепительной белизны; брови у нее были черные и очень длинные; нос греческий, удивительной красоты руки и ноги, тонкая талия, рост скорей высокий, походка чрезвычайно легкая и в то же время благородная, приятный тембр голоса и смех такой же веселый, как и характер, позволявший ей с одинаковой легкостью переходить от самых шаловливых игр к таблице цифр, не пугавших ее своим содержанием».

Добавлю несколько слов о внешности Екатерины, потом в повествовании просто не будет для этого места. Для женщины и императрицы красота важный козырь на руках. Для Понятовского Екатерина романтическая героиня, красавица и умница. Ему вторит английский дипломат Бекенгем, правда, он более умерен: «Черты ее лица далеко не так тонки, чтобы могли составить то, что считается истинной красотой, но прекрасный цвет лица, красивые и умные глаза, приятно очерченный рот и прекрасные каштановые волосы создают в общем такую наружность, к которой очень немного лет назад мужчина не мог бы отнестись равнодушно».

А вот француз Фавье (уж он-то разбирался в женщинах) пишет: «Никак нельзя сказать, что красота ее ослепительна: довольно длинная, тонкая, но гибкая талия, осанка благородная, но поступь жеманная, не грациозная; грудь узкая, лицо длинное, особенно подбородок; постоянная улыбка на устах, но рот плоский, вдавленный; нос несколько сгорбленный; небольшие глаза, но взгляд живой, приятный; на лице видны следы оспы. Она скорее красива, чем дурна. Но увлечься ей нельзя»

А Понятовский не просто увлекся, он влюбился. Он был влюблен, но очень трусил. Вильямс слегка подтолкнул его, и первый шаг был сделан. Роман развивался бурно, но не о нем здесь речь. Положение в Европе было сложным, назревала война, и Понятовский был вынужден уехать из России. К этому времени у Екатерины и английского дипломата сложились хорошие, доверительные отношения. Словом, он стал посредником в переписке Екатерины и влюбленного поляка. Вначале Екатерина писала письма возлюбленному, а потом как-то сама собой возникла переписка с самим Вильямсом, переписка активнейшая. Уже Семилетняя война началась, Елизавета 1 сентября 1756 года подписала об этом указ, а здесь за четыре месяца с сентября по декабрь 1756 года 150 писем, причем каждое не менее десяти страниц. Это вам не интернет, где пять строчек – и всё ясно. В XVIII веке к почте относились очень серьезно.

По приезде в Россию Вильямс был вполне успешен. Он нашел с Бестужевым общий язык, и через три месяца ему удалось возобновить конвенцию от 1747 года о союзе России и Англии. Бестужев пошел на это, чтобы сдержать агрессора – Пруссию. Фридрих II – захватчик, Наполеон XVIII века, гидра – как называла его Елизавета. И вдруг в Петербурге узнают, что 5 января 1756 года Англия заключает союзный договор с Фридрихом. У Англии и Франции шла война в Америке, и Англии нужен был сильный союзник против Франции. Это было ударом для Бестужева, для Вильямса это был крах. Любым способом Вильямс, как говорят теперь, должен был повысить свои акции. И своими письмами Екатерина помогла ему в этом.

Эта переписка – загадка и подарок истории. Вильямс рано ушел из жизни, все его бумаги перешли к родственникам. Со временем нашелся умный наследник, который понял цену этой переписке и опубликовал ее. Переписка поступила в Государственный архив Александра II в 1864 году и стала секретной. Есть в этой переписке некоторая странность, оба адресата – мужчины, но по почтении скоро обнаруживается, что один из корреспондентов вне всякого сомнения женщина, при этом особа очень высокого ранга. И никаких фамилий, только клички, места действия тоже скрываются под вымышленными названиями, например, Царское село называется Нимфенбург.

Письма английского дипломата – подлинные, письма Екатерины в копиях. Екатерина неоднократно писала, чтобы ее письма были ей возвращены. Вильямс аккуратно это делал, но как истинный дипломат не мог побороть искушения сохранить тексты. Он снимал копии. Правда, от этой переписки сохранилось четыре незначительных письма и самой великой княгини. Екатерина хранила свои письма, но в 1758 году, перед арестом Бестужева и смертельной опасностью, которая нависла и над ее головой, сожгла свои послания к Вильямсу вместе с другими бумагами.

Ну и что, скажете вы, переписывались два человека. Но один был представителем фактически враждебной нам державы, а вторая – супругой наследника трона. Вначале писали об «отсутствующем друге», а потом незаметно переходили на дела русского двора. Екатерина охотно отвечала на все вопросы: какие дипломатические разговоры ведутся, какие решения принимаются, как группируются военные и политические силы. Потом Екатерина увлеклась. Поскольку не со всей политикой русского двора она была согласна, то позволяла себе критику, иногда была слишком откровенна. В это время Елизавета много болела. В письмах Екатерины не только нет сочувствия к государыне, но она позволяет себе такие замечания: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы поскорей». С давних пор на Руси пересуды о здоровье царствующих особ караются очень жестоко. Хорошо, если ссылка в собственное имение, а не монастырь или Сибирь. Кроме того, в письмах Екатерина подробно, детально, с пунктами намечает план своего поведения в случае смерти Елизаветы и смены власти.

Но болезнь императрицы не была тайной для Европы, да и сообщенные Вильямсу тайны имели малый вес. Что такого особенно ценного могла Екатерина узнать у мужа или у сплетниц при дворе? Кроме того, Бестужев явно догадывался об этой переписке и находил способы донесли до Екатерины «дезу», как теперь говорят, нужную канцлеру информацию, чтобы она написала об этом Вильямсу. В декабре 1756 года Понятовский вернулся в Петербург уже в качестве польского посла. Любовь его с Екатериной продолжалась, что не мешало Екатерине и дальше переписываться с Вильямсом. Отчаянная женщина. Она, нимало не смущаясь, писала Вильямсу, что хочет царствовать, «погибнуть или царствовать» – вот ее девиз. Но для этого необходимо было устранить мужа. Значит ли это, что она уже в 1756 году задумывалась о возможном заговоре в свою пользу? Вопрос без ответа.

Для меня вся эта история не шпионский детектив. Переписка не принесла вреда России, но очень любопытно посмотреть на будущую императрицу с этого угла зрения. Претензий к Вильямсу нет, в дипломатии все средства хороши – такая работа, но то, что великая княгиня стала «пятой колонной», наводит на размышления. Помните эпиграф? «Счастье не так слепо, как его себе представляют. Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию…» и т. д. А что для Екатерины счастье? Конечно, корона русская! Что она получила от дружбы с Вильямсом, от переписки? Опыт, советы… и деньги.

Правда, в XVIII веке было в обычае получать субсидии от иностранных государств, но когда эти субсидии получает жена наследника за крайне сомнительные с точки зрения государства действия, это уже другое. В письме от 9 июня Екатерина попросила через Вильямса денег у английского короля и получила заем в 10 000 фун. стерлингов (у великой княгини было много долгов). В мае 1757 года она пишет Вильямсу: «Устройте, если можно, чтобы мне выдали вперед такую же сумму, какую я получила. И, если возможно, чтобы это было в еще большем секрете, чем в первый раз; нельзя ли это получить так, чтобы здесь никто не знал, что это для меня, что это для вас».

Этих денег она не получила. Вильямс вскоре был отозван из России. Он уехал в Гамбург. Там у него обнаружились признаки душевной болезни. В 1759 году он закончил жизнь самоубийством.

В декабре 1757 года у Екатерины родилась дочь. Ее нарекли Анной в честь покойной матери Петра – Анны Петровны, герцогини Голштинской. Рождение девочки праздновали очень широко. На одном из куртагов за ужином Петр, в подпитии, конечно, позволил себе бестактность, сказав во всеуслышание: «Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это ребенок и должен ли я принимать его на свой счет». Петр был очень близок к истине, но Екатерина пишет об этом с обидой. Молва приписывала отцовство Анны Понятовскому. Бедная девочка умерла двух лет от роду.

Опасные игры

Начало 1758 года ознаменовалось важным событием – 14-го февраля великий канцлер Бестужев был отставлен от должности и арестован. О его отставке многие годы хлопотала вся Европа, дома тоже старались изо всех сил. Да и Елизавете он поднадоел: характер трудный, строптивый, въедливый. Императрица давно не находила с канцлером общих слов как в делах политических, так и в личных. А здесь подвернулся случай, все как-то вдруг совпало не в пользу канцлера.

Одной из главных претензий к Бестужеву, если рассуждать очень начерно, было «преступное потворство» генералу Апраксину, главе русской армии. 19 августа 1757 года Апраксин, сам того не ожидая, выиграл у Фридриха II битву при Гросс-Егерсдорфе. Пруссаки бежали, путь на Кенигсберг был открыт. Но вместо того, чтобы продолжить наступление и взять Кенигсберг, Апраксин позорно отступил.

В Петербурге поведению Апраксина тут же нашли объяснение. В сентябре Елизавета опасно заболела. Молилась в церкви на день рождения Святой Богородицы, вдруг ей стало плохо – выбежала на улицу и упала на газон бездыханно. Случилось это при огромном стечении народа. Тут же на глазах у всех пустили кровь, но императрица так и не пришла в себя. На носилках ее унесли во дворец.

И в Петербурге, и за границей пошли слухи о предательстве Апраксина. Понятное дело – умрет Елизавета, трон займет Петр Федорович. А он в короле Фридрихе II души не чает. Война тут же кончится, а Апраксину за выигранную битву не поздоровиться. А кто надоумил фельдмаршала на подобное? Конечно, Бестужев, они старые приятели. Кроме того, канцлер из столицы руководил всеми военными действиями. Императрица выздоровела. Начался сыск. Апраксин был арестован, и только внезапная смерть спасла его от суда.

Екатерина узнала об аресте канцлера из записки Понятовского и, по ее словам, «так и остолбенела». Кроме Бестужева, были арестованы Елагин, бывший адъютант графа А. К. Разумовского, Ададуров, когда-то учивший Екатерину русскому языку, а теперь служивший у Бестужева, и ювелир Бернарди. Екатерине было из-за чего волноваться. Она сама пару раз писала Апраксину в армию. Письма были вполне невинные, поздравляла с днем рождения, желала здоровья – что-то вроде этого. Но разве ей по чину общаться с русским фельдмаршалом. Кроме того, у нее самой были личные отношения с Бестужевым. Их неприязнь друг к другу давно канула в лету. Они тесно общались, более того – переписывались.

Письма – это всегда улика. Из-за них Екатерина места себе не находила. На следующий день после ареста Бестужева голштинский министр Штамбке, как обычно докладывая Екатерине о последних событиях в герцогстве, как бы между делом сообщил, что получил от Бестужева записку. В ней канцлер просил передать Екатерине, что успел сжечь все опасные бумаги. Екатерина перевела дух. Мы никогда не узнаем их содержания, но совершенно очевидно, что они могли серьезно скомпрометировать великую княгиню.

На глазах своего камердинера Шкурина она сожгла все свои записки, документы, даже счетоводные книги – «все, что имело вид бумаги». Шкурину она сказала: «Будут спрашивать мои счета, скажешь, что я все сожгла». В огонь пошли и письма, которые могли ее полностью скомпрометировать – ее переписка с английским посланником Вильямсом.

Следствие по делу Бестужева продолжалось, а в апреле и мае этого же года состоялись два очень важных разговора императрицы с Екатериной, решившие дальнейшую судьбу последней. К этому времени поведение и Петра, и Екатерины совершенно вывело Елизавету из себя. Великий князь пил и вообще вел себя непотребно, великая княгиня излишне вольничала, кроме того, вмешивалась в политические дела. Выяснилось, что вопреки запрету, она переписывается с матерью, принцессой Иоганной. Словом, у императрицы накопилось столько претензий к наследнику и его супруге, что она в запальчивости прилюдно сказала – а не выслать ли эту парочку в Европу (так сказать, по месту жительства)? Екатерина знала об этом и восприняла слова Елизаветы как реальную угрозу.

Теперь о великолепной интриге, которую сплела Екатерина и которую с блеском выиграла, право, на ней стоит остановиться. Все началось вполне буднично. Екатерина хотела поехать в театр на русскую комедию. Там она собиралась встретиться с Понятовским. Встреча эта была крайне необходима. В театр по этикету ей полагалось ехать со своими фрейлинами. А Петр не любил русской комедии. Он предпочел в этот вечер провести с этими же фрейлинами дома. Одна из них, Елизавета Воронцова (сестра известной Екатерины Романовны Дашковой) была его любовницей.

Екатерина подробно описывает этот вечер в своих «Записках». Супружеская сцена, «он был в ужасном гневе, кричал, как орел, говоря, что я нахожу удовольствие в том, чтобы нарочно бесить его…». Слово за слово, наконец, Петр запретил давать Екатерине карету. В дело как-то боком вмешался Александр Шувалов (глава Тайной канцелярии, а по совместительству негласный надзиратель за Екатериной). Шувалову Екатерина и отдала письмо, адресованное императрице лично. В нем она описывала свою трудную жизнь, невозможность общения с собственными детьми, ужасные отношения с мужем, добавила, что так больше жить не может, и умоляла отпустить ее на родину: «…я проведу остаток дней у моих родных, молясь Богу за Вас, за великого князя, за детей и за всех тех, кто мне сделал добро или зло…» Шувалов передал письмо по назначению и вскоре сообщил, что «императрица вызовет вас для разговора – ждите».

Императрица не торопилась с разговором, а между тем дала отставку верной дуэнье Екатерины – Владиславовой. Это была «последняя капля». Екатерина дала волю слезам. То есть она плакала и плакала, ее утешали, но не могли утешить. Пришла утешать великую княгиню и ее камер-юнгфер – Шарогородская. Искренне печалясь за Екатерину, Шарогородская предложила помощь: «Мы все боимся, как бы вы не изнемогли от того состояния, в каком мы вас видим; позвольте мне пойти сегодня к моему дяде, духовнику императрицы и вашему; я с ним поговорю и обещаю вам, что он сумеет так поговорить с императрицей, что вы этим будете довольны». Камер-юнгфер выполнила свое обещание. Дядя, он же протоирей Федор Дубенский, посоветовал Екатерине сказаться больной и просить, чтобы ее исповедовали.

Сказана – сделано. Екатерине не нужно было особо притворяться. От слез и горя она уже не держалась на ногах. Играла болезнь она великолепно, приближенные уже опасались за ее жизнь. Этой же ночью пришли доктора. Но Екатерина твердила, что не телу ее нужна помощь, а душе. Духовник, наконец, был позван, и она исповедовалась. Исповедь длилась полтора часа. Екатерина пишет о протоирее Дубянском: «Я нашла его исполненным доброжелательства по отношению ко мне и менее глупым, чем о нем говорили». Он дал дельный совет – в разговоре с Их Величеством настаивайте на том, чтобы вас отослали за границу. Их императорское величество никогда этого не сделает, потому что «…нечем будет оправдать эту отставку в глазах общества».

Духовник дождался пробуждения императрицы и попросил о скорейшем свидании Их величества с Екатериной, потому что «горе и страдание могут ее убить». Разговор с императрицей состоялся ночью (самое деловое время для Елизаветы) и прошел по заранее оговоренному сценарию. Здесь же находился Петр. Разговор был трудным, но кончился к обоюдному согласию. Все подозрения с Екатерины были сняты. О том, что она уедет в Европу, дабы жить в бедности и неустанно молиться, вопрос уже не стоял. О втором разговоре императрицы с Екатериной известно только, что он был вполне доброжелательным.

Хороша «предсмертная исповедь», если ты просчитаешь заранее, в чем надобно каяться, а о чем умолчать, мало того – ты точно знаешь, что содержание исповеди будет подробно пересказано нужному человеку. Главное, что сама Екатерина не видит в этом ничего зазорного и откровенно пишет об этом в своих «Записках». Впрочем, в вопросах веры Екатерина обладала, выражаясь в духе Достоевского «большой широкостью», то есть никогда не была строга. Видно из такого материала и делаются великие правители.

Понятовский вскоре был отозван в Польшу. Ехал на время, уехал навсегда. Он увиделся с Екатериной только через тридцать лет. Но об этом позднее.

Петр III на троне

Императрица Елизавета скончалась 25 декабря 1761 года на пятьдесят втором году жизни. Престол занял Петр III. Ах, как трудно пережила Екатерина это событие! Смена власти в России в XVIII веке была предприятием не только ответственным, но и опасным. Хорошо было в старой доброй Англии: «Король умер. Да здравствует король!» Да и у нас прежде все шло своим чередом. Но уже Петр I занял трон с помощью военных действий, а после его смерти все пошло кувырком. Виной тому был нарушенный им порядок престолонаследия – от отца к сыну, а если нет сына, то старшему из братьев. Но у Петра Великого не было ни брата, ни сына (сына он казнил), а посему теперь трон наследовал тот, кого назначит правящий император.

Далее в «бабий век» всех императриц путем дворцового переворота сажала на трон гвардия. Так было с Екатериной I, с Анной Иоанновной, Анной Леопольдовной, саму Елизавету на престол посадили верные преображенцы, и было совершенно непонятно, как гвардия поведет себя на этот раз. Петр Федорович был законным наследником, но при этом очень непопулярен в армии и дворцовых сферах. А ведь еще жив был Иван Антонович. Он сидел в Шлиссельбургской крепости, но при этом имел такие же права на престол, как и великий князь Петр. Кроме того, могло обнаружиться завещание покойной императрицы. А она очень не жаловала своего племянника. Очень вероятно, что ей могла прийти в голову мысль отдать престол Павлу, лишив родителей права регентства. Ведь уже было такое у Анны Леопольдовны и ее несчастного мужа.

Вот тут-то Екатерина наверняка вспомнила Вильямса и его четырехлетней давности советы на случай смерти императрицы. «Нужно, чтобы великий князь и вы появились тотчас же, но не прежде, чем будет установлена и принесена вас обоим присяга министрами или министром, кого вы допустите до себя. В первые дни никого не принимайте худо, но своих сторонников отличайте. Старайтесь, чтоб на лице вашем не выражалось ничего, кроме полного спокойствия и хладнокровия. Если великий князь Павел здоров, надо бы вам вернуться с ним на руках. Нет вовсе необходимости заботиться о вашей безопасности или о защите вас. Права великого князя ясны, как день – во всей Европе нет более несомненных. … Если окажется завещание и будет не вполне вам подходить, лучше его уничтожить. Не выставляйте никаких других прав, кроме: от крови Петра Великого».

Но все прошло без сучка, без задоринки. Петр III на троне. Выстраивая картину государственного переворота 1762 года, очевидцы поносят Петра III почем зря. И здесь они тоже правы, императора было за что ругать. За свои шесть месяцев он успел наделать массу глупостей. Всё правда, Петр был слабохарактерным человеком, был недалекого ума, но при слабых государях заводятся умные министры. Канцлер Михаил Илларионович Воронцов был умным человеком. При Петре III на первое место выдвинулись в управлении государством два человека – генерал-прокурор Глебов и сенатор Волков.

За шесть месяцев правления Петра III было много сделано. Вначале он упразднил Конференцию и «предоставил себе право мгновенно, основываясь единственно на одностороннем докладе, принимать решения». Этот деспотизм и положил начало новым законам.

Первое дело – массовая реабилитация. Из ссылок были возвращены Бирон, Миних, Лопухины и другие.

29 января был опубликован указ о веротерпимости и равенстве вероисповеданий. Петр III прекратил преследование раскольников, разрешив им жить по своим обычаям и старопечатным книгам. Запрещено было гонение на иноверцев по религиозным мотивам.

12 февраля был объявлен указ о ликвидации Тайной канцелярии. Дела по государственным преступлениям Петр вознамерился проводить сам и метод сочинил: «Надлежит кротостью исследования, а не кровопролитием прямую истину разделять от клеветы и коварства и смотреть, не найдутся ли способы свои милосердием злонравных привести к раскаянию». Мы и сейчас смело может назвать Петра идеалистом, время для «кротости исследовании» и по сию пору еще не пришло. В XXI веке у нас с этим пока плохо.

18 февраля был обнародован манифест о вольности дворянства. Как бы потом ни гордилась Екатерина своей жалованной грамотой дворянству 1785 года, эта грамота целиком вытекала из Манифеста Петра.

Как уж был сочинен этот закон – другое дело. По утверждению князя Щербатова (он, кстати скажу, был дедом Чаадаева), виной тому было неуемное желание Петр III провести ночь с прелестницей, некой К.К. Император побаивался своей главной фаворитки Елизаветы Воронцовой и наказал секретарю Волкову, мол, будет спрашивать, где я провел ночь, скажешь – «в исполнении известного им важного дела в рассуждении благоустройства государства». Государь пошел к своей обожаемой, а Волкова запер в пустой комнате с «дацкой собакой», то есть догом, а также с бумагой и перьями – намарай что хочешь! Волков и «намарал» закон о вольности дворянства. Выдумка или быль – точно не скажем, но Щербатов в своей книге «О повреждении нравов в России» пишет, что узнал «о сим происшествии» со слов самого Волкова.

21 марта вышел указ Сената о секуляризации (отторжения в пользу государства) монастырских и церковных земель. Управление этими землями передавалось в Коллегию экономии. Монастырские земли отдали крестьянам с оброком в один рубль. Был также издан указ о запрете мануфактур покупать крепостных.

О вступлении Екатерины на трон написано множество книг. К ним относится и очень популярный в XVIII веке труд Рюльера под заглавием «Истории и анекдоты революции в России в 1762 году». Слово «анекдот» имело в XVIII веке другой, отличный от нашего смысл. Анекдот – это не придуманный сюжет, а реальная история, которую стоит рассказать. Рюльер был секретарем барона Бретейля, французского посла в Петербурге, в его обязанности входил сбор информации. Говоря нашим языком, он был разведчиком, а текст его – шпионским отчетом, который он со временем обработал и превратил в очень популярную во Франции книгу. Этим сочинением зачитывался не только Париж, но и вся Европа. В России при Екатерине «Истории и анекдоты» были запрещены. Труд Рюльера был опубликован в России только в 1907 году, но перевод книги явно сделан куда раньше: это видно по языку – сочному, выпуклому и точному (самиздат XVIII века). В свое сочинение Рюльер без разбору накидал массу всякой информации – сплетни, догадки, смелые предположения. Догадки эти очень устойчивы. Изучаешь историческую событийную канву и удивляешься – как, например, попал в серьезную историческую литературу слух, что Дашкова была то ли дочерью Никиты Ивановича Панина, то ли его любовницей. Или смелое утверждение, что отцом Екатерины был Бецкий, якобы состоявший в любовниках матушки Иоганны Елизаветы. Или, скажем, из каких документов известно, что Петр III, уже будучи императором, вызвал в Петербург Сергея Салтыкова, намереваясь вырвать у того признание, что Павел его сын? Это, якобы, дало Петру возможность лишить Павла трона. Оказывается, все оттуда, от Рюльера анекдот. Как профессиональный разведчик, он и должен был выслушивать все слухи и заносить их в свой отчет.

Не откажу себе в удовольствии воспользоваться записками Рюльера. Тексты его – изюм в моем пресном повествовании. «Я был свидетелем революции, низложившей с российского престола внука Петра Великого, чтобы возвести на оный чужеземку. Я видел, как сия государыня, убежав тайно из дворца, в тот же день овладела жизнью и царством своего мужа». О Екатерине: «Приятный и благородный стан, гордая поступь, прелестные черты лица и осанка, повелительный взгляд – все возвещало в ней великий характер».

А вот о Петре: «Беспредельная страсть к военной службе не оставляла его всю жизнь; любимое занятие состояло в экзерциции, и чтобы доставить ему удовольствие, не раздражая российских полков, ему предоставили несчастных голштинских солдат, которых он был государем. Его наружность, от природы смешная, делалась таковою еще более в искаженном прусском наряде; штиблеты стягивал он всегда столь крепко, что не мог сгибать колени и принужден был садиться и ходить с вытянутыми ногами. Большая, необыкновенной фигуры шляпа прикрывала малое и злобное лицо». Таков образ человека, объявившего войну русской гвардии.

Пытаясь дать оценку трагической гибели Петра III, историки в один голос говорят, что главным врагом его был он сам. Это совершенная истина. Петр не любил Россию, он был голштинцем с головы до ног: «В шуму праздников и даже в самом коротком обхождении с русскими он явно обнаруживал к ним свое презрение беспрестанными насмешками. Чудное соединение справедливости и закоренелого зла, величия и глупости видимо было при дворе его». Особая голштинская армия, Дашкова про нее говорила: «Сволочи, состоящие из сыновей немецких сапожников», смотрела на русских гвардейцев свысока.

Семилетняя война шла к концу, и Россия ее явно выиграла. 24 апреля 1762 года Петр III заключил мир с Фридрихом II, отказавшись «с рыцарским великодушием» ото всех завоеванных русской армией земель. Отказавшись даже от Восточной Пруссии, которую Фридрих сам предлагал, Петр заключил с ним союз, дабы воссоединиться с прусскими войсками и воевать с Австрией, нашим извечным союзником. А что должен был чувствовать, скажем, корпус генерала Чернышева, героя Семилетней войны, которому было велено (15 000 солдат) покинуть Австрию. А ведь семь лет вместе воевали!

Петр боготворил Фридриха II. Однажды во время парадного обеда он, как перед иконой, встал на колени перед его портретом. По примеру пруссаков он решил укрепить дисциплину в русской армии, и потому шла бесконечная муштра. Он решил, что неплохо бы и высоким сановникам вспомнить азы военной культуры, а потому люди самого высокого ранга должны были облачаться в прусские мундиры и под командой офицеров маршировать на плацу. Самой высокой целью Петра было встретиться с Фридрихом II. Еще во время войны Петр принял чин полковника его армии. «Мой любезный брат, – говорил он, – вместе мы завоюем весь мир». Рюльер: «Все опасались, чтобы герой, имеющий такую власть над исступленным своим почитателем, не потребовал от него при первом случае новой армии из сотни тысяч русских, и целая Европа внимательно наблюдая сие происшествие, опасалась революции».

Русская армия негодовала, и не только офицеры, среди солдат тоже было «брожение, которое могло дать повод к возмущению». Иностранные послы в своих отчетах были единодушны – грубое и безрассудное поведение государя всех шокировало. Церковь не могла ему простить закон о секуляризации и открыто его осуждала. Кто-то пустил слух, что священникам, по примеру запада, скоро будут брить бороды, а то и вовсе заставят принять лютеранство. Мало того, что мир с Пруссией был позорным, Петр объявил, что будет воевать с Данией, чтобы вернуть Голштинии отнятый когда-то Шлезвиг. Армия должна была готовиться к войне.

Один из современников Петра III писал, что государь «не пренебрегает ничем, что могло бы ему повредить». Ему все ставили в вину. Он пил, курил, плохо обращался с женой, беззастенчиво любезничал с Воронцовой, свою законную супругу прилюдно обозвал дурой и пугал разводом и монастырем, он запретил русские поклоны при дворе и ввел французские приседания, он не любит Россию, и голос у него резкий, неприятный, и смех ни к черту. Дело шло к кровавой развязке.

Переворот 28 июня 1762 года

Очень много в наше время развелось популяризаторов русской истории. При этом все хлебают из одной супницы: сочинения классиков, как-то Соловьев, Ключевский, Костомаров и пр., мемуары, энциклопедии, а также сочинения коллег, которые друг у друга беззастенчиво переписывают. У меня на руках тоже чужие пазлы, из которых я стараюсь сложить свой рисунок, ан не получается. И не потому, что история России XVIII века вся исхожена и описана. Мешает уже твердый установившийся взгляд на события. Но что такое история? По сути дела это твой собственный взгляд при работе с материалом.

Сегодняшняя точка зрения: Великая французская революция – благо для человечества, революция 1917 года – безусловное зло. Но ведь и в первом, и во втором случае присутствовала дикая жестокость, существовало огромное количество жертв, в закон вошли несправедливость и разгул масс. Но был приобретен опыт, а это главное. Все как-то забыли, что прижившийся в мире слоган – «Свобода, равенство и братство» имел другое окончание – «или смерть». Наполеон – национальный герой и любимец публики. А чем он лучше Фридриха II, которого в мире и в самой Германии отнюдь не почитают. Он главный милитарист XVIII века.

Императоры Петр III и Павел I (муж и сын Екатерины Великой, между прочим) – трагические фигуры. Раскрашивать их черными красками – хороший тон. Петр III был пьяница, плохо, когда государь пьет, Павел – самодур… Но ни тот, ни другой, не были злодеями, а садист на троне лучше? Но как-то очень легко в сознании людей сложилось мысль, что оба эти правители были из рук вон плохи, что их обязательно надо было заменить… так сказать – любым способом.

Начнем с того, что Екатерина формально не имела никаких прав на русский трон, потому что в 1761 году имелись три законных претендента на это место: ее муж, ее сын, и Иван Антонович, узник Шлиссельбургский – о нем я расскажу позднее.

В письме Понятовскому от 2-го августа 1762 года Екатерина пишет: «Уже шесть месяцев, как замышлялось мое восшествие на престол». Это что значит? Как только Петр был объявлен императором, окружение Екатерины начало стараться отнять у него корону? Кто были эти люди, примерно известно: Разумовский Кирилл Григорьевич, Панин Никита Иванович – это светская власть, гвардию представляли братья Орловы, Пассек, список можно длить. Всех участников переворота можно вычислить по огромным подаркам, которые они получили после переворота. Подробности этих фантастических планов, как, где и кем они обговаривались, какие сроки намечали, неизвестны. Многие историки сходятся во мнении, что все произошло случайно, как бы само собой, и все сходятся во мнении, что зародышем заговора, его ядром, стала любовь Екатерины и Григория Орлова. Екатерина сама пишет: «Узел секрета находился в руках троих братьев Орловых».

Далее в письме Понятовскому она пишет: «Петр III потерял ту малую долю рассудка, какую имел. Он во всем шел напролом; он хотел сломить гвардию, он вел ее в поход для этого; он заменил бы ее голштинскими войсками, которые должны были оставаться в городе. Он хотел переменить веру, жениться на Елизавете Воронцовой, а меня заключить в тюрьму. В день празднования мира, сказав мне публично оскорбительные вещи за столом, он приказал вечером арестовать меня. Мой дядя, принц Георг, заставил отменить этот приказ.

С этого дня я стала прислушиваться к предложениям, которые мне делались со времени смерти императора».

Все шесть месяцев правления Петра положение Екатерины было не только трудным, но унизительным. Петр словно забыл, что у него есть жена. Он позаботился, чтобы в Манифесте о восшествии его на трон о Екатерине и Павле не было сказано ни слова, хотя по обычаю в тексте присяги приближенные и министры клянутся в верности его императорскому величеству, его супруге, а также наследнику и наследнице, если таковая имеется. Появилась новая формулировка: быть верным «по высочайшей его (императора) воле избираемым и назначаемым наследником». Значит, Павел уже не наследник? И что ждет Екатерину при таком поведении супруга?

Французский посол Бретейль доносит в Париж: «Император удвоил свое внимание к девице Воронцовой. Императрица в ужасном состоянии, к ней относятся с презрением. Она нетерпеливо сносит обращение с ней императора и высокомерие девицы Воронцовой. Не могу даже себе представить, чтобы Екатерина, смелость и отвага которой мне хорошо известны, не прибегла рано или поздно к какой-нибудь крайней мере. Я знаю друзей, которые стараются успокоить ее, но которые решатся на все, если она потребует».

Екатерина была сильным и умным человеком. К трудностям ей было не привыкать. Она понимала, что сейчас как никогда важно общественное мнение. Муж безумствовал, а она жила затворницей, молилась истово, общалась с представителями церкви. Те жаловались на притеснения, она им глубоко сочувствовала. Дружила с юной и восторженной Екатериной Дашковой. И тайная любовь была, до которой теперь никому не было дела. 22 апреля 1762 года у нее родился сын, Алексей Григорьевич Бобринский. Отцом был Григорий Орлов.

Плана свержения Петра было три. О первом написала сама Екатерина: «Схватить его (Петра) в его комнате и арестовать, как принцессу Анну (Анну Леопольдовну Браунгшвейскую) и ее детей». Второй план носил совершенно фантастический характер. Вспомнили старый прецедент, случившийся при покушении на Петра Великого. Внук, то есть Петр III, во всем старался подражать деду, и не раз хвастал, что любит и умеет тушить пожары. Заговорщики предлагали поджечь крыло нового дворца. Суета, крики, вопли, а тут является Петр III. (Пишу и сама этому не верю – как могло такое прийти в головы умным людям – какая-то плохая беллетристика!). Далее – в дыму и пламени окружить Петра, дать ему хорошо по голове, а труп – в реку. Третий план свержения императора предложил Панин, и этот план был куда действеннее. В конце концов, он и сработал, когда власть уже была в руках Екатерины.

Для удачи в таких делах всегда нужны деньги. Известный русский историк Брикнер, ссылаясь на французские источники, пишет: «…Екатерина за несколько недель до дворцового переворота обратилась к французскому посланнику Бретейлю с просьбой ссудить ей некоторую сумму денег, но Бретейль отказал ей в этом и таким образом не воспользовался весьма благоприятным случаем для устройства выгодных отношений Франции и России. Прибавляют к этому рассказу, что Екатерина, оскорбленная отказом Бретейля, обратилась через одного агента Одара к какому-то английскому купцу, который тотчас же достал денег 100000 рублей и этим содействовал устройству благоприятных отношений Англии с Россией в последующее за государственным переворотом время». Опять Англия помогла!

Рюльер тоже не оставляет без внимания денежную тему. По его утверждению Григорий Орлов черпал деньги из артиллерийской казны, к которой имел доступ по службе. Но мало этого, братья Орловы и друг их Бибиков во имя заговора «в чаянии нового счастия или смерти, продали все свое наследство и рассыпались по всем питейным домам». Зачем? – чтобы мутить народ. «Во всеобщем волнении умов нетрудно было дать им одинаковое направление; во всех полках рассеивали они негодование и мятеж, внушали сострадание к императрице и желание жить под ее законами. Чтобы уверить ее в первом опыте, они склонили целые роты гвардейского Измайловского полка и крестным целованием приняли у них присягу. На всякий случай хотели удостовериться даже и в их полковнике, зная, что по характеру своему он не способен ни изменить заговор, ни сделаться его защитником». Что здесь больше – сплетни или правды?

Полковником Измайловского полка был Кирилла Григорьевич Разумовский, и его симпатии были целиком на стороне Екатерины. Григорий Орлов тайно встретился с Разумовским, и тот сообщил, что «при первой надобности представится к услугам государыни».

Никита Иванович Панин, воспитатель цесаревича Павла, был человеком западной выучки. На роль воспитателя наследника определила его императрица Елизавета, для чего вызвала его из Швеции, где он исполнял обязанности посланника России. Панин любил своего ученика, он был уверен, что переворот делается в пользу Павла, которому было уже восемь лет. До совершеннолетия, по мысли Панина, роль регентши будет исполнять мать, которая затем на законных основаниях передаст трон сыну.

Надобно рассказать об активной участнице заговора Екатерине Романовне Дашковой, в девичестве Воронцовой. Петр III был ее крестным отцом, фаворитка Елизавета Воронцова родной сестрой, канцлеру она приходилась племянницей, а муж вел свой род от Рюриковичей. К этому послужному списку надобно добавить, что Екатерина Романовна была яркой и значительной фигурой, позже она объездила всю Европу, потом стала президентом Академии наук, составляла словари, подарила русскому языку букву «ё» и, наконец, оставила замечательные «Записки» – бесценный документ всем, изучающим русскую историю. В своих «Записках» совершенно искренне пишет, что ее роль в воцарения Екатерины была чуть ли не главной, но если говорить точно, эта восемнадцатилетняя девочка просто оказалась в нужный час в нужном месте.

Первая встреча двух Екатерин произошла в Москве в доме князя Дашкова. Екатерина Романовна была еще только обручена со своим будущим супругом, ей было пятнадцать лет. Великая княгиня нашла разговор с девочкой очень интересным, они читали одни и те же книги, одинаково смотрели на жизнь.

По приезде в Петербург Дашкова вошла в свет, она полюбила Екатерину всем сердцем, но великий князь Петр ревновал свою крестницу к жене и часто выказывал неудовольствие за ее стремление общаться с великой княгиней. Накануне смерти императрицы Елизаветы Дашкова, вся в простуде, сплошной подвиг и возвышенность, тайно пришла к Екатерине, чтобы заверить великую княгиню в своей абсолютной преданности. Небезынтересно передать хотя бы частично их разговор, так возвышенно изъяснялись в XVIII веке.

«– Что привело вас ко мне в столь поздний час, дорогая княгиня, и заставило вас рисковать вашим здоровьем, столь драгоценным для меня и вашего супруга?

– Ваше высочество, – ответила я, – я не могла дальше противиться потребности узнать, какими средствами можно рассеять грозовые тучи, которые собираются над вашей головой. Ради Бога, доверьтесь мне; я заслуживаю вашего доверия и надеюсь стать еще более достойной его. Чем вы думаете обеспечить свою безопасность?.. Скажите мне, что мне делать?

Великая княгиня залилась слезами; она прижала меня к своему сердцу и сказала:

– Я не смею выразить, насколько я благодарна вам, моя дорогая княгиня. Поверьте мне, что я доверяю вам безгранично и говорю чистейшую правду; у меня нет никакого плана, я не могу ничего предпринять, и я хочу и должна мужественно вынести все, что меня ожидает; единственная моя надежда на Бога; предаю себя в его руки.

– В таком случае за вас должны действовать ваши друзья, – ответила я, – и я не останусь позади других в рвении и жертвах».

Спустя небольшой срок, в начале декабря произошел неприятный инцидент. Во время вахтпарада императору показалось, что рота гвардейцев, которой командовал князь Дашков, не развернулась должным образом. Император сделала замечание, князь вежливо возразил, Петр настаивал. Кончилось дело тем, что князь разозлился и повысил голос, чем не только разозлил, но и напугал Петра. Родственники князя, опасаясь последствий, раздобыли ему место в русском посольстве в Константинополе, и он спешно оставил Петербург.

Этим объясняется, что сам Дашков никакого участия в заговоре не принимал, но жена старалась за двоих. Она знала однополчан мужа, и начала вести активную агитацию в пользу Екатерины. Она же познакомила императрицу с неким Одаром, который сыграл свою роль в перевороте (помог найти деньги). При этом она придумывала свой план помощи государыне, для чего изучала книги о революциях в различных частях света. С Екатериной она редко виделась, но переписывалась очень аккуратно.

Состоялся у нее ответственный разговор и с Паниным. «Так как для нас было очень важно, – пишет Дашкова, чтобы человек его характера принадлежал нашей партии, я несколько раз решалась заговорить с ним о вероятности низложения Петра III». Но Панин уходил от ответственного разговора. Он стоял «за соблюдение законности и за содействие Сената». Видимо, он находил неуместным обсуждать столь серьезные темы с восемнадцатилетней девочкой, но случай для откровенностей вскоре представился. Петр III наградил Елизавету Воронцову орденом «Св. Екатерины», которым обычно награждали только особ императорской фамилии. После этого Дашкова увиделась с Паниным и открыла карты, назвала ему участников заговора, сообщила, что все готовы к действию, но Екатерина ничего не знает об этом. Вот здесь Панин по-настоящему испугался и за саму Дашкову, и за заговорщиков. Панина можно понять, в то время он еще не мог оценить характер этой молодой женщины.

Дашкова также решила вовлечь в заговор графа Кирилла Разумовского, но сомневалась в успехе, поскольку по ее мнению граф был обласкан Петром III, непомерно богат и ленив. Она придумала обходной маневр, уговаривая гвардейцев Рославлева, Ласунского, Бредихтина и прочих каждый день бывать у графа и как бы исподволь заводить разговор о странном правлении императора, о слухах, которые будоражат город, о возможном перевороте, а когда план созреет окончательно – поставить графа перед фактом, назвав имена заговорщиков. Само собой получалось, что Разумовский очутился в их числе. Дашкова пишет, что ее план удался на славу. Ей было невдомек, что у Кирилла Григорьевича был свой канал связи.

Позднее Панин сообщил о подробностях переворота датскому послу Ассебургу. В своем рассказе Панин приписывает главную роль себе. Он, якобы, посвятил в тайну и Разумовского, и Волконского, и отправил в Петергоф за государыней карету и вообще все нити заговора держал в своих руках. Очень может быть, что так и было. Новгородский архиепископ тоже был посвящен в планы заговорщиков и относился к ним положительно.

* * *

Меж тем двор уехал в Ораниенбаум, Екатерина с небольшим штатом жила отдельно в Петергофе. В столице армия ждала отправки в Данию, а с ней отъезда за границу Петра. Екатерина писала Дашковой из Петергофа, чтобы все «держали себя смирно, так как минута действия не будет упущена». Кем не будет упущена, кто распорядится? Все словно ждали сигнала, но никто не брал на себя ответственности.

Распорядился случай. За все время работы заговорщиков не было ни одного предательства, тайна была сохранена, и вдруг 27 июня по городу стремительно разносится слух, что арестован гвардеец Измайловского полка Пассек. Дашкова узнала об этом от Григория Орлова, который пришел к ней домой, чтобы сообщить ужасную новость. В это время у Дашковой был Н.И. Панин. Он воспринял известие спокойно – мало ли за что арестовали Пасека, может быть, за упущение по службе. Но Дашкова понимала всю опасность происшедшего. Она тут же уговорила Орлова немедленно узнать истинную причину ареста. Если дело политическое, то это сигнал к действию. В противном случае арест грозит раскрытием заговора, пойдут новые аресты. А это крах.

Орлов узнал причину – да, арест Пасека носил политический характер. Н.И. Павленко так описывает это событие: «26 июня капрал Преображенского полка спросил у поручика Измайлова, скоро ли свергнут императора. Измайлов донес о заданном вопросе секунд-майору Воейкову, а тот – полковнику Ушакову. В ходе открывшегося следствия было обнаружено недоброжелательное высказывание об императоре капитан-поручика Пасека. Вечером 27-го его взяли под арест».

Вот тут-то колесо и завертелось, надо было действовать без малейшего промедления. Кирилл Разумовский тут же распорядился печатать Манифест о восшествии на престол Екатерины, но для провозглашения императрицу необходимо было немедленно доставить в столицу из Петергофа. А это была не такая простая задача, как кажется. Ей могли помешать уехать, слух о заговоре мог достичь ушей императора, в конце концов, ее могло просто не оказаться на месте.

Но, как пишут в романах, на небе уже было все решено. В полночь этого же дня Алексей Орлов и Василий Бибиков уже скакали в Петергоф. Наивная Дашкова послала с Орловым записку, мол, ваше величеству, этому человеку можно доверять. Екатерина была на месте – в Монплезире. Екатерина пишет: «В мою комнату входит Алексей Орлов и говорит совершенно спокойным голосом: «Пора вставать, все готово, чтобы провозгласить вас». Я спросила о подробностях, он сказал: «Пасек арестован». Я не колебалась более». Про записку Дашковой Орлов впопыхах забыл. У него была другая задача. Надо было, не поднимая шума, разыскать хоть какую-нибудь карету.

Екатерина была спокойна, она умела быть собранной. Наскоро оделась, обшарпанная карета с парой лошадей уже стояла у крыльца. Вместе с императрицей поехала ее камер-фрейлина Шаргородская, Бибиков и камердинер Шкурин встали на запятках, Орлов примостился рядом с кучером. И понеслись вперед, что было сил.

В пути у Екатерины дрогнуло сердце, она увидела, как им навстречу во весь опор мчится карета. Можно было ожидать самого худшего. Но оказывается, это был Григорий Орлов. Не имея никаких известий, он помчался помогать брату спасать свою возлюбленную. Карета Григория была очень кстати, лошади старой колымаги уже выбились из сил.

Дальше события стали меняться с неимоверной быстротой. Карета с Екатериной, как и было условлено, приехала в расположение Измайловского полка. Гвардейцы встретили ее криками «ура». Солдаты выбегали из казарм, целовали подол платья императрицы, целовали руки ноги и называли ее избавительницей. Словом, общее ликование. И священник нашелся, чтобы принять присягу императрицы. Потом к восставшим присоединились полки Семеновский и Преображенский. Среди солдат и офицеров были и такие, которые остались верными присяге и Петру III, но их быстро утихомирили. Майора Воейкова чуть не убили, он должен был спасаться бегством. Сопровождаемая армией Екатерина двинулась к Зимнему дворцу. Рядом с каретой императрицы с обнаженной шпагой ехал полковник Кирилл Григорьевич Разумовский. По дороге посетили Казанский собор, где новгородский епископ Дмитрий Сеченов встретил Екатерину, потом начался молебен с провозглашением ее самодержицей и императрицей всея Руси.

В Зимнем дворце уже заседал Сенат. Под руководством Екатерины были срочно сочинены и разосланы реляции во флот и в армию с объявлением о восшествии на престол Екатерины II. Реляции были посланы адмиралу Талызину, чтобы тот срочно отбыл в Кронштадт, генералу Петру Ивановичу Панину в Кенигсберг, чтобы он сменил Румянцева, которого подозревали в верности Петру III и т д. Поход в Данию был отменен.

Когда Дашкова узнала, что Екатерина благополучно достигла Петербурга, она направилась в Зимний дворец. Вся площадь перед дворцом была запружена народом. «Я вышла из кареты и хотела пешком пройти через площадь, но я была узнана несколькими солдатами и офицерами, и народ понес меня через площадь высоко над головами». Наконец она добралась до Екатерины. «Мы бросились друг к другу в объятия: «Слава Богу! Слава Богу!», – могли мы только проговорить».

* * *

Но одними распоряжениями и реляциями дело не решишь. Екатерина решила сама двинуться во главе войска в Петергоф. Разговор с супругом мог состояться только при поддержке армии.

Накануне выступления в Петербург явился великий канцлер Воронцов Михаил Илларионович, а также полковники Семеновского и Преображенского полков – князь Никита Трубецкой и граф Александр Шувалов. Все они были в свите императора, двое последних были посланы Петром в столицу, чтобы удержать свои полки в повиновении императору. Увидев, как обстоят дела, оба полковника тут же присягнули Екатерине. Канцлер Воронцов повел себя иначе. Он отказался присягать и попытался убедить Екатерину отказаться от опасной затеи: «пресечь восстание немедленно, пока оно еще в самом начале, и воздержаться впредь, как подобает верной супруге, от любых опасных предприятий». Екатерина подвела его к окну, на площади ликовала толпа – поздно! «Будьте уверены, ваше величество, – сказал канцлер, – я никогда ни словом, ни делом не буду вредить вашему правлению, и для доказательства искренности моих слов прикажите одному из преданнейших ваших офицеров наблюдать за моим домом, но никогда при жизни императора я не нарушу данной ему присяги». Воронцов был посажен под домашний арест.

Дашкова пишет: «Мы должны были, наскоро пообедав, отправиться в Петергоф во главе войск. Императрица должна была надеть мундир одного из гвардейских полков; я сделала то же самое; ее величество взяла мундир у капитана Талызина, а я у поручика Пушкина, так как они были приблизительно одного с нами роста».

Армия двинулась в Петергоф в десять вечера. Белые ночи на исходе, но было еще светло. Во главе двенадцатитысячного войска скачут две красавицы в мужских мундирах. Шляпа Екатерины украшена лавровым венком, распущенные волосы по плечам. Дашкова в молодости была очень хорошенькая. О, светлый миг! Упоение победой и счастьем, что может быть чудеснее! (Голливуд, да и только). В рескрипте Сенату Екатерина оставила следующее заявление: «Я теперь выхожу с войском, чтобы утвердить и обнадежить престол, оставляя вам, яко верховному правительству, с полной доверенностью, под стражу: отечество, народ и сына моего».

А в Ораниенбауме события происходили следующим образом. Накануне предстоящего праздника – именин государя, свита находилась в полном составе: канцлер Воронцов с братом Романом (отцом Дашковой), вице-канцлер Голицын, фельдмаршал Миних, уже упомянутые полковники Семеновского и Преображенского полков, трое Нарышкины, гофмаршал Измайлов, Девьер, Гудович и так далее, все важнейшие особы государства. При них дамы – жены и дочери, в числе которых супруга Кирилла Григорьевича Разумовского.

28-го июня, как обычно, в десять часов утра император устроил смотр войск – парад голштинцев. Празднество назначалось на завтра, а сегодня в Петергофской церкви должна была состояться торжественная служба. Позавтракали неторопливо, а потом шестью экипажами двинулись в Петергоф. До прибытия государя и свиты туда был загодя послан гофмаршал Измайлов с приказом понаблюдать за Екатериной, мало ли что может выкинуть их величество. Петр не был уверен в жене, а может быть, уже предчувствия его мучили. Измайлов прибыл в Петергоф, но не увидел императрицы, она не выходила из Монплезира. Камеристка сообщила, что государыня поздно легла спать, а больше она ничего не знает. Время шло, Екатерина не появлялась, и Измайлов рискнул без приглашения проникнуть в ее покои. Дом был пуст.

Перепуганный гофмаршал скачет навстречу Петру и через Гудовича сообщает, что его супруги нет на месте: похоже на то, что она уехала. Петр не поверил. Он сам пошел в Монплезир – никого, только на видном месте лежит приготовленное к торжеству бальное платье. Петр обежал все комнаты, обшарил шкафы, даже заглянул под кровать. «Не говорил ли я вам, что она на все способна», – крикнул он, чуть не плача, и бросился на поиски в парк. Там он и повстречал посыльного от своего камердинера Брессона, который был в Петербурге. Брессон нашел верного человека, обрядил его в крестьянское платье и с запиской отправил в Петергоф. В записке сообщалось о перевороте, власть перешла в руки Екатерины.

Вот здесь Петр совершенно пал духом. Тогда-то он и направил канцлера, Трубецкого и Шувалова в Петербург. В три часа прискакал из столицы верный голштинец и рассказал подробности происшедшего в городе. Волков тут же сел писать от имени государя указы. В одном из указов он сообщал народу, что наследник не его сын, а потому он был строг с императрицей. На голову Петра сыпались советы, один другого фантастичнее. Петр решил защищаться до последнего солдата, для чего приказал призвать из Ораниенбаума свое голштинское войско – 1300 человек, но старый опытный воин Миних нашел эту идею бессмысленной. Кронштадт рядом, надо искать помощи у флота.

В Кронштадт поплыл Девьер. На острове еще ничего не знали о перевороте. Девьер нашел нужным не будоражить солдат, он сделал вид, что ничего не произошло, и отправил в Петергоф донесение, что в Кронштадте ждут императора. Донесение было получено в десять часов вечера, как раз в тот момент, когда Екатерина вышла с войском из Петербурга.

От пережитых волнений Петр еле держался на ногах, несколько раз терял сознание, пил, конечно, чтобы поддержать силы. Петр решил плыть в Кронштадт. Вся свита вместе с ним погрузилась на фрегат и галеру. В Кронштадт они приплыли глубокой ночью. Их никто не встречал в гавани, более того, с берега раздался приказ немедленно удалиться. «Как удалиться? Это я, ваш император!» С берега ответили, что у них нет больше императора, а есть императрица, и если суда не уйдут, по ним будет открыт огонь.

Петр опоздал. Пока он судил и рядил со своими приближенными, в Кронштадт прибыл с новыми полномочиями адмирал Талызин. Он тут же посадил Девьера под арест, после чего собрал гарнизон на плацу, и солдаты тут же принесли присягу Екатерине.

На фрегате и галере был полный разброд, мужчины ругались, женщины плакали. Миних дал новый совет императору: плыть в Ревель, там пересесть на военный корабль и уплыть в Пруссию к своей армии. «Вы примете начальство над войском, – твердил Миних, – поведете его в Россию, и я ручаюсь вашему величеству, что в шесть недель Петербург и Россия будут у ваших ног». Но свита, а с ними и Петр нашли этот план слишком смелым, а потому невыполнимым. Рюльер пишет: «…придворные и молодые дамы вошли вместе с Минихом, чтобы изустно слышать, какое еще оставалось средство к спасению; они говорили, что у гребцов не хватит сил, чтобы везти в Ревель. «Так что же, – возразил Миних, – мы все будем им помогать». Весь двор содрогнулся от такого предложения». Свита не хотела садиться за весла. Большинство советовали плыть обратно в Ораниенбаум, что Петр и сделал. А что дальше? Переговоры с императрицей, другого пути нет.

Слуги со слезами встретили своего императора. Он узнал, что армия Екатерины уже близко, и вдруг приказал седлать лошадь – можно переодеться и ускакать в Польшу. Но и это наивное желание не было исполнено. Слуги кричали: «Батюшка наш! Она прикажет умертвить тебя!», а Воронцова, плача, сердилась: «Зачем пугаете своего государя?».

Меж тем армия Екатерины задержалась на несколько часов под Петербургом в Красном кабаке, очень популярном у гвардейцев месте. Надо было дать армии хоть небольшую передышку. Да и обе Екатерины, Большая и Маленькая, очень нуждались в отдыхе. Дашкова пишет: «В этом скверном домике, представляющем из себя плохонький кабак, была всего одна кровать. Ее величество решила, что мы отдохнем с ней вдвоем, не раздеваясь. Постель не отличалась чистотой, так что, взяв большой плащ у капитана Кара, мы разослали его на кровати и легли».

В пять утра уже все были на ногах. В Сергиевой пустыни императрицу встретил вице-канцлер князь А.М. Голицын с письмом от супруга. Петр писал, что раскаивается, признает свою вину перед женой и предлагает разделить власть с ним. Понимая, что это чистая формальность, Голицын тут же принял присягу Екатерине. Потом в армию приехал гофмаршал Измайлов и привез второе письмо от свергнутого мужа. В письме Петр отказывался от прав на трон, просил только отпустить его вместе с Елизаветой Воронцовой и Гудовичем в Голштинию и назначить небольшой пансион для приличного существования.

Екатерина понимала, что о Голштинии не может быть и речи. Петр за границей – это вечная угроза войны, вечный шантаж. Даже если сам Петр не решится воевать, найдутся сильные люди, которые сделают его своим знаменем в кровопролитных битвах за «законного государя». Измайлов понял замешательство императрицы и сказал: «После отречения вполне свободного я вам привезу его и таким образом спасу отечество от междоусобной войны». Екатерина согласилась.

Петр подписал отречение. Оно начиналось так: «В краткое время правительства моего самодержавного Российского государства самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительства владеть Российским государством». То есть он соглашался, что никто его власти не лишал, а он сам понял невозможность быть царем и потому добровольно отдал власть. Далее: «…непринужденно через сие объявляю не только всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на весь мой век отрицаюся…» Его век был недолог.

29 июня в пять часов утра гусарский отряд под командой Алексея Орлова занял Петергоф. Вскоре подошли другие полки. В одиннадцать утра прискакали верхами обе Екатерины – императрица и Дашкова. А уже через час в Петергоф Григорий Орлов и Измайлов привезли отрекшегося императора. При нем были Гудович и Елизавета Воронцова. Их отвели в дворцовый флигель, там с ними имел разговор Н.И. Панин. Встреча оставила тяжелое впечатление у Никиты Ивановича: «Я считаю несчастием всей моей жизни, что принужден был видеть его тогда; я нашел его утопающим в слезах». Петр ловил руку Панина, чтобы ее поцеловать, умолял не разлучать его с Воронцовой. Сама фаворитка, стоя на коленях, молила о том же.

Их разлучили. Воронцову отправили под арест в дом к отцу, а свергнутого императора увезли в Ропшу, небольшой дворец в двадцати семи километрах от Петергофа. Все было кончено.

Конечно, переворот носил военный характер. Солдаты чувствовали себя хозяевами положения. Большую роль в изъявлении поголовной верности императрице сыграл преждевременный слух о смерти Петра III. Современники утверждали, что слух этот распространялся намеренно. Все тут же поверили, что Петр упал в лошади и разбился насмерть. В этом случае присяга Екатерине была вполне законной. У солдат кипели страсти. Свобода! Ожила утихшая было ненависть к иностранцам. Дом принца Георга был разграблен, сам он чудом избежал смерти. Все иностранцы опасались выходить на улицу. Екатерина решила усмирить общее возбуждение огромным празднеством.

Державин рассказывал: «День (30 июня) был самый красивый, жаркий. Кабаки, погреба и трактиры для солдат растворены: пошел пир на весь мир; солдаты и солдатки в неистовом восторге и радости носили ушатами вино, водку, пиво, мед, шампанское и всякие другие дорогие вина и лили все вместе без всякого разбору в кадки и бочонки, что у кого случилось. В полночь на другой день Измайловский полк с пьянства обуяв от гордости и мечтательного своего превозношения, что императрица в него приехала и прежде других им препровождаема была в Зимний дворец, собравшись без сведения командующих, приступив к Летнему дворцу, требовал, чтобы императрица к нему вышла и уверила его персонально, что она здорова». Представьте, ночь, все спят, а рядом все запружено пьяной кричащей солдатней! Императрица должна была выйти к народу, потому что народу кто-то сообщил, что императрицу похитил король прусский Фридрих!

Солдат увещевали придворные, и Шувалов, и Разумовский, и Орловы, но те продолжали буянить. Что делать? Пошли будить государыню. На следующее утро был издан специальный манифест, в котором солдат благодарили за усердие, но напоминали о воинской дисциплине. Если и дальше они буду верить «рассеиваемым злонамеренных людей мятежным слухам, которыми хотят возмутить их и общее спокойствие», то за непослушание они своими начальниками наказаны будут. «С того самого дня, – далее пишет Державин, – приумножены были пикеты, которые во многом числе с заряженными пушками и с зажженными фитилями по всем местам, площадям и перекресткам расставлены были».

* * *

В самые первые дни правления Екатерины перед ней стоял вопрос: что делать с самим свергнутым императором. Понятное дело, за границу его отпускать нельзя, значит, надо держать под арестом. Где? В Шлиссельбургской крепости, разумеется, подальше от Петербурга. Беда только, что там уже сидит свергнутый законный император, многострадальный Иван Антонович – племянник Анны I, которую в русской исторической традиции называют Анной Иоанновной. Подданные в данный момент мало интересовали Екатерину, пока шло общее ликование, их ничем нельзя шокировать, но что скажут на западе?

Чтобы два свергнутых императора (Иван Антонович и Петр III) не сидели в соседних камерах, Ивана решили перевести в Кексгольм. За двадцать с лишком лет тюрьмы он не раз менял «местожительства». Петру III решили подготовить лучшие покои, туда уже привезли некоторые его вещи, а потом дело застопорилось. Все понимали, что лучшим исходом для всех была бы смерть Петра. Он вообще был слаб здоровьем, а от последних треволнений ожили старые болезни. У него перестал работать желудок, его мучили головные боли и обмороки. Хорошо бы, конечно, естественная смерть, но ведь можно и помочь. Но Екатерина была категорически против подобных действий, такова официальная точка зрения.

Последнее послание Петра к жене датировано 30 июнем: «Еще я прошу, не приказывайте офицерам оставаться в той же комнате, так как мне невозможно обойтись с моей нуждой». Он также выражал желание, чтобы к нему приехал его врач Людерс. Но врач заупрямился. Он понимал, только покажись он в Ропше, и его ждет роль узника при больном. Однако лекарства Петру он все же назначил.

Екатерина сама распорядилась, чтобы больному доставили врача, обер-камердинера Тимплера, арапа Нарцисса, скрипку и любимую собаку. 2 июля пришло письмо от Алексея Орлова: «Петр очень занемог, и схватила его нечаянная колика, и я опасен, чтобы он сегодняшнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил». Если Орлов рискует писать такое императрице, значит, у них по этому вопросу полное понимание.

Людерс все же поехал в Ропшу, а вместе с ним хирург, а 6 июля Екатерина получила последнее письмо из Ропши – от Алексея Орлова. Тон письма странный, словно его писал не совсем трезвый человек. «Матушка, милосердная государыня, как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка, готов идти на смерть, но сам не знаю, как беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете, но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя! Но, государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором Барятинским; не успели их разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты. Помилуй меня, хоть ради брата. Повинную тебе принес – и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневили тебя и погубили души навек». Эту записку увидели только после смерти Екатерины, она пролежала в шкатулке тридцать четыре года.

Никто из виновных в смерти Петра не был наказан. Остался еще документ, это отчет секретаря датского посольства Шумахера. По его версии убийца вовсе не Барятинский. В отчете также упоминается и камер-лакей Петра Маслов, которого забрали от императора и отправили неизвестно куда. «Сразу же после увоза слуги один принявший веру русскую швед из бывших лейб-компанейцев – Шванович, человек очень крупный и сильный, с помощью некоторых других людей жестоко задушил императора ружейным ремнем». Тот же Шумахер утверждает, что Петр умер не 6 июля, а 4-го. Но можно ли секретарю верить? И откуда в датском посольстве такие сведения? Н.И. Павленко предполагает, что хирург в Ропше понадобился не для лечения, а для вскрытия тела. О вскрытии Екатерина потом писала, но документы не сохранились.

Дашкова: «Я нашла императрицу в совершенном отчаянии; видно было, под влиянием каких тяжких дум она находилась. Вот что она сказала мне: «Эта смерть наводит на меня невыразимый ужас; этот удар меня сокрушает». О смерти императора народ оповестили 7 июля Манифестом «В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Петр III умер обыкновенным, прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим и впал в прежестокую колику». Далее идет перечисление всяческой оказанной императору врачебной помощи, «не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой». «Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего вечера получили мы другое, что он волей Всевышнего скончался», – и так далее, много подобающих случаю бессмысленных слов.

8 июля тело покойного доставили в Петербург и поместили в Александро-Невской лавре. По свидетельству одного из современников «вид тела был крайне жалкий и вызывал страх и ужас, так как лицо было черным и опухшим, но достаточно узнаваемым». Люди приходили проститься с императором, офицер командовал: «Поклониться и сразу идти в другие двери». Излишне внимательно рассматривать покойного не разрешалось. Похоронили Петра в Благовещенской церкви рядом с телом правительницы Анны Леопольдовны, матери несчастного Ивана Антоновича. По усиленным просьбам Сената Екатерина в похоронных торжествах не участвовала.

Петру было тридцать три года. Екатерина не верила, что муж отдаст трон без боя, а он сразу сдался. Его романтические мечтания рухнули. Бедный Петр, он совершенно не был создан для управления государством, тем более таким огромным и сложным, как Россия. Он и размеров ее не представлял, и все пытался соотнести ее с Голштинией. По природе своей он был частным человеком. Доверчивый и бесконечно наивный, он имел другой талант, за который всегда был порицаем. Я говорю о склонности к актерству. Его звали шутом, а он был прирожденным комиком. Передразнивая кичливых старух и важных придворных, он неизменно вызывал смех. Или, скажем, стал бы кукольником, держал театр марионеток, зарабатывал бы скромные деньги, пользовался заслуженной славой и прожил безбедную жизнь. Вот такие гримасы судьбы!

Н.И. Павленко в своей книге пишет: «Так начиналось 34-летнее царствование Екатерины Великой. Оно ознаменовалось многими замечательными деяниями, оставившими заметный след в истории страны. Но восшествие на трон не украшает имя императрицы». И я с ним совершенно согласна.

Первые шаги

Многие заговорщики, во всяком случае, Н.И. Панин, Е.Р. Дашкова, К.Г. Разумовский считали, что Екатерина будет только правительницей при сыне, а когда тот достигнет совершеннолетия, уступит ему власть. Но ни в одном из манифестов о воцарении Екатерины нет и намека хотя бы на временное ограничение власти. Цель была достигнута, «народ ликовал». А о восьмилетнем наследнике Павле Петровиче попросту забыли.

С самого первого дня Екатерина начала работать. Первые распоряжения, написанные ее рукой, это указ сенаторам от 28 июня 1761 года, приказ адмиралу Талызину защищать Кронштадт и не допустить попытки Петра III высадиться на острове. А когда дело было окончено, сама села за стол с пером в руке, составляя списки: нужно было наградить людей, которые помогли ей занять трон, и сделать это надо было мудро и щедро, чтобы не было обид и соперничества.

Щедрость Екатерины не знала границ. Вот, например, братья Орловы – Григорий, Алексей и Федор – получили графское достоинство, село Ильинское, где только мужских душ было 2929 человек и деньги, конечно, 50 тысяч рублей. По тем временам это была очень большая сумма. После Семилетней войны и бестолкового царствования Петра III казна была пуста, но в первый же год своего правления Екатерина потратила из казны на награды участникам переворота без малого 800 000 рублей. Екатерина Дашкова получила 20 тысяч рублей, фрейлина Шаргородская 10 тысяч. Никите Панину, К.Г Разумовскому и князю М. Волконскому назначили пожизненную пенсию 5 тысяч в год.

Противники переворота и люди, близкие к Петру III, если и были наказаны, то очень мягко. Это был уже новый стиль правления. Пряник в руках казался Екатерине более действенным средством, чем жестокая расправа. А ведь всего двадцать лет назад арестованный при перевороте Остерман был приговорен к «отрублению головы», и только уже стоя у плахи, он получил помилование – ссылку в Сибирь. Такой же участи удостоился Миних. Арестованный канцлер М.И. Воронцов мало того, что был избавлен от ареста, но оставался некоторое время на должности канцлера. Позднее он уехал за границу. Он верой и правдой служил Петру III, а с Екатериной они как-то не сработались. Ей не нужны были соратники ее покойного мужа. Племянница его, Елизавета Воронцова, тоже скоро обрела свободу. Никого бы не удивило, если бы императрица отправила бывшую фаворитку в монастырь, это было волне в духе эпохи. Но Екатерина даже не стала сама заниматься этим вопросом. Вот записка к Елагину: «Перфильевич, сказывал ли ты кому из Лизаветиных родственников, чтоб она во дворец не размахнулась, а то боюсь к общему соблазну завтра прилетит». Елагин навел порядок. Елизавете Воронцовой было велено жить в своей подмосковной деревне и не показываться в столицах. Потом Екатерина на деньги из казны приказал купить ей дом. Вскоре экс-фаворитка вышла замуж за бригадира Полянского и была вольна выбирать себе место жительства. Верный Петру III Миних тоже не был наказан. Старый боевой генерал получил назначение в Ревель.

Голштинские родственники свергнутого императора беспрепятственно отбыли в Германию. Екатерина обеспечила принцу Георгу должность в Голштинии. Вдогонку им полетело письмо, императрица извинялась за «причиненные неудобства» и посылала 150 000 рублей. Фаворит Петра III Гудович вышел в отставку и уехал в свое именье, Волкова как человека толкового и делового направили губернатором в Оренбург.

Она вернула также ко двору Бестужева, который с 1758 года жил в ссылке под Москвой. Алексей Петрович был уже стар, он не мог занимать прежнюю должность. Благодарная Екатерина, за то что он спас ее при разборе дела Апраксина, решила назначить его «первым императорским советником и первым членом нового имперского совет». До этого дело не дошло, но пенсию она ему назначила и немалую – 20 000 рублей в год. Даже вдове Апраксина была оказана денежная помощь, а опальному Лестоку возвратили часть конфискованного Елизаветой имущества. Щедра была новая императрица, что и говорить.

И еще она умела находить таланты и давать им возможность служить России. Я говорю о Петре Румянцеве, будущем фельдмаршале. При Петре III Румянцев пользовался его расположением, а потому был назначен главнокомандующим армией, которой надлежало воевать с Данией. После переворота Румянцев сам подал в отставку. Но Екатерина буквально упросила его не делать этого. И не ошиблась.

На 1 сентября было назначено коронование Екатерины. Она торопилась. Покойный муж за шесть месяцев правления так и не успел короноваться. А ей надо было все сделать быстро. Она не чувствовала себя уверенно на троне.

Неспокойное время

Как только Понятовский узнал о перевороте, он тут же собрался ехать в Россию, но не тут-то было. Нет писем, которые он писал Екатерине, но сохранились ее ответы. Переписка велась в строжайшей тайне через доверенных лиц. Вот письмо от 2 июля 1762 года, то есть через четыре дня после переворота: «Убедительно прошу вас не спешить приездом сюда, потому что ваше пребывание при настоящих обстоятельствах было бы опасно для вас и очень вредно для меня. Переворот, который только что совершился в мою пользу, похож на чудо. Прямо невероятно то единодушие, с которым это произошло. Я завалена делами и не могу сделать вам подробную реляцию. Я всю жизнь буду стараться быть вам полезной и уважать и вас, и вашу семью, но в настоящий момент все здесь полно опасности и чревато последствиями. Я не спала три ночи и ела только два раза в течение четырех дней. Прощайте, будьте здоровы. Екатерина».

Понятовский не понял. Понятное дело, их свиданию грозит опасность, но эта опасность им всегда грозила. Любовь превыше всего! А вот письмо Екатерины от 2 августа: «Я отправляю немедленно графа Кейзерлинга послом в Польшу, чтобы сделать вас королем по кончине настоящего короля, и в случае, если ему не удастся это по отношению к вам, я желаю, чтобы королем был Адам». Под Адамом они понимала Чарторыжского. Екатерина все предусмотрела, в голове ее зрели далеко идущие планы. А дальше опять: «Я вас прошу воздержаться от поездки сюда». Затем следует на нескольких страницах подробное описанием происшедшего, а в конце: «Я сделаю все для вашей семьи, будьте в этом твердо уверены». И наконец: «Прощайте, бывают на свете положения очень странные».

Какая семья, при чем здесь семья? Ему обещают польскую корону. Ладно. Спасибо. Но по размеру ли она ему? Он жаждал соединиться с обожаемой. Он уже дал обет в соборе перед своим духовником, что никогда никого не возьмет в жены, кроме нее – Екатерины. Она что – не понимает этого? Не хочет понять? Он опять строчит послание, за ним другое. И все о любви, о любви…. Ответ от 9 августа: «Пишите мне как можно меньше или лучше совсем не пишите без крайней необходимости, в особенности без иероглифов» (имелся в виду шифр).

От 27 апреля 1763 года: «Итак, раз нужно говорить вполне откровенно и раз вы решили не понимать того, что я повторяю вам уже шесть месяцев, это то, что если вы явитесь сюда, вы рискуете, что убьют обоих нас». Дальше идет разговор исключительно о политике. Это была другая женщина, которой Понятовский никогда не знал. Она так и не пустила бывшего любовника в Россию. И дело здесь не в том, что сердце ее было занято Григорием Орловым. Я цитирую эти письма не из интереса к амурным делам. Екатерине было не только тяжело, но и страшно. Произошло чудо, а чудо сродни жар-птице, раз – и упорхнет.

Угар первых дней «революции» прошел. Легкость, с какой Екатерине достался трон, вселяла в людей уверенность, что игра еще не кончена. Во дворце шла активная подковерная борьба. В голове у каждого вельможи был свой план будущего правления. Скорее всего, править будет фаворит, как Меншиков при Екатерине I и Бирон при Анне Иоанновне. Уже были недовольные, зависть и обида – сильные чувства. Одних наградили сполна, а других обидели, а ведь все вместе старались посадить на трон новую императрицу. Гвардия колобродила. Надо сказать, что после Петра I гвардия фактически не воевала. Ее обязанностью было вести службу при дворце, то есть охранять царствующую особу. Еще гвардейцы представительствовали на парадных церемониях, занимались экзерцициями на плацу, а также волочились за дамами и очень весело проводили время. Но после переворота многие из них сочли себя обиженными, их обошли в наградах. И огромную зависть и недоброжелательство вызывал все тот же Григорий Орлов и все его семейство.

Удивительно, но даже романтическая дружба Екатерины с Екатериной Романовной Дашковой дала трещину. Юная Екатерина Малая, как звали в шутку Дашкову, была уверена, что именно она сделала главную работу, обеспечивая Екатерине трон. И когда они скакали вдвоем в костюмах преображенцев, ветер в лицо и волосы в разлет, тогда мечталось, что они и дальше пойдут рядом, чтобы вести страну к счастью и благосостоянию. Малая Екатерина была не только наивна, но и строптива, за что скоро и поплатилась.

Вот ее рассказ. Петергоф, 30 июня. После бесконечных хлопот, она вернулась во дворец, чтобы спросить у Екатерины, примет ли она ее. «Каково было мое удивление, – пишет она далее, – когда в одной из комнат я увидела Григория Орлова, лежащего на канапе (он ушиб себе ногу) и вскрывавшего толстые пакеты, присланные, очевидно, из совета; я их узнала, так как видела много подобных пакетов у моего дяди в царствование императрицы Елизаветы. Я спросила его, что он делает.

– Императрица повелела мне открыть их, – ответил он.

– Сомневаюсь, – заметила я, – эти пакеты могли бы оставаться нераспечатанными еще несколько дней, пока императрица не назначила бы соответствующих чиновников; ни вы, ни я не годимся для этого».

Дашкова в негодовании ушла к солдатам «исполнять свой долг», потому что те, «изнывая от жажды и усталости», взломали погреб, выкатили бочки и теперь киверами черпали дорогое венгерское вино. Дашковой удалось уговорить солдат прекратить безобразие, то есть закатить бочки на место, за это она отдала им всю имеющуюся у нее наличность. После этого она опять пошла к императрице.

«Я увидела, что в той же комнате, где Григорий Орлов лежал на канапе, был накрыт стол на три куверта. Я прошла, не подавая вида, что это заметила. Вскоре ее величеству доложили, что обед подан; она пригласила и меня, и я, к своему огорчению, увидела, что стол был накрыт у того самого канапе. Моя грусть или неудовольствие (скорее, и то, и другое, так как я искренне любила императрицу), очевидно, отразились на моем лице, потому что государыня спросила, что со мной.

– Я сильно устала и не спала вот уже пятнадцать дней, – ответила я.

Затем она меня попросила поддержать ее против Орлова, который, как она говорила, настаивал на увольнении от службы.

– Подумайте, какую я бы выказала неблагодарность, если бы согласилась исполнить его желание.

С той минуты я поняла, что Орлов был ее любовником, и с грустью предвидела, что она не сумеет этого скрыть».

Смешная девочка, двор давно знал о связи императрицы, но Дашкова, поняла вдруг, что место рядом с императрицей занято. Она не видела и не понимала роль Орловых в перевороте, для нее Григорий был человек, «попавший в случай», выскочка, и она возненавидела его на всю жизнь.

При дворце образовались отдельные кланы или партии, которые были заняты бесконечными пересудами и интригами. Вопросов действительно было много. Никита Иванович Панин держал в голове план относительно регентства Екатерины при сыне Павле, и в этом у него были сторонники. Говорили, что Панин даже составил соответствующую записку и представил ее Екатерине, но она на это не согласилась. Будто бы шли разговоры и даже были даны обещания, что Павел получит трон при совершеннолетии, но никаких документов на этот счет нет.

У вернувшегося из ссылки Бестужева были свои виды на будущее правление. Немощь телесная не убавила у него тщеславия и амбиции. Он хотел быть нужным государству, хотел вновь стать канцлером и хотел услужить императрице. Всем понятно, время зыбкое, а здесь немка на троне, и занимает она его незаконно. Какая замечательная тема для размышлений! Выход простой – выдать Екатерину замуж за русского. Самая подходящая кандидатура – Шлиссельбургский заточенец Иван Антонович или «Иванушка», как любовно и сострадательно звали его в гвардии. Он хоть и свергнутый государь, но законный. Беда только, что за двадцать лет тюремной жизни он как бы умом тронулся. Говорили, правда, что грамоте знает и хочет в монастырь. Но достаточно было на него посмотреть, чтобы сразу отвергнуть.

Вторая кандидатура – Григорий Орлов. Но и тут не без трудностей. Плохо, что недостаточно знатен, слишком самостоятелен, и вообще, мало ли что можно от него ожидать. Мысль о непременном замужестве императрицы твердо засела в голове Бестужева.

1 сентября 1762 года Екатерина, а с ней весь двор, направились в Москву на коронацию. Там императрица остановилась в пригороде в усадьбе Разумовского Петровское. Здесь собрались члены Синода, духовенство, генералитет, знатные особы обоего пола, чтобы поднести всеподданнейшие поздравления. 13 августа состоялся торжественный въезд в Москву. Старая столица хорошо подготовилась к коронации. «По улицам было убрано ельником, наподобие садовых шпалер, обрезанным разными фигурами; для смотрения народу обыватели каждый перед своим домом имел построенные преизрядные галереи, по которым снаружи, а также в домах, из окон и по стенам свешены были ковры и другие разные материи». Были сооружены четыре триумфальные арки, в Успенском соборе сооружены помосты и балдахины, загодя в Петербурге были изготовлены большая и малые короны. В честь коронации была выбита специальная медаль.

Екатерина была очень довольна пышной коронацией и приемом москвичей, но уже через месяц или около того начались неприятности. Возник «заговор» о смене власти в пользу «Иванушки». Собственно, никакого заговора как такового не было, была одна болтовня, но и за нее в России наказывали очень строго.

Крамольное дело началось так: к Григорию Орлову явился капитан Московского драгунского полка Побединский и сообщил о затевающемся заговоре в пользу Ивана Антоновича. Орлов, естественно, спросил, откуда это известно. Побединский назвал некоторую цепочку лиц, которая закончилась капитан-поручиком Измайловского полка Иваном Гурьевым. Орлов тут же предложил Побединскому и всем его товарищам из цепочки смело «внедряться» в дело заговорщиком для разведывания подробностей. Как проделывал это, говоря нашим телевизионным языком, «крот» Побединский, история умалчивает. Переходим сразу к подробностям сыска.

Было допрошено много офицеров и были выяснены главные герои этого заговора. Ими были Петр Хрущев и трое братьев – Петр, Иван и Семен Гурьевы. Хрущев, призывая офицеров присоединиться к заговору, говорил: «Что трусишь? Нас в партии около 1000 человек» – и смело похвалялся известными фамилиями Ивана Шувалова и князя Ивана Голицына. В ходе следствия были названы и другие партии, которые хотели свергнуть императрицу, даже Никита Иванович Панин был упомянут. Понятно, почему заговорщики придумали заглазно назвать имя Ивана Ивановича Шувалова, клан Шуваловых был главным при Елизавете, да и сейчас он был очень силен. И по мысли Гурьевых и Хрущева, этим вельможам было чем быть недовольным.

На деле оказалась, что все это не более, чем сплетни, Петр Хрущев на очной ставке с Гурьевым показал, что о князе Трубецком и Шувалове «слышал по одной эхе». Во время следствия императрица запретила применять пытки, это похвально, но приговор сената был очень строг – отсечь головы. Екатерина заменила смертную казнь ссылкой на Камчатку и в Якутск.

Весной 1763 года Екатерина объезжала свои нижневолжские владения. Посетила Ярославль, Кострому, затем Ростов. Здесь она несколько задержалась. Это была вотчина тогда еще не опального Арсения Мацеевича. Ростов имел особое значение, он был местом поклонения мощам новоявленного чудотворца св. Дмитрия митрополита. Предстояло торжественно переложить мощи святого в раку, и Екатерине очень хотелось присутствовать при этом событии. В глазах народа она должна выглядеть истинно православной.

В Ростове и застала ее весть еще об одном, не скажешь «заговоре», это было ясно высказанное недовольство офицеров гвардии, и потому испугало больше, чем пустая болтовня армейских офицеров, о которых она ранее слыхом не слыхала. Ею были недовольны единомышленники, те, которые посадили ее на трон. Крамольные разговоры велись против Орловых, и Екатерина взяла следствие под свой надзор.

Назывались три фамилии смутьянов – Рославлев, Ласунский и Хитрово. Эти люди активно содействовали перевороту, каждый получил вознаграждение – крестьян, деньги и придворное звание камергеров. Но награжденным всегда кажется, что их-то как раз и обошли. Вместе старались на пользу отечества, а награда у Григория Орлова другая. Он уже генерал-майор и действительный камергер, а также награжден орденом Александра Невского. Мало того, все Орловы возведены в графское достоинство.

Но не только зависть дала повод к недовольству гвардейцев, а упорный слух о венчании Григория Орлова и императрицы. Это было уже дело не личное, а государственное. Гвардейцы были убеждены, что это непорядок, нарушение всех традиций, а значит плохо для России в целом. Ласунский говорил Хитрово: «Орловы раздражали нас своей гордостию и своим поступком: мы было чаяли, что наша общая служба государыне укрепит нашу дружбу, а ныне видим, что они разврат».

Ход делу дало донесение камер-юнкера князя Несвижского, который после отпуска вернулся из деревни, встретился с Хитрово, а тот ему и наговорил с три короба такого, о чем следовало немедленно известить начальство. Хитрово сказал:

– А у нас много новых вестей, только дурных. Первая новость – государыня поехала в Воскресенский монастырь для того, чтоб старый черт Бестужев удобнее мог в ее отсутствие производить начатое дело. Он написал прошение к государыне, чтоб вышла замуж за Григория Орлова и к этому прошению духовенство и несколько сенаторов подписались, а как дошло до Панина и Разумовского, то Панин спросил государыню, с ее ли позволения это делается, и получил в ответ, что нет.

Далее Хитрово уверенно заявил, что Панин в последнем усомнился, зная, что государыня готова к замужеству, и решил в том ей помешать. Для этого Панин якобы призвал к себе важных сановников и гвардейцев, и они обсуждали это дело как нехорошее и отечеству вредное.

– Это ничего бы, – п родолжал Хитрово, – потому что Григорий Орлов глуп, но больше всего делает его брат Алексей, он великий плут и всему делу причиной.

Тот же Хитрово дал Несвижскому совет, мол, ты езди к Орловым и за всем досматривай, «а мы на собрании своем положим просить государыню, что если она намерена выйти замуж, то у Иванушки есть два брата, а если не согласится за них, то, схватя Орловых, всех отлучить… она сама нам будет благодарна, что мы нарушителя покоя от нее оторвем». Болтал Хитрово также о том, что якобы слышал от Алексея Орлова, что императрица дала Панину подписку, чтоб быть ей не государыней, а правительницей при сыне Павле, и она на то согласилась, но гвардейцы, а также Рославлев и Ласунский крикнули ее императрицей. Ну, а кончил свои излияния Хитрово тем, что всех Орловых надо убить.

Этот отчет Несвияжского пошел в следственное дело. Болтуны были арестованы. Начались допросы. Выяснилось, что никакого «собрания с обсуждениями» не было и в помине. Хитрово рассказал, что в разговорах слышал от зятя своего Василия Брылкина, а зять в свою очередь от родного своего брата Ивана Брылкина, что к нему приезжал сам Бестужев за подписью под некой бумагой, чтоб просить государыню выйти замуж за кого угодно и дать стране наследника, потому что цесаревич Павел слаб здоровьем и еще в оспе не лежал. И говорил Бестужев, что под той бумагой уже многие подписались, и сановники, и духовенство. Рославлев на допросах тоже поминал подписку, но сказал, что она уничтожена.

Следствием руководил сенатор Суворов. Екатерина писала ему: «Нельзя, чтоб Хитрово вздумал, будто я обещала Панину быть правительницей». Еще императрицу интересовало, «судачат ли в городе или еще ничего не знают?» В конце концов, Хитрово во всем сознался и повинился, признавая и двух сообщников своих виновными. В результате следствия выяснилось, что против самой государыни ничего плохого не замышлялось. Заговор напугал императрицу именно тем, что это эти люди – заговорщики – помогли ей занять трон. И они уже недовольны!

По указанию Екатерины дело замяли. Она была замечательным политиком и знала, что не надо дуть на тлеющий костер. Названные Хитрово фамилии, а среди них Панин, Теплов, Глебов, Дашкова, Пасек и т. д. были оставлены без внимания, их вообще не допрашивали. Обвиняемые отделались легкими наказаниями: Хитрово сослан в свою усадьбу в орловский уезд, Ласунский уволен в отставку, но не просто так, а генерал-поручиком, год спустя с тем же чином ушел в отставку и Рославлев.

Следствие велось тайно, скрытно, тем не менее, в столицах появилась масса слухов. Семейные дела царского дома всегда интересовали население, из боязни наказания за пересуды на эту тему, говорили шепотом. Теперь же судачили вслух – выйдет государыня замуж или нет, а если выйдет, то за кого. Болтали, конечно, о странной смерти императора и о наследнике. Тогда-то и появился очень интересный документ – «Манифест о молчании». Свобода свободой, а лишнего не болтай. С «Манифестом» ходили по обеим столицам с барабанным боем и читали громко: «Воля наша есть, чтоб все и каждый из наших верноподданных единственно прилежал своему званию и должности, удаляясь от всяких предерзких и непристойных разглашений. Но противу всякого чаяния, к крайнему нашему прискорбию и неудовольствию, слышим, что являются такие развращенных нравов и мыслей люди, кои не о добре общем и спокойствии помышляют, но, как сами заражены странными рассуждениями о делах, совсем до них не принадлежащих, не имея о том прямого сведения, так стараются заражать и других слабоумных… Если сие наше матернее увещевание и попечение не подействует в сердцах развращенных и не обратит путь их на истинного блаженства, то ведал бы всяк из таковых невеждей, что мы тогда уже поступим по всей строгости законов и неминуемо преступники почувствуют всю тяжесть нашего гнева».

Ну, хорошо, на роток, положим, накинули платок, и развращенные вступили «на путь истинного блаженства», но вопрос о браке государыни не исчез с повестки дня. Григорий Орлов искренне любил Екатерину и, наверное, хотел стать ее мужем. Он, может быть, и не имел великого ума, но был человеком порядочным, в меру тщеславным, не слишком корыстолюбивым. Неизвестно, насколько он был настойчив в своих желаниях. Другое дело Алексей Орлов. Этот имел натуру страстную, широкую, он был куда более хитрый, чем его старший брат, и, конечно, рвался к власти. А Екатерина размышляла. Ее отношение с Григорием и прочими Орловыми – разные вещи, но и с кланом ей ссориться не хотелось. Братья Орловы имели огромный вес в гвардии, и очень нежелательно, чтобы они перешли в противоположный лагерь и организовали свою партию.

Панин был категорически против этого брака. Григорий Орлов жил во дворце рядом с покоями императрицы, Панин жил в том же дворце рядом с покоями цесаревича Павла. Царедворцы часто виделись и вряд ли испытывали от этого радостное чувство. Екатерина знала об этом, но они оба ей были нужны. Панин, блестящий дипломат, фактически заведовал коллегией иностранных дел и был самым ярким человеком в правительстве, он был доверенным лицом императрицы в самых деликатных тайных делах, которые всегда толково исполнял. Правда, он вел себя слишком независимо, но Екатерина пока была вынуждена это терпеть. Известна смелая фраза Панина: «Императрица русская вольна делать, что ей хочется, но госпожа Орлова царствовать не будет», в смысле – не сможет. Говорят, что он высказал это суждение в лицо императрице. Панину не давало покоя еще одно соображение. У Екатерины и Григория есть сын. Это сейчас он бастард, а вступи они в брак, он тоже обретет права на трон. Скорее всего, до этого дело не дойдет, но уж партия создана будет, а это опять интриги и смута.

Екатерина отлично понимала все «за и против» этого дела и решила отказаться от брака. Лучше самой быть хозяйкой в своем доме – России. Она будет править единолично, а в помощники возьмет толковых людей. Зачем ей муж?

В своей интриге Орловы ссылались на прецедент – пусть тайно, но ведь обвенчалась же покойная Елизавета с Алексеем Разумовским, а чем Григорий Орлов хуже? Существует устойчивая легенда о визите канцлера Михаила Воронцова к Алексею Разумовскому. Ее пересказывает всяк по своему, вот одна из версий. Екатерина приказала заготовить два Манифеста. В первом было написано, что она вступает в брак с Григорием Орловым. Во второй бумаге сообщалось о присвоении Алексею Разумовскому титула императорского высочества, поскольку он хоть и тайно, но обвенчан с Елизаветой.

Со вторым манифестом Воронцов и направился в Аничков дворец к Разумовскому. Тот был уже стар, он давно отошел от дел, но был в курсе последних событий. Воронцов предъявил Разумовскому манифест Екатерины и попросил дать бумаги, удостоверяющие его брак с императрицей Елизаветой. Алексей Григорьевич все понял. Он достал из шкатулки заветную бумагу, поцеловал ее и бросил ее в огонь. После чего он спокойно сказал: «Я не был ничем более, как верным рабом ее величества, покойной царицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих… Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов». Воронцов вернулся во дворец и доложил Екатерине о результате своей поездки. Нет бумаги, нет прецедента. Екатерина сказала: «Мы друг друга понимаем. Тайного брака не существовало. Шепот о сем всегда был для меня неприятен. Почтенный старик предупредил меня, но я ожидала этого…»

Шлиссельбургская нелепа

Так называли заговор подпоручика Смоленского пехотного полка Мировича, случившийся в 1764 году. Мирович хотел посадить на трон «Иванушку» – заключенного в Шлиссельбурге императора Ивана VI. Я хочу остановиться на этой «нелепе» подробнее, потому что жизнь и смерть Ивана Антоновича – законного государя – одна из самых грустных в русской истории. Как случилось, что две очень неглупые и добрые женщины – Елизавета и Екатерина – устроили этому юноше не жизнь, а ад. Но при Елизавете он хотя бы был жив, а при Екатерине II, на второй год ее царствования, был убит.

Если кто забыл, хочу напомнить его историю. После царя Федора Алексеевича (1678–1682 гг.) Россией поочередно правили представители двух линий Романовых, линия Ивана и линия Петра. Они были братьями, только матери у них были разные. Когда линия Петра Великого пресеклась, на трон вошли поочередно дочь Ивана Анна (в традиции русской историографии ее зовут Анна Иоанновна) и ее племянница. Племянницу звали Анна Леопольдовна. Она вышла замуж за принца Антона Ульриха Брауншвейгского. Иван Антонович – их первый сын. Мать была при нем правительницей.

Мальчику не было и года, когда случился очередной государственный переворот. Елизавета с гвардейцами заняла Зимний. Зайдя в детскую, она взяла младенца на руки, поцеловала и сказала: «Бедное дитя, ты вовсе безвинно, твои родители виноваты». Вначале Елизавета хотела отправить низвергнутого императора вместе с родителями за границу. 9 января 1742 года семейство прибыло в Ригу. Потом Елизавета одумалась. Ивана Антоновича мог использовать в своих видах прусский король Фридрих II – извечный ее враг. Семью взяли под стражу и отправили в ссылку в Рененбург. Но открылся заговор в пользу Ивана (бабий заговор). Тут уже решили упрятать всю Брауншвейгскую семью в Соловки, но не довезли до места назначения. Семья осела в Холмогорах за высоким частоколом, под стражей, наглухо отгороженная от мира. Мальчик Иван Антонович жил в Холмогорах отдельно, не подозревая, что в соседнем доме живет его отец.

В неволе у опальной семьи родилось еще четверо детей. В 1748 году Анна Леопольдовна умерла. Ее пышно похоронили в Петербурге, но это не облегчило положение семьи. В 1756 году еще одни заговор, Фридрих II собирался с помощью старообрядцев освободить Ивана Антоновича. Мальчика немедленно перевели в Шлиссельбургскую крепость, где он и оставался до своего смертного часа. К нему были приставлены два офицера, Власьев и Чекин, которые ежемесячно писали в Петербург рапорты. В них Иван Антонович назывался «безымянная персона». По тем рапортам известно, что Иван Антонович был крепкого здоровья, но очень косноязычен («маугли» при людях), говорил, обычно придерживая челюсть рукой. Грамотен не был, но знал, что он есть тело принца Иоанна, императора Российского, но тот император давно от мира отошел, а сам он есть только дух. Характер у него был «тяжелый». (А каким он мог быть?). Пленник часто спорил со своими тюремщиками, а они, соответственно, измывались над ним, как могли. Чекин и Власьев имели на руках тайную инструкцию Н.И. Панина, мол, арестанта никому, ни при каких обстоятельствах не отдавать, документам, если будут предъявлять, не верить, «почитать все за подлог и предательскую руку», а если будут освобождать пленника силой, то тут же того пленника убить.

Естественно, что и Петр III и Екатерина любопытствовали, как выглядит сверженный император. Петр видел Ивана Антоновича в марте 1762 года. Екатерина уже 29 июля, то есть сразу после воцарения, отдала приказ привезти Ивана Антоновича в условленное место на встречу с ней. Позднее Бестужев настойчиво сватал ее за шлиссельбургского пленника. Можно представить себе ее негодование! Императрица боялась Ивана, даже такого, почти сумасшедшего. Правда, она хотела облегчить его участь. Для того, чтобы он «навсегда в сохранении от зла остался», Екатерина рекомендовала перевести его в какой-нибудь дальний монастырь и постричь в монахи. Пленника не хотели увезти силой, а потому стали уговаривать его принять постриг под именем Гервасия, но, видно, так и не уговорили.

Известие «о дивах, происшедших в Шлиссельбурге», Екатерина получила в Риге во время поездки по Прибалтике. Донесение пришло от Панина 9 июля 1764 года. Армейский подпоручик Мирович решил освободить из тюрьмы двадцатичетырехлетнего Ивана Антоновича и провозгласить его императором. Мирович напросился караульным офицером в Шлиссельбургскую крепость. В назначенный день он прочитал солдатам заранее заготовленный манифест о смене власти и предпринял с ними попытку освободить Ивана. Сторожившие «безымянного колодника» – Чекин и Власьев – выполнили тайный приказ Панина в точности. Как только грохнула пушка, они тут же убили Ивана Антоновича. Мирович был схвачен, отвезен в Петербург и предстал перед судом.

В результате следствия выяснилось, что никаких политических мотивов за действиями Мировича не стояло, им руководила личная обида. Мирович происходил из знатной шляхетской семьи. Дед его при Полтавской баталии вместе с Мазепой переметнулся на сторону шведов. Всех потомков заклеймили как предателей. И сколько ни доказывал Мирович своей лояльности к существующей власти, он не мог сделать карьеру, не мог получить пансион на трех сестер и вернуть хотя бы частично утраченного семьей имущества, словом, бедствовал.

Но Екатерина не верила, что молодой подпоручик сам, один, решился на такой безумный шаг. Кроме того, она боялась волнений в городе. Но в Петербурге было тихо. В процессе следствия выяснилось, что у Мировича был один сообщник – поручик Великолуцкого полка Ушаков, но поручик утонул при невыясненных обстоятельствах. Мирович во всем покаялся, взяв всю вину на себя.

На этот раз дело кончился казнью. Подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Мирович был казнен на Петербургском острове в Обжорном рынке при огромном скоплении народа. На Руси уже тридцать лет «не казнили смертию», плетьми били, через строй прогоняли – такое было, но чтоб головы рубить… Державин писал, какое впечатление на всех произвело это действо: «Народ, стоявший на высотах домов и на мосту, не обвыкший видеть смертной казни и ждавший почему-то милосердия государыни, когда увидел голову в руках палача, единогласно ахнул и так содрогнулся, что от сильного движения мост поколебался и перила обвалились».

Казнь Мировича произвела в Европе много шума. Дашкова пишет: «За границей же, искренне или притворно, приписывали всю эту историю ужасной интриге императрицы, которая будто бы обещаниями склонила Мировича на его поступок, а потом предала его. В мое первое путешествие за границу мне стоило большого труда оправдать императрицу в этом двойном предательстве. Все иностранные кабинеты, завидуя значению, какое приобрела Россия в царствование просвещенной и деятельной государыни, пользовались всяким самым ничтожным поводом для возведения клеветы на императрицу».

Дома тоже пожимали плечами, помня присказку: «Ищи того, кому это выгодно». С убийством Ивана был удален последний законный претендент на трон. Никаких обвиняющих документов нет. Но и на Бориса Годунова тоже нет документов, а его уверенно считают убийцей царевича Дмитрия. Некоторые историки и по сию пору видят в деле Мировича узор интриги. Пытаются даже приплести к этому делу братьев Орловых, но уж Григорий никак не мог иметь к этому отношения. Во время поездки императрицы по Прибалтике, он находился при ней неотлучно. Соловьев пишет, что в Нарве, где происходила торжественная встреча Екатерины, «на немецкие речи эстляндского рыцарства и нарвского бургомистра именем императрицы отвечал по-русски граф Григорий Григорьевич Орлов».

Работа (1763–1765 годы)

Это не анекдот, а быль: первый раз присутствуя в Сенате, Екатерина вынула свои пять рублей и послала в Академию наук купить атлас империи. Надо было знать, какой страной управляешь. Страна была огромна. Считать казну не имело смысла: она была пуста. Тюрьмы были переполнены ворами и убийцами, крестьяне бедствовали, суды не заботились о соблюдении закона, всюду взятки и лихоимство. Такой виделась империя императрице.

Все иностранные дипломатические кабинеты в России внимательно следили за жизнью русского двора и посылали на родину подробные отчеты (истинное пиршество для историков!). Вот отзыв английского посланника, графа Бекигнема: «Императрица по своим талантам, просвещению и трудолюбию выше всех ее окружающих. Стесненная обязательствами, полученными в последнее время и страшась опасностей, которыми до сих пор она должна была считать себя окруженными, она еще не может действовать самостоятельно и освободиться от множества окружающих себя людей, которых характер и способности она должна презирать».

А вот отрывок из донесения в Париж французского посла Брейтеля: «В больших собраниях при дворе любопытно наблюдать тяжелую заботу, с которой императрица старается понравиться всем, свободу и надоедливость, с которой все толкуют о своих делах и о своих мнениях. Зная характер этой государыни и видя, с какой необыкновенной ласковостью и любезностью она отвечает на все это, я могу себе представить, чего это ей это должно стоить… В одно из последних собраний, когда она была утомлена более обыкновенного разговорами с разными лицами, и особенно с пьяным Бестужевым, с которым у нее был долгий и живой разговор, несмотря на ее старания избегать его, императрица подошла ко мне и спросила, видел ли я охоту за зайцев?.. «Так вы должны находить большое сходство между зайцем и мною: меня поднимают и гонят изо всех сил, как я ни стараюсь избежать представлений, не всегда разумных и честных».

И еще из отчета Бекингема: «Изумительно, как эта государыня, которая всегда была мужественной, слаба и нерешительна, когда дело идет о самом неважном вопросе, встречающем некоторое противоречие внутри империи. Ее гордый и высокомерный тон чувствуется только во внешних делах, во-первых, потому что здесь нет личной опасности, во-вторых, потому, что такой тон нравится в отношении к иностранным державам ее подданным».

Оставим последнее замечание на совести французского дипломата, но в главном они правы – это было очень трудное для Екатерины время. Вначале она решила восстановить власть Сената. До отъезда в Москву на коронацию она присутствовала на заседаниях Сената шестнадцать раз. Скоро она поняла, что это бюрократический, крайне неповоротливый, но сплоченный в желании выжить орган. Хоть и не хотелось Екатерине идти по стопам мужа, она была вынуждена со временем повторять все его нововведения, потому что они соответствовали духу времени. Но это потом, а пока надо противопоставить Сенату Имперский совет, только действовать следует не так ребячливо и бесцеремонно, как Петр III, а постепенно и своевременно.

Все годы правления Екатерина пыталась доказать Европе, ближайшему окружению, потомкам и самой себе, что переворот был благом для России и что она по праву занимает трон. А как же иначе, если убитый муж в силу своих природных качеств был не в состоянии управлять империей.

Петр III упразднил Тайную розыскных дел канцелярию, но создал Тайную экспедицию при Сенате во главе с Шешковским. Сотрудники в большинстве своем остались прежними, только вывеску поменяли. Екатерина «улучшила» указ мужа, переведя Тайную экспедицию из Сената в подчинение генерал-прокурору.

Требовалось разобраться с указом Петра III о секуляризации монастырских земель. Церковь негодовала, хотя еще никто у неё ничего не отобрал. Петр успел только создать Коллегию экономии. «Спасая отечество», Екатерина первым делом распустила Коллегию экономии и указом 12 августа 1762 года вернула монастырям отобранные на бумаге вотчины.

Затем была коронация. Двор оставался в Москве до конца года и начало 1763-го прихватил. В Москве императрица много работала. Необходимо было провести преобразование главного органа управления. Главным лицом в преобразовании Сената был, конечно, Н.И. Панин. Предваряя все обсуждения, он написал некую бумагу, которую и доложил в Сенате. Это была записка о фаворитах. Речь шла о правлении Елизаветы, при котором Шуваловы сильно досадили Панину, он и Бирона вспомнил, но общий тон записки был таков, что всякий угадал бы в нем намек на возросшее влияние Григория Орлова. «Ее величество вспамятовала, – писал Панин про Елизавету, – что у ее отца государя был домовой кабинет, из которого кроме партикулярных приказаний, ордеров и писем, ничего не выходило, приказала у себя такой учредить. Тогдашние случайные и припадочные люди воспользовались сим домашним местом для своих прихотей и собственных видов и поставили средством оного всегда злоключительный общему благу интервал между государя и правительства. Они, временщики и куртизаны, сделали в нем, яко в безгласном и никакого образа не имеющем месте, гнездо всем своим прихотям…» и так далее, доклад был длинный.

Оговорюсь сразу, слово «припадочный» в данном тексте не описка. Словарь Даля дает пояснение – это люди, припадавшие к кому-либо, например, к государыне, то есть фавориты и временщики.

С.М. Соловьев пишет: «Можно представить, какое впечатление на Екатерину должен был произвести этот доклад». Но, видимо, она просто не отнесла его на свой счет, и когда 14 февраля 1763 года была создана комиссия (названная так вместо Императорского совета) из восьми человек, то туда был включен и Григорий Орлов. Каждый член комиссии имел четкие обязанности: Панин – секретарь внутреннего департамента, Воронцов – иностранного, Захар Чернышев – военного и т. д. Обязанности Орлова не были обозначены. Екатерина просто хотела приспособить своего возлюбленного и «припадочного» к государственным делам.

В задачу комиссии входило рассмотреть Манифест Петра III «О вольности дворянства» и дополнить его новыми статьями, если в этом будет нужда. Какими именно? – поинтересовались члены комиссии. А такими именно, чтоб дворянство поняло и оценило «новый залог нашего монаршего к нему благоволения», и при работе над манифестом изобрести такие статьи, которые бы «наивяшше поощряли их честолюбие к пользе и службе нашей и нашего любезного отечества». Туманные пояснения, не правда ли?

Речь шла о вольности дворян, а Петр III много им наобещал. Теперь его надо было переплюнуть, то есть еще больше расширить дворянские привилегии. Н.И. Павленко пишет: «Историк А.А. Кизеветтер удачно классифицировал предложения комиссии, разбив их на три группы. К первой группе он отнес статьи, имевшиеся в манифесте Петра III (освобождение дворян от обязательной службы и право выезда за границу); ко второй группе отнесены новые статьи (освобождение от телесных наказаний и от внесудебных репрессий, отмена конфискации имущества у лиц, подвергшихся наказанию, и передачи этого имущества родственникам); к третьей группе отнесены статьи, отменявшие действующее законодательство (например, получение дворянства по выслуге)». Это значит, получи некто по выслуге первый офицерский чин – вот ты уже и дворянин.

Через полтора месяца комиссия представила проект нового документа о вольности дворян. Душой проекта был Панин. Хоть и невнятно, но он ратовал за конституционную монархию. У Екатерины были другие планы. Это потом ее назовут представительницей «просвещенного абсолютизма», а пока ей конституционная монархия ни в каком виде не была нужна. Она согласна вознаградить дворянское сословие: они дали ей трон. Но слишком много свобод им явно не по карману. Что значит: «дворяне освобождаются от обязательной службы? И как можно награждать дворянством кого не попадя! Но она вынуждена была затеяться с манифестом, потому что покойный муж поставил ее в безвыходное положение. Предложенный Паниным документ «О вольности дворянства» Екатерина нашла дерзким и отменила до лучших времен, но комиссию не распустила.

Теперь комиссия должна была заниматься реконструкцией Сената. И опять восемь сановников не поняли государыню. Екатерина думала с помощью комиссии ограничить власть сенаторов, а Панин с сотоварищами решили усилить Сенат, видя в нем гаранта дворянских вольностей.

Пришлось распустить комиссию и реконструировать Сенат по собственному ее величества желанию и усмотрению. 15 декабря 1763 года Сенат был поделен на шесть департаментов и весь перетасован. Был удален от должности генерал-прокурор Глебов, обвиненный в махинациях с откупщиками. Екатерина спешила избавиться от соратников Петра III.

Здесь под шумок сенатских бурь гетман К.Г. Разумовский подал прошение о признании за родом Разумовских наследственного гетманства. Этим он как бы приравнивал свой недавно крестьянский род к царской фамилии. Екатерина пришла в негодование, но в объяснения входить не стала, а просто указом от 10 декабря 1764 года отменила гетманство. Вместо него учреждалась Малороссийская коллегия. Президентом коллегии и генерал-губернатором Украины был назначен талантливый военачальник П.А. Румянцев.

Дальше волей-неволей необходимо было вернуться к вопросу о секуляризации монастырских земель. Казна была пуста, денег взять было неоткуда, и 12 мая 1763 года Коллегия экономии была восстановлена, на этот раз в нее вошли и духовные лица. Дело довели до конца. Вотчины монастырей были отданы под власть Коллегии экономии, жившие на них крестьяне стали называться «экономическими» и облагались налогом в полтора рубля.

Конечно, духовенство было против нововведения Екатерины, и нашлись бунтари. Одним из них был митрополит Ростовский Арсений Мацеевич (1697–1772 гг.). За свое ослушание он поплатился саном и свободой. Он был властным человеком, в речах не сдержан, в поступках упрям. И наказала его Екатерина не столько за неприятия закона о секуляризации монастырских земель, сколько за обидные и дерзкие слова, за оскорбления императорского величества, мол, не имеет она прав на трон, «величество наша неприродная и в законе нетверда и не надлежит ей престол принимать, но следовало бы Ивану Антоновичу». Наказание было не только жестким, но и оскорбительным. С митрополита Ростовского сняли сан. Вначале ему назначили местом ссылки Ферапонтов монастырь, тот самый, в котором жил в ссылке непокорный митрополит Никон. Но уже в дороге сопровождение получила приказ – везти в Никольский монастырь Архангельской области. Там Мацеевич должен был жить простым монахом, но под охраной, а три раза в неделю использоваться на тяжелых работах.

В Никольском монастыре характер Арсения не изменился, и смирения не прибавилось. После получения известия о смерти Ивана Антоновича он произнес с амвона разоблачительную проповедь. А потом в канцелярии Архангельска появился донос на строптивого монаха, началось следствие. Чем-то Арсений сильно досадил императрице. На этот раз уже и монашеский чин был с него снят. И имя у него отняли. Теперь его рекомендовали называть Андреем Вралем. Его перевели в Ревель, запретив общаться даже со стражей. Солдаты, его охранявшие, не знали русского языка. Есть в этом наказании какая-то изощренная жестокость, недостойная Екатерины. Жалко Арсения Мацеевича!

Политика императрицы в отношении монастырей была безусловно правильной. Другое дело, что Петра III за секуляризацию монастырских земель с престола спихнули, а Екатерину прозвали Великой. Но таковы гримасы истории.

Работы было много и указов много. Например, была создана специальная комиссия, которая должна была ограничить рост Петербурга и Москвы. Столицы пухли на глазах, постоянно расширяясь. Запрещено было строить в черте этих городов фабрики и заводы. Хлеб и соль постоянно дорожали, правительство с этим боролось. Екатерина приказала на время запретить вывоз хлеба за границу. Разбойников была тьма, их ловили и люто наказывали. Еще крестьянские волнения, куда же без них. Опять указы! Заводские крестьяне тоже бунтовались. На Сенате был поставлен вопрос: а не заменить ли крепостных вольнонаемными? Хорошее предложение, но пространства России слишком обширны, а людей мало. Разве что переселить на пустующие земли «иностранные народы»? Как мы видим, этот вопрос стоял перед Россией уже 250 лет назад. Да на наши пустующие земли половину земного шара можно было переселить. Да кто ж поедет…Холодно!

И еще лихоимство, стало быть, взяточничество. Екатерина очень по этому поводу негодовала и повторила указ, принятый еще Елизаветой, укоряя своих подданных за то, что они смотрят на службу, как на кормление: «…ищет ли кто места – платит; защищается ли кто от клеветы – обороняется деньгами; клевещет ли на кого-то – все происки свои хитрыми подкрепляет дарами». Одно можно сказать в утешение, это болезнь общая, вечная и не только наша. Ею весь мир болен.

Была учреждена Медицинская коллегия. Было создано «Вольное Экономическое общество к поощрению в России земледелия и домостроительства». Экономическое общество ставило перед собой задачу разумно преобразовать хозяйство, как помещика, так и крестьянина: повысить урожайность, улучшить животноводство, обеспечить сохранность урожая и т. д. Время показало, что «Вольное экономическое общество» необходимо России, оно просуществовало до 1917 года.

А теперь о делах, касающихся воспитания юношества, здесь Екатерина II была истинным преобразователем.

Дела воспитательные и богоугодные

Проблема образования, в частности женского, волновала Екатерину всегда. Первым помощником ей в этом деле стал И.И. Бецкий (1704–1795 гг.) – незаконный сын князя И.Ю. Трубецкого, отсюда фамилия (отбросили первых три буквы). Во время заграничных поездок он ознакомился с педагогическими системами запада, читал Гельвеция, Локка, Руссо, посещал учебные заведения Европы, а потом в России фактически создал свою педагогическую систему.

В марте 1764 года императрица утвердила доклад Бецкого «Генеральное учреждение о воспитании юношества обоего пола». Говоря про мужской пол, Бецкий имел ввиду преобразование Шляхетского кадетского корпуса в закрытое учебно-воспитательное заведение. Женскому воспитанию тоже было уделено внимание: 5 мая 1764 года был утвержден устав об утверждении «Воспитательного общества при Воскресенском Смольном монастыре».

В том месте, где Нева круто изгибается в сторону Финского залива, еще при Петре I был построен смольный двор, где хранили и варили смолу для кораблей Адмиралтейской верфи. Рядом был построен дом для царя, который прозвали Смольный дворец.

После смерти Петра дворец – очень скромный – перешел в собственность супруги его Екатерины I, а потом дочери – цесаревны Елизаветы Петровны. Смольный двор со складами, оборудованием и производственными чанами перенесли в другое место, но название осталось. Именно из Смольного стылой ноябрьской ночью шла Елизавета с гвардейцами-преображенцами в Зимний брать власть.

Потом Смольный дворец сгорел, и в память знаменательного события Елизавета решила на месте погорелья построить обитель – Воскресенский Новодевичий монастырь. Строил его любимый императрицей Бартоломео Растрелли. В конце жизни великий архитектор составил «Общее описание всех зданий, дворцов и садов», то есть список своих работ. Про Воскресенский Новодевичий монастырь он написал: «По моему возвращению из Москвы я начал большое здание Монастыря для благородных девиц, который должен был содержать 120 келий, кроме того, большое здание для госпожи настоятельницы с большой трапезной».

Растрелли возвел истинное чудо, хоть и не успел довести дело до конца. Великолепный пятиглавый собор после смерти создателя стоял без отделки, но кельи для монахинь были полностью обустроены. Для народа Вознесенский монастырь так и остался в прежнем прозвании – Смольный.

Вот в нем и решила императрица Екатерина II, слегка потеснив монашек, разместить «Воспитательное общество благородных девиц». Это был смелый поступок. В середине XVIII века мысль о специальном женском образовании просто никому не приходила в голову. А Екатерине пришла. Кто главный воспитатель мальчиков в семье? Конечно, мать, и желательно, чтобы она была образованной. Если посмотреть на картину русского общества в целом, то со всей ответственностью можно сказать, что образованная мать поможет императрице в ее великих планах улучшения общественных нравов.

В основу воспитания девиц было положено учение Руссо: человек от природы добр, в младенчестве он не имеет дурных наклонностей, и только окружающая его действительность и порочные люди оказывают на него дурное влияние. А потому единственный инструмент, с помощью которого можно уничтожить в характере зло и пробудить добро – воспитание. Екатерина решила создать «новую породу людей». Про генетику тогда и не подозревали, им и карты в руки.

Поскольку дворянские семьи в большинстве своем были малокультурны и необразованны, а домашнее образование оставляло желать лучшего (вспомним «Недоросля» Фонвизина), детей необходимо было забрать у родителей в специальное закрытое учебное заведение (интернат).

200 девочек дворянского сословия возрастом не позднее шести лет были приняты в Смольный. Срок пребывания в обществе 12 лет. С родителей брали подписку, что ни при каких обстоятельствах они не заберут ребенка назад. Девочек полностью изолировали от родителей, никаких летних отпусков, свидания тоже были запрещены. Можно себе представить, с какими воплями отпускали матери в Смольный свое чадо.

Девочек учили закону Божьему, французскому языку, словесности, географии, истории, рисованию, давали основы физики и математики, были еще танцы, политес, был даже такой предмет, как «домашняя экономия». Смолянки имели четыре возрастные группы. Все они носили форму определенного цвета: голубую (младшие), коричневую (с десяти лет), серую (с 13 лет) и белую. Белые платья носили уже выпускницы. После окончания Смольного они либо выходили замуж, либо получали должность при дворе.

Бецкий очень серьезно относился в подбору учителей и воспитателей. Устав Смольного рекомендовал «относиться к воспитанницам с кротостью, благопристойностью, учтивостью, справедливостью, а также с непритворной веселостью и отсутствием лишней важности в обращении». Педагоги должны были воспитывать «повиновение начальствующим, взаимную учтивость, кротость, воздержание, равенственное в благоденствии поведение, чистое к добру склонное и простодушное сердце…». Не допускались уныние, грусть, досада, гнев. Известная смолянка Глафира Алымова пишет в своих «Памятных записках»: «Это была община сестер, подчиненных одним правилам, единственным отличием служили достоинства и таланты», – во рту сладко от всех этих слов.

Девочки есть девочки, были и уныние, и слезы, и ссоры, а больше, чем таланты и достоинства, ценилась красота. Очень популярна среди воспитанниц была игра в «перечисления», в которой перечислялись по списку самые красивые и некрасивые воспитанницы. Вот уж где страсти кипели!

Императрица лично курировала Смольный, присылала множество книг для самостоятельного чтения. При обществе был создан театр, пьесы для постановки выбирала сама императрица, был там и балет. О Смольном писали в «Санкт-Петербургских ведомостях»: «…в балете девицы белого цвета, можно сказать, составлены были из Грациев». В 1765 году при Смольном было открыто училище для мещанских и купеческих детей, для них построили отдельное здание, они не общались с дворянками, но начальство у тех и других было общее.

Позднее про смолянок, которые были образованны, естественны в поведении, не жеманны и любознательны, говорили, что они совершенно не знают реальной жизни. Например, они понятия не имели, что, например, в Москве была чума, что по России прокатилось пугачевское войско. Но это не умаляет заслуги Екатерины, Бецкого и прочих в создании Смольного института, он просуществовал до самой октябрьской революции 1917 года. И если позднее о ком-то говорили – она смолянка, это значило, что на эту женщину можно положиться – она образованна, умна, умеет себя вести и имеет высокие понятия о нравственности.

Еще одно наиважнейшее дело этого времени. В 1764 году в Москве было заложено здание для Воспитательного дома, созданного по инициативе Бецкого при самом тесном участии императрицы. Это был дом для незаконнорожденных детей. Строительство только началось, но уже поступили 19 младенцев. Что делать? Приняли, первых двух назвали Екатериной и Павлом. Но кормилиц не было, не успели об этом позаботиться. И Екатерина, и Павел умерли, остальных младенцев пришлось на время отдать в семьи.

Воспитательный дом существовал за счет пожертвователей, императрица тоже была в их числе. Подчинялся Дом опекунскому совету, Бецкий был его почетным попечителем. В госпиталь родительницы приходили за неделю до родов и оставались на две недели после. Роженицам разрешалось не называть своего настоящего имени. Оставив госпиталь, они могли посещать собственных детей.

Воспитателей и воспитательниц брали из русских. Мальчиков учили ремеслам, девочкам тоже придумывали профессию, которая могла бы их прокормить по выходе из Воспитательного дома – рукоделие, кулинария. Обряд приема младенцев был следующий: их принимали, регистрировали, на шею вешали крест с написанным номером, затем их осматривал лекарь. При младенце в течение двух лет находилась кормилица, затем его отправляли в «общие покои».

Установка Бецкого была – труд делает человека здоровым, разумным и нравственным. Лозунги те же, что и в Смольном. Всем живущим в доме надлежит отвергнуть печаль и уныние, быть всегда «веселу и довольну», петь и смеяться. Это есть прямой способ к произведению людей здоровых, доброго сердца и острого ума. Дети должны были гулять, то есть быть на свежем воздухе, особое внимание уделялось играм.

На бумаге все хорошо, а как там было на самом деле – Бог весть. Известно, что смертность среди воспитанников была очень высокая. Но и в XVIII веке, и в XIX детская смертность была очень высокой и в самых благополучных семьях. Были и лекари, и повивальные бабки, но дети часто уже рождались больными, а лечить не умели. Здание Воспитательного дома великолепно. Со временем дом расстроился, благополучно пережил пожар 1812 года и радует взор москвичей по сей день.

В подчинении Бецкого находилась также Академия художеств. Ранее ей заведовал Иван Иванович Шувалов, фаворит покойной Елизаветы Петровны. Отношения с Екатериной у него не сложились, и он уехал за границу. Императрица предложила занять этот пост Бецкому – временно, но оказалось – навсегда. В Академию принимали детей с шести лет, если они показывали склонность к художеству. Принимали детей любого сословия, даже детей крепостных, если у ребенка имелась увольнительная от его господ. Учили девять лет. Вот некоторые имена выпускников Академии художеств: В.Л. Боровиковский, Ф.С. Рокотов, Д.Г. Левицкий, П.И. Соколов, С.Ф Щедрин, Ф.И. Шубин… Достойные имена.

И последнее, не относящееся к педагогике богоугодное дело. В России узаконили картофель. Он появился еще при Петре I, но в дело не пошел. Одним из самых достойных губернаторов при Екатерине был Яков Ефимович Сиверс, в его ведении находилась Новгородская губерния (Великий Новгород). Именно по его инициативе в Ирландии был закуплен картофель, земляные яблоки, как тогда говорили. С.М. Соловьев: «Сенат приказал выписку этих яблок поручить медицинской коллегии, но с тем, чтобы она поручила это кому-нибудь из купцов частным образом. Императрица приказала на выписку картофеля употребить до 500 рублей».

Бецкий Иван Иванович (1704–1795 гг.)

Иван Иванович Бецкий, как уже говорилось, был внебрачным сыном генерал-фельдмаршала Трубецкого Ивана Юрьевича и родился в Стокгольме. Шла война со Швецией, генерал-фельдмаршал попал в плен, в котором находился 18 лет, до заключения Ништадского мира в 1721 году. В Стокгольме Трубецкого посетила жена. Там она узнала о появлении внебрачного ребенка и ввела его в семью.

Образование Бецкий получил в Дании. Там же поступил в кавалерийский полк, но на первом серьезном учении был сброшен лошадью. Проскакавший над ним эскадрон сильно помял незадачливого кавалериста и навсегда отвадил его от военной карьеры. Он вышел в отставку и отправился путешествовать по Европе. К этому времени относится его знакомство с герцогиней Иоганной Елизаветой Ангальт-Цербстской (матерью Фике).

С 1729 года он исполнял обязанности адъютанта при отце, его также посылали за границу с дипломатическими миссиями. Иван Иванович обладал веселым нравом, легким характером и полезным свойством нравиться царственным дамам. Входя на трон в 1741 году, Елизавета собственноручно повесила на грудь его орден и ленту Святой Екатерины. Вскоре к русскому двору прибыла невеста наследника Софья Ангальдт-Цербстская. Бецкий был назначен состоять при ее матушке герцогине Иоганне-Елизавете, они очень подружились. Именно это обстоятельство, а также особое положение, которое впоследствии занимал при Екатерине Бецкий, дало почву для диковинной, но живучей сплетне. Говорили, что Екатерина не больше и меньше, как побочная дочь Бецкого. Слухам этим нельзя верить, они совершенно беспочвенны.

В отставку Бецкий вышел в сорок три года в чине генерал-майора и уехал в Париж. Там он прожил долго. Проникнулся идеями энциклопедистов. Заинтересовался педагогикой и, кстати, познакомился с мадам де Лафон, которая впоследствии стала бессменной правительницей Смольного.

Петр III вернул Бецкого в Россию и назначил его управлять канцелярией строения домов и садов Его величества. Переворот 1762 года сыграл особую роль в его судьбе, потому что он сам выдвинул себя на первое место и очень обижался, если кто-то сомневался в этом. Во время «революции» Бецкий был очень активен, в частности, ему поручено было раздать деньги солдатам, которых еще ранее нанял Орлов. В благодарность за усердие Екатерина наградила Бецкого орденом и значительной суммой денег.

Многие современники, например, Дашкова, относились к Бецкому слишком критично. Русская историография тоже «не доверяет» Бецкому, считая его слишком легковесным. Виной тому был его уживчивый, иногда беспринципный характер, любовь к интриге (этим болел весь двор), наверное, он был излишне манерен, а может, болтлив, мог быть смешным. Не помню, где Гете дает характеристику неким дамам, де, «они лучше, чем их репутация». Эта цитата вполне применима к Бецкому. Екатерина была с ним очень дружна. Он был для нее, как говорили тогда, «домашним человеком», то есть вхож в любое время. Бецкий долго исполнял обязанности чтеца, Екатерина любила за рукодельем слушать чтение вслух.

Вот суть отношения Екатерины к Бецкому: она была к нему снисходительна, как к балованному ребенку, но при этом очень ценила и глубоко уважала. В Париже он вволю надышался воздухом свободы, знал толк в живописи и музыке, а главное, был озабочен, равно как и сама Екатерина, проблемами улучшения человеческой породы.

Однако доступ к политическим государственным делам был для него закрыт, но пашня, которую он взялся возделывать, была столь обширной, что ему хватило ее на всю оставшуюся жизнь. За его активную педагогическую и богоугодную деятельность Екатерина произвела его в действительные статские советники и щедро награждала, но большую часть этих денег он употреблял на благотворительные нужды. В 1778 году он был награжден Сенатом большой золотой медалью «за любовь к отечеству». Надо помнить, что именно Бецкий положил начало женскому образованию в России, именно он начал организованно учить мещан обоего пола.

Не будем забывать также и о его прежней должности в канцелярии строения домов и садов Его величества. При его непосредственном участии были созданы Фальконетом памятник Петру I, дивная решетка Летнего сада, облицовка набережной в гранит.

Было у него и то, что мы называем хобби, причем весьма экзотического свойства. Кто в XVIII веке знал слово «инкубатор» в нашем понимании, а Бецкий интересовался этой проблемой и разводил «искусственных» цыплят. Или, скажем, шелковичные черви… Разводя в своем доме этих червей, он вовсе не собирался наладить производство шелка. Но ведь интересно же, как эта безобразная тварь ухитряется ткать тончайшую и крепкую нить, из которой создаются дивные, воздушные ткани!

Скончался Бецкий в возрасте девяноста одного года (по тем временам – рекорд долголетия). Державин написал на его смерть оду под названием «На смерть благотворителя». Ода длинная, приведу только заключительные стихи.

Луч милости был, Бецкий, ты!

Кто в бронях лил потоки крови,

кто грады в прах преобращал, —

Ты, милосердья полн, любови,

Спасал, хранил, учил, писал;

Кто блеск любил – ты устранялся,

Кто богател – ты ущедрялся;

Кто расточал – ты жизнь берег;

Кто для себя – ты жил для всех.

Комиссия об «уЛожении»

Занимая трон, Екатерина издала Манифест, в котором поклялась ввести «такие государственные управления, по которым правительство любезного нашего Отечества… имело свои пределы и законы к соблюдению доброго во всем порядке».

Прочитав за восемнадцать лет «великокняжеской доли» пару шкафов книг, а в большинстве своем французских просветителей, она захотела удивить европейский мир широтой своих знаний и стать самой просвещенной монархиней мира, сохранив при этом самодержавие в полной чистоте, то есть не иметь рядом никакого законодательно оформленного совещательного органа. Советоваться буду, но только когда мне вздумается и о чем вздумается. Главным, по ее мысли, было дать государству добрые законы, что правильно.

Для этого она написала (собственноручно!) «Наказ» – руководство комиссии для составления нового «Уложения». «Наказ» был начат в январе 1765 года и готов к началу 1767 года. Два года она читала и писала. Ей мало было книг, она переписывалась с самими авторами. Переписку с Вольтером она начала еще в бытность великой княгиней, но в 1765 году эти письма приобрели особый смысл. Теперь она стала императрицей великой страны, вершительницей судеб, и Вольтер не скупился на комплименты, чем очень поддерживал ее в работе. Тем более, что комплименты великого писателя имели реальную основу. Екатерина пропускала идеи просвещения через себя, и только после этого выплескивала их на бумагу.

Дидро тоже был почитателем Екатерины, отдавая должное не только ее уму и образованности, но и щедрости. Императрица купила у него за 15 000 франков библиотеку. Мыслителю не хватало денег на свадьбу дочери. Екатерина оставила библиотеку у Дидро, предоставив ему право пользоваться книгами до смертного часа, да еще и деньга заплатила как хранителю ее собственности. Зарплата была 1000 франков в год и выплачена была за 50 лет вперед. Понятно, что Дидро обожал русскую императрицу.

«Наказ» – действительно удивительное сочинение. Заслуживает также удивления и уважения работоспособность Екатерины. Вопрос только, понимала ли она сама, что пишет произведение, которое в наше время отнесли бы к разделу фантастики? Или в XVIII веке люди были чище и наивнее нас?

«Наказ» представляет собой компиляцию из книг весьма уважаемых авторов: Монтескье, Беккариа, Бильфельда, Юста и пр. В пиcьме к Д’Аламберу она пишет: «Вы увидите, как я там на пользу моей империи обобрала президента Монтескье, не называя его». В чувстве юмора ей не откажешь. А вот письмо Фридриху II, она выслала ему немецкий перевод «Наказа»: «Вы увидите, что я, как ворона в басне, нарядилась в павлиньи перья; в этом сочинении мне принадлежит лишь расположение материала…»

Да, компиляция материала, но какого материала! Весь труд – 20 глав, состоящий из 526 частей (из них 245 некий конспект по трудам Монтескье). Весь «Наказ» был проникнут гуманным духом эпохи Просвещения.

В своем наказе Екатерина хотела приспособить европейскую мысль к нашей необъятной стране. Она настаивала на самодержавии, поскольку никакая другая власть «не может действовать сходно с пространством столь великого государства» (опять наши размеры виноваты!). Парламент, по мысли Екатерины, для России «разорителен» (может, потому, что перессорятся, переругаются? – Авт.), а монархия – в самый раз. Цель самодержавия состояла не в отнятии вольности у дворян, «но чтобы действия их направить к получению самого большого добра».

Во главу угла ставились законы, и только их должен был бояться подданный. «Всякий закон должен написан быть словами вразумительными для всех, и при этом очень коротко».

«Наказ» выступал против пыток и смертной казни. Екатерина отменяла старое правило, по которому наказывали одинаково как за свершившееся преступление, так и за желание его совершить. «Человека нельзя считать виновным прежде приговора судейского, а законы не могут лишить его защиты своей прежде, нежели доказано будет, что он нарушил оные». Замечательное высказывание!

«Наказ» выступал против религиозных преследований и даже затронул крестьянский вопрос, но боком, чуть-чуть. Крепостное право незыблемо, а потому его и обсуждать нечего. Другое дело, что Екатерина выступила против рабства, но только как понятия, считая, что применение самого слова «рабство» в России неуместно. Однако у историков существует мнение, что она в своем труде более подробно рассматривала этот вопрос. Вот отрывок из ее письма к Д’Аламберу: «Я зачеркнула и сожгла и разорвала больше половины, и Бог весть, что станется с остальным». Она сожгла часть текстов, повинуясь не внутреннему побуждению, а по советам неких близких к ней вельмож, которым давала читать отрывки из своего произведения. Люди эти зачастую придерживались прямо противоположных взглядов.

Как известно, Россия до этого времени жила по «Уложению» 1649 года, составленному при Алексее Михайловиче и дополненному указами Петра I. Екатерина фактически продолжала чужую неоконченную работу. В 1754 году, еще при Елизавете, была составлена комиссия, которая написала две части нового «Уложения», и в 1761 году по предложению Сената указано было прислать от провинций выборных для ее обсуждения. Но выборы тогда были сорваны. Сенат, с одной стороны, призывал «сынов Отечества» поработать на его благо, а с другой – грозил за неявку конфискацией имущества. Население отнеслось с равнодушием и обидой к этим призывам.

14 декабря 1766 года был обнародован Манифест о созыве депутатов в Комиссию для сочинения проекта нового «Уложения». Депутаты ехали от всех сословий. Собралось 565 депутатов: 30 % дворян, 35 % от городов, 14 % от государственных крестьян, от высших государственных учреждений 5 % и от прочих групп населения (в них входили казаки и некочующие народы) – 5 %. Депутаты должны были привести свои наказы с изложением нужд и пожеланий. Крепостное крестьянство в расчет не принималось – они были рабы.

Все было обставлено очень торжественно. По всем церквям три воскресенья подряд читали Манифест о созыве депутатов в комиссию. Депутатам назначалось жалованье. Звание депутата поднималось на небывалую высоту. Депутаты на всю жизнь освобождались от смертной казни, «какое бы прегрешение ни сотворили», личная их безопасность охранялась «удвоенной карой», им давались особые значки, которые дворяне могли внести в свой герб для гордости потомков.

Начались выборы. А.Т. Болотов (1738–1833 гг.), известный писатель, мемуарист, мыслитель, а по совместительству ученый-ботаник и садовод, весьма критически относился к отбору людей для работы в Комиссии. В депутаты попадали не самые достойные люди. «Выборы начались производимым быть везде по пристрастиям; выбирали и назначали не тех, которых бы выбирать к тому надлежало и которые к тому были способны и другие достаточные, а тех, которым самим определиться в сие место хотелось, не смотря нимало, способны ли они к тому были или неспособны».

30 июля 1767 года Екатерина II открыла Комиссию об «Уложении». К этому времени в Москву приехало уже около 460 депутатов. В великий день они собрались в Кремле в Чудовом монастыре. Екатерина ехала в Кремль из Головинского дворца, где остановилась, торжественным эскортом. Впереди – придворные в 16 парадных экипажах, затем карета императрицы: 8 лошадей цугом, она в красной мантии и малой короне. Далее взвод кавалергардов, возглавляемый своим начальником графом Григорием Орловым, а за кавалергардами в карете ехал великий князь Павел Петрович. Мальчику было уже тринадцать лет.

Императрица пожаловала в Успенский собор, туда же потянулись и депутаты. Православные вошли в собор, иноверцы остались снаружи храма. Отстояли службу, Екатерина направилась в Кремлевский дворец, а депутаты стали подписывать присягу, в которой клялись «приложить чистосердечное старание в великом деле сочинения нового проекта «Уложения», соблюдая богоугодные правила: человеколюбие, добронравие…далее «по протоколу».

Во дворце Екатерина встретила своих депутатов, стоя на тронном возвышении, перед ней крытый красным бархатом стол, на котором лежал большой «Наказ». По левую руку от Екатерины стояли великий князь Павел Петрович, представители правительства, иностранные послы. Слева статс-дамы, фрейлины и прочие представительницы слабого пола. Первым выступил митрополит с пышной хвалебной речью, затем вице-канцлер. Он обращался уже непосредственно к депутатам, призывая их употребить все силы, дабы потомкам показать… и т. д.

На другой день, 31 июля, в Грановитой палате началась работа: стали выбирать маршала. Депутатов было 428 человек. Предложено было пять кандидатур, из них трое братьев Орловых: Григорий, Иван и Федор. Дальше активные дебаты, самоотводы. Кончилось дело тем, что на другой день маршала назначила сама Екатерина. Им стал Александр Ильич Бибиков, депутат от Костромы. Ему и вручили маршальский жезл.

Началось чтение большого «Наказа». Вот что пишет об этом С.М. Соловьев: «Наказ»… судя по дневной записи, был выслушан с восхищением, многие плакали, особенно когда читали слова: Боже, сохрани, чтоб после окончания сего законодательства был какой народ больше справедлив и, следовательно, больше процветающ…» Восторг был столь велик, что в благодарность Екатерине был предложен титул Великой, Премудрой матери Отечества. Екатерина его не отвергла, но и не приняла. Время для высокого титула еще не пришло.

Далее пошла работа, и была она очень трудной, сложной и крайне неповоротливой. Задумывая свое предприятие, Екатерина хотела «испытать почву прежде, чем сеять». Время сева пришло. Депутаты ведь тоже писали наказы, «как переустроить Россию», но их наказы очень отличались от наказа императрицы. Соловьев пишет: «…мысль русских людей по недавности знакомства с наукой с великими усилиями вращалась в новом мире политических и юридических понятий, что отражалось в речи, тяжелой, неправильной и темной».

Писать наказ – значит жаловаться. Жаловались на несправедливость, на разбои, на пьянства судейских и чиновных, на высокую плату в судах – судебные издержки. Иные наказы требовали смертную казнь для строптивых крепостных, требовали, чтоб не ставили в вину помещику, если крепостной умрет при наказании батогами или палкой. Наказывают ведь за дело, а поди – проверь.

Наказы были самые разные. У волоколамских дворян, например, «все было хорошо», и единственный наказ от общества депутату: «крайнее старание приложить об изготовлении статуи императрицы». Это они называли «главнейшей своей нуждой». Каргопольские крестьяне просили разрешения ловить зверей и птиц круглый год. Обсуждали долго… Один из депутатов подвел итог: «…если ловлю дозволить во всякое время, то зверей и птиц не убавится, а если запретить, то не прибавится – уменьшение и умножение состоит во власти Божией». Дворяне из Костромской губернии жаловались на ограничение частного винокурения.

А ведь таких наказов, пожеланий и просьб собрали со всей России тонны. Их прочитать времени не хватило, не то что обсудить. Наказы часто противоречили один другому. Конечно, депутаты ссорились, иные и вовсе вели себя непотребно, таких штрафовали.

Постепенно с мелких вопросов стали подбираться к более крупным – государственным. Обсуждение вызвали сословные права и обязанности. Очень горячими были дебаты по разногласиям самого дворянского сословия. До Петровского времени в благородных ходили важные бояре и «худые детишки боярские», чести много, а земли и денег нет. Все они были объединены военной службой. Они были защитники Отечества и уже по определению были выше тех, кто занимался ремеслом и хлебопашеством. За верную службу «худые детишки» получали земли, а к этой земле прикрепляли крестьян – будущих крепостных. В XVI веке в «благородные» уже попали землевладельцы, появился новый высший класс – дворянство. Первоначально его называли по-польски – шляхта, своего точного называния не было, потом наши шляхтичи стали дворянами.

Но Петр I все перепутал. При нем рядового солдата за безупречную службу могли сделать офицером, а потом и дворянством наградить. Это что же получается? Дворянин сдал «своего человека в солдаты», а потом этот «человек» может опередить своего господина по службе? И вот ты уже подчиненный у собственного крепостного! А уж когда он дворянство получает за выслугу лет – тут только руками развести.

Сильно негодовало дворянское сословие! Потомки князей воевали с новым дворянством, все дворянство – с купечеством, которое тоже хотело иметь право покупать землю и рабов. Дворянство, в свою очередь, хотело получить право заводить фабрики и заводы, потому что должно же чем-то богатеть. Обсуждался вопрос, можно ли продавать крестьян купцам в розницу, то есть без земли. Дворянство отвергло его как безнравственный по отношению к крестьянству, хотя само продавало крестьян и семьями, и в розницу, и с землей, и без земли.

«Наказ» Екатерины отнес к среднему (городскому) сословию художников, ученых не из дворян и духовенство. Синод тут же возразил: духовенство – особое сословие на Руси и должно быть приравнено в правах к благородным. Духовенству объяснили, что их приравнивают к ученым. Но ученые, в свою очередь, обиделись, что их ставят наравне с купцами и, стало быть, они подлежат подушной подати и рекрутским наборам.

Краешком был задет и вопрос о крепостных крестьянах – рабах. С одной стороны, их можно за провинность убить, понеже раб есть собственность, но, с другой стороны, он не «раб», а «ревизская душа», то есть собственность государства. На собственность государства посягать ни-ни. Были депутаты, которые подали голос в защиту крестьян от жесточайшего произвола помещиков. Они не нашли поддержки, кому же захочется делиться правами на свое добро, даже если это добро – человек?

Деревня меж тем жила в постоянной тревоге. Прошел слух, что господских крестьян заберут в казну, как и церковных. От рабов поступало огромное количество челобитных, но их запретили не только рассматривать, но и вообще принимать. Челобитчиков наказывали плетьми, те в свою очередь расправлялись с помещиками со всей жестокостью.

В декабре 1767 года Комиссия была переведена в Петербург и с 18 февраля 1768 года возобновила заседания в Зимнем дворце. Начались обсуждения судебных законов – самых сложных и запутанных.

В декабре 1768 года работа Комиссии была прекращена в связи с турецкой войной и народными брожениями. Депутаты отправились воевать и усмирять подданных. Остались только частные комиссии, которые работали несколько лет, во время войны прекратили работу якобы на время, но после пугачевского бунта, так ее и не возобновили.

Запад скептически отнесся к работе комиссии над «Уложением». Плохо отнеслись и к самому «Наказу», французский посол назвал все это комедией, английский посол тоже употребил в оценке работы депутатов театральный термин – «подмостки». Болотов, наш ехидный критик, писал: «…предвидел, что из всего этого великого предприятия ничего не выйдет, что грому наделается много, людей оторвется от домов множество, денег истратится на содержание их бездна, вранья, крика и вздора будет много, а дела из всего того не выйдет никакого и все кончится ничем».

Екатерину очень обидела такая оценка ее работы. Ее не поняли! Вольтер и Дидро дали самую высокую оценку ее «Наказу». И каково же было ее разочарование, когда она узнала истинную оценку Дидро ее «Наказу». Это случилось много лет спустя, когда умер Дидро и ее собственность – библиотека – попала в Петербург. С книгами в руки Екатерины попали и записки мыслителя, в которых он писал, что никакие законы не помогут улучшить социальный строй в стране, если в нем существует рабство. Она столько сделала этому человеку, а он смеет критиковать ее так беспощадно!

Это был уже 1785 год, перед нами другая женщина, поэтому отповедь Дидро в письме к Гримму, ее постоянному адресату, звучит вполне правомочно: «Это сущий лепет, в котором нет ни знания вещей, ни благоразумия, ни предусмотрительности; если бы мой «Наказ» был составлен в духе Дидро, он бы перевернул все вверх ногами». А ведь она, пожалуй, права, вздумай отменить крепостничество. Против его отмены были не только помещики, но и сами крестьяне. А Екатерина чистосердечно добавляет в письме, что за 18 лет существования ее «Наказ» «…не только не причинил кому-нибудь зло, но все то хорошее, что произошло затем… является лишь следствием принципов, установленных этим наказом».

Комиссии об «Уложении» не удалось составить нового кодекса законов. «Наказ» Екатерины стал всего лишь литературным произведением. При советской власти считалось, что «Наказ» в XVIII веке входил в разряд запрещенных книг, т. е. к нему имели доступ только чиновники высокого ранга и депутаты, и что даже эта публикация «Наказа» состоялась только после цензуры и основательной чистки. Новейшая (наша, 2014 года – что-то будет потом? – Авт.) историография доказывает, что это не так. «Наказ» при жизни Екатерины печатался семь раз общим тиражом около 5 000. Книга была в широком доступе и переводилась за границей. Но до реализации высказанных Екатериной идей тогда еще Запад не дорос, а она вознамерилась высадить их на тощие российские земли. Но слово было сказано, идеи остались, было о чем говорить и мечтать.

Дела внешние

Славу Великой Екатерина в большей мере приобрела своей внешней завоевательной политикой. Она понимала, что политика ее должна быть национальной, однако не стала рвать мирный договор, заключенный Петром III с Фридрихом II, а объявила нейтралитет. Без поддержки России Семилетняя война быстро кончилась (1763 г).

Во главе внешней политики России стоял граф Никита Иванович Панин (1718–1781 гг). Он стал фактическим канцлером после отъезда за границу М.И. Воронцова (уехал в двухгодовой отпуск). Панина назначили заменить Воронцова временно, но тот ушел в отставку, и Панин исполнял должность канцлера без малого 20 лет.

Елизавета Петровна заметила Панина, когда тот еще служил в конногвардейском полку. Пристальное внимание императрицы не произвело на него впечатления. Существует анекдот, что Николай Иванович не попал на свидание к Елизавете, потому что заснул на стуле в ее прихожей. Но фаворит Иван Иванович Шувалов не хотел рисковать, и на всякий случай позаботился о высылке Панина за границу. Никита Иванович получил должность посла в Дании, затем в Швеции. Пребывание в этих государствах на всю жизнь сформировало его политические взгляды. Здесь он получил дипломатическую выучку и проникся идеями просвещения.

В 1760 году Елизавета вернула его в Россию и сделала воспитателем наследника Павла Петровича и обер-гофмейстером русского двора. Эта должность была не только почетной, она имела свои преимущества. Панин имел возможность видеться и с императрицей, и общаться с малым двором. Тогда-то он смог ближе познакомиться с великой княгиней Екатериной. Петр III к нему благоволил и удостоил чином генерал-аншефа. Панин категорически отказался, он был сугубо штатским человеком. Император сказал: «Мне говорили, что Панин умный человек. Могу ли я этому верить?». Однако наказывать ослушника не стал, а дал партикулярную должность той же значимости по табели о рангах.

Вечный холостяк, человек безбытный, Панин все свои силы отдал служению России. «Где прямая служба Отечеству призывает, тут не должен быть слышен голос своих собственных нужд», – писал Панин, и это была его жизненная программа. Он способствовал занятию Екатериной трона, правда, рассчитывая не на Екатерину, а на ее сына Павла. Императрица знала об этом, но при этом безоговорочно доверяла Панину. Все годы работы в Иностранной коллегии он был правой рукой Екатерины.

Все планы императрицы грешат гигантоманией. Не избежал этой участи и Панин. В 1764 году – время осмысления новой внешней политики, он предложил свой проект со звучным названием «Северный аккорд»: союз России, Англии, Пруссии, Швеции и Польши в противовес южным державам: Франции, Испании и Австрии. Северному союзу не суждено было осуществиться. У каждого государства, как на севере, так и на юге, были свои задачи, они не пожелали объединиться в утопический союз.

Перед Россией стояла своя, веками освященная задача – решить вопросы шведский, польский и турецкий. Швеция никак не могла успокоиться после Ништадского мира и пыталась вернуть завоеванные Петром Великим земли. Но королем шведским был родной дядя Екатерины, и до времени о возможной войне со Швецией можно было не думать. Куда серьезнее были вопросы, предложенные Польшей и Турцией. Здесь надо было решить две задачи – территориальную и религиозную. На юге Россия должна была продвинуть границу до естественного предела – Черного моря, на западе – вернуть отторгнутую Польшей Белоруссию и Малороссию. В Польше притесняли православных, Турция по всей Европе торговала русскими рабами.

Это были чисто российские вопросы, и Екатерина могла решить их без чьей-либо помощи, но со свойственной ей гигантоманией она ввергла в отношения России с Польшей и Турцией всю Европу и затратила на присоединение искомых земель огромное количество человеческих жизней и денег.

После Семилетней войны Европа хотела одного – отдохнуть. Екатерина тоже придерживалась мирной политики. Да и кому воевать? Армии задолжали с выплатой жалованья, она была сильно потрепана и небоеспособна. Флот тоже пребывал в полном расстройстве. В 1765 году Екатерина произвела смотр балтийским кораблям и нашла, что эти суда более подходят для ловли сельдей, чем для военных действий.

В 1763 году умер польский король Август III. Саксония досталась его сыну, а с Польшей вопрос был поставлен особо. Речь Посполитая была республикой, и королевская власть в ней была выборной. Сейчас эта власть совершенно обесценилась. Страной правили крупные феодалы, вокруг которых группировалась мелкопоместная шляхта. Власть находилась в руках сейма, в котором ничего нельзя было решить. В сейме действовал старый закон «либерумвето», то есть одного депутатского голоса было достаточно, чтобы решение большинства не прошло. Кроме того, шляхта имела право конфедерации – вооруженного союза для защиты своих прав. В этих условиях сейму предстояло выбрать нового короля.

России было все равно, кто займет польский трон, но сама Екатерина не была равнодушна к этому вопросу. Еще в ту пору, когда влюбленный Станислав Понятовский бомбардировал ее письмами, прося разрешения вернуться в Петербург и упасть к ее ногам, она решила сделать его польским королем. Позднейшие историки утверждают, что Станислав Понятовский ни умом, ни талантом не подходил для этой роли. Но Екатерина шла напролом, используя подкуп, интригу и тридцатитысячное русское войско, которое до времени держала на границе. Кроме того здесь были свои «ящики из-под ксерокса», на подкуп выборной компании Екатерина потратила четыре с лишком миллиона рублей. В Польше Россия опиралась на патриотическую партию князей Чарторыжских, боровшихся с анахронизмом «вето» в сейме и правом конфедерации.

В августе 1764 года под защитой русской армии королем был выбран Понятовский, выбран на предложенных Екатериной условиях: «Во все время своего правления государственные интересы нашей империи собственными почитать, их остерегать и им всеми силами по возможности поспешествовать».

Религиозная проблема в Польше была очень болезненной. Православные, униаты, протестанты – их называли диссидентами – притеснялись и угнетались католиками. Желая иметь помощь в разрешении польского вопроса, Екатерина 31 марта 1764 года заключила союз с Пруссией. Фридрих II весьма оживился, понимая, что при хорошей дипломатии без всякой войны получит требуемое – кусок территории Польши. Хорошей дипломатией в данном случае было не дать Польше усилиться, то есть сохранить старые порядки в сейме. К Пруссии быстро и ловко присоединился австрийский император Иосиф II, став наравне с Фридрихом и Екатериной гарантом старой польской конституции.

Под присмотром гарантов король Станислав Август Понятовский пальцем не мог пошевелить, чтобы нарушить порядок в сейме, но под нажимом русских он уравнял в правах католиков и диссидентов. «Гарантом» прав диссидентов послужили русские войска, которые Екатерина ввела в Польшу. Императрица была совершенно уверена в правоте своего дела – она помогает православным, страдающим от польского гнета.

Иначе отнеслись к этому событию сами поляки. В Польше стояли русские войска, и наш посланник князь Репнин вдруг почувствовал себя полным хозяином. Он отдавал приказы королю, (а Понятовский не смел его ослушаться), пробовал распоряжаться сеймом. В противовес самоуправству Репнина в 1768 году в Подолии, в Баре, шляхта образовала конфедерацию для открытой войны против короля и его союзников. Вскоре эта война осложнилась восстанием гайдамаков во главе с Железняком и Гонтой. Гайдамаки сочинили подложный указ Екатерины II и от ее имени убивали шляхтичей и евреев. В Умани (Черкасская область) была устроена страшная резня, и не только в Умани. Война эта поражала своей жестокостью.

Русским войскам, наводя порядок (в чужой стране!), пришлось разбить и конфедератов, и гайдамаков. Подолия находилась на границе с Турцией. При дипломатической поддержке Франции Турция придралась к нарушению границ, потребовала от русских невмешательства в польские дела и объявила России войну.

Первая турецкая война

Первая война с турками продолжалась шесть лет (1768–1774 гг.) и, как пишут о ней историки, ознаменовалась блестящими победами русского оружия. Все это так, но в этой войне императрица зачастую теряла ощущение реальности.

Екатерина стала весьма заметной фигурой в Европе. Переписка ее с Вольтером в данном случае сыграла плохую службу. Шутя, великий просветитель написал императрице, что ее война с Турцией может кончиться превращением Константинополя в столицу Российской империи. Кто знает, подсказка ли Вольтера или собственное тщеславие заставили Екатерину разрабатывать этот проект с полной серьезностью? К борьбе с мусульманским миром призывал несчастный Лжедмитрий, на Крым ходил Голицын, фаворит Софьи, Петр I брал Азов, Миних мечтал о славе сокрушителя Османской Порты. Екатерина решила, что именно на нее история возложила задачу вернуть Константинополь православию.

Она обложилась картами и, словно начальник Генерального штаба, стала составлять план действий. Но для начала надо было посоветоваться с ближайшим окружением. Хочу привести интересный разговор между Григорием Орловым и Паниным, который возник на собрании во дворце, на котором присутствовали самые важные люди государства. Отношение Панина к Григорию Орлову мы знаем, он не терпел фаворитов.

Императрица определила цель собрания – выяснить, «какой образ войны вести и где быть сборному месту» и «какие взять предосторожности в рассуждении прочих границ империи», то есть не ввяжутся ли в эту войну другие государства, например, Швеция. Панин заверил, что нет, не ввяжутся. Решили также, что войну надо вести наступательную. И тут Орлов неожиданно сказал:

– Когда начинать войну, надлежит иметь цель, ради которой она затевается, а если цели нет, то не лучше ли изыскать способ к избежанию этой войны.

Панина смутило это замечание, тем более, что он понимал, Орлов высказывает мысли императрицы, поэтому он ушел от прямого ответа.

– Желательно, – сказал он, – чтобы война кончилась быстро. Для этого надобно собрать все силы, активно наступать на неприятеля и тем «привести его в порабощение».

«Орлов заметил на это, что вдруг решительного дела сделать нельзя.

– Надобно стараться, – настаивал Панин, – войско неприятельское изнурять и тем принудить, дабы оно такое же действие произвело в столице к миру, как оно требовало войны».

Панин был дипломатом, он никогда не воевал. Положили разделить армию на три части, а в конце заседания Орлов предложить послать в Средиземное море несколько русских судов и сделать диверсию неприятелю.

Через день Екатерина сама поставила на обсуждение вопрос Орлова.

– К какому концу войну вести? – спросила она собрание. – В случае нашего успеха какие выгоды полезнее положить?

Обговорили и этот вопрос, мол, получить свободу мореплавания по Черному морю и учредить там порт и гавань. Возглавлять наступательное войско назначили князя Голицына, во главе оборонительного – графа Румянцева. Орлов не успокоился, опять поднял вопрос о смысле войны. Оказывается, он имел в виду оказание помощи единоверцам грекам, находящимся под гнетом турок. В Морее, как известно, много греков, много удобных гаваней и мало турок. (Как мы видим, Екатерина дала фавориту прочитать письмо от Вольтера, он правильно излагал ее мысли. – Авт.).

Теперь вскользь брошенные накануне слова обрели реальный смысл. Екатерина обложилась картами и стала составлять план действий – ужо мы покажем туркам! Алексей Орлов (старший брат фаворита) в это время находился на излечении в Италии. Предложение Григория Орлова тут же стало реальностью. В июле 1768 года из Кронштадта в обход Европы двинулось 15 балтийских кораблей под командой адмирала Спиридова. Идея была такая – Алексей Орлов поднимет в Морее восстание греков, их поддержит русская армия, и греческий православный мир будет освобожден от гнета турок.

Русской эскадре во главе с адмиралом Спиридовым надо было пройти длинный путь от Кронштадта до северо-восточной части Средиземного моря. Франция отнеслась к затее русских кране отрицательно. Французов интересовал Египет, и им совсем не нужно было близкое присутствие русского флота. От прямого нападения французских кораблей нас спасло вмешательство Англии, которая заявила, что если русскому флоту не дадут войти в Средиземное море, то это расценят в Лондоне как враждебный акт, направленный против Великобритании. У англичан с французами были свои счеты.

Но и без враждебных нападений нашей эскадре досталось в этом длинном пути. Из 15 кораблей первой экспедиции до Ливорно дошло только восемь. Корабли эти были построены «на скорую руку», прочность их не соответствовала принятым нормам, еще буря их потрепала. Екатерина была вынуждена послать вторую эскадру, более многочисленную. 11 июля 1770 года обе наши эскадры соединились.

Задача русской эскадры была – напасть на Турцию с юга и тем оттянуть силы турок от главного театра действий на Дунае, где воевала армия Румянцева. Кроме этого, как ранее говорилось, Россия хотела побудить греков к восстанию против турок на Морейском полуострове. Русские должны были помочь десантом. Восстание это было проиграно. Турки подавили восстание со страшной жестокостью, но силы Османской империи наши моряки ослабили очень значительно. Под руководством Алексея Орлова они попросту сожгли турецкий флот.

О Чесменском бое надо написать подробнее, это была действительно славная победа. Конечно, во главе русского флота стояли адмиралы Спиридов и Грейг, Орлов был «сухопутным командиром», но для объединения сил, для нанесения главного удара нужны были качества именно Алексея Орлова. Ему было 33 года, рано созревали полководцы в XVIII веке.

Весной 1770 года русская эскадра заняла греческий город Наварин. Во главе турецкого флота стоял капитан-паша Ибрагим Хосамеддин, но это было только формальное командование. Фактически руководил турецким флотом опытный моряк Гассан. Турецкие корабли вошли в пролив между островом Хиос и материком и здесь решили дать бой русским. Турецкий флот значительно превосходил наш по количеству судов и по количеству пушек. У них 1430 орудий, у нас – 820. Орлов писал в отчете Екатерине, что когда увидел турецкий флот во всей его красе, то «ужаснулся», и все-таки решился напасть первым.

Бой начался 24 июня 1770 года, он продолжался около двух часов. Не буду подробно описывать, много там было героического, страшного, русским удалось повредить корабль капитан-паши. Под сокрушительным обстрелом русской артиллерии турецкий флот отступил и укрылся в Чесменской бухте. Турки вовсе не считали бой поражением, они по-прежнему превосходили силы русских.

Орлов решил продолжать баталию. «Наше дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь, в Архипелаге, не можем мы и к дальним победам иметь свободные руки; – и для того, по общему совету, положено и определяется: к наступающей ныне ночи приготовиться», – вот его слова.

Решено было сделать все, чтобы не дать турецкому флоту выйти из бухты, а для этого ударить по ним брандерами – судами, начиненными горючими и взрывчатыми веществами. Битва началась ночью 25 июня. Как и предсказывал Орлов, все было сделано «не продолжая времени», русские попросту сожгли турецкий флот. У них остался только один корабль «Родос». Он был захвачен русскими моряками и потом вошел в состав русского флота.

По обычаю русского морского кодекса русские оказали туркам посильную помощь, вылавливали их из воды, перевязывали раны. После выздоровления им была дарована императрицей свобода. Победа при Чесме была очень важна для России, ей радовались так же, как Гонгутской битве при Петре Великом. Правда, Ключевский зло усмехается по поводу Чесменской победы: «…турецкий флот оказался еще хуже нашего», но что такое усмешка, как не перец к блюду. Европа вспомнила, что Россия есть морская держава. После Чесмы русский флот овладел всем Архипелагом, и русские суда блокировали Дарданеллы. Пусть ненадолго, но сбылась русская мечта обладать этим проливом.

За Чесменскую победу Алексей Орлов получил орден Святого Георгия I степени, 60 000 рублей «для поправления домашней экономии», шпагу, украшенную алмазами, и серебряный сервиз.

Вот трогательное письмо императрицы: «Граф Алексей Григорьевич. Как скоро услышала я, что у вас пропал перстень с моим портретом в Чесменскую баталию, тотчас заказала сделать другой, который при сем прилагаю, желаю вам носить оный на здоровье. …. Как вы весьма хорошо управляете моим флотом, то посылаю вам компас, вделанный в трость. Прощайте, любезный граф; я желаю вам счастья, и здоровья, и всякого благополучия и прошу Всевышнего, да сохранит он вас целым и невредимым. Впрочем, остаюсь, как всегда, к вам доброжелательна. Екатерина».

Еще надо добавить, что в честь победы при Чесме была выбита медаль с изображением героя, а сам он получил приставку к фамилии и стал прозываться Орлов-Чесменский.

Война с турками на суше тоже шла успешно. Во главе русской армии стоял замечательный русский полководец П.А. Румянцев. В 1769 году русские разбили турок под Хотином (вспомните Миниха) и заняли всю Молдавию и Валахию (юг Румынии). Взяты были также Азов, Таганрог. 1770 год ознаменовался блестящими победами при Ларге и Кагуле.

При Ларге Румянцев разгромил 80-тысячную турецкую армию при минимальных потерях русских: 29 убитых и 61 человек раненых.

При Кагуле турки бежали, оставив русским весь обоз и 138 пушек.

Дело шло к заключению мира. Но Османская империя успела заключить конвенцию с Австрией и не соглашалась на прямые переговоры с Россией. Война продолжалась. 14 июня 1771 года русские войска под командованием князя Долгорукова овладели Перекопом и главными Крымскими городами.

Не женское дело писать про войну, даже самую успешную. Я лучше расскажу, как был заключен мир. Война шла к концу. Екатерина несколько остыла от своих «воздушных замков», да и дома было неспокойно. Про чуму в Москве я расскажу в следующей главе. О Пугачеве тоже позднее будет разговор. А в Петербурге при дворе развернулась интрига – очередная борьба за власть. Вернее, за влияние. Во главу угла встали отношения фаворита и Никиты Ивановича Панина. Орлов только что «победил чуму», и в роли победителя очень мешал Панину. Это касалось и внешней политики, и дел внутренних, особенно внутренних.

На дворе был 1772 год, наследник Павел достигал совершеннолетия. Панин все еще лелеял мысль, что если Екатерина не отдаст трон сыну, то хотя бы сделает его соправителем. Наверное, Панин рассчитывал на какую-то личную выгоду, но главным было другое – он искренне любил своего воспитанника и считал, что допуск Павла к трону не только справедлив, но и полезен отечеству. И для Панина это были не пустые слова. А здесь Орлов все время путается под ногами и не отходит от императрицы. А за Григорием Орловым стоят братья, а за братьями стоит гвардия – капризная и обидчивая. Мало ли что она выкинет в случае неудовольствия. Услать бы любимчика Орлова куда-нибудь подальше, смотришь, и замену ему можно будет найти.

Итак, императрица хотела мира, мира хотел и главнокомандующий Румянцев, он жаловался на нехватку солдат, отсутствие пополнения, плохое снабжение, лошадей мало, фуража нет, ну, как обычно, хоть и воевали успешно, но устали люди. Австрия тоже успела повоевать, потерпела поражение и быстро замирилась с турками. Те дали при замирении большую субсидию, а потому надеялись, что Австрия начнет войну с Россией, то есть со своими фактическими союзниками. Англия грозила России войной в случае, если мы не откажемся от Очакова. Сами турки тянули время и не торопились с замирением.

России нужен был мир на выгодных условиях. Мы согласны были вернуть туркам уже завоеванную нами Волахию и Молдавию, но требовали свободного плавания и торговли по Черному морю, денежной компенсации, уступку города Азова с уездами. Камнем преткновения был Крым и связанное с этим вопросом условие: «чтоб все татарские орды, обитающие на Крымском полуострове и вне его признаны были вольными и независимыми». Сами «крымские орды» на этом не настаивали, но кто их слушал. У Екатерины были свои виды на Крым. Ее можно понять.

Неизвестно, кем была выдвинута идея направить Григория Орлова для мирных переговоров с турками. Не исключено, что к этому приложил руку сам Панин. Долго договаривались, где проводить мирный конгресс – Бухарест не подходит, там будет слишком много интриг, против Измаила выступали турки, там, вишь, слишком сыро и комаров много. Остановились на маленьком городке Фокшаны. Заседание наметили на июнь 1772 года. Уполномоченными с русской стороны были граф Г.Г. Орлов и освобожденный из стамбульского плена А.М. Обрезков, наш посланник в Турции.

Вооруженный инструкцией Екатерины, Орлов выехал из Царского села 25 апреля 1772 года и направился с посольством на юг. Он ехал полный надежд. Успехи брата Алексея вдохновляли на решительные поступки. Орлов прибыл в Яссы, где размещался главный штаб русской армии и стал ждать развития событий. Вскоре его энтузиазм несколько поугас. Прошел май, наступил июнь, а турецкие послы все еще находились в Стамбуле – ждали изменения обстоятельств в свою пользу. Не дождались, и в конце июля прибыли в Фокшаны. С ними приехали представители Австрии и Пруссии. Орлов сразу заявил, что хотел бы вести переговоры без этих двух государств, посредники ему не нужны. Его заявление попросту не было услышано.

С турецкой стороны выступали Осман-эфенди и Язенджи-заде. Переговоры шли туго. Как и предполагалось, самым трудным был вопрос о Крыме. «Независимость татар по нашему закону вещь непозволительная, – твердили турки. – Мы имеем приказание кончить этот вопрос деньгами». Орлов продолжал настаивать на своем, помня инструкцию Екатерины. Прусский министр не мешал переговорам, австрийский же только и делал, что вставлял палки в колеса – он был на стороне Турции.

Надо еще учесть, что Румянцев и Григорий Орлов принадлежали, как говорили при дворе, к разным партиям. Орлов-Чесменский и Румянцев-Задунайский никак не могли поделить общую победу. Алексей Орлов неоднократно упрекал Румянцева в медлительности, нерешительности, а Румянцев невзлюбил победителя при Чесме уже за то, что он был братом фаворита. А уж сам Григорий Орлов был для Румянцева человек «случайный», как бы пустое место. Откуда-то возникла устойчивая легенда, что Григорий Орлов ехал в Фокшаны, чтобы оттеснить Румянцева, встать самому во главе армии и двинуть на Стамбул, то бишь Константинополь. Во всяком случае, Румянцев в эту легенду верил, а потому боялся Орлова и никак не помогал ему в мирных переговорах.

Две конференции прошли в пустых разговорах, дело ни на йоту не сдвинулось с мертвой точки. Орлов написал в Петербург, прося указаний. Никакого ответа. Тогда он прервал переговоры и уехал в Яссы, дабы ждать там дальнейших распоряжений. Горячий был человек, что и говорить, а дипломатия – вещь деликатная.

3 сентября пришло письмо от императрицы: «Ее величество одобряет решение Орлова и оставляет на его волю, если он еще в армии находится, продолжить вверенную ему негоцию по ее возобновлении и употребить себя, между тем, по его звании в армии под предводительством маршала Румянцева». В этом письме угадывается почерк Панина, он был горячим сторонником Румянцева. Но Орлов не продолжил «вверенную ему негоцию», он вдруг все бросил и уже 21 августа поскакал в Петербург.

Все исследователи в один голос пишут (и я с ними согласна), что главным побуждением к столь странному поступку были дошедшие сведения, что императрица в его отсутствие, а оно длилось почти четыре месяца, «перенесла свое расположение на другой предмет». Во дворце рядом с государыней, словно ниоткуда, появился конногвардейский поручик Васильчиков. Это был серьезный удар, который, с точки зрения Орлова, ни с турками, ни со всей этой дипломатической возней не шел ни в какое сравнение.

Панин писал Обрезкову, который теперь один должен был присутствовать на очередном конгрессе с турками: «Сердечно сожалею, мой любезный друг, о настоящем вашем положении, видя из последних донесений ваших, что новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего (читай – Орлова) испортили все дело». Далее он уверяет Обрезкова, что императрица относится к нему по-прежнему хорошо и все понимает, а сам Панин надеется, «что вам не будет больше нужды его (Орлова) мечтательные мысли столь уважать, как прежде, ибо его случай совсем миновался».

Были, были «мечтательные мысли» – это воздушные замки Екатерины о спасении христианского мира с помощью русского оружия. Орлов всегда был рупором императрицы и защищал эти идеи со всей страстностью, недаром в каком-то разговоре Орлов грозил Румянцеву виселицей, да ведь чего не выкрикнешь в запальчивости. А здесь и мысли предала, и со двора выгнала.

И не будем забывать, что «колобродство» было подстроено, а бешенство организовано – слова Панина отдают чистым иезуитством. Бытует мнение, что Панин способствовал возвышению нового фаворита, чуть ли не за ручку привел под очи императрицы красавчика Васильчикова. Но такое поведение совсем не в духе сибарита и умницы Панина. Другое дело, Васильчиков в роли «припадочного человека» был не только не опасен, но мог стать полезен, и Панин, как говорится, «держал руку» нового фаворита. Главное, что фавор Григория Орлова ушел за горизонт.

Хорошо, Орлов уже не мальчик, 38 лет, он не должен вести себя как получивший отставку подросток. Но и для зрелого мужчины его поступок необъясним. Это была не политическая, а житейская история. Он более десяти лет состоял, как теперь говорят, в гражданском браке с женщиной, которая его предала.

Мирные переговоры с турками были отложены, война продолжалась. Надо отдать должное Екатерине, она не взвалила за это вину на плечи бывшего возлюбленного, но видеть его не пожелала. На подступах к Царскому селу Орлова встретил курьер с письмом от государыни. Как мы видим, его приезда ждали. «Вам нужно выдержать карантин, – писала Екатерина, – я предлагаю выбрать для временного проживания ваш замок Гатчину». После чумной Москвы карантин не понадобился, а после Фокшан, откуда чума давно ушла, он был необходим.

Долгожданный мир был заключен только 10 июля 1774 года в деревушке Кючук-Кайнарджи. Содержание мирного договора было оформлено вполне в духе Екатерины II, то есть с гиперболической размашистостью, которая всегда была присуща Премудрой матери Отечества. Россия повела себя как щедрая освободительница, провозгласив: все татарские народы Черного моря и Приазовья «имеют быть признаны вольными и независимыми». Россия получила господство над Керченским проливом и устьями рек Дона, Днепра и Буга. Крым вышел из подчинения Турции, но к России присоединен еще не был. Ключевский едко замечает: «…освободили магометан от магометан, татар от турок, чего не замышляли, начиная войну, и что решительно никому не было нужно, даже самим освобожденным». Война, конечно, сильно ослабила Турцию, теперь она обещала не притеснять балканских христиан. Но выиграли от этой победной войны не русские, а Фридрих Прусский и Иосиф Австрийский, потому что турецкая война спровоцировала раздел Польши.

Первый раздел Польши

Н.И. Павленко пишет: «…быстро и на первый взгляд безболезненно произошел первой раздел Речи Посполитой». Ну, разве что «на первый взгляд». Поляки – гордая нация. Да и относительно этого первого раздела у историков много противоречивых мнений. Россия хотя бы воевала, а Пруссия и Австрия были откровенными захватчиками.

В начале войны Екатерина хотела присоединить к России занятые русскими войсками Дунайские княжества, но союзники высказались против этого и предложили взять «компенсацию» из польских земель. Русской дипломатии пришлось согласиться. Григорий Орлов потом говорил, что за такой раздел Польши Панин достоин смертной казни. Сама Екатерина плакала от обиды. Пруссия получила часть Великой Польши (земли от Восточной Пруссии до Бранденбурга), Австрии досталась Галиция, а России – Восточная Белоруссия с Витебском, Полоцком и Могилевом.

В 1775 году Екатерина уничтожила «полугосударство» – Запорожскую Сечь. Часть запорожцев ушли за Дунай в Турцию, другие перебрались на Кубань, где со временем стали казачьим войском.

Mipъ

Л.Н. Толстой назвал свой великий роман «Война и мiръ», понимая под словом мир (современное написание) вовсе не мирное, безвоенное время. «Мiръ» по словарю Даля – это «все люди, весь свет, или община, общество крестьян». Так что же переживало во время 1-й Турецкой войны все общество России?

Екатерина потому спешила заключить с турками мир, что дома было очень неспокойно. В конце 1770 года на Москву обрушилось великое бедствие – чума. Страшная болезнь пришла с боевых полей из Турции: через Малороссию, боком прошла через Брянск и подошла вплотную к Московской губернии. Для защиты Москвы на южных границах губернии, поставили заставы и карантины, но сделано все было плохо, ненадежно, и уже 17 декабря 1770 года в Лефортове в малом госпитале были зафиксированы первые смерти – из 16 больных 14 человек скончалось. Пока медики не произносили страшное слово чума, диагноз был – моровая язва. Госпиталь был оцеплен, предосторожности приняты, и в январе 1771 года главнокомандующий Москвы П.С. Салтыков писал в Петербург: «Ныне оная болезнь утихает, холодное время тому способствует…»

Наступила весна. Болезнь вовсе не стихла, а только начинала входить в силу. Салтыков еще в феврале писал государыне, что хорошо бы больных вывезти из Москвы в ближайшие монастыри, что в пятнадцати и двадцати верстах, с ними послать лекарей, там на свежем воздухе больные скорее поправятся. Екатерина отказалась от этого плана, зачем распространять болезнь по окрестностям, и сделала московскому Совету следующие указания: 1.установить карантин для всех выезжающих из Москвы верстах в тридцати по большим и проселочным дорогам; 2. Москву, если возможность есть, запереть и не впускать никого без дозволения г. Салтыкова; 3. обозы со съестными припасами останавливать в семи верстах от Москвы: сюда московским жителям приходить и покупать, что надобно; 4. на этих местах полиция между продавцами и покупщиками должна разложить большие огни, сделать надолбы и наблюдать, чтоб московские жители до приезжих не дотрагивались и не смешивались вместе, а чтоб деньги обмакивать в уксус…и так далее.

В ста километрах от Петербурга тоже велено было устроить карантины, где приезжих и их вещи окуривали бы, а письма и прочие бумаги обмакивали в уксус, в те времена в уксус верили как в панацею от всех чумных бед. В Москве же главной защитой от моровой язвы считали обгорелое дерево, дым якобы очищает воздух. Костры не тушили и ночью. Жгли не только дерево и уголь, но и навоз, дым от него почитался самой надежной защитой.

21 марта Совет в Петербурге постановил, что «по старости г. Салтыкова охранение Москвы от заразы надобно поручить кому-нибудь другому». Бороться с чумой было поручено генерал-поручику сенатору Еропкину.

А «прилипчивая болезнь», как теперь условно называли чуму, уже вошла в силу. В Москве было много мануфактур, рабочие жили скученно в антисанитарных условиях. Мертвые тела вывозили за пределы города и там сжигались. Делали это специальные люди – «мортусы». Чаще всего должность эту исполняли колодники. Вид их был ужасен. Они носили вощаные плащи и маски, мертвые тела они тащили к повозкам крючьями, иногда на подводу складывали до двадцати мертвых тел. Смертность была огромная. Страхов, профессор Московского университета, описал потом эти страшные дни, которых он был очевидцем. Был он тогда еще мальчиком, гимназистом, и должен был каждый день носить отцу своему записки от брата-письмоводителя. Брат работал в это время при смотрителе, которому было велено наблюдать за точным исполнением карантинных мер, а смотритель тот знал, сколько народу накануне умерло. Эти сведения и были отражены в записках. Страхов рассказывает: «…бегу от братца с бумажкой в руке, по валу, а люди-то из разных домов выползают и ждут меня и, лишь завидят, бывало, и кричат: «Дитя, дитя, сколько?» А я-то лечу, привскакивая, и кричу им, например: «Шестьсот, шестьсот». И добрые люди, бывало, крестятся и твердят: «Слава Богу!», потому что накануне эта цифра была семьсот или того больше».

Несмотря на запрет, все, кто мог, уехал из Москвы, город оставила знать, их дворня, богатые купцы. Паника охватила население. Сенатор Еропкин действовал разумно: ужесточил меры борьбы с болезнью, теперь заболевшего неукоснительно помещали в лазарет, семью его отправляли в карантин, чумные вещи уничтожались и пр., но у русского народа давно укоренилась привычка – ни в чем не доверять правительству. Карантинов народ боялся больше, чем самой моровой язвы, а потому больных скрывали, чумные пожитки продавали, процветало воровство – благо, было чем поживиться. Взятки давали, и их брали, не отправляя людей в карантин. Куда там надо обмакивать деньги-то? В уксус? Были бы деньги, а уж мы найдем, во что их «обмакнуть». Мертвых из чумных домов выбрасывали прямо на улицу, чтоб не узнали, из какого дома мертвый.

Моровая язва гуляла по городу, иногда за день умирало 900 с лишком людей. Комиссия при Сенате была малолюдной, всего-то четыре человека, но и этот скудный ряд стал редеть. Граф Иван Воронцов просто уехал в свою деревню, Скотинин сделал то же самое, сославшись на то, что у него люди заболели, и он больше не может посещать заседания. Наступил день, когда Еропкин остался в комиссии вдвоем с Салтыковым. И тут старый главнокомандующий дрогнул. Какой толк от его присутствия в Москве, если он никому и ничем не в силах помочь. Он тоже хотел уехать на свежий воздух, подальше от страшных миазмов. 12 сентября Салтыков написал Екатерине слезное письмо с объяснениями и, не дождавшись ответа, оставил Москву. А уже 15 сентября в старой столице произошел русский бунт, «бессмысленный и беспощадный».

Вот его предыстория. В 1767 году на место умершего митрополита Тимофея был назначен митрополит Амвросий. Тимофей был человеком добрым, во всем москвичам потворствовал, Амвросий же отличался твердым характером. Он решил навести порядок в своей епархии, действуя при этом разумно, но круто. Москва, в основном низшие слои населения, относилась к новому митрополиту настороженно. Белое духовенство тоже почитало себя обиженным.

И вот в разгар болезни некому фабричному привиделся сон. Ему явилась Богородица и объявила: «Так как тридцать лет у ее образа никто не только не отпел молебна, но и свечи не поставил, то за это Христос хотел наслать на Москву каменный дождь, но Она упросила заменить каменный дождь трехмесячным мором». Потом писали, что поп церкви «Всех святых», что на Кулишах, сам вместе с фабричным сочинил это чудо, но не это важно. А важно то, что у Варварских ворот у образа Боголюбской Богоматери начались беспрерывные молебны и всенощные. Икона находилась высоко, чтобы до нее добраться поставили лестницу и зажгли восковые свечи. Тут же соорудили аналой и поставили кованые сундуки для сбора денег «на всемирную свечу». Народ повалил к Варварским воротом сплошным потоком. Больные мешались со здоровыми, все бросали деньги в сундук, потом по лестнице поднимались к иконе и прикладывались к светлому образу. Вот где чуме было раздолье!

Понятно, что и Еропкин, и Амвросий пришли в ужас. Митрополит решил немедленно прекратить «сие позорище». Первой мыслью было увести от ворот священников, чтобы разобраться с их самочинством в консистории, потому что явление Богородицы они выдумали, а от молебнов имеют себе большой прибыток. Икону надобно перенести (из-за лестницы там ни пройти, ни проехать), а сундуки с деньгами отдать в Воспитательный дом. Но священники категорически отказались идти в консисторию. Тогда решено было сундуки с деньгами опечатать консисторской печатью, дабы их не расхитили фабричные. Последнее распоряжение и привело к бунту. Нервы у людей были напряжены до придела.

15 сентября разнесся по городу набатный бой. Обер-полицейскому Бахметеву сообщили, что у Варварских ворот собралось великое множество народа и большая их часть вооружена дубьем. Набат прозвучал потому, что шестеро солдат с архиерейским подьячим пришли «для вынутия из ящиков денег», а караул, стоящий у сундуков, эти деньги стал не давать. Во всем винили Амвросия.

Еропкин, губернатор Юшков и обер-полицейский стали собирать силы, чтобы подавить бунт, а меж тем огромная толпа уже ворвалась в кремль в Чудов монастырь. Искали митрополита Амвросия, не нашли, а потому все пограбили, изломали, исковеркали, ворвались в винный погреб купца Птицына, началась повальная пьянка.

Амвросия успели предупредить, что к кремлю движется толпа, и он успел укрыться в Донском монастыре. Но какова была злоба на митрополита, если кто-то узнал и донес разбушевавшейся толпе о месте его пребывания. Митрополит понимал всю меру опасности, и потому попросил у Еропкина документ, по которому бы его выпустили из города. Еропкин тут же послал к Амвросию офицера конной гвардии. Офицер сказал, чтобы митрополит переоделся в партикулярное платье и договорился, что будет ждать его в конце сада князя Трубецкого, а оттуда проводит в село Хорошево в Воскресенский монастырь. Амвросий уже шел кибитке, когда услышал яростные крики, брань, тяжелые удары, словно бревнами колотили – разъяренная толпа ломала монастырские ворота. Он опоздал.

Митрополит понимал, что его ждет смерть, но решил отодвинуть этот миг, а может, еще надеялся на спасение. Он пошел в большой храм, приобщился, и когда толпа ворвалась в церковь, спрятался на хорах, сзади иконостаса. Но обезумевший народ нашел его, священника выволокли из церкви и стали бить. «Били в восемь кольев целые два часа, так что, по словам очевидца, ни виду, ни подобия не осталось». Вот какие ужасы случаются на Руси! Произошло это 16 сентября 1771 года.

Еропкин понимал, что бунт сам собой не кончится, а потому стал собирать отряд для отражения будущих нападений. Военной силы в Москве представлял только Великолуцкий полк – 350 солдат, из которых 300 стояли в оцеплении в 30 километрах от Москвы. К остаткам войска присоединили гвардейцев, приехавших из Петербурга, собралось все-то 130 человек. И с этим немногочисленным отрядом Еропкин двинулся в кремль, чтобы выкурить оттуда мятежников. Вошли через Боровиковские ворота, в солдат сразу полетели камни. Вначале народ увещевали, это не помогало. У солдат были две пушки, это решило дело. Много народу перебили, не мене ста человек погибло, 249 были взяты в плен, остальные бунтовщики разбежались. Сам Еропкин, избитый каменьями и раненый, словом, еле живой, слег в постель.

Но уже на следующий день огромная толпа осадила Спасские ворота. Народ требовал освобождения захваченных накануне людей, уничтожения карантинов, увольнения от работы лекарей – «разумные» требования в чумном городе, что и говорить. По счастью, уведомленный о бунте Салтыков успел собрать воедино Великолуцкий полк и привел его в Москву. 300 солдат заняли Красную площадь, призывая народ разойтись. «В противном случае все перебиты будете!» – кричал народу Бахметев. На этот раз толпа послушалась, и вскоре площадь опустела.

Можно представить настроение Екатерины, когда она узнала о происшедшем в Москве. Это была словно малая репетиция тех страшных событий, которые произойдут на востоке России, и имя этим событиям будет Пугачев.

Уже 21 сентября вышел Манифест об отправлении в Москву графа Григория Орлова. Императрица обращалась к народу: «Видя прежалостное состояние народа города Москвы и что великое число народа мрет от прилипчивой болезни, мы б сами поспешно туда прибыть за долг звания нашего почли, если б сей наш поход по теперешним военным обстоятельствам самым делом за собой не повлек знатного расстройства в важных делах империи нашей. И тако, не могши делить опасности обывателей, заблагорассудили мы туда отправить особу, от нас поверенную, с властию такой, чтоб по усмотрению на месте нужда и надобности мог сделать все те распоряжения к спасению жизни и к достаточному прокормлению жизни». Далее шло перечисление всех регалий графа Орлова – генерал-фельдцейхмейстер и генерал адъютант, перечисление его полномочий и приказ к беспрекословному подчинению, поскольку посланный едет прекратить «погибель рода человеческого». Манифестом императрица говорила и двору своему, и чумному городу, что понимает великую важность происходящего, не может поехать в Москву сама, но зато посылает в старую столицу, может быть, не самого яркого полководца или начальника, но зато самого дорогого для нее человека. Смотрите, чем она жертвует, чума ведь может унести каждого!

Надо отдать должное Григорию Орлову. Он ни на минуту не усомнился в том, что должен ехать в Москву, более того, он принял назначение с энтузиазмом. Ему давно наскучило быть не у дел при дворе. Он был солдат и отчаянной смелости человек. Шла война, и уж он сумел бы показать себя на поле брани, но императрица не отпускала его от себя. А тут вот выпал случай развернуться в полную силу. В Петербурге все еще остерегались произносить слова «чума», хоть и гибло в Москве великое множество народа, и пока конца этому не было. Перед отъездом Орлов сказал лорду Каткарту, английскому посланнику: «Все равно, чума или не чума, во всяком случае, завтра я выезжаю; я давно с нетерпением ждал случая оказать значительную услугу императрице и Отечеству; эти случаи редко выпадают на долю частных лиц и никогда не обходятся без риска; надеюсь, что в настоящую минуту я нашел такой случай, и никакая опасность не заставит меня от него отказаться».

28 сентября Орлов был уже в Москве, его сопровождала свита и воинские части. Сразу по приезде было дано много разумных распоряжений, но главным в деятельности Орлова было, как сейчас говорят – «волевое решение». Необходимо было навести в городе порядок и дисциплину, а для этого следовало найти и примерно наказать зачинщиков бунта. Для разбора дела бунтовщиков была создана следственная комиссия из духовных и светских лиц.

Еропкин до приезда Орлова много успел сделать, он тоже приказывал не промышлять воровством в чумных домах и сжигать их немедленно, но это не всегда исполнялось. А ведь было около трех тысяч таких домов, где вся семья вымерла и дверь нараспашку, заходи, кто хочешь. Теперь по всей Москве пылали очистительные пожары.

Еще в Петербурге Орлов говорил, что главная беда чумного города – это панический страх перед болезнью. В Москве он вел себя совершенно бесстрашно: вовсе не прятался от чумы, по городу, храмам и лазаретом ходил открыто, с людьми разговаривал без надрыва, спокойно и вежливо, но в распоряжениях его чувствовалась твердость. Измученные люди поняли, что приказы его надо исполнять неукоснительно, что наконец-то будет наведен порядок.

Свой дворец на Вознесенской улице Орлов отдал под лазарет. Всем, кто работал по борьбе с чумой, он увеличил жалование, лекарям – втрое. Для детей сирот, потерявших в чуму родителей, был учрежден приют под ведомством вице-президента Мануфактур-коллегии Сукина. Орлов приказал покупать у ремесленников их изделия, чтобы у тех были деньги на пропитание, а безработным также придумал работу – исправлять Тульскую, Коломенскую и Калужскую дороги, рыть канал для подпитки реки Неглинки – главное, чтоб люди еще и от голода не помирали.

Москва сильно опустела, некому было наводить порядок и убирать трупы. Орлов предложил набирать в мортусы из всех каторжан, брать и убийц, и уголовников, этим людям за их страшный труд была обещана свобода. Он также объявил, что если люди крепостного состояния пойдут работать в лазареты, карантины и прочие «заразительные работы», то они получат вольную. И что ж, нашлись такие люди.

Следственная комиссия предоставила Сенату свои материалы. Народу было арестовано много, были найдены и убийцы митрополита Амвросия, но зачинщики смуты, те, с которых все началось, обнаружены не были. В результате убийцы митрополита Амвросия были повешены на месте преступления, то есть у ворот Донского монастыря. На Красной площади были повешены еще двое бунтовщиков – по жребию, то есть выбор шел из группы осужденных. Шестьдесят человек были биты кнутом и с вырванными ноздрями отправлены на каторгу. Вырванные ноздри – как клеймо, сразу видно – каторжанин.

Чума шла на убыль. Тут и холода подоспели. Сохранилось донесение Орлова в Петербург, сделанное в разгар чумы, в котором он очень точно определяет пороки старой столицы и дает совет, как их исправить. «Весьма полезно, – пишет он, – если б большие фабриканты добровольно согласились перенести фабрики в уездные города, ибо Москва отнюдь не способна для фабрик». Очень дельное замечание, этот вопрос не решен до сих пор. «Попов надо стараться завести в Москве получше, а чтоб иметь получше, надо содержание им дать побольше». Об этом и покойный митрополит старался. Многодетные, неграмотные нищие священники и способствовали возникновению в Москве страшного бунта. «Также московские военные гвардейские команды, отставные гарнизоны до того развратны, что способу поправить их не будет, разве перевести их совсем» – в смысле разогнать и взять новых, потому что за порядком не смотрят, все торгуют, дисциплины никакой. Как-то удивительно современно звучит это письмо императрице, написанное 250 лет назад.

Григорий Орлов вернулся в Петербург и был встречен как герой. В честь освобождения Москвы от чумы на монетном дворе была отлита памятная медаль, на которой Орлов был изображен рядом с Курцием. Напомню читателю старую легенду. Римский юноша Курций в 326 году до н. э. совершил подвиг. В середине форума вдруг появилась трещина неизмеримой глубины, которую невозможно было заполнить. Прорицатель сказал, что город в величайшей опасности, трещина должна быть заполнена лишь «лучшим благом Рима». Тогда Курций со словами «Нет лучшего блага в Риме, как оружие и храбрость!» в полном вооружении сел на коня и бросился в трещину, которая за ним сомкнулась. Медаль украшала надпись: «И таковых сынов Россия имеет». Первоначально вместо слова «сынов» была отлито – «такового сына», но Орлов по скромности попросил императрицу перечеканить медаль. Мол, «таковых сынов» у России много. На радостях Екатерина заложила на берегу Невы Мраморный дворец, он был объявлен «Зданием благодарности» и предназначался в дар Григорию Орлову, но он там никогда не жил.

Емельян Пугачев

Народ сочинил легенду, что Разин, уходя из жизни, обещал вернуться через сто лет. И он вернулся под видом донского казака Емельки Пугачева. Крестьянские волнения всегда раскачивали трон на Руси, но Емельян Пугачев устроил настоящую войну против Екатерины II и ее правительства.

Первоначально восстание вспыхнуло среди яицких казаков (Яик – это старое название реки Урал. После восстания Пугачева оно было настолько ненавистно Екатерине, что она переименовала реку). Это был вольный народ, яицкие казаки не раз протестовали против самоуправства старшин и атаманов, которые относились к общей казне как к своей собственности и сурово наказывали несогласных. Военной коллегии в Петербурге давно наскучили старые казацкие вольности, а потому решено было создать некоторое подобие регулярной армии, основав легион из 334 человек. Легион должен был воевать «куда пошлют», то есть надолго уезжать от семьи и родного дома.

Казаком это не понравилось, начались протесты, более того, им удалось передать челобитную лично Екатерине. Это была уже дерзость, однако Екатерина пошла на уступки и отменила приказ о создании легиона. Петербург решил – самоуправство налицо! Надо разобраться, как там на Яике. Мало ли чего еще «потребуют» казаки в следующий раз.

На Яик послали комиссию во главе с генерал-майором фон Траубергом. Генерал – майор был крут, громок, неуступчив, начался очередной казачий бунт, Трауберг приказал стрелять по казакам из пушек. Дело кончилось тем, что и сам Трауберг, и казачьи атаманы были расстреляны из этих самых пушек, а дома их разграблены.

В 1772 году для усмирения казаков Екатерина послала генерала Фреймана. Мятеж был усмирен, виновные строго наказаны. Новая комиссия вынесла решение настолько лютое, что кровь, как говорится «в жилах стынет»: 44-х четвертовать, 47 человек – повесить, 30 отрубить головы, 20 человек – наказать плетьми. Военная коллегия смягчила указ, всем сохранила жизнь, присудив кнут, вырезание ноздрей и ссылку в Сибирь вместе с семьями.

Однако через два года восстание вспыхнуло с новой силой и приняло невиданные доселе размеры. К казакам примкнули крестьяне, местное население – калмыки, башкиры, татары, а также рабочие уральских заводов. Они снабжали восставших оружием и боеприпасами.

Глава восставших объявил себя чудом спасшимся императором Петром III. Н.И. Павленко пишет, что за десять лет правления Екатерины с 1764 по 1773 самозванцев, назвавших себя Петром III, было семь человек (А. Асланбеков, И. Евдокимов, Н. Крестов, П. Чернышев, Г. Рябов, Ф. Богомолов, Г. Кремнев), «но только восьмому из них удалось возглавить крестьянское восстание». В изложении Павленко восстания Пугачева чувствует великолепное знание материала и чисто советское уважение к личности народного героя. Что говорить, даже Пушкин, собирая материалы о Пугачеве и дивясь жестокости и лютости его армии, да и его самого, не мог не отдать должное значимости фигуры. Яркая была личность, что и говорить.

Пугачев объявил себя императором Петром III 17 сентября 1773 года. Был прочитан специальный манифест. И ему поверили. Петр III был в глазах народа царем-мучеником, несправедливо свергнутым с престола. Указы царя были популярны в народе. Петр взял монастырских крестьян в казну, Петр разрешил старообрядцам молиться по старым книгам, поэтому в глазах народа он был русский «надежа-царь», в отличие от немки Екатерины II. Пугачеву (Петру III) сочинили легенду, как бежал он из-под стражи, как жил, скрываясь от жены-императрицы в Киеве, в Константинополе, а потом на Дону. Собирая людей под свои знамена, Пугачев издал манифест, обещая войску казачьему земли, угодья, твердое жалованье. «Бог за мою прямую к нему старую веру вручает мне царство по-прежнему, и я намерен восстановить вашу вольность и дать вам благоденствие». Были, конечно, трезвые головы, которые знали, что Пугачев никакой не царь, а казак из Зимовейской станицы, но они считали – не возьмем Москву, так на Яике создадим себе казачье царство.

И пошло гулять по необозримой степи казачье войско. Пугачев занимал одну крепость за другой, офицеров вешал, гарнизон, как правило, переходил на его сторону. С дворянскими семьями повстанцы расправлялись с полной жестокостью, усадьбы грабили и сжигали. Оренбург, имеющий трехтысячный гарнизон и семьдесят орудий, был взят армией Пугачева в осадное кольцо, осада продолжалась шесть месяцев.

«Для учинения сильного поиска над злодеем наскоро» был послан из Петербурга генерал-майор Кар. В столице еще не восприняли Пугачева всерьез, поэтому войско Кара было малочисленно. Не будем забывать, что война с Турцией была в полном разгаре. Кар вез манифест Екатерины, в котором сообщалось, что Пугачев никакой не император, а беглый казак, который собрал вокруг себя всякий сброд. Людей призывали «отложиться» от мнимого императора и стращали ужасными карами, если они этого не сделают. Манифест был отпечатан в количестве 200 экземпляров. Его можно было распространять только на территории, где уже орудуют отряды повстанцев. Главное, чтоб не проведали в Европе, и в Турции в частности, о непорядках в России. Для Екатерины было главным сохранить престиж Росси и свой собственный.

Но повстанцы не желали «отложиться» от Пугачева. Он обещал и вольность, и сытую жизнь, а Екатерина только плети и каторгу. Под Оренбургом уже стояла армия Пугачева в 24 тысячи человек, вооруженных пушками.

Потерпев полное поражение от восставших, вдобавок заболев, Кар самовольно бросил армию и поехал в столицу объясняться с Военной коллегией. Кару не дали доехать до Петербурге, он получил отставку уже в дороге.

На борьбу с восставшими был послан генерал-аншеф Бибиков, бывший председатель Комиссии по составлению проекта «Уложения», человек очень толковый и деятельный. Вместе с Бибиковым были отправлены регулярные войска, стоящие на русско-шведской границе. Бибиков быстро понял сущность проблемы: страшен не Пугачев, страшно общее недовольство. Бибиков приехал в Казань и двинул оттуда отряды в наиболее опасные места: Голицына – на помощь осажденному Оренбургу, Михельсона – в Уфу, Мансурова – в Яицкий городок (Уральск). Оренбург повстанцы так и не взяли. Потом последовала осада Уфы, но город тоже устоял.

В начале 1774 года главные очаги восстания были подавлены, и Бибиков писал главнокомандующему в Москве князю Волконскому: «Теперь я могу почти ваше сиятельство с окончанием всех беспокойств поздравить, ибо только одно главнейшее затруднение и было, но оно теперь преодолено, и мы будем час от часу ближе к тишине и покою».

Грустно читать это письмо даже сейчас, сотни лет спустя. Письмо Волконскому – словно насмешка над судьбой. Сам Бибиков скорее, чем думал, достиг «покоя и тишины», от перенапряжения и нервного срыва он заболел горячкой и умер, а война разгорелась с новой силой. Казань была взята восставшими. Они пробыли там один день, но полностью разграбили и сожгли город.

Казань была освобождена войском подполковника Михельсона. Он был человеком отчаянной храбрости, но воевать с народом было трудно. Армия Пугачева не знала, что такое дисциплина, но она была текуча, как вода, многочисленна, неуловима. Конные отряды башкир и калмыков действовали стремительно. Отчаяние и ненависть делали народ очень опасным противником.

Место Бибикова занял генерал-поручик Петр Иванович Панин (брат Н.И. Панина), опытный боевой генерал. Правительственные войска сильно потрепали Пугачева, но не уничтожили, армия его все время пополнялась. Михельсон разбил Пугачева под Арзамасом и загородил ему путь на Москву. Тогда Пугачев пошел на юг, взял Пензу, Саратов. Города были подвергнуты разорению, дворян везде вешали.

Москва и Петербург были в ужасе. 10 июля 1774 года был заключен Кючук-Кайнарджийский мир с турками, и Екатерина направила на войну с Пугачевым лучшие свои войска во главе с Суворовым.

Но помощь их уже не понадобилась. Михельсон разбил армию Пугачева под Царицыном. Пугачев бежал, но казаки сами выдали его Суворову. Из Яицкого городка Пугачева в деревянной клетке повезли в Симбирск, а оттуда в Москву. В Москве он сидел в Монетном дворе, прикованный к стене – выставленный на обозрение народа. Страх перед ним был столь велик, что, как утверждают, женщины падали в обморок, встретившись с ним взором.

С восставшими обошлись с обычной в таких случаях жестокостью. Екатерина, забыв свой «Наказ», признала, что «в теперешнем случае казнь нужна для блага империи». 10 января 1775 года Пугачев был казнен в Москве.

Княжна Тараканова

Время пугачевского бунта омрачилось для Екатерины II еще одним крайне неприятным событием. В декабре 1773 года в Германии объявилась особа, выдающая себя за дочь императрицы Елизаветы и ее тайного супруга Алексея Разумовского. Самозванка называла себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны и уверяла, что имеет все права на русский трон. Как только в России возник Пугачев, она заявила, что он ее сводный брат, который будет ей во всем помогать. Вся история княжны Таракановой окутана такими тайнами, родила столько небылиц и шита такими белыми нитками, что не представляется возможности рассказать о ней внятно. Одно точно, после первого раздела Польши князь Карл Радзивилл, глава польских конфедератов, ухватился за идею о самозванстве и обещал Таракановой поддержку как поляков, так и турок. Сердце княжны жаждало бури, и она ее получила.

А.Г. Брикнер пишет: «Самозванка, по свидетельству всех видевших ее, имела весьма привлекательную наружность, отличалась быстрым умом, не лишена была некоторого образования, весьма свободно говорили по-немецки и по-французски и немного по-английски и по-итальянски. По словам ее, в 1775 году ей было от роду 23 года, но по-видимому она была старше. То она называла себя султаншей Селиной или Али-Эмете, то принцессой Владимирской, то госпожой Франк, Шёлль, Тремуль и пр. В Венеции она явилась под именем графини Пиннеберг. Английский посланник в Петербурге утверждал, что она дочь трактирщика в Праге, английский посол в Ливорно считал ее дочерью нюрнбергского булочника». Она обладала необычайной энергией, всегда жила в долг, неуемная ее натура жаждала славы. Подвижная, как ртуть, она моталась по Европе со свитой поклонников, искала влиятельных людей и средств, чтобы помочь «своему брату», уверяя всех, что Пугачев в свою очередь будет ей помогать. Право, ни один век, кроме XVIII-го, не рождал стольких блестящих, изобретательных и совершенно невероятных авантюристок.

Тараканова имела три документа на руках, подтверждающие ее права на русский трон. Все три документа были подложными: завещание Петра I, «тестомент» – завещание Екатерины I о престолонаследстве и духовное завещание Елизаветы. В 1774 году после долгих и сложных странствий она появилась в Италии, в Венеции, а потом в Рагузе. Ее окружали знатные поляки. Здесь и зародилась легенда о том, что она дочь императрицы Елизаветы и Разумовского, правда, вместо Алексея (невенчанного мужа Елизаветы) она сбивалась и называла Кирилла, его брата. Впрочем, ей было все равно.

До Екатерины дошли из Европы слухи о появлении самозванки. Она невозмутимо бросила: «Нет никакой надобности обращать внимание на эту побродяжку», – однако дело это нельзя было оставить без внимания. Алексей Орлов в это время находился в Ливорно и жил очень широко. В его обязанности входило решать все дипломатические и политические дела, деньги из России лились рекой. Гордый недавней победой, он заказал итальянскому художнику написать картину Чесменского боя. Тогда об абстракционизме еще не помышляли, а реальный бой на картине требовал реального воспроизведения действия на море. В угоду художнику палили пушки, ломали мачты и рубили такелаж, а потом, чтобы художник понял, наконец, как все было на самом деле, Орлов приказал взорвать еще годный корабль и сжечь все, что от него осталось. Художник понял, что к чему, картина вышла отменная.

О странной «побродяжке» Орлов был извещен. И тут вдруг он в августе 1774 года получил послание от той самой особы, о которой ему писала Екатерина. Послание сопровождал манифест, т. е. духовное завещание, подписанное Елизаветой Петровной. Можно объяснить, на что рассчитывала эта женщина. Месяц назад был заключен с турками Кючук-Кайнарджийский мир, это так, но война с Пугачевым еще продолжалась, и исход ее не был ясен. Кроме того, до Италии дошел слух об опале Григория Орлова, за этим могла последовать опала всего клана бывшего фаворита. Была надежда, что Алексей Орлов согласится предать Екатерину, а с русским флотом он мог быть очень полезен.

Но Орлову подобное даже в голову не приходило. Он тут же отрапортовал в Петербург о появления самозванки. В сентябре 1774 года он написал императрице: «Есть ли эдакая в свете или нет (дочь Елизаветы), я не знаю; а если есть и хочет не принадлежащего себе, то я б навязал камень ей на шею и в воду. Сие же письмо при том прилагаю, из которого ясно увидите желание…». И далее… все также, жестко, по-деловому, Орлов излагает свой план: он уже послал к самозванке верного человека – переговорить и найти способ привезти ее в Ливорно, а потом заманить на корабль и увезти в Россию.

Письмо самозванки привело Екатерину в ярость. Она тут же ответила Орлову – не медлить, любым способом выманить из Рагузы «сию тварь, столь дерзко на себя всклепавшую имя и природу», а в случае неудачи «то и бомб несколько в город метать можно».

Бомбы не понадобились. Орлов решил действовать по-своему. Операция по доставки самозванки началась. Он познакомился с княжной Таракановой, предложил ей помощь русской эскадры, снял для нее роскошный дом в Пизе, заплатил все долги, окружил ее почетом и принялся играть в любовь. Вот здесь и встает главный вопрос – игра это была или граф Орлов на самом деле влюбился? Сколько на эту тему написано, сколько метров кинопленки истрачено! Каждый из авторов отвечает на этот вопрос по-своему, но сама княжна поверила Орлову безоглядно. Он был красавец (шрам не щеке не мешал), почти двухметрового роста, победитель на море и глава русской эскадры – богатырь и рыцарь одновременно.

Дальше все было просто. Как и планировалось, княжну заманили на корабль, там ее с Орловым обручили или обвенчали – не суть важно, потому что обряд вел переодетый в платье священника матрос. После этого княжна была арестована. Она негодовала, звала «мужа», но ей было сказано, что граф Орлов тоже арестован. Зачем? Может это был акт милосердия, предательство судьбы иной раз легче перенести, чем предательство возлюбленного.

Эскадра под командой адмирала Грейга взяла курс на Кронштадт, Орлов же меж тем сошел на сушу. Он предпочел добираться до родины сухопутным путем. 11 мая 1775 года русская эскадра прибыла в Кронштадт, а 25 мая княжна Тараканова и ее спутники – два поляка, Доманский и Чарномский – были заключены в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Начались допросы, они велись по-французски. Следствие вел князь Голицын, человек мягкий и незлобивый, но и его княжне удалость вывести из себя.

Двор в это время находился в Москве, он прибыл туда сразу после казни Пугачева, состоявшейся 10 января 1775 года. Кажется, Екатерине больше ничего не угрожало, и она могла быть милосердной, но не тут-то было. Императрица очень внимательно следила за ходом следствия, курьеры с депешами мотались между двумя столицами, как маятники. Княжна должна была внятно ответить на два основных вопроса: кто она такая и кто надоумил ее замыслить интригу с посягательством на трон русский.

«Вероятие есть, – писала императрица, – что за такую сумасбродную бродягу никто, конечно, не вступится, не так ли, но всяк постыдиться скрытно и явно показать, что имел малейшее отношение».

Следствие длилось семь месяцев, но ни на один из этих вопросов Тараканова не ответила. Княжна не молчала, она не закрывала рта, придумывая, как Шехерезада, все новые и новые истории: вспоминала детство, которое прошло в Персии… или в Сибири, или в Киле, – она путалась, рассказывала о своем романе с польским посланником в Париже Огинским, или о князе Лимбургском, который «любил ее страстно и обещал жениться». Искренне уверяла, что она никогда не называла себя дочерью императрицы Елизаветы, все это происки ее врагов, а важные бумаги при ней найденные, всего лишь копии, подброшенные ей недоброжелателями. Нет, она не претендовала на трон, в Персии она имеет несметные богатства… При этом все опросные листы она подписывала именем Елизавета, чем несказанно раздражала Екатерину.

Голицын был в отчаянии:

– Если вы жили в Персии, то знаете персидский язык. Извольте написать на нем что-нибудь.

Княжна с готовностью написала на листе бумаги непонятные письмена. Голицын призвал ученых мужей из Академии наук, те заявили, что знаки эти никакого отношения к персидскому языку и вообще к какому-либо языку, не имеют.

– Что все это значит? – спросил арестованную Голицын.

– Это значит, что у вас в Академии сидят неучи, – ответила Тараканова невозмутимо.

Княжна просила об одном – о личной встрече с императрицей и даже писала Екатерине письма. Она все объяснит самой государыне, она может быть полезной России! Ответ Екатерины Голицыну: «Дерзость ее письма ко мне превосходит, кажется, всякого чаяния, и я начинаю думать, что она не в полном уме».

В тюрьме Тараканова родила ребенка от Алексея Орлова. Ребенок умер. Известно, что самозванка в заключении имела целый штат слуг, помещение, в котором она содержалась, имело несколько комнат, она получала медицинскую помощь. Но болезнь давала о себе знать. Чахотка появилась у княжны Таракановой еще в Венеции, в крепости она уже кашляла кровью.

Екатерина так и не удостоила пленницу свиданием. Брикнер писал: «Осенью 1775 года самозванка стала постепенно слабеть; болезненные припадки возвращались все чаще. Больная просила Голицына прислать к ней священника. Голицын позвал протоирея Казанского собора, говорившего по-немецки. И в этой последней беседе со священником авантюристка не сообщила ничего такого, что могла бы дать хоть некоторое понятие о ее происхождении, о ее сообщниках и пр. 4 декабря она скончалась. На другой день солдаты, стоявшие при ней все время на часах, глубоко зарыли ее тело на дворе Петропавловской крепости».

Вместе с Таракановой в Италии на корабле в плен попали и ее спутники – поляки Черномский и Доманский, ее «придворный штат». Они тоже содержались в Петропавловской крепости. Доманский был влюблен в самозванку и мечтал на ней жениться, не взирая на то, что им предстоит прожить всю жизнь в заключении. До свадьбы дело не дошло. После смерти Таракановой полякам и слугам позволили вернуться в Европу, даже деньги дали на проезд, но с твердым условием – никогда не приезжать в Россию. В противном случае их ждал немедленный арест, а может быть, и смертная казнь.

Тараканова умерла, а историки по сию пору гадают – кем же она была? Версий здесь множество. Судьба княжны Таракановой связана с таинственной историей старицы Досифеи, скончавшейся в 1810 году в московском Ивановском монастыре и похороненной в Новоспасском монастыре – родовой усыпальнице Романовых. Есть сведения, что Досифею, тогда еще Августу Алексеевну Тараканову, привезли из-за границы в 1785 году и поместили в монашескую обитель. Говорили, что Августа Тараканова – дочь Елизаветы и Алексея Разумовского, воспитывалась у родственников отца – Дараганов, отсюда и фамилия Тараканова.

Есть сведения, что Алексей Орлов тяготился тем, что стал причиной ареста, крепости и смерти этой женщины. Его можно понять. Общественность, как сказали бы сейчас, тоже осудила его за этот поступок. «Общественностью» я в данном случае называю его сослуживцев. В сборнике биографий кавалергардов об Алексее Орлове, помимо пышных хвалебных фраз написано, что он согрешил в устранении Петра III, прославил себя Чесмою и опозорил себя Таракановой.

Можно понять составителя биографии Орлова, жалко эту авантюристку, эту дурочку, которая наша историческая литература назвала княжной Таракановой. Сама, кстати, она себя никогда так не называла. Так нарекли ее позднейшие исследователи.

В декабре 1775 года Орлов-Чесменский приехал в Россию и подал в отставку от всех должностей по болезни. Указ Военной коллегии от 11 декабря 1775 года: «В именном, за подписанием собственной ее императорского величества руки, высочайшем указе, данном Военной коллегии сего декабря 2 дня, изображено: генерал граф Алексей Орлов-Чесменский, изнемогая в силах и здоровье своем, всеподданнейше просил нас об увольнении его от службы. Мы, изъявив ему наше монаршее благоволение за столь важные труды и подвиги его в прошедшей войне, коими он благоугодил нам и прославил отечество, предводя силы морские, всемилостивейшее снисходим и на сие его желание и прошение, увольняя его по оным навсегда от всякой службы, о чем вы, господин генерал-аншеф и кавалер, имеете быть известны». Далее подпись.

Алексей Григорьевич Орлов

Из-за чего Алексей Орлов в 38 лет «изнемог» в богатырском своем здоровье? Какая это была болезнь – физическая или душевная? Что бы мы ни говорили о самозванке, она была незаурядной личностью. Да и сама смерть ее создала ей мученический ореол.

Судьба Орлова и Тараканову связала в один узел, романисты придумали кучу подробностей, кино тоже постаралось внести свою лепту, а потому я считаю необходимым рассказать более подробно об Алексее Григорьевиче Орлове (1738–1809 гг.). О том, как он «согрешил в устранении Петра III», я уже рассказала.

Алексей Орлов не ходил в любовниках Екатерины, он вместе с братом посадил ее на трон, при этом оказал ей такие услуги, которые другой и сделать бы не смог. В отличие от старшего брата он имел государственный ум, несгибаемую волю, трезвую голову и уменье доводить до конца начатое дело. Для него не было препятствий в достижении цели – ни моральных, ни физических. Чистый прагматизм и никаких мук совести, никакой хандры. При этом он имел исполинский рост, был красив, смел, словом, великолепен – настоящий богатырь. И прозвище у него было соответствующее – Меченый. Ему он обязан шраму на левой щеке. Шрам Алексей Орлов получил не на войне, а в драке после трактирной ссоры.

О происхождении этого шрама рассказал Пушкин в своих подготовительных записках к «Капитанской дочке». Братья Орловы «были до 1762 году бедные гвардейские офицеры, известные своей буйною и беспутною жизнью. Народ их знал за силачей – и никто в П. Б. с ними не осмеливался спорить, кроме Шванвича, такого же повесы и силача, как и они. Порознь он бы мог сладить с каждым из них, но вдвоем Орловы брали над ним верх. После многих драк они между собою положили, во избежание напрасных побоев, следующее правило: один Орлов уступает Шванвичу и, где бы его ни встретил, повинуется ему беспрекословно. Двое же Орловых, встретя Шванвича, берут перед ним перед, и Шванвич им повинуется. Таковое перемирие не могло долго существовать. Шванвич встретился однажды с Федором Орловым в трактире и, пользуясь своим правом, овладел бильярдом, вином и, с позволения сказать, девками. Он торжествовал, как вдруг, откуда ни возьмись, является тут же Алексей Орлов, и оба брата по силе договора отымают у Шванвича вино, бильярд и девок. Шванвич уже хмельной хотел воспротивиться. Тогда Орловы вытолкали его из дверей. Шванвич в бешенстве стал дожидаться их выхода, притаясь за воротами. Через несколько минут вышел Алексей Орлов, Шванвич обнажил палаш, разрубил ему щеку и ушел; удар пьяной руки не был смертелен. Однако ж Орлов упал. Шванвич долго скрывался, боясь встретиться с Орловыми. Через несколько времени произошел переворот, возведший Екатерину на престол, а Орловых на первую степень государства. Шванвич почитал себя погибшим. Орлов пришел к нему, обнял его и остался с ним приятелем. Сын Шванвича, находившийся в команде Чернышева, имел малодушие пристать к Пугачеву и глупость служить ему со всеусердием. Г.А. Орлов выпросил у государыни смягчение приговора». Как приятно цитировать Пушкина! Конечно, Григорий Орлов по доброте душевной похлопотал за Шванвича.

Еще несколько слов об «устранении Петра III». Речь пойдет о той самой записке к Екатерине об убийстве свергнутого императора: «Матушка милосердная государыня! Как мне изъявить, описать, что случилось; не поверишь верному рабу своему…» Ну, вы помните, она полностью приведена в этой книге. Записка эта была найдена на пятый день после смерти Екатерины. Нашли ее канцлер Безбородко и внук Александр, и тут же отдали Павлу. Император прочитал записку и, ни слова ни говоря, вернул ее канцлеру.

Записку надлежало вернуть в шкатулку или присоединить к секретным документам, это не суть важно, а важно то, что на пятнадцать минут она попала в руки Ф.В. Ростопчина (будущего главнокомандующего Москвы в 1812–1814 гг.). Трясущимися от волнения руками Ростопчин взял документ – почерк Алексея Орлова, он узнал его, текст фантастический. Ведь сколько лет при дворе сплетничали об убийстве императора. Растопчин успел снять копию. На следующий день Павел востребовал скандальный документ и сжег его, копию Ростопчин переслал в Лондон нашему послу Семену Романовичу Воронцову. Архив Воронцовых – это собрание важнейших документов, незаменимая помощь историкам.

После отставки Алексей Орлов большей частью жил в Москве в Нескучном, иногда уезжал за границу. Он был независим, богат, знатен и очень популярен в обеих столицах. Жил он широко, шумно, имел открытый дом. В 1782 году он женился на юной Авдотье Николаевне Лопухиной. Через три года у графа родилась дочь Анна. Через год после рождения дочери Авдотья Николаевна умерла. Алексей Григорьевич был хорошим отцом, Анна была его отрадой до самой его кончины.

Истинной страстью его также стало коннозаводское дело. Скрестив лошадей разных пород, он вывел тип рысистой верховой лошади, которая как нельзя лучше подходила для климатических условий России. Орловский рысак – о нем все знают.

В 1787 году началась вторая турецкая война, и императрица вновь призвала Алексея Орлова на службу, чтобы он встал во главе русского флота. Правильнее будет сказать, что она не призвала, а пригласила Орлова, оставив за ним возможность отказаться. Этой возможностью он и воспользовался, как всегда сославшись на болезнь. Кажется, императрица обиделась, но не ухудшила своего отношения к Чесменскому герою. В 1795 году Екатерина вспомнила о старых заслугах Орлова: «…В знак же моего к вам благоволения посылаю вам табакерку. Вся цена ее состоит в изображение того памятника, который славу нашу и знаменитые отечеству заслуги ваши свидетельствуют». Речь идет о колонне в честь победы Орлова при Чесме, поставленной на озере в Царском селе.

В 1796 году Екатерина скончалась, на трон взошел ее сын Павел. Вот здесь император вспомнил все грехи Алексея Орлова. Павел решил перезахоронить останки отца, перенеся их в Петропавловский собор. По Невскому тянулась длинная процессия, народу – тьма. Алексею Орлову выпало нести корону покойного императора. Кто-то из ближайших сановников в этой процессии чуть сознание от страха не потерял, а Орлов выполнил свою задачу спокойно и с достоинством.

При Александре I Алексей Григорьевич Орлов был опять в чести и при деле. При войне с Наполеоном 1806–1807 годов он был главнокомандующим пятой областью земского войска. Умер граф Орлов в 1808 году в возрасте 71 год. Дочь его Анна, как водится, красавица и умница, замуж не вышла. Всю свою жизнь она посвятила себя церкви, живя в Юрьевом монастыре в Великом Новгороде. Там она и похоронена.

Мать и сын

Историки пишут, что больше всего Екатерина боялась не полоумного Ивана Антоновича, не «вора и похитителя чужого имени» Пугачева и не «побродяжку» Тараканову, а своего сына, поскольку он один был законным претендентом на трон. Но ведь это как посмотреть. Всё это позднейшие домыслы, по логике событий – Екатерина должна была бояться, а на деле она вертела сыном как хотела. А вот Павел, я думаю, боялся мать, боялся и ненавидел.

Как уже говорилось, воспитателем наследника был Никита Иванович Панин. Не берусь судить о его педагогических способностях, но своего воспитанника он любил. Любил и не хотел замечать его мнительности, нервозности, обидчивости, склонности к меланхолии (так называли в XVIII веке депрессию), а видел ум, стремление к справедливости и уважение к чести в духе средневекового рыцарства. Панин внушил юному Павлу уверенность, что тот получит трон. Для себя Никита Иванович, очевидно, мечтал стать правой рукой будущего императора и осуществить мечту свою, ту, что не удалось осуществить при Екатерине – ограничить власть монарха по шведскому образцу. Но за десять лет правления Екатерины само слово «наследник» забылось. Все должно было решиться по достижению Павлом совершеннолетия, которое по русским нормам отмечается в восемнадцать лет, то есть 20 сентября 1772 года.

Тогда-то Никита Иванович и постарался найти Орлову замену в лице поручика конной гвардии красавца Васильчикова. Не буду повторяться, добавлю только, что «попавший в случай» Васильчиков не долго ходил в фаворитах, место его скоро занял Потемкин.

Планы Панина были таковы: если даже Павел не получит трон после торжества по случаю своего совершеннолетия, то уж на важную должность он в праве рассчитывать. Займется государственными делами, а там посмотрим – кто кого, на все Божья воля. Все это тоже домыслы и прикидки, но одно точно – Екатерина опять всех перехитрила. Она объявила при дворе, что Павла необходимо женить, а потому торжество по случаю совершеннолетий откладывается на год.

По дворцовому этикету Панин должен был сложить обязанности воспитателя после женитьбы воспитанника, но здесь Екатерина тоже поступила по-своему. Он получил отставку сразу после того, как Павлу исполнилось восемнадцать. Отставка означала, что Панин должен был уехать из дворца, где жил многие годы подле своего подопечного. Чтобы смягчить удар Екатерина осыпала Никиту Ивановича подарками: 100 000 рублей на обзаведение домом, ежегодный денежный пансион, увеличение жалования за службу, серебряный сервиз (словно Панин был ее фаворитом) и еще 9 000 крестьянских душ из присоединенной к России после раздела Польши Белоруссии. Панин принял подарки, но совершил дерзкий поступок. 4000 крестьянских душ он подарил своим секретарям. Пишу это только для того, чтобы сообщить читателю, что самым близким из секретарей был Панину драматург Денис Фонвизин. Он остался верен своему шефу до самой его кончины в 1783 году.

А Екатерина меж тем начала активно подыскивать Павлу невесту. Как всегда, таковая нашлась среди немецких дворов. В Петербург из Любека приплыли три принцессы Гессен-Дормштадского княжества. Павлу предложили выбор, и он выбрал среднюю из сестер – Вельгельмину. Она приняла православие под именем Натальи Алексеевны. Венчание состоялось 29 сентября 1773 года в Казанском соборе в Петербурге. Теперь она стала называться цесаревной, и статус Павла был «озвучен», он теперь назывался цесаревич. О переходе к нему трона не было и речи. Венчание праздновали очень широко, двенадцать дней над столицей звучали салюты, вспыхивали фейерверки, балам не было конца.

Павел был сердечно привязан к своему воспитателю, но отставку его воспринял разве что с грустью – не более. Он был влюблен в свою жену, считал ее идеалом, дамой сердца, которой он будет поклоняться всю жизнь. Кроме того, он нашел в жене верного друга, чьи желания и мысли были созвучны его собственным.

Отношения Екатерины с цесаревной, поначалу теплые, со временем стали портиться. Императрица рассчитывала найти в ней тихую, во всем согласную невестку, а та была замкнута, себе на уме. К ней так же, как и к сыну, нельзя было подобрать ключика.

Екатерина писала барону Гримму, верному своему адресату: «Великая княгиня постоянно больна, да и как же ей не быть больной? Все у этой дамы доведено до крайности. Если она гуляет пешком, то двадцать верст, если танцует, то двадцать контрдансов и столько же менуэтов, чтобы избегнуть жары в комнатах, их вовсе не топят; если кто-нибудь трет себе лицо льдом, то все тело становится лицом…» Лицо льдом терла каждое утро сама императрица в течение всей жизни. И далее: «…нет ни добродушия, ни осторожности, ни благоразумия во всем этом, и Бог знает, что из этого будет, так как никого не слушают и все хотят сделать по-своему». Это письмо по-своему трогательное, ведь царственная свекровь, как самая обычная женщина, жалуется на своих непонятных, безмозглых детей. О бароне Гримме я расскажу со временем, сейчас не до него. Скажу только, что он прибыл первый раз в Россию именно с ландграфиней Гессен-Дармштадской и ее дочерьми.

У Павла было два друга, к которым он был очень привязан. Первый – Саша Куракин, племянник Никиты Ивановича Панина, участник детских игр, а в будущем – князь Александр Борисович – знаменитый политический деятель. Второй – Андрей Кириллович Разумовский, сын бывшего гетмана Малороссии. Андрей Разумовский оказывал на Павла сильнейшее влияние. Они были ровесники, но Андрей уже успел окончить курс в Страсбургском университете. Он выбрал морскую карьеру, был участником Чесменского боя, был капитаном фрегата «Екатерина». Блестящий, европейски образованный светский красавец. Это он привез из Любека на пакетботе «Быстрый» невесту Павлу.

Цесаревич писал своему другу: «Дружба ваша произвела во мне чудо: я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности, но вы ведете борьбу против десятилетней привычки и возвращаете то, что боязливость и обычное стеснение искоренили во мне. Теперь я поставил себе за правило жить как можно согласнее со всеми. Прочь химеры, прочь тревожные заботы!»

Павел был счастлив и жаждал деятельности на пользу государства. Вспоминая уроки Панина, он сочинил некий труд – «Записку», названную «Рассуждения о государстве вообще, относительно числа войск, потребного для защиты оного, и касательно обороны всех пределов». Понятно, что Записка касалась в основном армии, но в ней просматривалась новая мысль: не следует России постоянно расширяться, пухнуть в размерах. Земли у нас и так больше, чем достаточно, а порядка на этой земле нет. Мимоходом Павел обругал дворянство, которое ведет расточительную жизнь, а о нуждах государства не думает. И вообще… каждому здравомыслящему человеку должно быть понятно, что России нужны не наступательные войны, а оборонительные. Это поможет сократить рекрутские поборы, которые вредны крестьянству, сократит армию. Каково, а? Не будем забывать, что автору «Записки» было девятнадцать лет.

Теперь надо было только дождаться подходящего случая, чтобы вручить «Записку» государыне собственноручно. Желательно также, чтобы в этот день у нее было хорошее настроение. Этот случай скоро представился. Пришла весть о победе над «пугачевским сбродом» под крепостью Татищей, все верили, что со злодеем покончено.

Екатерина приняла труд сына с улыбкой. Наконец-то Павел успокоился, не глядит букой, не жалуется на меланхолию и даже нашел себе достойное занятие. «Записку» она прочитала в тот же день и пришла в ярость. Мальчишка, щенок, как посмел он излагать ей, императрице, свои детские, глупые идеи!

Вернемся к строгому языку исторической литературы. Екатерина только что выиграла войну с турками. Агрессором в этой войне была не Россия, а Османская Порта. Ввязываясь в эту войну, Екатерина руководствовалась самыми высокими идеями – помочь страждущим. К страждущим относились и польские диссиденты, и крестьяне, и православные греки, и даже крымские татары. Она помогла этим людям, выиграла войну, конечно, наступательную, и недруги ее за свою беспечность, легкомыслие и жестокость должны были расплатиться утратой своих территорий. Заодно скажем, что и шведская война (1790 г.), и вторая турецкая война (1787–1791 гг.) кончились присоединением к России новых земель. И все эти войны начинала не она, а ее противники.

И вдруг ее сын, недоучка, молоко на губах не обсохло, дает ей советы, почти наставления, как правильно руководить государством! Она отчитала Павла как школьника. Тот возражал: «Я тоже хочу приносить пользу государству». Ответ императрицы был короток: «Вы слишком молоды, чтобы заниматься государственными делами. Сейчас у вас одна обязанность – родить наследника!»

Павел знал, что Потемкин вернулся с южного поля битвы и осел во дворце. После разговора с матерью цесаревич представлял, как эти двое глумятся над его «Запиской», и плакал от стыда и обиды. Можно понять и причины его меланхолии. В народе не знали подробностей смерти его отца Петра III, все было тайной за семью печатями, но во дворце тайны не скроешь. Павел с детства ненавидел фаворитов матери, считая их источником всех бед. А как он относился к Пугачеву? Боялся, конечно, как все. Шильдер пишет: «На цесаревича появление самозванца и первые его успехи, несомненно, произвели тягостное впечатление». Конечно, тягостное, что и говорить. Но Пугачев назвался именем его отца, похвалялся, что сделает Павла своим наследником и будет во всем ему помогать. Нашлись люди, и из наших, и из иностранных дипломатов, которые донесли до цесаревича эти опасные обещание. Понятно, что умный юноша относился к ним резко отрицательно, но мысли для размышления появлялись, опасные мысли.

15 апреля 1776 года великая княгиня Наталья Алексеевна умерла родами. Виной тому было искривление тазобедренных суставов (пострадала в детстве от костоправа), ребенок умер еще в утробе матери. Павел был потрясен. Тут и рыдания, и слезы, он совершенно замкнулся в себе. Екатерина тоже переживала смерть невестки, находилась рядом с ней во время родов, присутствовала и при агонии. Жалко было юную жизнь, однако это не помешало ей совершить крайне неблаговидный поступок.

До наших дней дожила фраза, сказанная когда-то Екатериной про Наталью Алексеевну: «Я обязана великой княгине возвращением мне сына и отныне всю жизнь употреблю на то, чтобы отплатить ей за эту услугу». И она отплатила… посмертно. Чтобы «утешить» сына и вывести его из состояния шока, она показала ему любовную переписку его умершей жены. Ты рыдаешь по своей умершей супруге, а посмотри – стоит ли она того? И кто же был соперником Павла? Ближайший друг его – Андрей Разумовский. Оказывается, роман их завязался еще на пакетботе «Быстрый», и потом продолжался все это время.

Может быть, такой поступок – открыть сыну глаза – кому-нибудь покажется правильным. Я нахожу его бессердечным и крайне жестоким. Поиск справедливости иногда приводит к чудовищным результатам. Недаром люди придумали фразу – «ложь во спасение». Может быть, Екатерина, как «чистая душа и честный человек» сама не понимала, что делает. Но вряд ли. Она умела просчитывать каждый свой поступок.

Павел был потрясен, унижен, он совершенно ушел в себя. Смерть – общий удел, хочешь – не хочешь, но с этим надо смириться, но предательство самых близких людей – непереносимо, это рубец на всю жизнь. Павел был, как говорят, человеком с обнаженными нервами, он даже на похороны жены не пошел. А Екатерина и не настаивала на этом. Очевидно, сына в таком состоянии просто нельзя было показывать людям. Разумовский был на похоронах Натальи Алексеевны, на этом настояла сама императрица, после чего по высочайшему распоряжению он был вынужден оставить Петербург и уехал в Ревель.

Но ссылка эта была недолгой, вскоре Екатерина назначила его послом в Неаполь. С военной карьерой Разумовского было покончено, теперь он служил России на дипломатическом поприще. А Екатерина занялась тем, что стала подыскивать новую невесту сыну. Клин клином вышибается, надо, чтобы Павел как можно быстрее забыл свою неверную супругу. Но главное – дела государственные. России нужен наследник.

Невеста вскоре была найдена. И опять не без помощи Фридриха II. Ею стала его племянница Софья-Доротея-Августа-Луиза принцесса Вюртембергская. Она была моложе Павла на пять лет. В России она получила имя Марии Федоровны. Свадьба состоялась 26 сентября 1776 года. В 1777 году у молодой четы родился сын – Александр Петрович. Екатерина получила долгожданного наследника.

Еще несколько слов об Андрее Разумовском. В 1781–1782 годах Павел с Марией Федоровной под именем князей Северных путешествовали по Европе. Побывали они и в Неаполе, где Павел на дипломатическом приеме столкнулся лицом к лицу с Андреем Разумовским. Павел схватился за шпагу, он жаждал дуэли. Только вмешательство свитских помешало кровопролитию. При вступлении Павла на трон граф Андрей Кириллович Разумовский был отставлен от всех должностей и сослан в свою деревню с приказом пребывать там безвыездно.

Фавориты

Серьезная историческая литература об эпохе Екатерины II деликатно обходит весьма щекотливый вопрос, а именно «слабости императрицы», ссылаясь на слова Ренана: «Серьезная история не должна придавать слишком большого значения нравам государей, если эти нравы не имели большого влияния на общий ход дел». Но нравы Екатерины как раз имели влияние на ход русской истории.

Фавориты – обычная картина для XVIII века. Фавориты были у всех русских государынь от Софьи до Елизаветы, но только в екатерининское время забота о сексуальных нуждах императрицы превратилась в государственный институт. Н.И. Павленко в своем бытописании императрицы пишет: «Ни до Екатерины, ни после нее распутство не проявлялось в такой откровенно вызывающей форме». Он даже употребил сильное слово «разврат».

Екатерина Великая не входит в число моих любимых исторических персонажей. Конечно, знакомясь с ней ближе, тут же попадаешь под ее обаяние, но не об этом речь. Просто у меня к этой императрице совсем другие претензии. Вступление ее на трон ознаменовалось убийством мужа, уход из мира – убийством сына. Она не говорила прямо – «убейте моего мужа» или «убейте Ивана Антоновича», но эти двое ей очень мешали. А рядом были другие люди, которые умели угадывать ее желания. Такие угодники были и при царизме, и при сталинизме, и при «застое», есть они в избытке и в новых временах. О них говорят – бежит впереди паровоза. И уж конечно, Екатерина не имела прямого отношения к убийству сына, которое последовало через четыре года после ее смерти, но оно было сделано руками ее фаворитов, которые загодя мысленно были к этому подготовлены. Неуважительное, пренебрежительное отношение к Павлу ее любовников в течение всех лет ее правления создали особую атмосферу, при которой убийство в Михайловском замке стало возможным. Павел, понятное дело, сумел, как и его отец, настроить против себя гвардию, сановников. Но его характер – это тоже плоды воспитания и отношения к нему маменьки.

Сколько там их было – фаворитов – десять, двадцать, тридцать? Историки сошлись на цифре двадцать один. Вот список возлюбленных, составленный Лонгиновым в середине 19 века: князь Г.Г. Орлов (1759–1772 гг.), А.С. Васильчиков (сентябрь 1772—лето 1774 года), князь Г.А. Потемкин (ноябрь 1774–1776 гг.), П.В. Завадовский (ноябрь 1776– июль 1777 года), С.Г. Зорич (июнь 1777 – июнь 1778 года), И.Н. Корсаков (1778 – июнь 1779 года). До 10 октября 1779 года через спальню императрицы прошли Стахиев и Страхов. Время с октября 1779 по март 1780 года принадлежало В.Я. Левашову и Н.П. Высоцкому. А.Д. Ланской (апрель 1780 – июль 1784 года), где-то в этот же промежуток вписался некто Мордвинов. А.П. Ермолов (февраль 1783 года – июнь 1789 года), А.М. Дмитрий-Мамонов (июль 1786 – ноябрь 1789 года), князь П.А. Зубов (июль 1789 – ноябрь 1796 года). Вот такой послужной список.

А вообще-то свечки никто не держал, а нам из нашего далека кривить губы в праведном негодовании и вовсе не пристало. Развратница, говорят. XXI век, поглядись в зеркало! Сейчас, в век сексуальной революции гомосексуализм и лесбиянство стало нормой, развратом называют только педофилию и скотоложество, а там, смотришь, ссылаясь на гуманизм и политкорректность, и это найдут способ оправдать.

Фаворитизм не Екатерина выдумала, нравы XVIII века были очень свободны. Если бы на каждую даму во Франции поставили счетчик… В своих любовных утехах Екатерина по крайней мере была порядочным человеком – мужей от жен не уводила, в отношениях с любовниками была честна, при расставании голов не рубила, а награждала по– царски.

Так что не о чем говорить, не будь она императрицей. Но Екатерина ею была, а здесь и суд другой. Занимайся любовью сколько хочешь, но не за счет налогоплательщиков! От подарков ее красавцам трещала казна. К. Валишевский дает поименный список в рублях – кто сколько получил за свои услуги. Общая сумма 92 500 000 рублей. По курсу того времени – 400 миллионов франков. Кто вел подсчет расходам государыни? Оказывается, английский посланник Гарри – не поленился, чем-то интересна была ему общая сумма для его дипломатических дел.

XVIII век был веком фаворитизма, но нигде, ни у нас, ни в Европе (не будем говорить о гаремах) не было искусственно созданного института по подбору кандидатов на царское ложе, не было системы «обработки и транспортировки» кандидата в фавориты к месту назначения. Ничего похожего не было во времена Григория Орлова.

В 1778 году посланник Корберон пишет в своей депеше: «В делах России замечается нечто вроде междуцарствия, которое происходит в промежуток времени между смещением одного фаворита и воцарением другого. Это событие затмевает все остальные. Оно направляет в сторону и сосредотачивает все интересы; и даже министры, на которых отражается это влияние, приостанавливают свои дела до той минуты, пока окончательный выбор фаворита не приведет их умы в нормальное состояние и не придаст машине обычный ход».

Итак, окружение императрицы отметило, что на каком-то гвардейце императрица задержала свой взор. Государственная машина тут же начинает работать. Госпожа Перекусихина Марья Савишна, любимая камерфрау и доверенное лицо императрицы, отводила молодого человека к врачу Рожерсону, личному лейб-медику государыни. Если обследуемый получал «добро», его передавали на руки статс-даме Прасковье Брюс или госпоже Протасовой. Валишевский пишет, что о заботах этих дам и «их щепетильных обязанностях мы затрудняемся высказаться более определенно». Все, прошел экзамен на годность. Наверное, потом баня, стрижка. Его ведут в царскую спальню… Теперь он фаворит, у него собственные великолепно обставленные покои, роскошный стол, свои слуги, портные и парикмахеры, словом, рай, но рай этот огорожен прочной золотой решеткой. Ты, красавец, на должности, поэтому шага ступить не можешь без разрешения императрицы, не имеешь права в одиночку выйти из дворца, тебе нельзя встречаться с товарищами и вообще ты обязан порвать все старые связи. Ты – собственность государыни.

На следующий день молодой человек в чине флигель-адьютанта ее величества представлен ко двору. Ровно в десять часов вечера по заведенному порядку Екатерина оставляет общество и направляется в свои покои, фаворит спешит вслед, чтобы потом с замиранием сердца по потайной лестнице проникнуть в ее опочивальню.

Мне и сейчас хочется попытаться оправдать Екатерину. Вряд ли она сама придумала и осуществила план этого министерства любви. Думаю, что все это было сделано руками угодников, тех, которые заглядывают в глаза, читают в них немой приказ, а потом воротят такое, что и на ум не придет. Устроили ей доверенные люди удобную, романтическую жизнь, и спасибо. А кто сказал, что человек в старости чужд романтики? Под зеркалами с Мамоновым она лежала в возрасте 59 лет. Последний фаворит Платон Зубов был младше ее на тридцать шесть лет.

Многие гвардейцы мечтали попасть в фавориты. Что они думали при этом, не угадаешь. Может быть, говорили они себе, пережду год-два, ублажу старуху, но зато потом буду обеспечен на всю жизнь. Но не исключено, что некоторые искренне влюблялись в императрицу. В наше время юные красавицы выходят замуж за богатых стариков и делают это по любви. Их манит не только блеск денег и жажда безбедной жизни, но и богатство натуры избранника. Харизма его, жизненная сила, власть и ум бывают настолько привлекательны, что вызывают ответное чувство.

Юный красавец князь Кантемир, игрок, кутила и «гуляка праздный», попав во дворец в караул два раза тайно проникал в покои императрицы. Мысль была, если поймают за руку, скажу, что ошибся дверью. Две попытки были неудачны, комната Екатерины была пуста, а на третий раз повезло. Он упал на колени перед императрицей и, целуя подол платья начал, лепетать что-то о счастии и страсти. Екатерина вызвала офицера, Кантемира арестовали. Конечно, она пожалела молодого дурака, велела отвезти его к дяде его Чернышеву и наказать, чтобы лучше следил за племянником. А сколько их было, таких случаев, когда «ошибались дверью», мы не знаем.

Она нравилась мужчинам и в молодости, и в старости, потому что была замечательной собеседницей, была остроумна и умела слушать. Но и красота ее, и женственность играли огромную роль. Гримму Екатерина писала: «Уверяю вас, красота ни в коем случае не лишняя, я всегда придавала ей огромное значение, хотя сама никогда не была красавицей».

При всем при том Екатерина была строга в вопросах нравственности и, как пишет Валишевский, «стыдлива». Сегюр вспоминает, как в карете во вовремя длинного пути императрица попросила его прочитать какое-нибудь стихотворение. Дипломат тут же откликнулся. Стихи были веселые, но несколько легкомысленного содержания. Дамы и кавалеры весело смялись, а Екатерина нахмурилась и прервала декламацию каким-то вопросом. Ей хотелось сменить тему разговора.

В 1790 году, когда уже прогремела французская революция, Екатерина, беседуя со своим секретарем, сказала: «Эта страна погибла оттого, что там все предались разврату и порокам. Опера Буф развратила всех. Я думаю, что французские гувернантки ваших дочерей все б… Берегите нравы!» Понятно, что императрица говорила это в запальчивости, но при этом любопытно знать, как она оценивала саму себя? Или все это игра? Она сочинила себе внешний образ государыни всероссийской, и играла его с упоением, забывая отличать правду от лжи.

Не скажешь, что русское общество ей откровенно подражало, возможностей не было, да зачастую и охоты. Но жизнь двора не была тайной для общества. Раз можно красть наверху, то почему нам нельзя – лозунг екатерининского времени очень подходит и нам, триста лет спустя.

О фаворитах Екатерины я написала книгу, поэтому не буду здесь повторяться, но о Потемкине стоит поговорить особо. Формально в фаворитах он ходил всего два года, но при этом сохранил с императрицей самые доверительные и теплые отношения до самой смерти. В письмах Екатерины к своему возлюбленному Гришеньке часто встречается обращение: «дорогой супруг» или «нежный муж». Очень может быть, что слова «супруг» и «муж» ничего не значат и употребляются только для того, чтобы возвести в степень выражения чувств и привязанности. А если все-таки прав Лонгинов и другие историки, и Потемкин был тайно обвенчан с Екатериной? Тогда совершенно другой окрас приобретает, например, такая фраза из ее письма: «Мы ссоримся о власти, а не о любви».

Григорий Александрович Потемкин (1739–1792 гг.)

Потемкину природа очень щедро отпустила ума и талантов, но вряд ли он смог бы использовать их столь полно, если бы не удача, тот самый «случай», который заслужил в XVIII веке и позднее столь много нареканий. Григорий Александрович, конечно, благородный король в колоде фаворитов Екатерины, но этот король полон противоречий. Князь де Линь, фельдмаршал и французский дипломат, пишет о нем: «Показывая вид ленивца, трудился беспрестанно; не имеет стола, кроме колен, другого гребня, кроме своих ногтей; всегда лежит, но не предается сну ни днем, ни ночью; беспокоится прежде наступления опасности и веселится, когда она наступила; унывает в удовольствиях; несчастлив от того, что счастлив; нетерпеливо желает и скоро всем наскучивает; философ глубокомысленный, искусный министр, тонкий политик и вместе избалованный девятилетний ребенок; любит Бога, боится сатаны, которого почитает гораздо более и сильнее, чем самого себя; одной рукой крестится, другой приветствует женщин; принимает бесчисленные награждения и тотчас их раздает; лучше любит давать, чем платить долги; чрезвычайно богат, но никогда не имеет денег; говорит о богословии с генералами, а о военных делах с архиереями; по очереди имеет вид восточного сатрапа или любезного придворного века Людовика XIV и вместе изнеженный сибарит. Какая же это магия? Гений и еще раз гений; природный ум, превосходная память, возвышенность души, коварство без злобы, хитрость без лукавства, счастливая смесь причуд, великая щедрость в раздавании наград, чрезвычайно тонкий дар угадывать то, что он сам не знает, и величайшее познание людей; это настоящий портрет Алкивиада».

Возвышенная эта характеристика стала почти хрестоматийной, де Линя цитируют все, кто пишет о Потемкине. Кстати объясню, Алкивиад (451–404 гг. до н. э.) – замечательный афинский государственный деятель и полководец, потеряв родителей, он воспитывался в доме великого Перикла, был необычайно талантлив и всюду хотел быть первым. Он герой пелопонесской войны, на его счету огромное количество побед.

Добавим замечание о Потемкине графа Сегюра, французского посланника в Петербурге: «Везде этот человек был бы замечателен своей странностью. Но за пределами России и без особенных обстоятельств, доставивших ему благоволение Екатерины II, он не только не мог бы приобрести такую огромную известность и достичь до такого высокого сана, но едва ли дослужился до сколько-нибудь значительного чина. По своей странности и непоследовательности в мыслях он не пошел бы далеко ни на военном, ни на гражданском поприще».

Григорий Александрович Потемкин родился в 1739 году в селе Чижово Смоленской губернии в семье малопоместного шляхтича. Отец Александр Васильевич Потемкин воевал на многих войнах, стал инвалидом и в чине майора поселился в собственной деревне.

Отец рано умер, именно мать воспитывала и учила сына, для чего даже приехала в Москву. Начальные знания мальчик получал в каком-то учебном заведении в Немецкой слободе, а потом в 1757 году поступил в университет. Учился он неровно, но был любознателен, читал очень быстро и память имел феноменальную. Вот, например, такой случай. Однажды Костров (переводчик «Илиады») дал ему на изучение огромный труд – несколько частей естественной истории Бюффона. Потемкин через неделю все вернул. Костров спросил: «Что, лень читать?» – «Я все прочел», – весело ответил Потемкин и тут же пересказал самую суть ученого труда, сообщив при этом массу подробностей. В этом же, 1757 году его в числе 12 лучших студентов отвезли в Петербург, где он предстал перед императрицей Елизаветой.

Но ученая слава его была недолгой. Учеба надоела Потемкину, и он был отчислен из университета «за нехождение». Молодой человек не очень огорчился, поскольку все еще не мог решить, какую карьеру выбрать – светскую или церковную. Он с детства метил в архиереи, а на деле записался в рейтеры конной гвардии. При Петре III он получил чин вахмистра.

Во время переворота 1762 года он активного участия не принимал, но был замечен государыней. Во всяком случае, раздавая после «революции» награды направо и налево, Екатерина не забыла двадцатитрехлетнего вахмистра и жаловала ему 400 душ крепостных людей и 10 000 рублей. «Однажды, на параде, счастливый случай привлек на него внимание государыни. Она держала в руках шпагу, а ей понадобился темляк. Потемкин подъехал к ней и вручил свой; он хотел почтительно удалиться, но его лошадь, приученная к строю, заупрямилась и не захотела отойти от коня государыни; Екатерина заметила это, улыбнулась и между тем обратила внимание на молодого унтер-офицера, который против воли все стоял подле нее; потом заговорила с ним, и он ей понравился своей наружностью, осанкой, ловкостью, ответами. Осведомившись о его имени, государыня пожаловала его офицером и вскоре назначила своим камер-юнкером». Поди ж ты, темляк, всего лишь ремень для удержания шпаги на запястье, да норовистая лошадь, а потом фантастическая карьера. Сегюр утверждал, что случай этот рассказал ему сам Потемкин.

История красивая, но не в ней дело. Свою роль сыграла дружба Потемкина со всем кланом Орловых. Сообщая Понятовскому о событиях 1762 года, Екатерина писала: «В конной гвардии двадцатидвухлетний Хитрово и семнадцатилетний унтер-офицер Потемкин направляли все благоразумно, смело и деятельно». Возраст и чин Григория она перепутала, но фамилию назвала точно. Потемкин находился в числе гвардейцев, сопроводивших свергнутого Петра III к месту заключения, а это очень узкий круг. Был он в Ропше и в день смерти императора, но к убийству его прямого отношения не имел. Не имел, но знал, и знание это связало его на всю жизнь с братьями Орловыми и самой императрицей.

В 1762 году Потемкин потерял один глаз. «Доброжелательная молва» тут же предложила истории, одну другую краше. Нет, не удар шпаги дуэлянта и не бильярдный кий тому виной, все гораздо проще. Племянник и биограф Потемкина граф Самойлов рассказал о примочке, назначенной неграмотным знахарем. Примочка была привязана к глазу, она не помогала, а только усиливала боль. Потемкин сорвал повязку и обнаружил некий нарост, который сам попытался снять булавкой. Так что и знахарь тут ни при чем, сам во всем виноват. Потемкин страшно переживал потерю глаза, затворился от мира, предаваясь хандре, не вставал с постели.

Но императрица вернула его к жизни. В 1763 году она назначила Потемкина обер-прокурором Синода – это по церковной части, а по светской службе Екатерина командировала его в Москву в Комиссию для составления Уложения в качестве опекуна депутатов-иноверцев.

В сентябре 1768 года Потемкин был отчислен из конной гвардии, кавалергард не может быть одноглазым, и пожалован камергером. Кажется, все чудесно, делай карьеру при дворе, но Потемкин взмолился: скучно! Отпустите Бога ради на войну с турками хоть волонтером! И был таков. Он воевал под предводительством Румянцева и Голицына, воевал смело и успешно, отличился при взятии Хотина и в битве при Фокшанах. Весной 1770 года он уже генерал-майор и командир бригады, в которую входили два кирасирских полка. Екатерина издали следила за его карьерой и даже написала Румянцеву, прося дать характеристику нашему герою. Фельдмаршал ответил: «Ваше величество видеть соизволили, сколько участвовал в действиях своими ревностными подвигами генерал-майор Потемкин. Не зная, что есть быть побежденному на деле, он сам искал от доброй своей воли везде употребиться».

Осенью 1770 года Потемкин получил отпуск и отправился в Петербург. Его давно манило место Орлова, и он решил прозондировать почву. Но, увы, кроме как личной переписки государыня его ничем более не удостоила. Но и это много! Кто он такой, чтобы государыня читала его письма и писала на них ответы. Опять война, в 1771 году был взят Крым, а Потемкин получил звание генерал-поручика. Это было повышение.

Переписка его с императрицей продолжалась, и в декабре 1773 года Екатерина вызвала Потемкина в Петербург. Он прилетел немедленно, 1 января 1774 года он уже в столице. На что он рассчитывал? Конечно, на любовь императрицы, но кроме того, его натура жаждала деятельности, теперь ему было уже мало военных успехов, он хотел сделать карьеру и на ниве штатской. Екатерина тоже думала не только о любви. «Маркиз Пугачев» продолжал бесчинствовать. Бунтарское войско его заняло Казань. Во главе правительственного войска, воюющего с Пугачевым, стоял граф Панин Петр Иванович, а Панины – это была сильная партия. Братья Орловы тоже внушали опасение, они хотели вернуть себе утраченное влияние. Война с турками продолжалась, что было сейчас крайне нежелательно. Необходимо было заключить мир и перекинуть русские войска для уничтожения Пугачева. А здесь еще неизвестная «побродяжка, выдающая себя за дочь императрицы Елизаветы». Екатерине позарез был нужен рядом смелый, сильный и умный человек, а она уже убедилась, что Потемкин вполне подходит на эту роль.

А что касаемо любви, то и это пришло. Императрица пригласила Потемкина навестить себя, «одинокую вдову», но не во дворце, а на даче Елагина. Свидание состоялось, после чего Потемкин получил чин генерал-адьютанта, стал подполковником лейб-гвардии Преображенского полка и членом Государственного совета. Но не все было так гладко, Потемкин и тут показал свой норов. Этот удивительный человек повел себя с императрицей так, что она была вынуждена перед ним оправдываться. Первые биографы Потемкина имели на руках его письмо, обращенное к Екатерине. Оно было уничтожено и даже копии его не осталось, но память о том, что послание это было дерзким, сохранилась. Подтверждением этому служит ответ Екатерины, точная дата ее письма не указана, только год – 1774-й. Очевидно, Потемкина поразила частая смена фаворитов, и Екатерина пишет ему «Чистосердечную исповедь», уж насколько она там чистосердечна, мы не знаем, потому что роман свой с Сергеем Салтыковым она называет вынужденным, навязанным ей Чоглоковой исключительно для рождения наследника. Государство требовало этого романа, а она вроде и ни при чем.

Продолжение истории по «Чистосердечной исповеди»: «По прошествии двух лет Сергея Салтыкова послали посланником, ибо он себя нескромно вел, а Марья Чоглокова у большого дворца уже не была в силах его удержать.

По прошествии года великой скорби приехал нынешний король польский (Понятовский), которого отнюдь не приметили, но добрые люди заставили пустыми подробностями догадаться, что глаза его отменной красоты, хотя так близорук, что далее носа не видит, чаще на одну сторону, чем на другие. Сей был любезен и любил с 1755 до 1761 – то есть от 1758 и старательства князя Григория Григорьевича (Орлова), которого добрые люди заставили приметить, переменили образ мыслей. Сей бы век остался, если б сам не скучал, я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из села Царского и просто сделала заключение, что, о том узнав, уже доверки иметь не могу; мысль, которая жестоко меня мучила и заставила сделать из дешперации (иначе говоря отчаяния) выбор кое-какой, во время которого и даже до нынешнего месяца я более грустила, нежели сказать могу, и никогда более, как тогда, когда другие люди бывают довольны, и всякие приласкания во мне слезы возбуждали, так что я думаю, что от рождения своего я столько не плакала, как сии полтора года.

Сначала я думала, что привыкну, но что далее, то хуже, ибо с другой стороны месяца по три дуться стали, и признаться надобно, что я никогда довольна не была, как всегда осердится и в покое оставит, а ласка его меня плакать принуждала».

Речь идет о Васильчикове, которого императрица, что называется, подобрала и во дворец запустила, только чтобы смыть обиду, нанесенную Григорием Орловым. Действительно, Васильчиков удивительно безлик. Князь Щербатов о нем пишет, что он ни худа, ни добра не сделал. «Ни худа, ни добра» – оно для государства и к лучшему, но Екатерине с ним было плохо, удивительно, что их отношения продолжались полтора года. Письмо Екатерины о Васильчикове: «Мне от него душно, а у него грут (грудь) часто болит, а там куда ни будь можно определить, где дела мало, посланником. Скушен и душен».

Это не помешало Екатерине откупиться от Васильчикова щедрыми подарками: 50 тысяч рублей, дом на Миллионной улице, сервиз на 24 персоны, еще кой-чего по мелочам. Раз был допущен ко двору, то и далее достоин жить в богатстве. Но главным было любой ценой избавиться от наскучившего фаворита.

Продолжаем «Чистосердечную исповедь» с того места, на котором его оставили: «Потом приехал некто богатырь, сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтобы не вовсе слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которая я желаю, чтоб ты имел.

Ну, господин богатырь, после сей исповеди, могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих, изволишь видеть, что я не пятнадцатая, а третья доля из сих, первого по неволе, четвертого по дишперации, я думала насчет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, если точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, которому никакой склонности не имею, и, если б я в участь смолоду получила мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась; беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви».

Послание это дышит такой искренностью! Перо и бумага – ее каждодневные «инструменты», писать она умела, и в момент написания видимо совершенно верила в то, что пишет. Лонгинов, составитель списка фаворитов, утверждал, что Потемкин и Екатерина были тайно венчаны, но именно при Потемкине начался бесконечный хоровод любовников. Не хотело сердце императрицы «быть хоть на час охотно без любви». Есть сведения, что именно Потемкин и «поставлял» императрице молодых людей.

«Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие происходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я к тебе сие пишу, ибо после того возлюбишь или не захочешь в армию ехать, боясь, чтобы я тебя позабыла, но право не думаю, чтоб такую глупость сделала. А если хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче любви и говори правду». Екатерине было сорок пять лет, Потемкину 35, но разница в годах ничему не мешала. Все свою жизнь он «показывал» императрице много любви и много дружбы.

Под рукой много описаний внешности Потемкина, но я остановилась на сочинении уже упомянутого мной графа Самойлова. Вязкий язык графа из XXI столетия кажется смешным, чего стоит, например, «нос соразмерно протяжный» или «орган голоса ясный и звонкий», но граф был современником Потемкина, и он его любил. Князя Таврического звали Кривым, а в описании и слова нет о том, что князь был одноглаз, одно только любование своим великим дядей: «Князь Григорий Александрович был росту великого, так что в кругу особ, при дворе тогда бывших, равномерно и в собрании генералитета под начальством его служившего, он, по возносящейся выше прочих глав, своей мог быть замечен и узнаваем издали. При сем имел все совершенства телесной стройности и благообразнейшие черты лица, почему и почитался, а особливо в цветущих летах молодости, красивейшим мужчиною своего времени. Лицо имел продолговатое, полное, чело возвышенное, округлое, нос соразмерно протяжный, орлиный, брови возвышенные, приятно выгнутые, глаза голубые, полные, не впалые, взгляд острый, вдаль зрящий, рот небольшой, приятно улыбающийся, орган голоса ясный и звонкий, зубы ровные, чистые и здоровые, бороду острую, несколько посередине раздвоенную и вверх приподнявшуюся; шею, соразмерную сложению тела; цвет лица белый, оттененный свежим румянцем…»

Потемкин был хорошим любовником, умным работником, и еще он был хорошим собеседником, а Екатерина любила поговорить. Она находила моментальный отклик своим словам, а Потемкин все впитывал, как губка, ему не надо было повторять дважды. Екатерине никогда не было с ним скучно, потому что Потемкин умел создать из их любовных и дружеских отношений увлекательный сюжет. Ссорились, конечно, но все влюбленные знают, как сладко мириться. Судя по письмам Екатерины, ссору начинал Потемкин, а мирилась первой всегда она. По складу характера императрица, неуемная в любви, была прагматиком в прочих отношениях, она умела рассчитывать каждый свой шаг, а Потемкин, мало того, что имел взрывной характер, иногда был гневлив и совершенно неуправляем, так еще вдруг уставал от жизни и впадал в хандру. Конечно, он ревновал Екатерину ко всем и к каждому. «Я не сердита и прошу вас также не гневаться и не грустить», – пишет она Потемкину. Или: «Не мучь меня несносным обхождением, не увидишь холодности».

В январе 1775 года двор переехал в Москву. Императрица много путешествовала по московским окрестностям. Ее неизменным спутником был Потемкин. Загородные прогулки были не только развлекательными, Екатерина искала место для строительства своей подмосковной резиденции. Коломенское – старинная усадьбы русских царей – устарело, удобств никаких. Хорошо бы где-нибудь рядом построить подмосковное Царское село.

Майским утром на конной прогулке с Потемкиным они попали в замечательное, романтическое место: систему прудов окаймляли живописные холмы, покрытые лесом. Потемкин сказал:

– Вот истинно царская земля.

– Но она кому-то принадлежит, – возразила Екатерина.

Потемкин разузнал, «истинно царская земля» принадлежала старому князю Кантемиру и называлась очень непоэтично – Черная грязь. Екатерина купила у князя его усадьбу. Место назвали Царицыно. Потемкин с присущей ему энергией за две недели построил здесь деревянный дворец из шести комнат. Здесь императрица и прожила два счастливых месяца со своим возлюбленным, сочетая работу государственную с весельем и развлечениями. Архитектором для строительства нового «Версаля» был призван по старой памяти Баженов.

Сам Баженов в это время, получив полную отставку от дворцового ансамбля в кремле, занимался другим строительством. Он готовился к празднику в честь заключения Кючук-Кайнарджийского мира. Теперь на Ходынском поле Баженов строил деревянные замки, дворцы, минареты, крепости, а также гавань. Все эти декоративные постройки носили название завоеванных городов: Керчь, Азов, Кабарда, крепость Кинбурн и т. д.

В годовщину мирного договора 10 июля 1775 года начался пышный праздник. Для Потемкина это был в буквальном смысле «звездный час». Он получил все мыслимые и немыслимые награды: орден св. Андрея, графское достоинство, усыпанную алмазами шпагу и 100 000рублей. Еще через год он имел «полный иконостас» на груди (и все хлопотами государыни): прусский орден Черного орла, польские ордена Белого орла и св. Станислава, датский орден Слона, шведский орден Серафима. Потемкин не прочь был заполучить также ордена Золотого руна, Святого духа и Голубой подвязки, но кавалерами двух первых орденов могли быть только католики, а орденом Подвязки награждались только англичане. В 1776 году Потемкин стал князем Священной Римской империи, Иосиф II не мог отказать Екатерине в этой просьбе.

Власть при дворе Потемкин приобрел огромную, и это была власть не только фаворита, она была заработана огромным кругом интересов и неустанной работой. Вот самые разнообразные вопросы (сошлюсь на И.А. Заичкина), которые поручила ему Екатерина решать в пору его двухгодичного фаворитства: «крестьянское восстание и австро-русское сближение, Запорожская сечь и бурбонские дворцы, беспорядки в Вологде и война со Швецией, торговый договор с Францией и устройство Черноморского флота, судьба Грузии, должность флигель-адьютанта, Вышневолдайская система, Дунайские княжества, устройство городов, Кавказ, Крым, Дарданеллы, восстановление Византийской империи, Польша, Курляндия и многие другие».

Но уже в конце 1775 года в отношениях между любовниками появился признак отчуждения. Тон писем Екатерины к Потемкину изменился. На словах она любила его по-прежнему, но между строк проглядывала усталость от их отношений. Императрица давала повод для ревности, об этом рассказ впереди. Потемкин перестал верить ее клятвам в верности и любви. Дипломат на троне, Екатерина по сути своей была лицемерна, и это угадывал ее чуткий любовник. А дальше взрыв, вулкан, куча упреков, потом раскаяние и глубокая депрессия. Вот выдержка из письма Екатерины того времени: «Я хочу ласки, да, и ласки нежной, самой лучшей. А холодность глупая с глупой хандрой ничего не произведут, кроме досады и гнева».

Из письма Потемкина к Екатерине в мае 1776 года: «Позволь, голубушка, сказать последнее, чем, я думаю, наш процесс и кончится. Не дивись, я не беспокоюсь в деле любви нашей. Сверх бессчетных благодеяний твоих ко мне поместила ты меня у себя на сердце. Я хочу быть тут один преимущественно всем прежним твоим для того, что тебя так никто не любил; а как я дело твоих рук, то и желаю, чтоб мой покой был устроен тобою, чтоб ты веселилась, делая мне добро».

Кто же виноват в разрыве больше – Екатерина или ее фаворит? Они так и не договорились, потому что через месяц Потемкин уже пишет: «Я для вас хоть в огонь, но не отрекусь, но, ежели, наконец, мне определено будет быть от вас изгнану, то пусть это будет не на большой публике. Не замешкаю я удалиться…».

И удалился. Отставка состоялась «не на большой публике», но она состоялась. Бросив столицу и двор, он отбыл в свое наместничество – в Новороссийский край, где ранее был назначен генерал-губернатором. Окружение Екатерины недоумевало, сильны были слухи, что в отставку Потемкин пошел добровольно, испросив на то разрешение хозяйки. Кто знает, рассчитывал ли он сохранить прежнюю власть? Или захотел построить «собственное государство», где стал бы полновластным хозяином. О, конечно, Новороссия и Крым есть собственность России и императрицы, но освоение их требует исполинской работы. Он превратит эти земли в рай и поднесет ей их как подарок.

Реформы 80-х

Пугачевская война сильно тряханула Российскую империю. Надо было наводить порядок в государстве, и Екатерина, буквально засучив рукава, взялась за дело. К тому времени относятся очень важные правительственные документы, направленные на стабилизацию жизни в стране. Недаром 80-е годы XVIII столетия в России историки называют расцветом политики просвещенного абсолютизма. Материал в этой главе я излагаю, использую труд замечательного историка Николая Ивановича Павленко – «Екатерина Великая». Всем рекомендую эту книгу прочитать. Николая Иванович историк (справилась в Интернете, ему 98 лет), а я только писатель.

После Кючук-Кайнарджийского мира пышно отпраздновали победу (в Москве, на Ходынском поле), но не успели наградить сам народ, который пострадал от войны с турками. Помешал Пугачев. После казни «злодея» решили вознаградить участников как войны с турками, так и тех, кто воевал с Пугачевым.

Первым 17 марта 1775 года был выпущен «Манифест о свободе предпринимательства». Манифест вышел спустя восемь месяцев после заключения мира с турками, в нем говорилось о льготах, предоставленных как непосредственным участникам военных действий (они получали повышение по службе, рядовых недворян запрещено было наказывать без суда плетьми и батогами), так и лицам, которые имели «участие в военных трудностях» – им уменьшали налоги. Понизили также налоги купцам и мелким ремесленникам, то есть отменили мелкие сборы, существующие с давних времен: поборы с харчевен, трактиров, цирюлен, бань, мелких промыслов и т. д. Особенно интересовали императрицу районы, разоренные пугачевской войной, они получали наибольшие льготы. Были также понижены цены на соль, увеличена заработная плата для «приписных крестьян», работающих на заводах и фабриках.

Манифест поделил людей сословно. Всех жителей, которые занимались торговлей и ремеслом с капиталом менее 500 рублей, назвали мещанами, те, которые имели капитал более 500 рублей, отнесли к купцам. Купцы имели три гильдии. Им снизили налог, позднее их освободили от воинской обязанности, но обязали платить за рекрута 300 рублей. Купцам также дали предписание, на какой вид транспорта они имеют право. Купцы первой гильдии имели право ездить в карете, запряженной парой лошадей. Вторая гильдия тоже могла себе позволить конную пару, но вместо кареты обязана была ездить в коляске. Третья гильдия могла запрячь в коляску только одну лошадь.

Нам кажется смешной такая подробность, но в XVIII веке на это смотрели иначе. Закон «Табели о рангах», принятый еще Петром I, действовал неукоснительно. М.А. Гордин пишет: «Чтобы чин был ясно виден издалека, и не только днем, но и ночью, пользовались еще одной опознавательной системой (первая система – это мундир. – Авт.). Приблизительным, но зато очень крупным, наглядным указанием относительно ранга каждого, состоящего на царской службе был его способ езды по городу – точнее, вид упряжки, что тащила его экипаж. Особы первых двух классов – генерал-фельдмаршалы, генерал-аншефы, канцлер и действительные тайные советники, а также обер-гофмейстер, обер-гофмаршал, обер-шенк, обер-шталмейстер, обер-егермейстер и обер-камергеры двора ее величества – имели право разъезжать в каретах, запряженных 8-ю лошадьми (цугом – Авт.). Следующим трем классам – генерал-поручикам, генерал-майорам, бригадирам, тайным, действительным статским и статским советникам, а также придворным вплоть до камергеров и камер-югкеров полагалось шесть лошадей. Военные чины с шестого по восьмой класс именовались штаб-офицерскими – это были полковники, подполковники и майоры; в штатской службе им соответствовали коллежские советники, надворные советники и коллежские асессоры. Они могли ездить четверней. Младшие обер-офицерские чины – капитаны, поручики, подпоручики, прапорщики, равно как и титулярные советники, коллежские секретари, корабельные секретари, губернские и провинциальные секретари и коллежские регистраторы – должны были обходиться парой. Не имевшие табельного чина впрягали в повозку одну лошадь либо ездили верхом». Длинная получилась цитата, но она дает представление не только о транспорте или чинах подданных великой империи, но и образует как бы второй и третий планы. Подробно жили, что и говорить. И указание купцам, подкрепленное законом, – как им следует ездить по городу – не способ принизить сословие, а наоборот, оказать честь, они теперь тоже на государевой службе.

В конце 1775 года Екатерина писала Вольтеру: «Я только что дала моей империи «Учреждение о губерниях», которое содержит в себе 215 печатных страниц … и, как говорят, ни в чем не уступает «Наказу». Мне больше нравится первое: это плод шестимесячной работы, исполненной мной одной». Здесь императрица лукавит, рукой сама водила, это правильно, подтверждение есть, но мыслить и сочинять помогали. Помощники эти были в основном невидимыми. Это были депутаты-дворяне, участвующие в работе в «Уложенной комиссии», и более поздние авторы, писавшие свои «малые наказы» императрице. Эти авторы были недовольны местными властями: медленный суд, взяточничество, лихоимство и т. д. Распоряжаются всем «государевы люди», направленные сверху правительством, а дворяне хотели сами распоряжаться своим уездом.

По поручению императрицы в трех разоренных Пугачевым губерниях произошла чистка среди «государевых людей», которые «наперед раздражая городских и уездных жителей неправосудием и мздоимством, когда дошло до обороны, чувствуя народную к ним недоверчивость, у них и руки упали, что способствовало бунтовщикам причинять толикие злодейства и разорения». На административные должности подбирали новых кандидатов, причем все они должны были быть выбраны из дворян.

«Учреждение о губерниях» – «веха в истории России и особенно дворянства». «Учреждение» перекроило Россию, из 23 губерний было создано 50, губернии были поделены на уезды. Грубо говоря, мы и сейчас живем по этим новым земельным «выкройкам», только слово «губерния» заменено на «область», а уезд – на район. Менялись, конечно, границы и очертания, но в основу заложила Екатерина II. Так, из одной Московской губернии было образовано целых шесть: Московская, Калужская, Тульская, Ярославская, Владимирская, Костромская.

Екатерина упразднила Манифест своего мужа о вольности дворянства, но в головах у людей он остался. Дворянство воспользовалось правом брать отставку от службы и осело в деревнях на своих землях. Они жаждали деятельности и реальной власти. Перекраивая Россию, Екатерина основывалась на количестве населения: 300–400 тысяч – губерния, 20–30 – уезд. Во главе губернии стоял губернатор, но и над ним был начальник – наместник (или генерал-губернатор). Наместнику подчинялись две или три губернии.

Павленко: «Во время проведения областной реформы было объявлено 215 новых городов. Значительная часть их по внешнему облику и по роду занятий населения напоминала скорее деревню, чем город. Так, например, в Звенигороде «купечество никаких ремесел и промыслов не имеет, кроме земледелия, и то в небольшом количестве».

В обязанности наставника входило наблюдение за исполнением законов, ему подчинялась полиция и даже полевые войска, если они стояли на означенной территории. Он следил также за сбором податей и набором рекрутов. Появились новые учреждения, например, «Приказ общественного призрения». Призирали за школами, больницами, богадельнями, сиротскими домами и за домами душевно больных. Денег «Приказу» государство давало немного, уповая на меценатов и благотворителей.

Появилось такое новшество, как «Совестный суд». Шесть заседателей, по два от каждого сословия: дворян, горожан и свободных крестьян. Судью назначал наместник. В задачу суда входило примирение сторон, чтоб спокойно, достойно, без проволочек… Если тяжбу не удавалось решить миром, дело отправлялось в обычный суд, более строгий. «Совестный суд» считал противозаконным держать арестованного в тюрьме более трех суток, если ему не предъявили обвинение. Суд мог отдать арестованного на поруки, но только в том случае, если он не причастен к оскорблению монарха, смертоубийству, измене государству, разбою. Брать на поруки разрешалось только за мелкие имущественные преступления, а также детей.

Уездами теперь руководили дворяне. Был создан «Нижний земский суд», заседателей выбирали помещики. Была еще «Нижняя расправа» (то еще название! – Авт.), судившая свободных крестьян. Она не была выборной, председатель суда назначался правительством. В городе всем заведовал городничий (комендант). В Москве и Петербурге ту же обязанность исполнял обер-полицмейстер.

Каждые три года дворяне собирались в уездный город и выбирали предводителя дворянства, а также своих представителей в администрацию и суд. Истинно дворянская республика! Но, конечно, все происходило под бдительным присмотром наместника и губернаторов. Перед выборами все знали, кого именно и куда надо выбирать. Карамзин пишет: «Никто из людей достойных не хотел быть выбранным в уездные чины или в Верхний земской суд, и сии места предоставляли как милостыню, дворянам, не имеющим других способов к жизни. Вообще примечено, что первые выборы в губерниях были и самые лучшие: тогда еще не успели рассмотреть всех сих последствий, и намерения монархини произвели всеобщий энтузиазм к добру; простыл сей жар, когда увидели, что беспристрастие выбирающих и бескорыстие выбранных были равно посмеяны…»

Дворяне были счастливы и горды, главной их заботой теперь было соорудить в каждом наместничестве монумент в честь императрицы. Собрали на монументы деньги и немалые, но Екатерина распорядилась отдать их на общественные нужды – на больницы и школы.

Реформа продолжала работу более 10 лет, трудно было найти толковых людей не только на верхние чины, но и на должности обычных канцелярских служащих. Но справились, и неплохо. Границы губерний и уездов, созданные при Екатерине, сохранились c небольшими изменениями до 1917 года.

«Указ благочиния, или полицейский» от 8 апреля 1782 года

Сразу объясню, что имела ввиду Екатерина I, опубликовывая этот указ. Объяснение мы найдем в «Большом наказе» 1764 года. Пункт «527. О благочинии, называемом инако Полициею. 529. Мы изъяснимся в сей главе, что Мы здесь под именем полиции разумеем. 530. К попечению, которые все то принадлежит, что служит к сохранению благочиния в обществе. 532. Есть преступники такие, которых наказывают. 533.Есть иные, которых только исправляют. 534. Первые подлежат силе закона, другие власти оного; те извергаются из общества, сии, напротив того, приводятся жить по учрежденным в обществе правилам».

Это сейчас полиция воспринимается в лучшем случае как помощник, защитник, но скорее, как насильственная власть. А Екатерина считала, что задача полиции помогать людям быть милосердными, добродетельными, искоренять в них зло, склонность к воровству, учить их правилам поведения в церкви и общественных местах, словом – воспитывать. Устав перечисляет учреждения, которые будут заботиться о добронравии народа, как то «Управа благочиния» с председательством городничего. Члены Управы – приставы по уголовным и гражданским делам.

Слово «городничий» у нас намертво связано с гоголевским «Ревизором». Над этой пьесой сам Николай I хохотал до слез. «Антон Антонович Сквозняк-Дмухоновский. Городничий, уже постаревший на службе и очень неглупый по-своему человек. Хотя и взяточник, однако ведет себя очень солидно, довольно серьезен, несколько даже резонер…» Н.И. Гоголь.

Продолжим. Что есть правила добронравия? Это образ жизни подданного, который всегда следовал следующим заповедям: «не чини ближнему, чего сам терпеть не можешь; на зло отвечай добром; если сотворил обиду, то по возможности удовлетвори обиженного; помогай в беде; дай кровлю неимущему; напои жаждущего, протяни руку помощи утопающему, с пути сошедшему указывай путь».

Все разделы «Устава» проникнуты идеями просвещения. Но подобно «Домострою», настольной книге XVI века, «Устав благочиния» учит подданных семейной жизни: жена да почитает мужа своего и оказывает ему повсеместно «угождение», а муж в свою очередь обязан жить с женой в согласии и любви, «обеспечивать ее пропитанием».

Дабы сохранялся порядок в городах, Управа благочиния (или полицейская) должна принимать и выслушивать всех, независимо от сословия: «убогих, богатых, сильных, бессильных, знатных и незнатных». Управа следит не только за бытом людей, но и за состоянием дорог, мостов, торговли, школ, бань… «553. Целомудрие нравов есть вторым предлогом сохранение благочиния и заключает в себе все нужное ко стеснению роскоши, к отвращению пьянства, ко пресечению запрещенных игр, пристойное учреждение об общих банях или мыльных и о позорищах, чтоб воздержать своевольство людей, худую жизнь ведущих, и чтоб изгнать из общества обольщающих народ под именем волшебников, прорицателей, предзнаменователей и других подобных обманщиков». Управа, кстати сказать, постановила, что мальчики и девочки до семи лет могут мыться как в мужских, так и в женских банях, а после семи лет разделение полов должно неукоснительно соблюдаться.

«554. Здоровье третий предмет Полиции и обязует распространить свое тщание на безвредность воздуха, на чистоту улиц, колодязей и других водных источников, на качество съестных и питейных припасов, наконец, на болезни, как в народе размножающиеся, так и на прилипчивые».

557. Спокойствие народное требует, чтобы предупреждены были внезапные случаи и другие приключения, как-то пожары, воровство и проч. Итак, приписываются для сохранения сего спокойствия известные правила, например, гасить огонь в положенные часы, запирать ворота в домах; бродяг и людей, никакого вида о себе не имеющих, заставляют работать или высылают из города. Запрещают носить оружие людям, к тому не имеющим права, и проч. Запрещают недозволенные сходбища, разноску и раздачу писем возмутительных или поносительных.

По окончанию дня стараются соблюсти спокойствие и безопасность в городе и в ночное время, освещают улицы и проч.».

562. «Где пределы власти полицейския кончаются, тут начинается власть правосудия гражданского». (А хорошо написано! Многие правила несбыточные, но надо стараться – Авт.)

И еще было принято очень важное новшество. Медицинская канцелярия представила «проект о сохранении народа», по которому уменье всех повивальных бабок велено было освидетельствовать докторам, после чего годных к этому делу привести к присяге и называть после этого «присяжными бабками». В Москве их должно быть до пятнадцати, в Петербурге до десяти. А если сыщутся лишние, то определить по каждой присяжной бабке в губернский город. Когда эти города наполнятся, то посылать присяжных бабок в провинцию, «дабы со временем ими все государство довольствовалось». Было также учреждено по школе в Москве и в Петербурге. В каждой должно быть по доктору на казенном жаловании, и называть того доктора «профессор бабичьего дела». При враче чтоб был лекарь, называть которого должно «акушер».

«Грамоты на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» от 21 апреля 1785 года

Грамота о вольности дворянства по сути дела перечисляла данные Петром III привилегии. Но она и расширяла права дворянства. Дворяне имели право не служить, занимать любой пост в уездной администрации, ездить за границу. Теперь дворян нельзя было наказывать телесно. А ведь совсем недавно, сорок лет назад благородных дам Бестужеву и Лопухину («бабий заговор») прилюдно били кнутом, да еще и языки отрезали.

Для того, чтобы раз и навсегда прекратить разногласия между дворянами и другими сословиями, в наместничествах составляли «Дворянские родословные книги». Брикнер пишет: «Обнаружился антагонизм между двумя важнейшими группами дворянства: настоящая аристократия, то есть Рюриковичи по происхождению, богачи по состоянию, потомки столпов государства, не хотели пользоваться одинаковыми правами с дворянами нового происхождения, т. е. людьми, вступившими в дворянское сословие не иначе, как путем постановления «табеля о рангах». Иным надо было доказать свое дворянство. Доказывали, но имели место подлоги, фальшивые дипломы и грамоты. Было чем заняться людям.

Коснусь боком вопроса о крепостном крестьянстве. Все историки в один голос говорят, что при «матери отечества» Екатерине II положение крепостных крестьян заметно ухудшилось, все так, но… Брикнер: «Допуская, что на Екатерине лежит некоторая доля ответственности за это ухудшение положения массы народа, нельзя не сознаться в то же время, что обстоятельства препятствовали проведению реформ». Что же это за обстоятельства? Это весь уклад жизни того времени. Пушкин говорил (и без всякой иронии!), что в России самый главный европеец – правительство. А как она могла освободить крестьян, если все были против, и не «чудовища-ретрограды», а самые просвещенные люди того времени. Дашкова совершенно искренне была уверена, и не раз об этом писала, что русские крепостные живут в России при помещиках как у Христа за пазухой, и что жизнь их гораздо лучше, чем, скажем, у крестьян во Франции. Сегюр, французский посол, ей в этом вторил.

Позволю себе порассуждать на эту тему. Наверное, мои измышления покажутся историку наивными, в лучшем случае – спорными. Крепостная зависимость появилась в России как бы сама собой, постепенно. Не было такого закона, официального манифеста, что крестьян можно продавать, как скот. Но появился такой обычай. Помещик продавал свою землю (или проигрывал ее в карты), а вместе с землей к другому переходили и крестьяне, потому что они были за ней «закрепощены».

А вот закон, что нельзя продавать крестьян без земли, издавался неоднократно. А это значит, что торговля людьми уже шла очень бойко. Это делали без всяких законных прав, потому что это стало нормой, обычаем. А с обычаем бороться очень трудно. Петр I даже на таком законе, как брадобритие, все нервы себе испортил, а здесь надо было идти против жизненного уклада всего общества. Помещики в ужас приходили. А как тогда жить? У нас не будет ни повара, ни горничной, ни няньки детям и т. д. И главное – на что жить, если на земле не будет прикрепленных к ней крестьян.

Были разумные помещики, были строгие, были лютые и по-простому сумасшедшие. В XVII веке по старому изложению был закон: если от истязания умрет крестьянин, то помещик сам подвергается смертной казни, а семья крестьянина обеспечивалась за счет имущества помещика. Уже Петр I запретил подавать крестьянам челобитные – жалобы, но они все равно просачивались. Екатерина запретила крестьянам жаловаться специальным указом. На этом настаивал Сенат, челобитных было слишком много – некогда работать!

И продолжали бедных крестьян колотить почем зря за всякую провинность. Все секли, и палками и розгами. Гордость нашего отечества А.В. Суворов в борьбе с пьяницами, которых ненавидел, применял все виды физического воздействия вплоть до сажания на цепь и надевания на ноги колодок. А.Т. Болотов, наш гениальный садовод и замечательный мемуарист боролся с пьяницами этими же способами – колодки, потом сечь, потом опять колодки Подобным способом у нас сейчас иногда обходятся с наркоманами, и говорят, были случая исцеления. Пьяниц у нас уже не лечат, это неистребимо. А как не бить нерадивых? Екатерина издавала указы о воспитании нового человека, а детей по-прежнему секли за каждую провинность. Такой обычай. К сожалению, он не выветрился до конца и в наше время.

Петербургские ведомости пестрели объявлениями: «Продается мужской и женский хороший перукмахер, ростом выше среднего, недурной фигуры; годный и в камердинеры, официанты и лакеи; и жена его 24 лет, прачка и швея с дочерью по третьему году, оба хорошего поведения. Последняя им цена 1000 рублей».

Этим повезло, их продали всей семьей, а могли и разлучить навечно.

«Продается девка, умеющая белье шить и в тальбуре, гладить и крахмалить, отчасти кушанье готовить и портному. Тут же продаются брильянтовые вещи и цветные каменья, да бык и корова хорошей породы, за сходную цену».

А.Г. Брикнер пишет: «Вслед за объявлениями о продаже коров, жеребцов, малосольной осетрины, лиссабонских апельсинов – объявления о продаже крепостных семьями и порознь, и чаще всего – о продаже молодых девок, собою видных. Крепостных не только продавали, но проигрывали в карты, платили ими долги, давали ими взятки, платили ими врачам и пр.».

Если хозяин приличный человек, то и сами «рабы» не очень настаивали на получение вольности. Это уже при Александре I… декабрист Якушкин хотел освободить своих крестьян, они взмолились: «Батюшка, пусть все будет по старому, мы – твои, а земля – наша». Но земля-то была как раз господская. А куда деть «священное право на собственность»?

Еще в 1765 году Екатерина, следуя «этикету» века, назначила премию в 1000 рублей тому, кто напишет лучшее сочинение об отмене крепостной зависимости крестьян. Желающих не нашлось. Журнал «Русская старина» нашел где-то, в мемуарах, наверное, разговор императрицы с Далем (личный библиотекарь Екатерины): «Да, дело нелегкое, оно немало меня озабочивает, и все-таки оно остается в одинаковом положении. Я боюсь, не вышло бы из этого чего-либо вроде американского колониального дела, если только я его затрону. Где только ни начнут его трогать, оно нигде не подается. Императрица-королева (Мария-Терезия) при всем своем старании не продвинулась ни на шаг. И мне предстоят те же трудности; они окажутся еще большими, как только примусь действовать. Однако как жаль! Удалось же мне окончить многие другие дела. Я надеюсь, что обстоятельства сложатся так, что не пойдут наперекор моим намерениям».

Но ведь могла же Екатерина дать хоть малую послабку крепостным крестьянам. Не дала! Может, руки не дошли, а скорее всего, боялась. Пугачев ее напугал, но не научил. Для того чтобы освободить крестьянство так, чтобы удовлетворить полностью его нужды, надо было полностью уничтожить дворянство. Во Франции с этим справились в конце XVIII века (частично), у нас в России в 1917 году (полностью). И что хорошего? Много ли от этого выиграли крестьяне? В колхозах они даже паспорта не имели, а за работу получали трудодни – платили натуральным продуктом в очень умеренных количествах.

И как– то получается, что человеческим обществом руководит не смысл, а привычка и идеология. Государство говорит подданному – у тебя все хорошо, ты счастлив и благополучен – изволь исполнять. Так что – читайте «Экклезиаст», там все написано, а если хотите подробнее ознакомиться с возникновением крепостничества, очень рекомендую Ключевского.

Устав о народных училищах (1786 год)

Екатерина II решила покрыть Россию сетью школ и учебных заведений. К этой работе она призвала сенатора П.В. Завадовского (1739–1812 гг.), бывшего своего фаворита. На ниве любовника он трудился всего-то восемь месяцев, но это дурно сказалось на его репутации как у современников, так и у потомков, что крайне несправедливо. Завадовский был очень толковым, образованным, необычайно работоспособным и, что важно, порядочным человеком. Если бы в XVIII веке существовало понятие «интеллигент», то оно вполне подошло бы к этому человеку.

Начал свою карьеру Завадовский (будущий министр просвещения при Александре I) вместе с А.А. Безбородько (1747–1799 гг.) – будущим канцлером, оба они поначалу ходили в статс-секретарях императрицы. Оба на всю жизнь остались друзьями. Как уже говорила, фавор быстро кончился, Потемкин не переносил красивого и статного статс-секретаря. Он его буквально вытолкал из покоев Екатерины. Завадовский очень тяжело переносил свою отставку, он был искренне влюблен в императрицу.

Но через год она призвала его к делам и буквально завалила работой. О педагогике вначале речь не шла. Завадовский управлял Санкт-Петербургским дворянским банком, курировал строительство в подмосковном Царицыне, где архитектор Баженов возводил для Екатерины царскую резиденцию – дворцы и парки, был председателем комиссии по строительству Исаакиевского собора, и только потом царица решила использовать его на ниве народного просвещения.

В 1782 году была создана комиссия под руководством Завадовского по сочинению устава о народных училищах и составлению учебников для них – как переводных, так и отечественных. В комиссию входил и приглашенный Екатериной из Вены Ф.И. Янкевич. Он почитался в Европе авторитетом по части педагогики.

Прежде чем учить учеников, надо обучить учителей. В 1783 году была открыта учительская семинария, предтеча наших педагогических училищ. Было опубликовано «Руководство учителям первых и вторых классов». В этом документе уже были нововведения: разный подход к ученикам, в зависимости от их способностей и характера, учитель должен был быть терпелив, снисходителен. И, конечно, никаких розг, ремней, никаких «дранье за волосы, ставление на колени и дранье за уши». Было издано еще одно руководство, переводное: «О должности человека и гражданина». Удивительно, да и только, в то время словосочетание «российский гражданин» было совсем не в ходу. Как учить гражданской должности сына дворового? Куда понятнее звучит параграф из «Наказа» Екатерины. Пункт 352: «Всякий обязан учить своих детей страха Божия как начала всякого целомудрия и вселять в них все те должности, которых Бог от нас требует в десятословии своем и православная наша восточная греческая православная вера во правилах и прочих своих преданиях». Пункт 352: «Также вперяти в них любовь к отечеству и повадить их иметь почтение к установленным гражданским законам и почитать правительства своего отечества как пекущиеся по воле Божией о благе их на земли».

Устав рекомендовал устроить главные народные училища (по одному в губернском городе) и малые народные (как в уездных, так и в губернских городах). Срок обучения в главных училищах – четыре года, в малых – два года. На учебу принимали детей из всех сословий, учиться могли даже дети крепостных. Первых два года детей учили закону Божию, чтению, письму и рисованию, и только на третий и четвертый год ученикам давали основы геометрии, механики, физики, естественной истории, также дети изучали всеобщую историю, географию и латынь. Во всех классах изучался трактат «О должности человека и гражданина», то есть в ребят «вперяли» любовь к отечеству и пытались «повадить» их почтению к правительству и матушке-государыне. Продумано было также и внеклассное чтение, это был набор нравоучительных историй, где искоренялись пороки, добро торжествовало над злом, во главе угла стояло милосердие и все прочие качества со знаком плюс. В букваре даже существовало такое понятие, как учтивость – «это добродетель, которая состоит в знании жить честным и благопристойным образом…» Учили и правилам поведения: не чесать головы, «чихать с тихостью», не харкать и т. д.

Как всегда в правление Екатерины, все делалось с помпой. Павленко: «Открытие главных народных училищ в 25 губерниях намечалось на 22 сентября. Оно должно было сопровождаться торжественной церемонией. В Перми эта церемония выглядела так: утром 22 сентября «достопочтенная публика собралась у дома губернатора, откуда процессия, возглавляемая четырьмя прибывшими из Петербурга в Пермь учителями, за которыми следовали 25 мальчиков в довольно длинных кафтанах и шляпах, за ними по два депутата от дворян и от купечества, двинулись к соборной церкви, где была совершена торжественная литургия». После этого огромная толпа людей под колокольный звон и пушечную пальбу направилась к зданию народного училища, где после молебна, прочтения «Устава народных училищ», а также речей директора и одного из учителей, состоялось окропление класса священником, и учащиеся приступили к занятиям. После окончания состоялся торжественный обед, салют из пушек и концерт».

Ах, наши просьбы и желания – да Богу в уши. Задумано хорошо, но не хватало учителей, учебников, достойных помещений. Родители далеко не всегда хотели отдавать детей в школы, дети далеко не всегда хотели «грызть гранит науки». Учителя пили, дети безобразничали… Что рассказывать, и так все понятно.

230 лет прошло, а проблемы как были, так и остались. Две трети своей жизни я прожила при советской власти, поэтому могу засвидетельствовать. Все свое время советская власть с полной искренностью, с екатерининской наивностью и с коммунистической твердостью создавала «нового человека» – строителя коммунизма. Стройка эта предполагалась вечной, никто и не верил, что когда-нибудь дойдем до вершины (или до дна).

У каждого времени своя боль. При Екатерине II – крепостничество, при Сталине – повальные аресты и лютость, при «Высоком возрождении» – катастрофическое падение нравов в «святая святых» – католической верхушке, и тоже лютость. В XXI веке все бы хорошо, если бы не войны, ложь, так называемые «двойные стандарты», наркотики, террористы, пропаганда жестокости – кино, ТВ…и т. д.

Бродский говорил, что в творчестве необходим и чуть ли не главным является «высокий замысел». Жизнь то же творчество – ей нужна высокая мечта. На мой взгляд, в моем государстве в наше время она отсутствует. Во всяком случае, если главное желание человека – разбогатеть, а понятие счастья – получать такие удовольствия, как еда, секс и путешествия, и все считают это естественным, правильным, то мы идем куда угодно, но не туда, куда следует. Я понимаю, есть исключения, человек куда сложнее, но я говорю о правилах, о норме.

Мои рассуждения похожи на ворчание стариков, но они же и предупреждение. Детей надо хорошо и правильно учить, учить добру и всему «хорошему прочему», даже если миф о создании идеального человека развенчан. Идеальным может быть только робот. И Екатерина II учила, как умела, за что ей честь и хвала.

Жизнь двора

Нетрудно понять, почему императрица опять вспомнила о педагогической реформе. У нее родился внук. 12 декабря 1777 года у Павла Петровича и Марии Федоровны появился первенец. Его нарекли Александром в честь Святого покровителя Петербурга благоверного князя Александра Невского. В честь рождения внука императрица подарила Марии Федоровне земли вблизи Царского села. Там построили дворец, возвели великолепный парк с красивыми пейзажами, беседками и павильонами. Место назвали Павловск.

По праву в списке родителей Александра надо было первой поставить не маму с папой, а бабушку, императрицу Екатерину II Великую. Она была в восторге от рождения внука, права династии в империи закреплены, и в ту же ночь, как он только появился на свет, забрала младенца в свои покои.

Это было в обычае русского двора. Жизнь царственного отпрыска не принадлежит родителям, она принадлежит государству. Точно так же поступила в свое время императрица Елизавета. В своих «Записках» Екатерина подробно, с глубокой обидой описывает, как отобрали у нее только что рожденного Павла, но она не смела противоречить. Скажем прямо, тогда Екатерина не долго горевала. Она не успела полюбить своего сына, жизнь при дворе была сложной, здесь бы саму себя сохранить, а еще молодость, еще любовь…

На этот раз дело обстояло иначе. И Павел, и Мария Федоровна горячо переживали разлуку с сыном. Через полтора года у них точно так же заберут второго сына – Константина. Он родился 27 апреля 1779 года. Родителям разрешали свидание с детьми, но не больше. Воспитанием мальчиков, помимо гувернантки и нянек, занималась сама императрица.

Маленький Александр был очень красивым ребенком и имел отменное здоровье. Бабушка его обожала. Второй внук Константин – другое дело. В отличие от Александра, он не был столь пригож и здоров. «Я не поставлю на него и гроша; или я совсем ошибаюсь, или он не жилец на этом свете», – пишет она Гримму. Но кормилица поставила мальчика на ноги. В кормилицы была взята гречанка, и это не случайно. Уже тогда в голове императрицы зрела идея сделать второго внука правителем отвоеванного у турок и возвращенного христианскому миру Константинополя (Стамбула). Свой проект она не без иронии называла «испанскими замками», но задумка была вполне серьезной. Имя внуку было выбрано не без значения.

Александр готовился для России. В воспитании были использованы все новомодные идеи века просвещения. Особое внимание уделялось гигиене, прогулкам, свежему воздуху. Императрица сама выбирала ему одежду, игрушки, сочиняла для него сказки и стихи. Гримму: «Я без ума от этого мальчугана. Каждый день мы приобретаем новые знания, иначе говоря, из каждой игрушки мы делаем их десяток или дюжину и соревнуемся в том, кто лучше при этом проявит свои дарования. Удивительно, какими мы при этом становимся изобретательными! Пополудни мой малыш снова приходит на сколько хочет и проводит таким образом три или четыре часа в день в моей комнате» (август 1779 года).

Все в его поведении вызывает восхищение в Екатерине: «Вот уже два месяца, как, потихоньку законодательствуя, я принялась для собственного развлечения составлять маленький словарик изречений господина Александра, которые отнюдь недурны. Время от времени у него вырываются совершенно замечательные ответы. Поневоле задумываешься. Так, например, вчера, когда его портрет по моему заказу писал Бромптон, хороший английский художник, а мальчик никак не мог спокойно усидеть на месте, я спросила его: «Как же вы держите себя, сидя перед художником?» На что он мне ответил: «Я не знаю, я ведь не вижу себя сам…» Я была поражена этим ответом, показавшимся мне очень глубоким…» (май 1780 года).

А вот «отчет» Гримму за лето 1783 года, Александру без малого шесть: «Если бы Вы видели, как г-н Александр мотыжит землю, сажает горох, высаживает капусту, идет за плугом и боронит и затем, весь в поту, бежит ополоснуться в ручье, после чего берет сеть и вместе с сударем Константином лезет в воду ловить рыбу…»

Маленькие дети всегда милы, но письма императрицы достойны удивления. Утром она пишет в Париж про возлюбленного внука, а вечером в том же тоне рассказывает о прелестях юного любовника – Ланского. Гримму от 25 июня 1782 года: «Чтобы понять, что такое этот молодой человек, надо вам знать сказанное про него графом Орловым одному своему другу. «О, – сказал он, – вы увидите, какого она сделает из него человека. Он все «пожирает». В одну зиму он «пожирал» поэтов и поэмы, в другую несколько историков, романы нам надоедают, и мы увлекаемся Алъгаротти и его товарищами. Не получив образования, мы приобретаем бесчисленные познания, и мы любим только общество самое образованное. Ко всему этому мы строим и садим, мы благотворительны, веселы, честны и кротки». Императрице было в это время пятьдесят с гаком, фаворит Ланской вполне мог быть ее внуком.

Итак, Ланской Александр Дмитриевич (1758–1784 гг.). Он появился при дворе словно неоткуда. По одной версии, молодого человека представил государыне граф П.И. Толстой, по другой – привел, как обычно, Потемкин. Но главным благодетелем был, конечно, их величество случай. Кавалергарды несли службу во дворе, здесь его и заметила Екатерина. На Ланского Потемкин мог положиться: красив, высок, мужественного телосложения и нравом, как говорят, не склочен. Далее чин флигель-адъютанта, 100 тысяч на обзаведение гардеробом и пошло, поехало…

Ланской занимал должность фаворита в течение четырех лет. Сама Екатерина пишет о нем, что никого не любила так, как этого молодого человека. Он и в самом деле был наделен множеством достоинств. Безбородко называл его «сущим ангелом» уже за то, что он никак не мешался в политику, не давал императрице советов и вообще держался подальше от «службы отечеству». А у него была возможность сделать политическую карьеру, вернее, начать ее делать. Время было горячее, в Европе все время поговаривали о новых войнах, посему в Петербурге успели побывать император Священной Римской империи Иосиф II, шведский король Густав III и наследник Фридриха Прусского – Фридрих Вильгельм. Зная влияние молодого человека на императрицу, эти великие мужи могли бы с его помощью выгадать себе особые условия. Но Ланской уходил от всех приватных бесед.

Как там Екатерина писала: «…мы строим и садим, мы благотворительны, веселы, честны и кротки». «Мы» действительно очень неглупы от природы, понимая, что это очень нравится Екатерине, любознательны сверх меры. «Мы» коллекционируем произведения живописи и ювелирные украшения, благо – ни в чем нет отказа, «мы» так нарисовали профиль государыни, что рисунок этот перенесли на денежную монету. В XVIII веке рисование профилей было особым видом искусства, их рисовали в виде тени, вырезывали из бумаги и так далее. Но более всего «мы» любим императрицу Екатерину, «мы» преданы ей бесконечно. Как никто!

Екатерина любила молодых людей, это понятно, но Ланской «вступил в фаворитскую должность» в 21 год, поэтому, естественно, встает вопрос – за вычетом царских регалий, чем его очаровала пятидесятилетняя красавица? Эдипов комплекс здесь присутствует в полно мере, да и в отношении к нему Екатерины присутствует что-то материнское. Она пишет «Азбуку» внукам, работу эту обсуждает с Ланским, тут уж он не скупится на советы.

Нелюбимый сын Павел в это время с супругой великой княгиней Марьей Федоровной путешествовали инкогнито (под фамилией Северные) по Европе, можно было отдохнуть от неприятных разговоров с наследником престола, который был зол, обижен на весь мир, насторожен, не сын, а сплошной укор. Умный Ланской всегда старался смягчить разногласия матери и сына, именно Ланской поспособствовал (по совету Никиты Панина, Ланской был его племянником) поездке Павла с женой в Европу. Сама Екатерина долго раздумывала на этот счет. Она боялась отпускать сына в большой мир – мало ли что…

Екатерина «засыпала» юного фаворита почестями и наградами. Состояние Ланского было огромным и составляло где-то шесть миллионов рублей, куда входили дома, имения, коллекции, крестьянские души. Из длинного ряда фаворитов Ланского выделяет ранняя, загадочная смерть, о которой сочинили кучу небылиц и продолжают их смаковать до сих пор. Во всяком случае, осталось свидетельство лечащего врача Вейкарта, что, мол, для сохранения «мужской силы», о которой Екатерина с восторгом писала Гримму, молодой человек пользовался возбуждающим средством – контаридом. Пикуль пишет о некой «шпанской мушке», которую широко использовалась в те времена для сохранения потенции.

Заболел Ланской в июне, почувствовав боль в горле. Позвали врача, жар усиливался. Врач сказал, что злокачественная лихорадка заразительна, а потому государыне не следует находиться рядом с больным. Екатерина словно не услышала это предупреждение. Она бросила все дела и находилась при Ланском неотлучно, сама была сиделкой, сама давала лекарства. Болезнь не отступала. Придворный медик Вейкарт был не сразу призван для лечения. Виной тому были сплетни, мол, немец ничего не смыслит в медицине, но главное, Екатерина не могла до последней минуты сознаться себе, что речь идет о смертельной опасности. Вейкарт был позван к больному только на пятый день. Врач заглянул в горло Ланского и тут же сказал, что молодой человек обречен. На пятый день болезни Александр Дмитриевич Ланской скончался. Диагноз: злокачественная лихорадка в соединении с жабой. Что подразумевалось под словом «жаба» я не знаю, в наше время бывает «грудная жаба», так прозвали стенокардию. Вряд ли у молодого человека было больное сердце. Современные медики поставили вполне понятный для нас диагноз – дифтерит. Сейчас всем детям делаются прививки от страшной болезни, а в XVIII веке она косила людей как оспа.

После смерти Ланского Екатерина разве что не помешалась от горя, она сутками плакала не переставая, отказывалась всех видеть и вообще забыла о своих обязанностях императрицы. Вот ее письмо к Гриму, которое она начала еще до болезни Ланского, а потом отложила до времени: «Когда я начинала это письмо, я была счастлива, и мне было весело, и дни мои проходили так быстро, что я не знала, куда они деваются. Теперь уже не то: я погружена в глубокую скорбь, моего счастья не стало. Я думала, что сама не переживу невознаградимой потери моего лучшего друга, постигшей меня неделю тому назад. Я надеялась, что он будет опорой моей старости: он усердно трудился над своим образованием, делал успехи, усвоил мои вкусы. … Словом, я имею несчастие писать вам, рыдая…»

Граф и графиня Северные

Любви императрицы хватало на всех, кроме собственного сына. Потом она и невестку разлюбила. Павел и Мария Федоровна отправились в Европу под именем графов Северных в 1781 году. Павел не хотел тратить время на официальные торжественные приемы. Путешествие заняло более года. Дома Павел был холоден, но безукоризненно вежлив с матерью, а за границей развязал рот, порицая ее внешнюю политику, жалуясь на засилье фаворитов и продажность ближайшего окружения императрицы. Европа открыла уши и с удовольствием сплетничала по поводу русского двора. Когда графы Северные были в Вене, в их честь хотели дать на театре трагедию «Гамлет». Актер, исполняющий главную роль, объявил, что неуместно играть Шекспира в присутствии «русского Гамлета». Позднее Екатерина запретила в России ставить «Гамлета».

Павел с женой были в Париже, когда пришло письмо от матери (в 1782 году, где-то в сентябре), письмо гневное. Оказывается, в Петербурге раскрыт «заговор» против самой государыни и главные виновники – два приятеля цесаревича: князь Куракин Александр и флигель-адъютант Павел Бибиков. Последний был уже арестован «по причине предерзостных его поступков, кои суть пример необузданности, развращающей все обязательства». Куракина арестовать не могли, поскольку он сопровождал цесаревича в его поездке, но как только князь Александр вернулся на родину, он был немедленно сослан в Саратовскую губернию в собственную деревню, где должен был жить безвыездно.

Подозрение в «заговоре» было смехотворным. Ярость императрицы вызвала переписка Куракина и Бибикова. Последний позволил в письмах неодобрительно отзываться о «Кривом» – Потемкине. Мало того, что он полный хозяин в стране, что он самодур, невежда, так он еще «подкладывает под императрицу грелки». В данном случае этой «грелкой» был Ланской. В России всегда перлюстрировались важные политические и иностранные письма, судя по всему, за поездкой Павла зорко следили. Вся эта история по-разному оценивается современниками. Князь Александр Куракин был масон. Бытовало мнение, что Павла склоняли тоже приобщиться к «вольным каменщикам», а Екатерина очень не любила масонов, чувствую в них скрытую себе угрозу.

Павел и Мария Федоровна вернулись в Россию в ноябре 1882 года. Через год у них родилась дочь Александра (1783–1801 гг.). В честь этого события императрица подарила сыну мызу Гатчину, находящуюся в 60 километрах от Петербурга. Ранее Гатчина принадлежала Григорию Орлову. В 1783 году он умер. Екатерина выкупила у наследников мызу в казну, а потом подарила сыну. Подарок был великолепен: роскошный дворец, построенный архитектором Ринальди, великолепный парк. К мызе были приписаны двадцать деревень.

Павел полюбил Гатчину. Удаленность от двора защищала его от интриг и сплетен двора, от унижения, которое он вынужден был переносить от фаворитов матери. Здесь он был полным хозяином. Но о том, чтобы его дети вернулись под родительское крыло, не было и речи. Отправляясь в Крым в 1786 году, императрица хотела взять Александра и Константина с собой. Павел этому воспротивился, написал резкое письмо матери, скандал был неминуем. Но вопрос решился мирно. Константин заболел корью, и императрица отправилась в длительное путешествие без внуков, но граф генерал Салтыков, воспитатель юных князей, получил жесткий приказ – следить, чтобы во время ее отсутствия не было никакого вмешательства родителей в воспитание детей.

Александр рано выучился читать, но не по-русски. С младенчества его воспитывала англичанка. Вслед за английским он также легко освоил французский язык. Учителя для юного принца прошли тщательный отбор. Русскую историю и литературу преподавал М.Н. Муравьев – один из уважаемых писателей XVIII века (отец будущего декабриста). Наука педагогика, правда, была ему чужда, мы не заем, смог ли он привить будущему императору любовь к литературе. Математику преподавал Массон, географию и естественные науки – известный ученый Паллас, физику – Крафт. Духовное воспитание и изучение закона Божия было поручено протоирею Сомборскому, он же был духовником императрицы. Екатерина не была религиозным человеком, но вслед за Вольтером считала, что если Бога нет, то его надо выдумать. Хотя, что она там думала по этому поводу – потемки, но для Александра она подыскала самого безобидного попа, такого, который «не внушит мальчику ненужных суеверий». Сомборский много лет жил в Англии, был женат на англичанке, он носил светское платье и брил бороду – вполне «цивилизованный протоирей». Воспитателем мальчиков был назначен граф Николай Салтыков, свой человек при дворе, Екатерина ему полностью доверяла.

Екатерина не уставала восхищаться успехами Александра в учении, он и талантлив, и усерден, и сообразителен не по годам.

В 1784 году Екатерина по совету Гримма взяла еще одного воспитателя для своих внуков. Им стал Фредерик Сезар де Лагарп (1754–1838 гг.), тридцатилетний адвокат из швейцарского кантона Во. Свободолюбивый Лагарп не поладил с властями Берна, бросил адвокатуру и оставил отчество. Императрице он сразу понравился. Швейцарец был полон самых просвещенных идей. Он составил подробную программу воспитания Александра (и Константина заодно). Главную свою задачу он видел в том, чтобы сделать из мальчика гражданина.

Лагарп был увлеченным, искренним и, главное, неподкупным человеком, и Александр к нему искренне привязался. Да, новый наставник был без ума от теорий Гиббона, Мабли и Руссо, но ведь и вся Европа была от них без ума. Другое дело, эти теории не могли прижиться на тощей русской почве.

Но Александр с пониманием относился к словам «о равенстве и братстве», о свободе, «одинаково данной всем людям». Лагарп стал его другом, с которым можно говорить обо всем, можно шутить и найти в этом отклик. 1789 год – во Франции революция. Екатерина сразу поняла опасность новых идей, но не сменила воспитателя. Лагарп по-прежнему наставник молодых князей, по-прежнему толкует и равенстве и свободе.

Еще в этой главе, по-моему, уместно, наконец, рассказать о постоянном и верном адресате Екатерины – бароне Гримме. Фридрих Мельхиор Гримм приехал в Россию в первый раз в 1773 году вместе с ландграфиней Гессен-Дармштадской и ее дочерью, будущей женой (первой) Павла Натальей Алексеевной. Здесь же он познакомился с Екатериной, и она позвала барона к себе на службу. Тот не ответил ни да, ни нет и начал думать. Думал он долго и наконец ответил – нет, он уже слишком стар, 50 лет – это не тот возраст, чтобы начинать новую жизнь, он не знает русского языка, не знает русского общества, он боится завистников. Екатерина обиделась: «Я не понимаю таких утонченностей!», но общение с Гримом продолжала.

А общение было очень частым и приятным – они разговаривали. В своих «Записках» Гримм рассказал, как это происходило. После карточной вечерней игры Екатерина звала Гримма в свои покои, садилась с рукодельем, барон усаживался напротив, и начиналась беседа. Екатерина любила поговорить, она умела слушать и очень точно схватывала мысль собеседника, общение было почти ежедневным и очень приятным. Днем они тоже виделись. Гримм был не просто влюблен, он боготворил императрицу, он любил ее не меньше, чем самый преданный из фаворитов – Ланской.

Любил, но служить в России не остался. Весной 1774 года он заболел, врачи порекомендовали ему Италию. Он уехал, но через два года опять явился в Петербург. На этот раз Екатерина предложила Гриму управление училищами, которые она собиралась учредить. И опять влюбленный барон ужом вылез из цепких рук Екатерины – какие еще училища, как он ими будет управлять? Он был готов «стать собакой у ее ног», и что ему государственная служба, после которой Екатерина его тут же забудет и бросит.

Но императрица нашла-таки Гриму выгодное и для него, и для нее место. Они стали переписываться. Екатерина была истинной графоманкой, она писала, он строчил ответ. Вначале они использовали почту, но это слишком медленно и ненадежно. Тогда Екатерина начала использовать курьерскую службу. Курьеры мотались между Парижем и Петербургом с пакетами, иногда Екатерина отправляла эти пакеты ежедневно. Гримм пишет, что императрица русская была его единственным счастьем, он только и делал, что сочинял ей ответы. «Я слил свою жизнь с жизнью императрицы, я был неразлучен с ней, хоть огромное расстояние отделяло ее от меня». И в Петербурге, и в Париже были уверены, что Гримм – личный шпион Екатерины. В самом деле, обо всем, что происходило значительного во Франции, Екатерина узнавала на следующий день. Иногда через Гримма она передавала пакеты для французского министра, обсуждались дела торговые, отношения с Турцией, завоевание Крыма и т. д.

Все время переписки Екатерина платила Гриму жалование – 2000 рублей в год, что по вексельному курсу было «зарплатой» работника русского дипломатического корпуса. В 1786 году Гримм был награжден орденом св. Владимира 2-го класса, орден он тоже получил по почте. Дипломатические отношения с Францией поддерживались до 1792 года. Екатерина ненавидела французскую революцию, оно и понятно. В России было полно беженцев. На всякий случай она положила на имя Гримма деньги в Московский опекунский совет. Екатерина велела уничтожить свою переписку с Гримом, но тот c невероятными приключениями, тайно вывез ее в Германию. Барон Гримм пережил свою обожаемую императрицу на одиннадцать лет и умер в возрасте 84 лет.

Новороссийский край

После заключения Кючук-Кайнарджийского мира в 1774 году России предстояло освоить огромные присоединенные к России территории. Крым с Шагин-Гиреем на престоле формально был независим, но отношения шаха с местным населением – крымцами – были крайне напряженные. На полуострове было полно русских солдат, обеспечивающих ему власть, уже возникла «русская партия», которая просилась под крыло России. Идеологом «русской партии» был Потемкин, о чем свидетельствует его активная переписка с императрицей. В конце концов Шагин-Гирей уступил свои права Екатерине, и указом 8 апреля 1783 года Крым стал провинцией России. Свершилось! В результате этой акции Потемкин получил титул светлейшего князя Таврического.

С приобретением Крыма деятельность Потемкина вошла в новую фазу. Теперь Новороссийское наместничество стало для него поистине краем обетованным. Кроме освоения и заселения этих земель, он должен был создать здесь сильную армию и флот. На берегу Днепра он решил заложить город Екатеринослав, полноценный город с большим населением, мануфактурами, фабриками, административными зданиями, школами и театром. Oн пригласит для работы знаменитого архитектора Казакова (чувствуете размах!), но тот откажется, ссылаясь на занятость.

Отказался, и ладно. Пока было не до архитектурных изысков, надо обезопасить новые земли от нападения неприятеля, для этого укрепить армию и построить черноморский флот. Турецкой деревушке Архаир предстояло стать Севастополем (основан в 1784 году), а бухте Ингул превратиться в город Николаев с огромной верфью.

Перестройку армии он начал, казалось, с малости – с изменения солдатской формы. Уже весной в 1783 году, занимая пост вице-президента Военной коллегии (при Александре I коллегии переименовали в министерства), Потемкин подал Екатерине записку, в которой говорилось о переустройстве в армии. В первую очередь речь шла об одежде, которая хороша для парадов, но в которой нельзя воевать. Все эти парики с буклями и косицами, узкие неудобные мундиры, подвязки, белые лосины, требующие постоянной стирки, узкие, тесные сапоги были истинным наказанием солдат: поддерживать в надлежащем порядке трудно и надевать долго. «Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрой, салом, мукой, шпильками, косами. Туалет солдатский был таков, что встал, то готов».

Екатерина поддерживала все начинания Потемкина. Крепости и города строились, дороги прокладывались, в Херсоне, Таганроге и Севастополе строились верфи, со стапелей сходили новые судна. Край расцветал на глазах. Текст этот похож на передовицу советской прессы, но ведь было! Из песни слов не выкинешь.

У Потемкина было много недоброжелателей, которые не раз пеняли Екатерине, что слишком много денег уходит на освоение нового края, а стоил ли он того? И можно ли верить Потемкину? Он сказочно богат, а это значит, пополняет свои богатства за счет казны. Ну, не может он не красть! Все крадут, но ни у кого нет таких возможностей, как у императорского любимца. Не одобрял Потемкина и австрийский император Иосиф II. Он и подкинул Екатерине идею – а почему бы вам, ваше величество, не поехать на юг и самой не посмотреть, что там наделал князь Таврический? Сказано это было на встрече в Могилеве еще в 1781 году, и Екатерине понравилась эта идея, но осуществили ее только шесть лет спустя. Потемкину такая отсрочка была только на руку. У него, как у героя Джека Лондона «Время не ждет», каждая минута была на учете, и он сумел достойно подготовиться к встрече государыни.

Екатерина много ездила по стране. За 34 года царствования она совершила семь крупных поездок по России. Список посещенных ею крупных городов и провинциальных поселений огромен. Поездка в Крым, на которую ушло полтора года, была последней и самой важной. Важной потому, что это путешествие имело политический подтекст. Турция и Швеция грозили войной, Екатерине надо было показать Европе, что Россия сильна, как никогда, она искала союзников. С императрицей ехал весь двор, огромный штат обслуги, иностранные послы, в дороге присоединились приглашенные правители: император Иосиф II и король польский Станислав Август.

2 января 1787 года под гром салюта императорский кортеж выехал из Петербурга. Он состоял из 14 карет, 164-х саней, в хвосте ехали еще 40 запасных. Маршрут был намечен следующий (и он был осуществлен): Смоленск, Новгород-Северский, Чернигов, Киев, оттуда до Екатеринослава плыть по Днепру. Перед порогами все пересаживаются в кареты, далее Херсон и Крым. Обратный путь: Черкассы, Бахмут, Тор, Изюм, Харьков, Курск, Орел, Москва и, наконец, Петербург.

Выехали зимой, потому что в прочие сезоны по России ездить трудно – бездорожье. Для самой Екатерины построили гигантские сани – дом на полозьях. Дом состоял из кабинета с небольшой библиотекой и рабочим столом, гостиной, в которой могло бы разместиться восемь человек, в гостиной игорный столик – как без карт обходиться? – кресла и прочая мебель. В дороге императрица могла работать, она принимала сановников, писала бумаги, читала отчеты. Дом везли тридцать лошадей. Обедали и ужинали на постоялых, заранее построенных дворах. Павленко пишет: «От Петербурга до Киева было устроено 76 таких станций, на каждой из них приготовили 550 лошадей. На каждой станции сооружались помещения для хранения припасов: 3 рогатые скотины, 3 теленка, 15 кур и 15 гусей, два пуда крупитчатой муки, один пуд коровьего масла, 500 яиц, 6 окороков, фунт чаю, полфунта кофе, бочонок сельдей, 2 пуда сахару, вина белого и красного по 3 ведра, 50 лимонов и пиво».

Все это безумие было организовано Потемкиным. Правда, за дорогу он не отвечал, здесь трудились другие герои, но главным режиссером поездки был, конечно, князь Таврический. Он разослал с курьерами по большим и малым городам бумаги с указаниями ритуала встречи. Каждый из встречающих любого звания должен быть «в совершенном опрятстве», представители дворянства чтоб в парадных мундирах, улицы – перекрывать, чтоб никакого транспорта, больным и увечным на встречу ни-ни, и еще «чтоб монашество разного пола по улицам не шаталось», а сидело бы по кельям. И только одна радость всем доступна: счастье лицезреть Великую и кричать ура! Все это не что иное, как грандиозный спектакль от Балтийского моря до Черного, а труппа – все население России.

Вот приказ Потемкина полковнику Корсакову: «Дорогу от Казыкерменя до Перекопа сделать богатой рукой, чтоб не уступала римским и назову ее «Екатерининский путь». Правителю Екатеринославского наместничества Синельникову он предлагал: «Постарайтесь по всей возможности, чтоб город был в лучшей чистоте и опрятности». Для этого надлежало ветхие и не радующие глаз строения снести или замаскировать».

Главный бытописатель Потемкина у нас сейчас Пикуль, и он искренне возмущен надуманным, никчемным и несправедливым, вошедшим в обиход выражением «потемкинские деревни». А кто сочинил этот унизительный слоган? Пикуль объясняет, что крылатое выражение возникло не в отечестве, а во враждебной нам Европе, некий русофоб саксонец Георг Гельбиг выбросил его на политический рынок. Мало того, что слоган прижился за бугром, так и дома его поддержали враги Потемкина, те самые помещики, чьим беглым он давал в Тавриде вольную.

Строил ли он вдоль дорог картонные деревни или нет – не суть важно. Наверное, строил, потому что это суть неистребимая привычка русских. Мы строим «потемкинские дороги» перед приездом начальства, «потемкинские полицейские» перекрывают шоссе из Домодедова и Шереметьево перед приездом высокого начальства, зовется ли он генсеком, императором или президентом, у нас подметают степь, красят траву и истребляют комаров. И все-таки Потемкин молодец! Путешествие Екатерины было организовано великолепно, только очень дорого. Кто-то называет цифру в 7–8 миллионов, другие историки ее удваивают. По тем временам немыслимые деньги, но что мелочиться-то? Не в нашем это характере! Прокатитесь по губернским городам и, если по нему не прошлась война, вы найдете бывший дорожный дворец Екатерины. Помимо дворцов, еще сооружали триумфальные арки, а там встреча с оркестром, хлеб-соль, ружья палят, обыватели плачут от счастья… Бедная государыня, как у нее сил хватало.

Киев императрице не понравился. От древней столицы ничего не осталось. Две крепости, какие-то разрозненные дома, не город, а предместье, и улицы плохо мощены. Пишу об этой подробности, потому что в этот текст затесался заменивший фаворита Ланского – фаворит Дмитриев-Мамонов (о нем я расскажу позднее). Именно ему Екатерина поручила выразить Румянцеву свое недовольство по поводу Киева. Фельдмаршал оскорбился, добро бы сама государыня делала замечания, а чего ради этот молокосос вылез вперед. «Передайте ее величеству, – сказал он строго, – мое дело брать города, а не строить их и еще менее – украшать». У Екатерины хватило ума не обидеться, она согласилась с таким ответом.

После Киева императрица со свитой пересела на корабль, плавание по Днепру продолжалось 14 дней. Далее город Канев, здесь к свите императрицы присоединился Станислав Понятовский. Можно представить, как польский король ждал этой встречи, как волновался. Он прибыл в Канев очень загодя, долго готовился к встрече с Екатериной, потратив на украшение города, на иллюминацию и бал в честь императрицы по свидетельству Сегюра три миллиона. Встреча их была холодной. Екатерина сразу дала понять, что никаких воспоминаний о далекой юности не будет. Она была величественна, великолепна и крайне официальна. На бал императрица не пошла. После праздника польский король присоединился к путешествующим.

Далее Кременчуг, первый город Новороссии. Город этот памятен в путешествии тем, что здесь Потемкин представил обществу уже военный театр – маневры, о которых Сегюр отозвался с большим одобрением. Армия была не игрушечная – настоящая. «В Кременчуге Потемкин доставил нам зрелище больших маневров, в которых участвовали 45 эскадронов конницы и многочисленная пехота. Я редко видывал такое прекрасное и многочисленное войско». Оценке французского посланника можно верить. До приезда в Россию Сегюр успел повоевать в Америке на стороне Вашингтона и получить за военные заслуги орден.

В Кременчуге архиепископ края Амвросий приветствовал императрицу длинной речью. Панегирик сей был тщательно отредактирован самим Потемкиным, он заставил архиепископа выучить речь наизусть. Закончил Амвросий словами благодарности Екатерине: «Сей край славе ее принадлежит, а потому народу оного была сугубо мать». Императрица-мать осталась очень довольна этим городом.

В Херсонесе к кортежу Екатерины присоединился австрийский император Иосиф II. Здесь уже вырос город, полный самой разноязычной публикой, уже построена была оборонительная крепость, но главной его достопримечательностью был, конечно, флот. 15 мая в честь государыни состоялся спуск на воду готовых кораблей. Опережая фантазию Александра Грина, Потемкин построил для Екатерины паром с алыми парусами. В центре парома стоял роскошный трон. На воду спустили линейный корабль «Владимир» и два фрегата «Иосиф II» и «Александр».

В Бахчисарае Екатерина пять дней прожила «между мечетями и минаретами». Не будем подробно описывать все пункты путешествия, их сохранила хроника, но о Севастополе надо рассказать особо. Сегюр пишет: «Все придавало Севастополю вид довольно значительного города. Нам казалось непостижимым, каким образом в 2000 верстах от столицы, в недавно приобретенном крае, Потемкин нашел возможность воздвигнуть такие здания, соорудить город, создать флот, утвердить порт и поселить столько жителей; это действительно был подвиг необыкновенной деятельности». В Севастополе Екатерине устроили демонстрацию флота с выходом его в море и военными маневрами.

На обратном пути было еще значительное событие, в Полтаве, городе петровской славы, были устроены в честь приезда императрицы крупные маневры русских войск, изображавших битву 1709 года. В маневрах участвовали 70 батальонов, общее руководство осуществлял Потемкин. Эта настоящая, серьезная мужская игра очень понравилась императрице. Князь Таврический был горд. В конце пути Екатерина написала ему письмо: «Третьего дня окончили мы свое шеститысячеверстное путешествие, приехав на сию станцию в совершенном здоровье, а с того часа упражняемся в рассказах о прелестном положении мест, вам вверенных губерний и областей, о трудах, успехах, радении, усердии, попечении и порядке, вами устроенном повсюду».

Письмо полно оптимизма, но Россия была уже на пороге второй русско-турецкой войны, в которой Потемкин принимал самое активное участие.

Вторая Турецкая война (1787–1791 гг.)

Еще 1780 году Елизавета изменила курс внешней политики. Ранее союзником России была Пруссия, теперь она стала ориентироваться на Австрию. Каждое из этих государств претендовало на новые земли и не желало усиления союзников, равно как и противников. Это законы дипломатии.

В 1779 году у Екатерины родился второй внук Константин. Повторюсь, у него была греческая кормилица, даже для детских игр ему подбирали мальчиков из греков – играй, а заодно учи язык. По замыслу Екатерины Константин должен был окончить дело Петра Великого – установить господство на Черном море, а также осуществить планы Великой бабушки – освободить страждущих от гнета турок христиан. Правда, освобождать будет тоже бабушка, она же создаст на освобожденных землях новое государство Дакию, в которую войдут Молдавия, Волахия и Бессарабия. А там, сморишь, и Константинополь будет взят, а на престол посажен новый государь – великий князь Константин Павлович. Турки владеют Константинополем без малого 350 лет, владеют незаконно, и пора прекратить это безобразие. Планы эти были вполне серьезны. Недаром во время путешествия с Екатериной в 1787 году австрийский император Иосиф II от изумления открыл рот, когда увидел надпись над аркой где-то в Крыму: «Вперед в Византию».

Интрига для осуществления этого плана начала завязываться еще в 1781 году, когда Екатерина заключила тайный договор с Иосифом II. Безбородко, именно в это время началась его блестящая карьера, строчил докладные записки, Потемкин подкидывал новые идеи. И вот уже два императора, Екатерина и Иосиф, делят шкуру неубитого медведя. Австрийский император затребовал много земель, он хотел «округлить свою империю», а для этого ему было мало Белграда, Хотина, твердых, принадлежащих Венеции земель и т. д., он еще хотел отщипнуть могучий кусок от существующей только на бумаге Дакии. Екатерина на этом фоне выглядела почти бессребреницей, она претендовала только на Очаков и один-два острова в греческом архипелаге для безопасности нашей торговли, но главной задачей считала целую и неделимую Дакию.

В общем, пока не договорились, обиженный Иосиф написал Екатерине, что, пожалуй, сейчас рано воевать с Турцией, пока надо все спорные вопросы снимать мирным путем. Союзника в этом огромном предприятии Екатерина пока не нашла и решила довести до конца уже начатое дело – решить вопрос с Крымом. Как уже говорилось, Крым стал провинцией России. Из-за этого и началась 2-я война с турками.

Османской империи не понравилась демонстрация России своей силы – речь идет о путешествии императрицы в Новороссийский край. Об этом говорила вся Европа. В Стамбуле все началось по заранее установленному трафарету. Русского посланника Булгакова пригласили в Диван на заседание. Первый раз просто поговорили, а во второй раз выставили требования: вернуть Крым Турции и отказаться от условий Кючук-Кайнарджийского мира.

Турки не стали ждать от России ответа на свой запрос, и 13 августа 1787 года Порта объявила России войну. Булгакова отправили в заключение в Семибашенный замок и сразу же турецкий флот, стоящий у Очакова, напал на нашу крепость Кинбург. В крепость прибыл А.В. Суворов. На следующий день турки возобновили артиллерийский обстрел, после которого высадили на берег 5 000 отборных янычар. Суворов повел свой отряд в бой. Ему удалось разбить янычар, мало кто из нападающих достиг кораблей. Суворов был ранен, но не покинул поля битвы.

Императрица сильно нервничала, Потемкин остался в Новороссии, она считала, что ей не с кем посоветоваться. 12 сентября 1787 года она подписала Манифест о войне. Храповицкий в дневнике обозначил настроение государыни в этот день коротким словом: «Плакали».

Иосиф II после некоторых колебаний примкнул в России. Греческий проект еще не выветрился из головы австрийского императора, и он надеялся вместе с Екатериной на раздел Турции. Ни Россия, ни Турция не были готовы к войне, поэтому первый год воевали мало, больше готовились к будущим сражениям. Главнокомандующим русской армии был назначен Потемкин, боевой генерал Румянцев уже выполнял на войне вспомогательную роль.

Д.Ф. Масловский, признанный авторитет в делах военной стратегии, писал о Потемкине: «Командуя войсками всего южного пограничного пространства, созданными им военными поселениями, начальствуя им же возрожденным краем, заведуя иррегулярными войсками и, наконец, управляя почти 14 лет делами Военной коллегии, Потемкин является главнокомандующим по праву, безусловно незаменимым при тогдашних обстоятельствах и вполне ответственным перед историей за последствия его специально-военной и административной деятельности в период от конца 1-й и до начала 2-й турецкой войны». Так-то оно так, но в начальный период военных действий дела наши шли из рук вон плохо. Н.И. Павловский не военный стратег, он блестящий историк, но в своей оценке очень точен: «Кажется, менее всего Потемкин Таврический прославился в качестве полководца… Если бы его не окружали блестящие полководцы, среди которых первенствовали А.С. Суворов и П.А. Румянцев, если бы князя Таврического не поддерживала и не воодушевляла императрица, когда тот пребывал в растерянности, то ход военных действий мог принять совсем другой оборот».

После победы Суворова у Кинбурна пошли неудачи. Потемкин большие надежды возлагал на русский флот. Он направил его на разведку и поиск турецких судов, но случился шторм, который очень потрепал наши корабли. Один фрегат пропал без вести, другой с сорванными мачтами был отнесен к турецким границам и захвачен неприятелем. Остальные корабли с порванными парусами с трудом вернулись в севастопольскую бухту.

Неудача ли первой экспедиции или застарелые болезни тому виной, но Потемкин впал в жуткую депрессию. В письмах он жаловался Екатерине, что «спазмы мучили», что он «в слабости большой», тут же сообщал, что флота практически нет, и добавлял философски: «Бог бьет, а не турки». Ответ императрицы: «Молю Бога, чтоб дал тебе силы и здоровья и унял ипохондрию. Проклятое оборонительное состояние. Я его не люблю. Старайся поскорее оборотить в наступательное: тогда тебе, да и всем нам легче будет». Потемкин не внял советам, он все видел в черном свете и даже предлагал оставить крымский полуостров, то есть увести оттуда наши войска «для сосредоточия сил».

Вот этого Екатерина уже никак не могла принять, в письмах она тверда, уверена в себе: «…ты нетерпелив, как пятилетний ребенок, между тем как дела, порученные тебе в сие время, требуют непоколебимого терпения». Да и куда девать флот севастопольский? – удивляется императрица. «Прошу ободриться и подумать, что бодрый дух и неудачу покрыть может». Но «бодрый дух» явно оставил Потемкина, от него иногда неделями не было никаких вестей. Потом он собирался с духом для очередного послания: «Хочу в уединении и неизвестности кончить жизнь, которая, я думаю, не продлится». Князь просил отставки и передачи полномочий Румянцеву. Но армия Румянцева в Бессарабии тоже находилась в плачевном состоянии. Что оставалось делать Екатерине? Отставки Потемкину она не дала и продолжала бодрые увещевания: «…Ничего хуже не можешь делать, как лишить меня и империю низложением твоих достоинств человека самонужного, способного, верного, да при том и лучшего друга».

Уговорила-таки Потемкина, а тут и болезнь несколько отступила. Князь решил овладеть Очаковым, и началась долгая длительная изнурительная осада. Потемкин осторожничал, тянул дело, все ждал особо благоприятных условий. Сам он лез в самое пекло и не раз подвергал свою жизнь опасности. Но для главнокомандующего личная храбрость совсем не главное. Потемкин появился под Очаковым в сентябре 1788 года, Екатерина рассчитывала, что к ноябрю крепость будет взята, но конца осады не было видно.

Отголоски греческого проекта мешали императрице спать. Как думалось-то? Сейчас самое время поднять православный мир средиземноморья против Турции, раньше не получилось, сейчас получится. Только надо в помощь им повторить победу русского флота в Чесменской битве. Для этого нужна была самая малость – отправить балтийский флот в Средиземное море, но этой фантастической идее не дано было сбыться. Балтийский флот понадобился непосредственно на месте, Швеция объявила войну России.

Теперь Россия вела войну на два фронта. В декабре 1788 года Очаков с очень большими потерями был взят. Победу, по общему мнению, обеспечил Суворов, но он был ранен в бою и в последнем штурме не участвовал. Вся слава досталась Потемкину. Екатерина была в восторге. В честь победы при Очакове была выбита медаль, Потемкину она пожаловала осыпанный алмазами фельдмаршальский жезл, наградила его орденом св. Георгия 1-й степени, еще были подарки денежные – всего не перечесть. Екатерина ждала, что «друг сердечный» тут же примчится в Петербург, но Потемкин в столицу не поехал, а направился в Яссы, потом в Бендеры. Там князь устроил себе роскошную жизнь. «Зимние квартиры» были уготовлены и армии.

К удивлению императрицы Потемкин опять попросил отставки, ссылаясь на то, что «успокоить дух пора». Он не боялся работы – «бдения на нескольких тысячах верстах границ», не боялся неприятеля, но остерегался своих внутренних врагов. «Злодеи, коих я презираю, но боюсь их умыслов; сия шайка людей неблагодарных, не мыслящая, кроме своих выгод и покою, ни о чем, вооруженные коварством, делают мне пакости образами. Нет клеветы, чтобы они на меня не возводили». Потемкин явно несамокритичен. Опиши «злодей» один день князя Таврического в Яссах или Бендерах, вот тебе и клевета. Императрица и на этот раз не дала Потемкину отставку.

Война со Швецией окончилась победой русских. На южном фронте воевали своим чередом. Вторая турецкая война прочно связана с именем великого полководца А. В. Суворова (1729–1800 гг.). Он начал службу капралом в Семилетней войне, а дослужился до генералиссимуса. Суворов гениальный стратег и автор работ по военной теории: «Полковые учреждения» и «Наука побеждать». У Суворова была собственная тактика ведения боя – наступательная, свой взгляд на воспитание солдат. Суворов не только опередил свое время, многие его военные заповеди дожили до наших дней. За всю свою жизнь Суворов не проиграл ни одного сражения. При дворе он был человеком вредным, едким, но Екатерина II прощала ему любые чудачества.

Еще до заключения мира со шведами в сентябре 1789 года Суворов одержал победу при Рымнике. В битве участвовали и австрийские войска, но весь план битвы был разработан Суворовым. Отношения Потемкина и Суворова в общем можно назвать хорошими. На фронте все бывает, особенно при эксцентричности характеров этих двух героев, но Потемкин очень ценил военные и человеческие качества нашего великого полководца. Именно он добился, чтобы императрица добавила к фамилии Суворов – Рымнинский и пожаловала ему титул графа. Екатерина писала Потемкину: «Графу Суворову хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерия Егория Большого креста по твоей просьбе посылаю: он того достоин».

В том же 1789 году Потемкин без боя взял Анкерман и Бендеры. «Нет ласки, мой друг, которой бы я не хотела сказать вам, – пишет Екатерина. – Вы очаровательны за то, что взяли Бендеры без потери одного человека». Во время войны тон писем императрицы к Потемкину очень теплый, в них слышится отзвук прежних любовных отношений. Во всех вопросах, касающихся военных действий, Екатерина всегда принимала сторону Потемкина. Она верила ему безгранично, исполняя не только его желания, но и капризы. Она не дала ему отставку, потому что князь действительно был болен, кроме того, императрица лучше самого Потемкина знала, что ему нужно. Подчиняясь его требованию, она таки дала согласие на объединение Украинской армии, которой командовал Румянцев, с Екатеринославской армией Потемкина, поставив последнего во главе объединенных сил. Румянцев очутился не у дел. Можно представить обиду и негодование заслуженного полководца, который мог дать грамотную оценку нашим неудачам в турецкой войне. Конечно, он во всем винил Потемкина, часто и несправедливо, но князь не желал слышать никакой критики. Он откровенно называл ее клеветой и искренне сам в это верил. Как часто люди не видят себя со стороны и не могут оценить себя справедливо и беспристрастно. Что оставалось делать Румянцеву-Задунайскогму? Он писал императрице жалобные письма, просил отставки, а Екатерина отмахивалась от него, как от докучливой мухи.

А Потемкин вел беспечную и веселую жизнь в Бендерах. Кто прилепил к нему это понятие – гарем? Видно, сама жизнь. Вот рассказ молодого Ришелье, названного впоследствии Эммануилом Осиповичем. Речь идет о дюке Ришелье – основателе Одессы, который оставил Францию еще до Великой революции, желая послужить в русских войсках. Чтобы принять участие в штурме Измаила в 1790 году, Ришелье должен был получить разрешение Потемкина. Штаб стоял тогда в Бендерах. Потемкин принял Ришелье в огромной, залитом светом свечей, комнате. В ней было полно офицеров, а на диване под огромным балдахином сидело шесть дам-красавиц. Рядом, естественно, Потемкин в халате.

А вот описание этой же залы в Бендерах князя Ланжерона: «Князь во время моего отсутствия велел уничтожить одну из зал дома, где жил, и построил на том месте киоск, где были расточены богатства двух частей света, чтобы прельстить красавицу, которую он желал покорить. Золото и серебро сверкали, куда ни посмотришь. На диване, обитом розовой материей с серебром, обрамленном серебряной бахромой и убранном лентами и цветами, сидел князь в изысканном домашнем туалете рядом с предметом своего поклонения, среди нескольких женщин, казавшихся еще красивее от своих уборов. А перед ним курились духи в золотых курильницах. Середину комнаты занимал ужин, поданный на золотой посуде». Но оставим эту тему, о безумной роскоши Потемкина и его неуемной любви к слабому полу можно рассказывать бесконечно.

После взятия Бендер путь на Константинополь был открыт, но Екатерина решила – пора заключать мир. Пруссия грозила России войной, верный союзник Иосиф II был болен (он умер 9 февраля 1790 года). «Постарайся, друг мой, сделать полезный мир с турками, – пишет императрица Потемкину, – тогда хлопоты многие исчезнут, и будем почтительны: после нынешней твоей компании ожидать можем».

В феврале 1791 года Потемкин поехал в Петербург. Это был его последний приезд в столицу. У него уже не было сил сражаться, доказывать, интриговать. Он был болен и всерьез говорил о монастыре. Последним широким жестом, щедрым подарком Екатерине был устроенный им апрельский бал в только что отстроенном Таврическом дворце. Все, что могла внушить князю его экзотическая фантазия, любовь к роскоши и показухе, было пущено в ход для устройства этого праздника. Петербуржцы не могли забыть о нем многие годы и пересказывали друг другу подробности этого бала. Во время пиршества Потемкин сам стоял за креслом государыни и прислуживал ей, подчеркивая – он слуга императрицы на веки вечные, но это более походило на поминки по прошлому.

24 июля 1791 года Потемкин направился в действующую армию. В дороге он почувствовал себя очень плохо, с трудом добрался до Ясс. Врачи назвали его болезнь перемежающейся лихорадкой. Была высокая температура, полный упадок сил, иногда больной терял сознание и бредил. Он велел вести себя в город Николаев, он считал его «здоровым местом». Потемкина перенесли в «постельную» коляску. Ехали медленно, но уже на следующий день князь вдруг приказал вынести его на воздух, «чтоб не дали ему в коляске жизнь кончить». Его вынесли, положили на землю. Здесь в степи Потемкин и умер. Это случилось 5 октября 1791 года. Курьер донес до дворца скорбную весть только 12 октября. Императрице стало так плохо, что врачи были вынуждены сделать кровопускание.

1790 год ознаменовался победой адмирала Ушакова на море и взятием крепости Измаил. Осада Измаила началась в сентябре. Крепость была великолепно защищена артиллерией, да и гарнизон был огромный – около 35 тысяч человек. 10 декабря крепость Измаил была взята русскими войсками.

29 декабря 1791 года в Яссах (через два с половиной месяца после кончины Потемкина) был заключен мир с турками. Русскую сторону представлял Безбородько. Был подтвержден Кючук-Кайнарджийский мир, признано присоединение Крыма, Россия приобрела территорию между Бугом и Днепром, где со временем был построен замечательный город Одесса.

Шведская война

Воспользовавшись войной России с Турцией, шведский король Густав III решил вернуть земли, отошедшие к Росси после Ништадтского мира 1721 года, и в июле 1788 года объявил России войну. Англия и Пруссия горячо поддержали его идею, обещав финансовую и военную помощь. Король сразу сделал две ошибки. Первая – он понадеялся на помощь Англии.

У России с Англией были свои счеты. Отношения этих государств испортились еще в 1780 году, когда Екатерина объявила Декларацию о невооруженном нейтралитете. Дело касалось Америки, там велась война Североамериканских колоний с Англией. Америка выигрывала, и Англия стала искать союзников. В частности, ее интересовала Россия, англичане рассчитывали, что русские направят в Америку экспедицию – военный корпус. Россия отказалась. Не было отклика на призыв Лондона и в других странах Европы.

Тогда англичане, «гроза всех морей», стала пиратским способом грабить без разбора все корабли, которые якобы подозревались в перевозе в Америку оружия и хлеба. В ответ Екатерина II и объявила Декларацию о невооруженном нейтралитете. Суть Декларации состояла в том, что судам нейтральных государств разрешается плавать у берегов держав, которые находятся в состоянии войны, при этом все грузы кораблей под нейтральным флагом, являются собственностью этих стран. К Декларации присоединились Дания, Швеция, Голландия, Франция, Испания и Северо-Американские соединенные штаты.

Исполняя обещание, данное Швеции, Лондон стал формировать эскадру военных кораблей, с тем, чтобы идти к Кронштадту. Война войной, но Россия активно торговала с Англией, поставляя ей сырье. Екатерина объявила, что при любом раскладе в военных делах путь английским торговым судам в Петербург открыт. До «санкций запада» (столь знакомых нам в 2014 году) дело не дошло. Наш дипломат в Лондоне Семен Романович Воронцов (родной брат Дашковой) поднял бум в английской прессе. Англичане быстро сообразили, что торговать выгоднее, чем воевать.

Вторая ошибка Густава III – он поторопился с объявлением войны. Озабоченная неудачами на нашем южном фронте, Екатерина собиралась послать в Средиземное море флот, и послала бы, но король шведский ее опередил, начав военные действия.

Начало шведской войны с Россией несколько похоже на театральное действо. По шведской конституции, которая свято соблюдалась, король имел право только на оборонительную войну, нападать самому запрещалось. Тогда Густав III решился на провокацию. Он переодел своих солдат в русскую форму и направил их в Финляндию, где они (по заданию) принялись бесчинствовать, грабить, устраивать поджоги и т. д. Финляндия принадлежала Швеции, для всего мира должно было быть очевидным, что войну развязала Россия.

В июне 1788 года, без объявления войны, шведы осадили две крепости – Нейшлот и Фридрихсгам, а уже потом, в июле, объявили войну России. Шведский посол Нолькен в каждом отчете в Стокгольм сообщал, что Россия истощена войной, что Петербург защищать некому и т. д. Густав III геройствовал, он был уверен в своей победе. Он обещал, что скинет с постамента бронзовую фигуру Петра Великого, и поставит на этом месте свою.

Объявляя войну, Густав потребовал возвращения Швеции земель в Финляндии и Карелии, полученных Россией по Ништадскому миру, а поскольку Швеция заключила союз с Турцией, он требовал принятии шведского посредничества при заключения Россией мира с Турцией на следующих условия: вернуть Турции Северное причерноморье, Крым и часть Грузии. Дерзость неслыханная!

Сухопутными русскими войсками руководил Мусин-Пушкин, и делал он это плохо, он был слабым полководцем. Основные бои разыгрывались на море. В 1788 году состоялось сражение при острове Готланд. Можно сказать, что это была ничья. Шведы взяли в плен наш адмиралтейский корабль, и русские в свою очередь взяли шведский адмиралтейский корабль. И те, и другие считали себя победителями.

Война велась «ни шатко – ни валко», но была очень нервной для императрицы и всех жителей Петербурга. Не было ни одного «главного сражения», которое решило бы исход войны. На суше какие-то мелкие стычки, когда не поймешь, что проиграл, кто выиграл. Компания 1789 года тоже проходила в основном на море, была два сражения, оба окончились победой русских. Первым сражением руководил адмирал Чичагов. Но более значительной в этой компании была победа гребного флота под руководством принца Нассау, он верой и правдой служил Екатерине еще в 1-й Турецкой войне. Шведский гребной флот понес значительные потери. На радостях императрица написала Гримму в Париж, сравнивая нашу победу гребного флота с Чесменской битвой. Она даже послала свое письмо по обычной почте. Пусть знают! Екатерина была уверена, что прежде, чем письмо дойдет до адресата, в Европе его несколько раз вскроют.

Положение России было сложным. Мы воевали с Турцией и Швецией, Турция рассчитывала на помощь Швеции, Англия поддерживала Турцию, на помощь Австрии и Дании Россия тоже рассчитывать не могла. И еще Пруссия, не желающая укрепления России, грозила ей войной. Екатерина пишет 13 мая 1790 года письмо Потемкину на Юг: «Меня мучит теперь несказанно, что под Ригою полков не в довольном числе для защищения Лифляндии от прусских и польских набегов, коих теперь почти ежечасно ожидать надлежит. Король шведский мечется всюду, как угорелая кошка. Долго ли сие будет, не ведаю: только то знаю, что одна премудрость Божия и его всесильные чудеса могут всему сему сотворить благой конец».

В 1790 году шведы решили обойти стороной крепости Фридрихсгам и Выборг и идти прямо на Петербург. Известно, это сильно напугало императрицу. 3 мая 1790 года Храповицкий пишет: «Шведский корабельный флот в 26 парусах подходит к Чичагову, на Ревельском рейде стоящему. Великое беспокойство. Почти ночь не спали (об императрице – Авт.). Граф Безбородко плакал».

На другой день пришло сообщение о победе Чичагова над шведами, что не помешало шведскому флоту продолжить пусть на Кронштадт. Но на пути туда его встретили корабли Чичагова и Крузе. Шведы отступили и укрылись в Выборгской бухте. Решая будущее войны, шведский флот задержался в Выборгской бухте дольше, чем следовало, чем дал возможность собраться русскому флоту вместе. Они закрыли вход в бухту. Корою Густаву грозил плен. Этого он не мог допустить и решился прорываться сквозь заслон русских судов. Это Густаву III удалось, он вырвался на волю, но при этом потерял почти весь свой флот. 9 августа 1790 года в деревне Вереле был заключен мир, по которому русские границы со Швецией остались прежними.

Александр Матвеевич Дмитрий-Мамонов (1758–1803 гг.)

Войны шли своим чередом, а дворец жил своей жизнью. Я хочу рассказать о Дмитриеве-Мамонове, потому что он отличался от всех прочих фаворитов уже тем, что сам по доброй воле бросил сомнительную дворцовую должность, «сделал глупость», по словам Потемкина. Виной тому была любовь к фрейлине императрицы Дарье Федоровне Щербатовой, но не только.

При Мамонове Екатерина встретила свое шестидесятилетие. В ту пору женщины любого звания обязательно румянили лицо, знатные особы пользовались дорогой французской косметикой – румянами, женщины попроще создавали румянец простой свеклой. Белила тоже были обязательны. Представьте себе выбеленное лицо и ярко-алые пятна на щеках. Молодость ничем нельзя изуродовать, хоть наголо постригись, но дама преклонных лет с подобным ликом может и отпугнуть любого. По счастью Екатерина не пользовалась косметикой, и цвет лица ее был по-прежнему свежим, но от былой красоты мало что осталось. Стоматология тогда была в зачаточном состоянии, то есть императрица была несколько беззуба, а это очень уродует женщину. А ведь как ранее восторгались улыбкой императрицы! Она располнела, носила свободного покроя платья, их прозвали «молдаванским», туфли на низком каблуке, и только прическу позволяла себе замысловатую, волосы у императрицы до самой старости были очень хороши.

Дмитриеву-Мамонову, когда он попал в случай, было 28 лет. Происходил он из дворянского смоленского рода. Отец, Матвей Васильевич Дмитриев-Мамонов (1724–1810 гг.), по свидетельству энциклопедии, был правителем Смоленского наместничества и сенатором. Князь Потемкин состоял с ним в дальнем родстве, Денис Иванович Фонвизин тоже был его дальним родственником, мать у драматурга была из рода Дмитриевых-Мамоновых. Александр Матвеевич был хорошо образован, великолепно знал французский, итальянский и немецкий языки тоже были ему не чужды, и что удивительно, он и по-русски очень хорошо говорил и писал. Тогда среди высшей знати это было редкостью. К его образованию приложил руку дядя – барон Строгонов.

С детства Александр был записан в Измайловский полк, службу он начал в 1784 года адъютантом Потемкина. Как только около Екатерины возникло вакантное место, верный себе Потемкин представил его императрице. Вот анекдот на этот случай. Потемкин условился с императрицей, что пошлет к ней молодым человеком картину, не знаю, что на ней было изображено, пейзаж или натюрморт. Ответ Екатерины Потемкину должен был служить оценкой претендента. «Ну, что сказала государыня про картину?» – спросил князь Мамонова после визита во дворец. «Картина хороша, но колорит дурен», – слово в слово передал Александр ответ государыни. Это решило дело. 19 июля 1786 года Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов получил чин полковника и флигель-адьютанта императрицы, переехал во дворец в личные покои, а несколько позднее его пожаловали чином генерал-майора и званием действительного камергера.

Балязин, ссылаясь на отзывы современников, пишет, что Мамонова, в отличие от других фаворитов, нельзя было назвать красавцем. Высок, хорошо сложен, здесь все без изъяна, но общий вид портили «калмыковатые», несколько раскосые глаза. Я думаю, современники ошибались. Судя по портрету работы Левицкого, Мамонов был ослепительно хорош. Можно предположить, что ему польстил художник, но правильнее сказать, что просто мода поменялась. В наше время чуть раскосые глаза, это то самое, что придает индивидуальность, шарм и неотразимость. Главное, чтоб он самой императрице нравился, а она о нем пишет в письме Гримму: «…чудные черные глаза с тонко вырисованными бровями, рост несколько выше среднего, осанка благородная, поступь свободна. Одним словом, мы столько же основательны по характеру, сколько отличаемся силой и блестящей наружностью».

Дворцовое прозвище Мамонова экзотично и мрачновато – «Красный кафтан», ассоциативно прозвище отсылает куда-то в мрачные времена Ивана Грозного, но все совсем не так, просто Александр Матвеевич обожал свой малиновый бархатный кафтан, которые ему очень шел. «Под красным кафтаном скрывается, – пишет Екатерина Гримму, – превосходнейшее сердце, соединенное с большим запасом честности; умны мы за четырех, обладаем неистощимой веселостью, замечательной оригинальность во взглядах на вещи, в способе выражения, удивительной благовоспитанности».

Первое время она присматривалась к молодому человеку, особенно не обольщаясь на его счет. Умен – несомненно, образован, хорошо рисует, книжки почитывает, но слишком скромен, нельзя понять, пригоден ли он к государственной службе. Через пять месяцев (1787 год) императрица взяла его с собой в поездку в Крым и за полтора года самого тесного общения изменила о нем свое мнение. В царском картеже было много важных особ и даже, как уже сообщалось, два императора. Мамонов со всеми умел находить общий язык, в беседах был раскован, обходителен, словом, им можно было гордиться, Екатерина решила, что будет готовить своего любовника на роль вице– канцлера в помощь Безбородко. Она исходатайствовала для него титул графа Римской империи и даже повелела ему присутствовать на совете. Но не тут-то было, молодого человека совершенно не интересовали государственные дела, к ним у него и сердце не лежало, да и способностей не было.

Будущий канцлер Безбородко, а тогда статс-секретарь императрицы, относился к Мамонову крайне настороженно, обвиняя его в деспотизме и злобном характере. Сравнивая Ланского и Дмитриева-Мамонова, он писал приятелю своему Воронцову в Лондон: «Ланской, конечно, не хорошего был характера, но в сравнении сего сущий ангел. Он имел друзей. Не усиливался слишком вредить ближнему, о многих старался, а сей ни самим приятелям своим, никому ни о чем помочь не хотел. Я не забочусь о том зле, которое он мне наделал лично, но жалею безмерно о пакостях, от него в делах происшедших, в едином намерении, чтоб только мне причинить досады».

М. Гарновский, секретарь Потемкина, в своем дневнике от 1787 года написал: «Александр Матвеевич много может, нет в сем не малейшего сомнения. Никто из предшественников его не в состоянии был поколебать власть докладчика, а он оную колеблет». Докладчиком в данном случае был Безбородко.

От прочих фаворитов Дмитриева-Мамонова еще отличало его отношение к наследнику Павлу и всему его семейству. Историки не устают напоминать, что фавориты глумились над Павлом и вели себя по отношению к нему крайне дерзко. «Глумились» – слишком сильно сказано, а дерзость их выражалась в том, что они унизительно не замечали гатчинского принца. Все двадцать три года пребывания Павла в наследниках, он рвался к государственной работе, и все эти годы Екатерина из кожи лезла, чтобы его к этому не допустить. Мамонов действовал умно, он был очень почтителен с семьей наследника, при каждом случае старался угодить и показать свое расположение.

Валишевский описывает такой случай. В день своего тезоименитства Екатерина пожелала получить от Мамонова подарок, который сама же загодя купила – серьги за 30 тысяч рублей. Серьги не попали в руки Мамонову, потому что их раньше увидела супруга Павла: «Ах, ох, какая прелесть!» Екатерина тут же подарила эти серьги невестке. Зная подоплеку этого дела, великая княгиня решила поблагодарить Мамонова – косвенного виновника подарка, для чего пригласила его к себе. При дворе от императрицы не было тайн. Она узнала о приглашении, закатила Мамонову сцену, а невестке послала письмо с выговором, «чтоб впредь она не придумывала ничего подобного». И как это все понимать? Из-за такой мелочи, такая склока! Павел, сочувствуя Мамонову, который уж совсем был ни при чем, послал ему табакерку, украшенную брильянтами. Мамонов попросил у Екатерины позволения нанести визит наследнику, чтобы поблагодарить за подарок. Императрица милостиво разрешила, но с условием, чтобы Мамонова сопровождал ее доверенный человек. Вежливый визит не состоялся.

На войну со Швецией Екатерина послала сына. Вряд ли она рассчитывала на его полководческие способности, просто хотела удалить его от двора, сын, как немой укор, одним своим видом вызывал у нее раздражение. Уезжая в армию 4 января 1788 года Павел, написал несколько писем – жене, детям, даже составил подробное завещание на 45 пунктов – война есть война, мало ли что может случиться. Жене он пишет: «Воображая возможность происшествий, могущих случиться в мое отсутствие, ничего для меня горестнее, а для отечества чувствительнее себе представить не могу, как если бы вышним проведением суждено было в самое сие время лишиться мне матери, а ему государыни. Такое происшествие было бы истинное для нас посещение Божие». Далее следуют подробные указания, как себя, если бы «высшее проведение» поступила предсказываемым образом. Разумеется, письмо должно было остаться в «непроницаемой тайне».

Тайна эта и так носилась в воздухе. Екатерина не была физически сильным человеком, каждому было ясно, что она не вечна. Понимал это и Мамонов. При дворе ему жилось плохо, тесно, скучно, без разрешения государыни из дворца нос не высуни. Секретарь Храповицкий, наблюдая все движения и сквозняки дворцовой жизни, записывал в своем «Дневнике»: «После обеда ссора с графом Александром Матвеевичем. Слезы. Вечер проводили в постеле». В этой записи нет ничего особенного, слезы у Екатерины были близкие, она не раз плакала и от обиды на любовников своих, и из-за государственных неурядиц, когда срывался вдруг тщательно продуманный план. В чем же сейчас причина слез? Продолжим выдержку из «Дневника»: «Сказывал З.К. Зотов, что паренек считает жилье свое тюрьмою, очень скучает, и будто после всякого публичного собрания, где есть дамы, к нему привязываются и ревнуют».

Зотов – камердинер императрицы, он знает больше Храповицкого, потому что вхож в покои государыни в любое время, да и «паренек» с ним более откровенен. А вот еще случай – за все пребывание Сегюра в Петербурге Мамонов только один раз получил разрешение присутствовать у него на званом обеде. Фаворит полетел туда на крыльях. Кончился обед, гости встали из-за стола и с удивлением увидели под окном карету ее величества. Сама государыня прогуливалась рядом, бросая нетерпеливые взгляды на окна французского посла. Ждала, следила, как бы кто другой не перехватил ее милого.

Да, Екатерина ревновала Мамонова, и не скажешь даже, что «к каждой юбке». Окружение императрицы уже заметило и предмет воздыхания. Нельзя выходить из дворца, так найдем предмет воздыхания внутри золотой клетки. Первым интерес «паренька» к юной фрейлине Щербатовой заметил Потемкин и предупредил об этом Екатерину. Та не поверила, не захотела поверить, и активно защищала возлюбленного.

Как бы опровергая подозрение, Екатерина засыпала Мамонова подарками. 1 мая 1788 года его назначают шефом Казанского кирасирского полка, затем поручиком Кавалергардского полка с производством в генерал-поручики, затем его пожаловали титулом графа Римской империи. За три первых месяца 1789 года он получил от императрицы до полмиллиона рублей.

Но награды и чины не радуют фаворита. Он хандрит, он не весел, болен, наконец, а потому просит отпустить его для поправки здоровья в Москву. Разумеется, Екатерина никуда его не отпустила. Он пытается какой уж раз объясниться, жалуется на болезненные припадки, на «грусть стесненного духа». «…мешается в речах, все ему скучно и грудь болит», – жалуется Екатерина Храповицкому. Налицо вся та же болезнь временщиков – хандра, депрессия. Чехов Антон Павлович и его друзья называли любовные утехи звонким словом «тараканиться». Очевидно, должность фаворита не так легка, как кажется на первый взгляд, она изматывает, забирая не только физические силы, но и душевные.

В июне 1789 год Мамонов просит у Екатерины совета, фактически, это просьба об отставке, и еще вопрос, как деликатно выйти из этого положения. Ведь случай небывалый, чтоб сам фаворит просил: отпусти, матушка, мочи нет! Для Екатерины это был сильнейший удар по ее самолюбию и как императрицы, и как женщины. Нашелся человек, который, ходя вокруг и около, хоть и косвенно, но дал знать, что она старуха. Разговор, судя по запискам Гарновского, длился около четырех часов, был полон взаимных упреков, государыня вышла из покоев графа вся в слезах. Мамонову тоже было несладко, он ощущал себя черствым, неблагодарным человеком.

Надо было найти достойный выход из положения. Двор должен воспринять уход Мамонова как естественный, как некий подарок императрицы. Фаворита надо женить! Вот что написал Храповицкий 23 июня в своем дневнике, обиженная Екатерина была откровенна со своим секретарем: «Сама мне сказать изволила: он пришел в понедельник, стал жаловаться на холодность мою и начинал браниться. Я отвечала, что сам знает, каково мне с сентября месяца и сколько я терпела. Просил совета, что делать? Советов моих давно не слушаешь, а как отойти, подумаю. Потом послала к нему записку: для блестящего отступления мне пришла в голову мысль о браке с дочерью графа Брюса. Брюс будет дежурный, я дозволила ему привести дочь; ей тринадцать лет, но она созрела, я это знаю. Вдруг отвечает дрожащей рукой, что он с год как влюблен в Щербатову и полгода как дал слово жениться».

Хоть и предупреждал Екатерину Потемкин, и даже имя называл, для нее это был новый удар – год влюблен, значит, целый год притворялся! Обещал жениться Щербатовой, а ей, следовательно, полгода врал про болезни и вероломно благодарил за подарки. Сватая Мамонову девицу Брюс, она уговаривала его, что де, женитьба ничему не помешает, ты, голубь мой, останешься в прежней должности, но неблагодарный всем пренебрег. Это ли не унизительно!

Но Екатерина была разумной женщиной, она умела держать удар, и в горе была величественна. «Бог с ними, – записывает Храповицкий слова императрицы, – я простила их и дозволила жениться». По обычаю Екатерина сама обручила Мамонова и княжну Щербатову, ее фрейлину – оба стояли на коленях, все плакали – умилительная картинка! Бракосочетание состоялось 1 июля 1789 года в придворной церкви, на венчании императрица не присутствовала.

Екатерина не изменила своему правилу, за отставкой фаворита последовали подарки: 2250 крепостных душ и деньгами 100 тысяч. Уже на следующий день после свадьбы Мамонов поутру пришел прощаться с государыней, и в ту же ночь молодые отбыли в Москву. Считалось, что Мамонов едет в годовой отпуск.

Любимое туристами место под Москвой – Дубровицы. Усадьба и чудо-церковь, построенная дядькой Петра I Голицыным, стоят в месте слияния рек Десны и Пахры. Дубровицы купил у Голицыных Потемкин, но князю Таврическому недосуг было там жить, и Екатерина перекупила у него Дубровицы для фаворита Дмитриева-Мамонова. Там молодые и поселились. Кажется, живи, да радуйся, но графа не оставила тоска. Еще родители масла в огонь подливали. Их потрясла отставка сына, во всем они винили молодую жену, она де сломала сыну карьеру. Его ждало такое будущее, а он теперь прозябает в подмосковной дыре.

Екатерина не вычеркнула Мамонова полностью из своей жизни, у них завязалась переписка. Отвергнутой императрице любопытно было, чем дело кончилось, чем сердце успокоилось. Ее собственное сердце пока не успокоилось от перенесенной обиды. Она пишет Гримму в 1790 году: «Что касается неблагодарных, то они очень строго наказали сами себя. По-видимому, семейного ладу нет. Да и что может быть хуже положения человека, одаренного умом и имеющего познания, как очутиться в тридцать лет в деревне с женой брюзгой и капризной, которую он ежедневно попрекает, что остался один с ней и для нее». Злорадствует императрица…

Мамонов не отличался сильным характером, и уже через год попросился обратно в Петербург. Но Екатерина не пожелала видеть бывшего фаворита, она только из года в год продлевала его отпуск. В 1790 году у четы Мамоновых родился сын Матвей, потом дочь Татьяна. После смерти Екатерины Павел I предложил Мамонову вернуться в Петербург и поступить на службу в Казанский кирасирский полк, шефом которого он был. В случае нежелания служить император разрешал подать в отставку, чем Мамонов и воспользовался. 20 декабря 1796 года отставка была им получена.

Дарья Федоровна умерла в 1801 году, ей было тридцать лет, спустя два года скончался и ее супруг Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов. Трагична судьба их детей. Сын Матвей Александрович был яркой личностью, он участвовал в отечественной войне, с князем Орловым одним из первых организовал тайное общество – предтечу декабристов, но потом заболел, у него повредился рассудок. Кончил он жизнь фактически под домашним арестом, все богатство родителей растащили родственники.

Второй и третий разделы Польши

После первого раздела Польши прошло почти 20 лет, и все это время наш посланник граф Штакельберг вел себя в Варшаве как наместник в русской губернии. Польша и ее Король Станислав Понятовский полностью утратили политическую самостоятельность. В Польше стояли русские войска. Нашим солдатам не раз приходилось защищать православных диссидентов от католиков. Фактически Польшей руководила Екатерина II, об этом говорит ее активная переписка со Штекельбергом. Понятно, Польше это очень не нравилось.

На сеймиках польские аристократы просят помощи у европейских государств или с жаром обсуждают, как устроить всем русским поголовно «сицилийскую вечерню».

Защитником польских интересов становится Пруссия. Король Фридрих Вильгельм II (Фридрих II Великий умер в 1787 году, Вильгельм его племянник) обещает прекратить вмешательство России в дела Польши и гарантирует полякам неприкосновенность территории. В марте 1790 года Польша заключила с Прусский оборонительный союз.

Под защитой Пруссии и вдохновленная Великой французской революцией Польша сделала решительный шаг. Патриотическая партия реформ на четырехлетнем сейме (никогда сейм не заседал так долго, обычно сеймы избирались на шесть недель и зачастую, не приняв никакого решения, расходились) выработала новую Конституцию страны, утвержденную 3 мая 1791 года. Отменялась выборность королей, было уничтожено «либерум вето», возможность собирать конфедерацию и другие архаичные обычаи. Сохранялись привилегии католической церкви, но провозглашалась веротерпимость.

Французская революция до крайности напугала всю Европу, Екатерину II в частности. Мало ей было Пугачева, так теперь поляки вводят революционные нововведения. Но Екатерина скоро узнала о нелегитимности нового документа. На принятии конституции на сейме присутствовало 157 депутатов, а 327 отсутствовало. Значит, они против принятия новой конституции? Императрица решила до времени не предпринимать никаких решительных действий. Надо было вначале заключить мир с Турцией, а потом дождаться, когда недовольные новой конституцией поляки сами попросят ее помощи. Екатерина II была отличным дипломатом.

Так и случилось. Партия консерваторов обратилась за поддержкой в Петербург. Екатерина поддержала оппозиционеров. В мае 1792 года в Польшу вошли русские войска. Под прикрытием русской армии консерваторы-оппозиционеры прибыли в пограничный городок Тарговицу (на Украине) и там провозгласили конфедерацию «в защиту исконных прав и свобод». С новой конституцией было покончено.

Прусский король Фридрих Вильгельм II предал поляков, он поддержал Екатерину. Об оборонительном союзе было забыто. Пруссия неудачно повоевала в Шампани во Франции. Теперь и Вильгельм II требовал компенсировать свой убыток присоединением к Пруссии некоторых польских областей. Подтверждая свое желание, прусское войско под командованием Меллендорфа заняло часть Польши, которая уже не могла себя защитить.

Польский король Станислав Август очень хотел сохранить новую конституцию и приложил для этого все силы. Он даже был готов отказаться от трона в пользу внука Екатерины II – Константина Павловича, только бы конституция от 3 мая 1791 года была сохранена. Императрица отказалась.

Второй раздел Польши состоялся в 1792 году. Россия получила Западную Белоруссию и украинские области: Волынь, Подолию и часть Литвы. Пруссии достались коренные польские земли с богатым торговым городом Данцигом (Гданьск).

В урезанной до предела, но формально еще независимой Польше были восстановлены старые порядки. Начались преследования реформаторов. Дух революции грозно парил над Европой. В 1794 году поляки подняли восстание во главе с генералом Тадеушем Костюшко. Это был опытный воин, участник войны североамериканских колоний, герой Польши. Восстание началось в Кракове, потом перекинулось на всю Польшу. Костюшко с соратниками ездил в Париж, просил у Конвента помощи в борьбе против России.

Этого Екатерина простить Польше не могла. Когда-то она переписывалась с Вольтером и исповедовала свободу, но кто же мог предположить, что это приведет к тому ужасу, который творится во Франции? Да и что говорить, там действительно шла страшная резня. Французы пообещали Польше денежную помощь, но дальше обещаний дело не пошло.

Первоначальный успех армии Костюшко вскоре обернулся поражением. Екатерина направила в Польшу своего лучшего полководца – А.В. Суворова. Осенью 1794 года русская армия штурмом взяла пригород Варшавы – Прагу. Раненый Костюшко попал в плен. С независимостью Польши было покончено.

Состоялся третий раздел Польши между тремя державами. Россия получила Курляндию, Литву и Западную Белоруссию, Пруссия приобрела польские земли с Варшавой, Австрии достались польские земли с Краковом и Люблином. 13 октября 1795 году конвенция России, Пруссии и Австрии закрепила падение Польши. С этого дня Великая Речь Посполитая перестала существовать.

И каков же итог? «Застарелые» вопросы русской политики – западный и восточный – были решены.

Но… одна тонкость. Помогая юной принцессе Ангальт-Цербстской занять место подле русского трона, Фридрих II надеялся, что со временем Екатерина отработает Пруссии эту услугу. По большому счету, Фридрих оказался прав. После разделов Польши, которые первоначально никак не входили в планы Екатерины (разве за этим она сажала на трон Станислава Понятовского?), Пруссия почти вдвое увеличила свою территорию. Екатерина словно готовила на голову России новых врагов. Ключевский пишет: «Разум народной жизни требовал спасти Западную Русь от ополячивания, и только кабинетная политика могла выдать Польшу на онемечивание».

Наука в государстве Российском

Разговор здесь пойдет не столько о науке, сколько об отношении к ней в XVIII веке. Российская Петербургская Академия наук была основана в 1724 году Петром I. При Академии были организованы университет и гимназия. Нужны были кадры, ученых (профессоров и академиков) звали из-за границы. Потом появились русские ученые. В 1746 года президентом Академии был назначен Кирилл Григорьевич Разумовский. Можно сказать, что это был шок для всего научного мира. Президенту было 18 лет, и назначением своим он был обязан брату Алексею Григорьевичу Разумовского – фавориту императрицы Елизаветы. Сам Алексей Григорьевич, красавец и обладатель великолепного голоса, склонности к наукам не имел. Грамоте его учил дьячок церкви в Лемешах, откуда тот был родом.

А Кирилла Григорьевича решили посвятить науке. В 14 лет под присмотром адъюнкта Г.Н. Теплова он поехал за границу, побывал во Флоренции и Париже, прослушал курс в Геттингенском университете и через два года вернулся домой. Потом сам Эйлер учил его математике. Кто уж это придумал, но вскоре юного Разумовского назначили президентом Академии «в рассуждении усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства». На этой должности он оставался до 1798 года – 52 года! Это была чистой воды синекура. Научную работу в университете вели директора.

Понятия «русская Академия» и «университет» в XVIII веке у нас накрепко связаны с именем Михаила Васильевича Ломоносова (1711–1765 гг.). Он был уже почетным членом Королевской шведской академии и Академии в Болоньи, а дома в нем видели в основном поэта, его научные успехи мало кого интересовали. Наука для обывателя, даже если он богат и знатен, пустой звук.

Но и в Академии, и в университете он не был понят. У Ломоносова было много ненавистников, которые не могли ему простить первенствующее место в Академии. Он был истово предан науке, нрав имел горячий, во хмелю «был буен», подхалимничать не умел и прямо в лицо говорил то, что думает. В плачевном состоянии Академии Ломоносов винил Разумовского и говорил об этом открыто. Дело дошло до того, что Сенат в апреле 1761 года стал разбираться в делах Академии и нашел, что «оная, получая на содержание свое из Штатс-конторы превеликую денежную сумму, чрез толь долгое время не приносит никакой пользы государству… что выписанные чужестранные профессоры от слабого над ними смотрения по контрактам не читают лекций и напрасно получают великое жалование, да уже и в контрактах своих выписываемые из иностранных земель профессоры включают, чтоб им лекций не читать, а делать бы только диссертации…». Много было написано о непорядках в Академии, сенаторы из деликатности все объяснили «долгим отсутствием» в Петербурге президента, де занят человек на других государственных делах, а потому Разумовскому надо назначить товарища, то есть помощника. До назначения помощника дело не дошло, но Ломоносов в лице Разумовского обрел врага.

Переворот 1761 года не улучшил состояния Академии, а о существовании Ломоносова, хотя тот горячо поддерживал приход Екатерины II, императрица вообще забыла. А может быть, как раз «не забыла»? Она не могла простить Михаилу Васильевичу близких его отношений с Иваном Ивановичем Шуваловым. Екатерина II и в бытность великой княгиней недолюбливаала Шувалова, а сейчас это имя для нее стало ненавистно. Шувалов был дружен с Вольтером. В 1757 году он заказывал Вольтеру написать «Историю России», присылал ему материалы для работы и долгие годы состоял в переписке. А тут вдруг сразу после переворота Екатерина узнает об очередном послании Шувалова Вольтеру.

В письме к Понятовскому от 2 августа 1762 года Екатерина словно срывает с лица маску. Она уже на троне, уже императрица. Бывший любовник рвется из Польши в Москву. Она запрещает ему приезжать. В письме от 2 августа Екатерина подробно описывает героев недавнего переворота, все они прекрасные, честные, мужественные люди, и вдруг фраза: «И.И. Шувалов, самый низкий и подлый из людей, говорят, написал тем не менее Вольтеру, что девятнадцатилетняя женщина переменила правительство этой империи, выведите, пожалуйста из заблуждения этого великого писателя». Речь идет о юной Екатерине Дашкове, «Екатерине маленькой», как ее тогда называли. Судя по ее «Запискам», Дашкова всю жизнь верила, что посадила императрицу на трон. Наивно? – да! Но что уж так злиться по поводу слухов о письме Шувалова к Вольтеру? «Самый низкий и подлый из людей»!

А дело в том, что Иван Иванович своим письмом обесценивал победу Екатерины. Шувалов придает перевороту случайный характер, более того, он позволил себе насмешку, и с кем – с самим Вольтером! С самой первой минуты своего правления Екатерина взялась доказывать миру, что она законно заняла это место, что сам справедливый и ликующий народ отдал ей престол, отнятый у идиота мужа. А тут на тебе!

Отношения Шувалова и Ломоносова, при столь разном социальном положении, смело можно было назвать «дружбой», а посему тень падала и на Ломоносова – мало ли о чем они там вдвоем разговаривают! В Академии после переворота дела не улучшились, а недоброжелатели подняли голову. Это что же получается, теперь библиотекарь Тауберт, «прегордый невежда и высокомысленный фарисей» будет Ломоносову команды отдавать? Тауберт вовремя подсуетился и в ночь переворота издал в подчиненной ему типографии манифест о смене власти. Манифест уже утром пошел в дело. За это он получил повышение по службе и чин статского советника. У Ломоносова был чин меньше, а в то время табель о рангах имела большую силу.

Ломоносову был уже за 50, он много болел, обижали его тоже много, а здесь нервы и вовсе сдали, он решил уйти в отставку. Прошение об отставке он написал на имя самой императрицы. В прошении он по пунктам объяснил суть дела: «В службе вашего императорского величества состоял тридцать один год, обращался я в науках со всяким возможным рачением и в них приобрел толь великое знание, что, по свидетельству разных академий и великих людей ученых, принес я ими великую славу отечеству во всем ученом свете, чему показать могу мои подлинные свидетельства…» Отставку свою он объяснял болезнью: «…пришло мое здоровье в великую слабость, и частый лом в ногах и раны не допускают меня больше к исправлению должности, так что прошлой зимы и весны лежал я 12 недель в смертной постели…» В конце прошения он высказал и просьбу свою: «наградить меня произведением в статские действительные советники с ежегодной пенсиею по 1800 рублев по мою смерть».

Ответа не было. Екатерину можно понять, не до того ей было. Она вместе с двором отбыла в Москву на коронацию. Разумовский, хоть и был рядом с императрицей, не счел нужным напоминать о Ломоносове. Только весной 1763 года в Москве было прочитано прошение ученого, далее последовала обычная канцелярская волокита. В конце года Ломоносов получил ответ: его оставляли при Академии, дали чин статского советника с жалованием в 1875 рублей.

1764 года Екатерина приезжала в дом Ломоносова со свитой, чтобы посмотреть «мозаичные художества для монумента Петру Великому» (речь идет об известной «Полтавской баталии»), а также посмотреть все «новоизобретенные им физические инструменты и некоторые физические и химические опыты». Об этом посещении сообщила заметка в «Санкт-Петербургских новостях».

М.В. Ломоносов скончался 4 апреля 1765 года. С.М. Соловьев: «Густая толпа народа проводила гроб его в Невский монастырь. В бумагах Ломоносова осталась собственноручная записка, где, между прочим, читаем: «За то терплю, что стараюсь защитить труд Петра Великого, чтоб выучились россияне, чтобы показали свое достоинство. Я не тужу о смерти: пожил, потерпел и знаю, что обо мне дети отечества пожалеют».

В историографии часто ссылаются на подробные и скрупулезные записки Порошина – воспитателя цесаревича Павла. В них Порошин описывает каждый день царственного мальчика, но нигде не сообщает, что к Павлу хотя бы раз пригласили Ломоносова. А ведь цесаревича учили лучшие представители ученого мира. А вот реакция мальчика на смерть ученого: «Что о дураке жалеть, казну только разорял и ничего не сделал». Кто надул в уши ребенку подобное? Это мнение двора.

При воцарении Екатерины главная роль Академии, академического университета и академической гимназии была воспитательная. Кстати, Фонвизин, который учился в одном из первых выпусков, с благодарностью вспоминает гимназический класс за то, что хорошо выучил немецкий язык, латынь и «получил вкус к словесным наукам», но жалуется на пьянство и нерадивость учителей.

Когда Екатерина обратила, наконец, на Академию свой царственный взор, то нашла, что дела этого заведения ведутся из рук вон плохо и приняла неожиданное и весьма разумное решение. В 1783 году она предложил занять место директора, то есть фактического президента Академии наук, давней своей знакомице – княгине Екатерине Романовне Дашковой. После переворота 1762 года, в котором Дашкова принимала активное участие, слишком активное, по мнению императрицы, между Екатеринами «Большой» и «Маленькой» наметилось серьезное охлаждение. Дашкова занялась частной жизнью, воспитанием детей и путешествиями. В общей сложности она прожила за границей около десяти лет, а в 1782 году окончательно вернулась в Россию.

Назначение на высокий пост было для Дашковой полной неожиданностью. Екатерина II сказала ей об этом как бы между делом – на балу. Женщина во главе Академии наук – да разве бывает такое? Она отказалась, объяснив свой отказ письмом. В нем были такие слова: «…сам Господь Бог, создавая меня женщиной, этим самым избавил меня от должности директора Академии наук; считая себя невеждой, я никогда не мечтала попасть в ученую корпорацию…»

Но Екатерина Великая нашла слова, уговорила. У императрицы был свой взгляд на положение женщины в обществе. Давняя неприязнь сейчас не принималась в расчет, государственный ум возобладал над мелочностью чисто женских отношений.

Положение Дашковой при дворе сразу изменилось. Императрица готова была принимать ее в любое время и оказывать всяческое содействие в работе. А это было необходимо. Не будем пока говорить о науке, Академия находилась в плачевном финансовом состоянии, была вся в долгах. Нечем было платить за аренду помещений, профессора месяцами не получали жалование, типография совершенно обветшала, не на что было покупать бумагу и так далее.

В течение трех лет все было приведено в порядок. У Дашковой открылся талант менеджера. Кажется, откуда бы ему появиться в русской княгине? – жизнь научила. После внезапной смерти мужа (Екатерине Романовне было двадцать лет) ей в наследство достались его непомерные карточные долги. Братья Панины, Никита и Петр, стали опекунами при малолетних детях. Видя совершенно критическое положение молодой женщины, они написали в Опекунский совет прошение: разрешить Дашковой продать часть подмосковных земель в счет погашения долгов мужа. Опекунский совет дал согласие, но сама Дашкова не дала – я не буду грабить своих детей! Она уехала в Москву, затворилась в своей усадьбе, и так толково вела хозяйство, что выплатила все долги до копейки, да еще и на поездку за границу нашла деньги.

Через три года ее деятельности в Академии все было приведено в порядок. Но двор не мог простить ей, что она, женщина, занимает мужскую должность и при этом ведет себя независимо. У Екатерины Романовны был, прямо скажем, трудный характер: честна, резка, несгибаема в своих решениях. При таком характере недоброжелателей всегда хватает. Среди первых были фавориты императрицы. Красавец Ланской, например, закатил форменный скандал, что в отчете о поездке императрицы в Финдяндию в числе свитских не была упомянута его фамилия. По его-то мнению его имя должно было идти сразу после имени Екатерины II. Потом появился Платон Зубов, тот пытался «разоблачить» Дашкову в неких «денежных махинациях».

Есть такая пословица: «Поручай дело занятому человеку». Хозяйственные дела не только не мешали, но помогали в научный и литературной работе. Помня наказ императрицы «о всеобщем образовании», Дашкова организовала при Академии публичные чтения – лекции для всех – и привлекла для этой работы видных ученых.

В мае 1783 года стал выходить журнал «Собеседник любителей российского слова», в котором печатались лучшие литераторы того времени – Г.Р. Державин, Д.И. Фонвизин и другие. При самом активном участии Дашковой стал выходить очень популярный журнал – «Новые ежемесячные сочинения». Н.И. Новиков возобновил работу по изданию письменных памятников по истории России «Продолжение Древней Российской Вивлиофики».

В октябре 1783 года была организована вторая Академия – Российская. В отличие от «старой» Академии наук, где занимались точными и естественными науками, направление новой Академии было гуманитарным. Президентом Российской академии (она опять отказывалась) была назначена Дашкова, то есть она стала возглавлять практически два учреждения.

На открытии Российской Академии Дашкова произнесла пламенную речь, в которой обозначила главную задачу – «обогащение и очищение русского языка», то есть создание грамматики и толкового словаря. Вот выдержка из ее речи: «Будьте уверены, что я всегда гореть буду беспредельным усердием, истекающем из любви моей к любезному отечеству, ко всему тому, что всему нашему обществу полезно быть может, и что неусыпной прилежностию буду стараться заменить недостатки моих способностей… в помощи ж вашей надежду свою полагаю и тем самым желаю искренне свое к вам почтение засвидетельствовать».

Она действительно «горела беспредельным усердием», за шесть лет был создан «Словарь Академии Российской, словопроизводным порядком расположенный». Собрано было 43 257 слов, сюда входили не только обиходные русские слова, но и научные и технические термины. Это была гигантская и очень нужная работа. Для сравнения – Французская Академия создала аналогичный словарь, затратив на это 60 лет.

Н. М. Карамзин: «Полный словарь, изданный Академиею, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев, наша, без сомнения, счастливая судьба во всех отношениях есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями». Николай Михайлович знал, что писал. В памяти поколения были живы дела Петра Великого. Именно так Карамзин позднее работал над своей «Историей государства Российского».

Е.Р. Дашкова возглавляла Академию наук и Российскую Академию до самой смерти Екатерины II, то есть до 1796 года. Правда, последний год она занимала этот пост формально, уже фактически получив отставку от императрицы, отставка только не была оформлена должным образом.

Причиной отставки была взаимная обида двух Екатерин. 1795 год. Уже свершилась Великая революция, уже казнены король Людовик XVIII и королева. От былых «вольтерьянских» идей императрицы остался один дым. Екатерина всюду видит крамолу и строго ее пресекает. Это касается и Радищева с его «Путешествием их из Петербурга в Москву», и совершенно безобидной трагедии Я.Б. Княжнина (1742–1791 гг.) «Вадим Новгородский». Публикация была посмертной. Вдова драматурга попросила Дашкову издать трагедию «ради детей».

Видимо, давно при дворе искали, чем досадить Дашковой и этим угодить фавориту Платону Зубову. Тот очень не любил Екатерину Романовну (нелюбовь была взаимной). Граф Салтыков сообщил Зубову, что в академической типографии напечатано вредное и опасное для государства сочинение. И завертелось… Екатерина II Дашковой: «Недавно появилась русская трагедия «Вадим Новгородский», которая, судя по заглавному листу, напечатана в академической типографии. Говорят, эта книга очень ярко нападает на авторитет верховной власти. Вы хорошо сделаете, если остановите продажу, пока я посмотрю…»

Вскоре в книжную лавку явился полицмейстер с приказом «изъять крамолу», а генерал-прокурор Сената объявил выговор за издание «Вадима Новгородского». Объяснение с императрицей было бурным, но вода вошла в берега – мир, но через день опять какая-то непонятная свара из-за долгов дочери Дашковой. Во всем, естественно, обвинили мать. Дашкова подала в отставку. Фактически отставка выглядела как отпуск на два года для поправки здоровья. Такие были времена…

Екатерина Романовна Дашкова (1743–1807 гг.)

О частной жизни Дашковой историки знают много, потому что она оставила после себя драгоценный материал – «Записки». В тексте огромное количество подробностей, описаны все ее поездки по Европе, встречи со знаменитыми людьми, все дома, в которых она жила, вся ее разнообразная работа и т. д. «Записки» она писала, когда ей было уже 60 лет, вряд ли она могла полностью положиться на свою память. Можно предположить, что Дашкова писала дневники, они и послужили исходным материалом. Хотя от Екатерины Романовны всего можно ожидать, она уникальна.

В своих «Записках» Дашкова не позволила себе ни одного бранного слова по отношению к Екатерине II, только почтительность, уважение и восхищение. А ведь именно от императрицы она претерпела главные в жизни обиды и унижения. Но в этих обидах Дашкова винила не саму Екатерину, а ее окружение. Для нее Екатерина II была более «великая», чем Петр I, у которого Екатерина Романовна находила массу недостатков, в частности, жестокость.

Екатерина, в девичестве графиня Воронцова, после замужества стала княгиней старинного заслуженного рода, а в родственниках имела самых богатых, влиятельных и знаменитых людей России того времени. Два ее брата достигли очень высокого положения на дипломатической службе, дядя ее – канцлер России, сестра – фаворитка Петра III.

Дашкова во всех своих достоинствах и недостатках идет с определением «очень». Очень непохожий на всех человек, не только на женщин, но на всех. Портреты врут, никакой красавицей она не была, но ум, характер, темперамент! Самостоятельность полнейшая и умение не унывать ни при каких трудностях очень выделяют ее из общего круга людей того времени.

Близкая подруга Дашковой, англичанка мисс Вильмонт, пишет: «Особенности ее характера и отдельные стороны до того разнообразны, что описание их показалось бы смешением противоположных человеческих крайностей. В натуре ее можно найти элементы всех темпераментов, всех возрастов и состояний. Мне кажется, она была бы на своем месте и управляя государством, и командуя армией».

«Я родилась в 1744 году (Дашкова ошиблась на год – Авт.) в Петербурге. Императрица Елизавета уже вернулась к тому времени из Москвы, где она венчалась на царство. Она держала меня у купели, а моим крестным отцом был великий князь, впоследствии император Петр III. Оказанной мне императрицей честью я была обязана не столько ее родству с моим дядей, канцлером, женатым на двоюродной сестре императрицы (Воронцов Михаил Илларионович был женат на Анне Карловне Скавронской, двоюродной сестре императрицы Елизаветы – Авт.), сколько ее дружбе с моей матерью, которая с величайшей готовностью, деликатностью, скажу даже – великодушием снабжала императрицу деньгами в бытность ее великой княгиней в царствование императрицы Анны, когда она была очень стеснена в средствах и нуждалась в деньгах на содержание дома и на наряды, которые очень любила». Так пишет Дашкова о первых днях своей жизни.

Матери своей она не помнила, Марфа Ивановна Воронцова скончалась, когда дочери не было и двух лет. Отец Роман Илларионович был светским человеком и воспитанием детей не занимался, и дочь вскоре оказалась в доме его младшего брата – Михаила Илларионовича Воронцова – канцлера России. Воронцов не делал различия между дочерью и племянницей, девочки росли вместе. «Общая комната, одни и те же учителя, даже платья из одного и того же куска материи – все должно было бы сделать из нас два совершенно одинаковых существа; меж тем трудно найти людей более различных во всех обстоятельствах жизни (обращаю на это внимание тех людей, которые мнят себя сведущими в воспитании и измышляют собственные теории относительно столь важного предмета, имеющего решающее значение для дальнейшей жизни и для счастья людей и вместе с тем столь мало ими исследованного…). Легкий укол в сторону императрицы, пожалуй, все-таки хорошо, что Екатерина II не прочитала этих «Записок».

Обе девочки были великолепно воспитаны, знали четыре языка, танцевали, рисовали, но «ровно ничего не было сделано для воспитания ума и сердца». «Помогла» корь. Боясь заразы (особенно ее боялись при дворе), дядя вынужден был отправить племянницу в деревню. Вот там-то она и занялась чтением, на первом месте были, конечно, энциклопедисты. Иногда она просиживала над книгами ночи напролет, потом много думала о прочитанном, поэтому когда Дашкова в четырнадцатилетнем возрасте познакомилась с великой княгиней Екатериной, она была уже во всеоружии. Это случилось в 1758 году, они говорили и не могли наговориться. «…она (Екатерина Большая – Авт.) была убеждена, что я все мое время посвящаю чтению и занятиям, что и привлекло ко мне ее уважение, оказавшее столь большое внимание на всю мою жизнь и вознесшее меня на такой пьедестал, о котором я и не смела мечтать. Я смело могу утверждать, что, кроме меня и великой княгини, в то время не было женщин, занимавшихся серьезным чтением. Мы почувствовали взаимное влечение друг к другу, а очарование, исходившее от нее, в особенности, когда она хотела привлечь к себе кого-нибудь, было слишком могущественно, чтобы подросток, которому не было и пятнадцати лет, мог бы ему воспротивиться, и я навсегда отдала ей свое сердце…».

Екатерина Романовна вышла замуж в пятнадцать лет. Она трогательно описывает свое замужество. После выздоровления врач рекомендовал маленькой Екатерине моцион. Как-то она решила прогуляться с сестрой госпожи Самариной, ее новой знакомой. «Не успели мы пройти несколько шагов, как из боковой улицы вышел нам навстречу человек, показавшийся мне великаном. Спутница представила молодого человека». Это была их первая встреча. Дашков поразил воображение Екатерины Романовны «какой-то застенчивой учтивостью». Добавим, что, помимо «застенчивой учтивости», Дашков был очень хорош собой. Дальше – обоюдная горячая любовь, но и могучее препятствие, делавшее брак невозможным. Препятствие это Екатерина Романовна называет «интригой», суть которой – «его (М.И. Дашкова – Авт.) связь с очень близкой моей родственницей, которую я не могу назвать, и его виновность перед ней…». Но все устроилось. «…небо решило иначе. Не было той силы, которая бы помешала отдать друг другу наши сердца…». Двумя словами – брак состоялся.

Но есть изнанка у этой истории. Правда, она описана Рюльером, а можно ли доверять Рюльеру, но право, выглядит все очень правдоподобно. Дашков – светский щеголь, любимец дам, картежник и дуэлянт. Девочка Дашкова в глазах его – «синий чулок», так называли в XVIII веке клуб ученых дам, для которых эта часть одежды была обязательной. Рюльер: «Однажды князь Дашков, один из самых красивых придворных кавалеров, слишком свободно начал говорить любезности девице Воронцовой; она позвала канцлера и сказала ему: «Дядюшка, князь Дашков просит моей руки». Не смея признаться первому сановнику империи, что слова его не заключали именно такого смысла, князь женился на племяннице канцлера, но тотчас отослал ее в Москву, где она провела два года».

В рассказе об этой женитьбе я все-таки больше верю самой Дашковой, но последняя фраза – чистая правда. Муж остался служить в Петербурге, а Дашкова уехала под крыло свекрови. Наверное, это было связано с молодостью жены, предстоящей беременностью и т. д. Отношения со свекровью установились самые теплые, но была одна сложность: Дашкова плохо знала русский язык, главным был французский, свекровь же не знала ни одного языка кроме родного.

Екатерина Романовна со свойственной ей целеустремленностью взялась за изучение русского языка и преуспела в этом. Не проживи она два года в Москве на попечении свекрови, россияне не имели бы возможности получить через тридцать лет известный Словарь.

В Петербурге чета Дашковых осела в 1761 году. Здесь Екатерина Романовна попала ко двору цесаревича Петра, будущего императора (напомню, он был ее крестным отцом), и тесно сошлась с великой княгиней. Можно сказать, что Дашкова души не чаяла в Екатерине Алексеевне, что не нравилось Петру. Как-то сказал Дашковой: «Дочь моя, помните, что благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон». Позднее Дашкова не раз вспоминала эти его слова.

А потом – революция, и Дашкова самая горячая ее участница. Муж в перевороте участия не принимал, я уже писала, что он находился на дипломатической работе в Турции, а после воцарения Екатерины сразу вернулся на родину. Дашкова приписывает себе чуть ли не главенствующую роль, но она только малая верхушка айсберга. Заговорщики и сама Екатерина не могли доверять ей до конца – дядя канцлер, сестра – фаворитка, император – крестный.

Энергичность, неугомонность, целеустремленность Дашковой в деле переворота вызывают уважение. Но то, что она назначила себя на главную роль, сыграло злую шутку с этой умной женщиной. Что и говорить, и на старуху бывает проруха. Выбери она себе роль, если не статиста, то хотя бы второго плана, и избежала бы множества бед, которые преследовали ее всю жизнь.

Английский посол лорд Бекингем: «Гордость этой дамы значительно ослабила уважение к ней императрицы… Характер ее был слишком непреклонен для того, чтобы стараться умилостивить государыню или покорно подчиниться ее немилости, и вследствие того подозревают, что она возбуждала и поощряла всех недовольных настоящим правительством».

«Возбуждала и поощряла» – точное замечание. Конечно, Дашкова была очень обижена отношением к ней императрицы, она ожидала совсем другого. Еще в Москве, куда все приехали для коронации, Дашкова каким-то образом дала понять обществу, (язык, враг мой), что настроена против брака императрицы, она очень не любила Григория Орлова. Когда же был открыт заговор в Москве (Хитрово, Ласунский, Рославлев), князь Дашков получил гневное письмо от императрицы. Особенно возмутило Екатерину Романовну, что императрица написала не ей самой, а мужу. «Муж был в негодовании от содержания письма, в котором императрица выражала надежду, что не окажется вынужденной забыть мои заслуги, и потому просит мужа повлиять на меня в том смысле, чтобы я не забывалась, так как до нее дошли слухи, что я осмеливалась ей угрожать».

В 1763 году скончался польский король Август III, и Екатерина II могла осуществить свою старую задумку – посадить на трон Станислава Понятовского. Король в Польше – лицо выборное. Для поддержки своей кандидатуры императрица послала в Польшу войска. С русской армией отбыл в Польшу и князь Дашков.

Екатерина Ивановна осталась одна с двумя детьми (дочь Анастасия и сын Павел): скучала по мужу, обижалась на императрицу. Не исключено, что она говорила походя много лишнего, о чем сама потом пожалела, но к делу Мировича, в чем ее подозревали, она не имела никакого отношения. Вскоре после отъезда мужа она переехала с семьей в Петербург. Дом пришлось снять, у Дашковой не было собственного дома в Петербурге. Дом был большой, и часть его она уступила своему дяде (по мужу) генералу П.И. Панину. Генерал только что был назначен сенатором, а потому принимал на дому большое количество посетителей. Одним из этих посетителей был злополучный Мирович. Нашлись злопыхатели, которые сообщили императрице, что Дашкова принимала у себя заговорщика. Никите Ивановичу Панину стоило большого труда разубедить в этом Екатерину II.

Несколько слов о братьях Паниных – старшем Никите и младшем Петре. Они были двоюродными братьями свекрови Дашковой. С младшим, Петром Ивановичем и женой его Дашкова дружила, а о Никите Ивановиче она отзывается неодобрительно. Никита Иванович «был благодетелем моих детей; не будь этого, я бы возненавидела Панина, потому что из-за него пятнали мою репутацию». Никита Иванович здесь совершенно ни при чем, но после охлаждения к Дашковой императрицы о ней с удовольствием сочиняли всяческие небылицы. В обществе старшего Панина называли то ее любовником, то ее отцом, так как он был якобы любовником матери Екатерины Романовны. Эти сплетни сильно попортили отношения Дашковой с отцом Романом Илларионовичем, которые и без того не были близкими.

7 сентября 1764 выборы в Польше состоялись. Королем был выбран Станислав Август Понятовский. Екатерина писала Н.И. Панину: «Поздравляю вас с королем, которого мы делали». В этом же месяце Екатерина Романовна получила известие о смерти мужа. Он умер не на поле брани, а от сильнейшей простуды, «пал жертвой рвения, которое он приложил к исполнению воли императрицы», – так пишет сама Дашкова.

Это был страшный удар, который уложил Екатерину Романовну на полмесяца в постель. Нам трудно понять, как они там болели, в XVIII веке, по описанию, «чистый романтизм»: левая рука и нога отказали, сама без сознания, «доктор Краузе своим искусством и уходом спас мне жизнь». Судя по романам, дамы в то время все время падали в обморок – причем без всякого притворства действительно теряли сознания. Я, живя в XX и XXI веке, ни разу не видела, чтобы какая-то женщина при самом страшном известии, а их было куда как много, упала бы в обморок. Но это – так, к слову. Дашковой двадцать лет, двое детей на руках, сыну год – безумно ее жалко.

Вот отчет британского посла Джорджа Макартни (март 1765 года): «Княгиня Дашкова, которая со времени смерти своего мужа вела здесь самый уединенный образ жизни, теперь решила выехать из этой столицы и поселиться в Москве. Она уже уехала вчера, но перед отъездом имела честь целовать руку императрицы и проститься с ней; ей давно уже был запрещен приезд ко двору, но ввиду того обстоятельства, что она уезжает, быть может, навсегда, ее императорское величество по ходатайству Панина согласилась видеться с ней перед отъездом. Прием, оказанный ей, был таков, как ей и следовало ожидать, то есть был холоден и неприветлив, кажется, все рады ее отъезду».

Про долги мужа и про то, как Дашкова «отрабатывала» их в деревне, я уже писала. В 1768 году Екатерина Романовна написала прошение на высочайшее имя – с просьбой отпустить ее с детьми за границу. Просто по своей воле она уехать не могла, потому что была «кавалерственной дамой», то есть имела орден «Св. Екатерины» малого креста, и этикет требовал высочайшего разрешения. Ответа не было почти год. Тогда Дашкова поехала в Петербург. Ей удалось на балу встретиться с императрицей, и она повторила свое просьбу. Разрешение было получено.

Никита Иванович Панин переживал – а хватить ли денег на такую дорогую поездку? «Я буду путешествовать под чужим именем и буду тратить деньги только на еду и лошадей», – таков был ответ. Она действительно путешествовала под именем Михалковой. За несколько дней до отъезда в ее дом явился помощник секретаря и передал Дашковой пожалованных императрицей 4000 рублей. «Не желая раздражать императрицу отказом от столь смехотворной суммы, я принесла счета моего седельника и золотых дел мастера, доставившего мне несколько серебряных дорожных вещей.

– Вы видите эти счета, – сказала я ему, – они еще не оплачены; потрудитесь положить на стол нужную для оплаты сумму, а остальные возьмите себе».

Вот так-то!

Описанию путешествия по Европе отведено много места в «Записках». Одно перечисление городов может занять полстраницы: Рига, Кенигсберг, Германия… потом Англия… конечно, Париж…Всюду она посещала театры, музеи, соборы, водила знакомства с самыми знаменитыми людьми. В Берлине ее принимала королевская семья вместе с Фридрихом II.

Современники очень по-разному описывают Екатерину Романовну. Вот, например, высказывание британского посла лорда Бекингема: «Леди, чье имя, как она считает, бесспорно отмечено в истории, обладает замечательно хорошей фигурой, прекрасно подает себя. В те краткие моменты, когда ее пылкие страсти спят, выражение ее лица приятно, а манеры таковы, что вызывают чувства, ей самой едва ли известные. Но хотя это лицо красиво, а черты не имеют ни малейшего недостатка, его характер главным образом таков, какой с удовольствием бы изобразил опытный художник, желая нарисовать одну из тех знаменитых женщин, чья утонченная жестокость напоминает журналы ужасов. Ее идеи невыразимо жестоки и дерзки, первая привела бы с помощью самых ужасных средств к освобождению человечества, а следующая превратила бы всех в рабов». Поговорить бы с лордом Бекингемом, узнать, что именно он имел ввиду? Видимо, одну из форм утопии, которую могла сочинить Дашкова, начитавшись великих энциклопедистов. Именно их идеи привели к Великой Французской революции. Сталинский социализм тоже был одной из форм утопии.

При этом Дашкова, как многие из лучших и образованных людей того времени, была категорически против отмены крепостного рабства. Она считала, что эта отмена приведет к большой беде в первую очередь для самих крестьян. В «Записках» она подробно описала свой спор с Дидро, который ратовал за свободу. Оппонентка в споре утверждала, что свобода принесет пользу только просвещенному человеку, а при неграмотном свободном крестьянине в государстве неизбежны анархия и беспорядок. Сейчас крестьянин живет и ни о чем не думает, он под защитой барина. «Мне представляется слепорожденный, которого поместили на вершину крутой скалы, окруженной со всех сторон глубокой пропастью; лишенный зрения, он не знал опасности своего положения, и беспечно ел, спал спокойно, слушал пение птиц…» И вот врач вернул ему зрения, но он не может увести несчастного со скалы. От безвыходности своего положения, а также от страха, тот заболеет и умрет.

Через три года она вернулась на родину, но в 1778 году повторила заграничный вояж. На этот раз это была Шотландия, она хотела, чтобы любимый сын Павел прослушал курс в Эдинбургском университете. Потом она побывала в Италии и Швейцарии.

Н.И. Павленко, внимательно анализируя «Записки», сделал интересный вывод. Екатерина Романовна решила вернуть расположение Екатерины II и, поняв сущность императрицы, смирила гордость и принялась расхваливать ее на все лады. Особенно преуспела она в тех домах, где лесть эта была принята и со временем достигала ушей императрицы. Она восхваляла Екатерину II и в королевском доме в Берлине, и у Дидро, и в Женеве, где она встретилась с Вольтером.

И она достигла своего. Дидро написал Екатерине, что при виде ее изображения, вышитого на шелке, Дашкова не могла удержать слез: «Она четыре часа сряду рассказывала о вашем императорском величестве, а мне показалось, что она говорила не более четырех минут». Как видно из этой цитаты, сам Дидро тоже был не промах. Во всяком случае по возвращению двор принял Дашкову почти благосклонно, а императрица подарила ей 60 тысяч рублей. Екатерину тоже можно понять – мало ли что могла наболтать Дашкова за границей, а она вела себя не только благоразумно, но и похвально.

Во вторую поездку в июне 1782 года Дашкова на собственные деньги устроила в Пизе бал по случаю двадцатилетия правления Екатерины II. Конечно, об этом сразу же стало известно в России. В июле 1782 года императрица встретила Дашкову очень приветливо, пожаловала ей дом в Петербурге ценой в 30 000 рублей и 2500 крепостных душ. И предложила возглавить Академию.

Конечно, императрица ценила Дашкову, уважала за широкий кругозор, за разумную и толковую работу в двух академиях – она понимала «размер» этой личности. Но она ее не любила. И не потому что была злопамятна. Дашкова сама давала повод удивляться, и, что называется, руками разводить. Вот, например, развеселившая весь Петербург склока между Дашковой и соседом по усадьбе Нарышкиным. Нарышкинские свиньи забрались в сад Дашковой и разрыли весь цветник. Обидно, возмутительно, что сделать – бывает и такое. Но Дашкова не стала выяснять отношения с соседями, а попросту приказала поймать свиней и зарезать их. Обиженный Нарышкин подал в суд. Началась тяжба. Императрица смеялась до слез и велела как можно скорее окончить дело. «…чтоб не дошло до смертоубийства», – пишет в своем дневнике секретарь императрицы А.В. Храповицкий.

В своих ежедневных записках Храповицкий написал о замечании императрицы в апреле 1789 года: «Разговаривая о княгине Дашковой, отдавала ей справедливость в том, что имеет познание и умнее многих мужчин, но дивилась, что никто ее не любит, даже дочь, в нынешних недостатках и быв под опекою, не соглашается жить с матерью. Княгиня больше приписывает сыну, чем он стоит: он прост и пьяница».

Здесь императрица права. Ни сын, ни дочь не оправдали надежд Екатерины Романовны. Путешествуя по Европе, она отдавала им много времени, образовывала их, приобщала к высокой культуре. Как была она счастлива, когда Павел с блеском окончил Эдинбургский университет, как гордилась им. Но вся эта «высокая культура» не понадобилась ее детям.

Анастасия с детства отличалась легкомыслием и неуравновешенностью. Екатерина подыскала ей мужа – князя Щербинина. Н.И. Павленко: «Выбор пал на него потому, что он был меланхоликом, что, по мнению княгини, должно было благотворно отразиться на семейной жизни и сгладить неуправляемый характер дочери». На поверку оказалось, что князь Щербинин психически больной человек. Анастасия пустилась во все тяжкие, промотала состояние, залезла в долги. Дашкова заплатила ее долги, но запретила дочери появляться в ее доме. Новые долги, и опять их оплачивает мать. В конце концов она лишила дочь наследства.

С сыном произошла более прозаичная история. Павел был красив. В свою вторую поездку Дашкова неожиданно для себя встретилась в Брюсселе с Григорием Орловым. Это был уже не тот Орлов, которого знала Екатерина Романовна, он приехал в Европу с больной женой, которой суждено было через год умереть от чахотки. Они и встретились с Дашковой в доме врача, и после этого Орлов нанес ей визит со словами: «Я пришел к вам другом, а не врагом». Орлов хотел помочь Павлу Дашкову в устройстве на достойную военную службу. А дальше за разговором он по простоте душевной высказал мысль, которая привела Дашкову в ужас.

«Глядя в упор на моего сына, он сказал: «Я жалею, князь, что меня не будет в Петербурге, когда вы туда приедете; я убежден, что вы затмите фаворита, а так как с некоторых пор мне вменяется в обязанность вести переговоры с отставленными фаворитами и утешать их, я с удовольствием занялся бы этим, если бы он принужден был уступить вам свое место».

Брошенное предложение по счастью для матери не имело продолжения, даже сплетни сами собой угасли, все ушло в песок, а когда Екатерина Романовна представляла государыне своего сына (кстати, ее крестника), то даже намека не было, что императрице что-либо известно о планах Орлова. Тогда во дворце царил Ланской.

Дашкова была уверена, что сын сделает блестящую карьеру. Он служил на юге, у Потемкина, все пили, и он пил, все играли, и он играл, а потом вдруг женился на дочери купца Алферова, даже не известив об этом мать. Это было не только горько, но и унизительно. «Когда твой отец намерен был жениться на дочери графа Воронцова, он на почтовых поскакал в Москву, чтобы испросить позволения у матери. Ты уже обвенчан – я это знала прежде. Я знаю также и то, что моя свекровь не более меня заслуживала иметь друга в моем сыне». Она не простила ни сына, ни невестку. И кто на этом выиграл? Во всяком случае не Дашкова. Как бы ни были плохи Павел и Анастасия, они твои дети, ты их родила, ты воспитала, тебе их и любить. Гордость и эгоизм часто принимают вид справедливости.

После ухода из Академии Дашкова поселилась в своем имении Троицкое (Калужская губерния), где вела, как всегда, очень активную, совсем не барскую жизнь. «Она помогает каменщикам возводить стены, сама проводит дороги и кормит коров, сочиняет музыкальные пьесы, пишет статьи для печати и громко поправляет священника в церкви, если тот отступает от правил, а в театре прерывает актеров и учит их, как надобно выполнять роли. Княгиня вместе доктор, аптекарь, фельдшер, купец, плотник, судья, администратор», – это отрывок из мемуаров современницы. Как не вспомнить Петра I, сколько он знал ремесел? – четырнадцать или около того.

Смерть Екатерины II Дашкова пережила очень тяжело. «…Россию постигло самое ужасное несчастие, поставившее меня на краю могилы», – так она пишет об этом событии. Трон занял Павел I. Он помнил, какое участие принимала Дашкова в дни переворота в 1762 году, и сейчас, уже который раз, ей приходилось расплачиваться за это. Вначале ей было предписано неотлучно жить в деревне Троицкое, но вскоре по высочайшему указу Дашковой было велено отправиться на житье в новгородскую губернию «в имение ее сына». Деревня была, имения не было. Дашкова жила там в простой крестьянской избе, но не ныла, как всегда, хранила достоинство. Друзья стали хлопотать об освобождении Екатерины Романовны из ссылки, но Павел I был непреклонен. Помощь пришла от императрицы Марии Федоровны, которой Дашкова в качестве кавалерственной дамы написала прошение. Она вернулась в Калужскую область в Троицкое.

На престоле Александр I. Он пригласил Дашкову ко двору, она приехала в Петербург. Там она встретилась с императором, была очарована его супругой, но жизнь двора и столицы очень ее не удовлетворила. Особенно поразило Екатерину Романовну отношение «новых молодых людей», которые окружали Александра I, к покойной императрице. Они «в один голос поносили царствование Екатерины II и внушали молодому монарху, что женщина никогда не сумеет управлять империей. В противовес ей они восхваляли до небес Петра I, этого блестящего деспота, этого невежду, пожертвовавшего полезными учреждениями, законами, правами и привилегиями своих подданных ради своего честолюбия, побудившего его все сломать и все заменить новым, независимым от того, полезно ли оно или нет…»

Конечно, Дашкова высказалась во весь голос, о ее гневной речи в защиту Екатерины II знал весь Петербург. Нет, столичная жизнь – не для нее. Она опять уехала в Троицкое.

Умерла княгиня Екатерина Дашкова в 1807 году. Я уделила много места в моей книге Екатерине Романовне, но она действительно удивления достойна. Не только в XVIII веке, но и во все времена не так уж много найдется подобных женщин.

Печатное слово

Каждый писатель графоман, но не каждый графоман писатель. У тех и у других чешутся руки при виде чистого листа бумаги. Екатерина писала Гримму: «Я не могу видеть чистого пера без того, чтобы не пришла мне охота обмакнуть его в чернила». Она много писала, формула «ни дня без строчки» здесь неуместна, ни часу… вот ее норма. Через руки императрицы проходил поток деловых бумаг, писем, указов и пр. Но ни о них сейчас речь. Екатерина занималась и литературным творчеством. Вопрос только, считать ли ее писательницей или нет.

Для писателя главный инструмент – слово. Екатерина выучила русский язык, правда, говорила с сильным акцентом, но, видно, знала она его недостаточно хорошо, не понимала его красоты и силы, поэтому и не оценила по достоинству двух великий своих современников – Державина и Фонвизина. Поэт написал хвалебную «Фелицу», она его вознаградила, но в глазах ее он по-прежнему остался в первую очередь плохим губернатором и неуживчивым секретарем. Когда он «порицал суды и мздоимство», они спорили, случалось, до крика, и Екатерина просто выгоняла Державина из кабинета, но чтоб на досуге почитывать его стихи и восхищаться ими – об этом сведений нет.

Фонвизин написал две великолепные пьесы – «Бригадир» и «Недоросль», но он был чиновник, правая рука Н.И. Панина, а с Паниным у Екатерины всегда были сложные отношения. Кроме того, она сама писала пьесы и либретто к операм, их ставили во дворце в Эрмитажном театре. Успех был оглушительный.

Наверное, Екатерина могла отличить по качеству свои пьесы от фонвизинских, а может, и нет. Тогда было в обычае брать сюжет из немецкой или французской драматургии и переносить его на русскую почву. Комедия Екатерины «О, время!» (сюжет немецкий, героиню зовут Ханжихина) пользовалась популярностью, ее даже похвалил в журнале «Живописец» Новиков. Я пьесу не читала, ничего добавить не могу. Сама императрица относилась к своим творениям без уважения. Конечно, в этом была доля кокетства, всегда ей присущая. «Я любила делать опыты во всех родах – признавалась императрица, – но мне кажется, что все написанное мной довольно посредственно, почему, кроме развлечения, я не придавала никакой важности». Хорошее признание, даже если она лукавит. Я думаю, что подобное самокритичное признание подошло бы многим авторам, только к слову «развлечение» следует прибавить «и заработок».

А вот «Записки» Екатерины – не только исторический документ, это еще и проза. Предаваясь «развлечению», Екатерина преследовала все ту же цель – усовершенствование человеческой породы, в «Записках» она этой цели не ставила. Там есть характеры, интересные подробности, подкупающая искренность, легкий, внятный язык. Правда, они были написаны по-французски, переведены на русский много позднее, но литературный талант у императрицы явно в наличии.

Екатерина привила русским вкус к толстым журналам, в которых велась полемика и обсуждались насущные вопросы, она заложила основу сатирической журналистики, при ней в полную силу стал блистать «легкий юмор». В 1769 году появился журнал «Всякая всячина», в нем прозвучал призыв редактора следовать его примеру. Формально редактором журнала был секретарь императрицы Козицкий, но на самом деле издателем, автором и руководителем была Екатерина. Призыв государыни был с восторгом подхвачен, в этом же году вышло семь новых журналов с броскими названиями, например «Ни то, ни сио в прозе и стихах» или «То и сио». Все эти журналы очень скоро исчезли за невостребованностью читателями. Осталось только два: «Всякая всячина» и «Трутень», издаваемый Н.И. Новиковым.

Два этих журнала задавали тон всей полемике того времени. Что такое «трутень» – по Далю это «лентяй, дармоед, тунеяд, живущий без дела или на чужой счет», словом, помещик, крепостник. Его Новиков и критиковал, и высмеивал, и ненавидел, призывая читателей к достаточно жестоким мерам наказания, вплоть до прилюдной порки. Для искоренения всякого вида трутней все средства хороши.

«Всякая всячина», напротив, хоть и признавала наличие пороков у подданных, призывала лечить их исключительно любовью. Екатерина призывала быть снисходительной, человек слаб по природе, надо уметь его прощать. Бороться с пороками лучше всего личным примером, а в том, что взятки берут, так «взяткодатели» еще больше виноваты, потому что потакают слабостям людским. К слову, Екатерина действительно умела прощать. И по-крупному, и по мелочам. Например, она знала, что повара и слуги ее обворовывают. Каждый вечер из дворца волокли сумки с провизией. Она говорила, что ей важно, чтобы ее желания были удовлетворены, а на остальное можно закрыть глаза. Воровство неистребимо.

Что касается журналов, то с моей точки зрения – оба правы, и Новиков, и Екатерина. Два человека, два разных мировоззрения, два взгляда на жизнь, он за строгую сатиру, она – за милую шутку. Но нельзя отрицать, что Новиков был серьезным оппонентом императрице, и тут она забывала о прощении и человеколюбии. Есть отзывы современников, что Екатерина Новикова ненавидела, и ненависть эта зародилась именно во время этих журналистских опытов. «Трутень» был закрыт, Новиков начал издавать новый журнал «Живописец», а потом и вовсе уехал из Москвы и занялся издательским делом.

«Опыты» императрицы вылились в 11 комедий, 5 «былей и небылиц», 7 опер, «Записки» и «Антидот». О последнем произведении хочется поговорить отдельно. «Антидот» (т. е. противоядие) – Екатерина опубликовала анонимно. Это – гневный ответ на книгу аббата Шаппа д’Отероша под названием «Путешествие в Сибирь». Книга вышла в Париже в 1768 году и представляла с точки зрения Екатерины гнусный поклеп на руководимое ею государство – на Россию.

Предыстория такова. Аббат Шапп приехал в Петербург в 1761 году. Цель поездки астрономическая – наблюдать прохождение планеты Венеры через солнце. Лучше всего наблюдения было проводить в Тобольске, куда аббат и направился. Петербургская Академия помогла ему деньгами, транспортом (четыре подводы выдали) и охраной. Наблюдения за Венерой длились долго, почти год. Вернувшись на родину, аббат перенес свой опыт пребывания в Сибири на бумагу.

Н.И. Павленко пишет об аббате и его книге: «Надо обладать огромной отвагой, граничащей с непомерной наглостью, чтобы, не зная языка, за несколько месяцев пребывания в стране написать пространное сочинение, освещавшее практически все стороны жизни страны и ее населения: вероисповедание, состояние вооруженных сил, финансов, просвещения, быта и нравов жителей, и даже иногда совершать экскурсы в события вековой и более давности. Совершенно очевидно, что даже при добросовестном отношении к делу, неистребимом желании изучить все многообразие жизни страны и особенности населяющего ее народа правдиво описать все это за столь короткое время невозможно. И действительно, сочинение аббата наполнено множеством ошибочных утверждений, вымыслов и домыслов, причем все они преследуют четкую выраженную враждебную России цель изобразить страну варварской, а ее народ диким, награжденным всеми пороками, чуждыми цивилизованному миру».

Нам не привыкать, один маркиз де Кюстин чего стоит, но тем не менее я хочу защитить аббата Шаппа. Кто знает, какие цели преследовала его поездка, помимо астрономических. А к отбору фактов XVIII век относился очень внимательно. Понятное дело, Сибирь напугала бедного аббата: и холодно, и еда непривычная, и обычаи непонятные, вот он и вылил свое негодование на бумагу.

Я не читала астронома и историка аббата Шаппа, но «Антидот» читала внимательно. Не было бы «Путешествия в Сибирь», не было бы и «Антидота», а он очень хорош подробностями быта того времени. Споря с аббатом, Екатерина все время его цитирует, и тут же гневно опровергает, объясняя, как это есть на самом деле.

Аббат писал свое «Путешествие…», когда Екатерина еще ходила в великих княгинях. К ней автор отнесся уважительно и сочувственно, представив ее читателю личностью гениальной, всегда с книгой – вообще выше всяких похвал, но, к чести Екатерины, она на это не купилась. Она обиделась за Россию, за русских. И вообще – кто ты такой, чтобы нас критиковать?

Судя по цитатам, приведенным Екатериной, в книге аббата действительно очень много вранья и странных утверждений. Например: «Женщины (русские, разумеется – Авт.) не знают других удовольствий, кроме чувственных». Согласитесь, смелое утверждение для француза, который и языка русского не знает. Описывая быт крестьян, аббат не пренебрегает каждой мелочью, а Екатерина также мелочно все это опровергает: русские вот так топят печь – нет, совсем иначе, они вот так варят отвратительную капусту – щи, которой только и питаются, – нет, не так, возражает императрица, и тут же нападает – а ваш луковый суп из одного лука – питательнее?

А мне в работе «Антидот» очень пригодился. Читатели моих «гардемаринов» могут вспомнить эпизод в бане, когда де Брильи вынесли оттуда бездыханного. «Тулуп – это халат на меху», «баня – это вертеп, где не моются, а занимаются развратом», «в бане русские яростно секут друг друга розгами» – это все утверждения аббата Шаппа. И таких ляпов в книге его множество.

Но есть вполне внятные описания России и не совсем понятные ответы Екатерины. Шапп пишет про Сибирь: «…губернаторам легко злоупотреблять своей властью, что они почти всегда и делают». Екатерина в ответ с обидой, мол, они бы делали зло, но на сей предмет крылья у них коротко отрезаны». Но ведь вранье, господа! Ни шута эти крылья не обрезаны, за 250 лет так и не удалось сделать эту хирургическую операцию. Одно утешает, эти губернаторы с необрезанными крыльями летают в мире повсеместно.

И уж совсем смешно. Шапп пишет: «…человек в России есть товар, часто продаваемый по низкой цене». О чем здесь Екатерине II спорить? Разве что о цене, что иногда она бывает весьма немалой. Но Екатерина находит ответ: «Ложь! Таково нет». И как-то получается, что эти два автора друг друга стоят. Один-один! – то есть ничья.

Екатерина и французская революция

Павленко условно делит правление Екатерины II на три периода, и, соответственно, каждый из этих периодов определяет поведение и поступки императрицы. Первый период – начало царствования. Власть Екатерина получила относительно легко. Теперь надо было удержать эту власть, а это оказалось гораздо труднее. Если забыть про убийство законных претендентов на трон – мужа и пленника Ивана Антоновича – то можно сказать, что Екатерина вполне благополучно справилась с этой задачей. Она сохранила трон, приобрела опыт и людей, на которых можно было положиться.

Второй период – время зрелости, то есть время реформ, побед на суше и на море. Она полная хозяйка России. Она вся проникнута идеями энциклопедистов и просветителей. Ее «Наказ» переиздается, а во Франции запрещен к изданию. Она проповедует свободу и веротерпимость.

Сейчас мы переходим к третьему периоду ее царствования. Екатерина II уже немолода, и силы не те. Сейчас ее интересует больше внешняя, чем внутренняя политика. Храповицкий приводит в своем дневнике слова императрицы: «Теперь за законы не могу приняться, но думаю, что могу взяться за историю». Интерес к истории все поставил с ног на голову. Виной тому была Великая Французская революция.

Вначале Екатерина не отнеслась к этому серьезно. И удивительное дело, в голове ее никак не складывались вместе пазлы под названием «просвещение», «Вольтер», «свободомыслие» и «революция», то есть те идеалы, которые она проповедовала всю жизнь. Для нее французская революция и восстание Пугачева называлось одним словом – бунт. А бунт, как она понимала, возникает не от несправедливости правителей, а в крайнем случае от их слабости, а если совсем быть точной, то от податливого и неблагодарного народа, которого одурачивают властолюбивые мерзавцы и негодяи. При известии о взятии Бастилии она сказала Храповицкому, сказала не столько с опаской, сколько с раздражением: «Какой же Людовик XVI король, он всякий вечер пьян, и им управляет, кто хочет».

Негодование по поводу происходящих во Франции событий, Екатерина изливала в письмах к Гримму.1790 году она писала о депутатах Национального собрания: «Я полагаю, что, если бы повесили некоторых из них, остальные бы образумились». Из этой фразы можно видеть, что либеральные идеи были забыты, она стала консерватором, жестким и решительным.

А что ее подданные? Идеи Вольтера оказались заразительными. В России появилось много людей, особенно среди молодежи, которые всей душой сочувствовали французской революции. Очень показательна в этом смысле история молодого графа Павла Строгонова. Не могу не рассказать о ней, уж очень она необычна.

Сын одного из богатейших людей России, известного мецената А.С. Строгонова – Павел Строгонов – появился во Франции в 1789 году. Ему было 17 лет. До этого он вместе с учителем Жильбером Роммом жил в Женеве, где проходил курс наук. Париж весь в кипении, происходят выборы в Национальное собрание. Жильбер не пропускает ни одного собрания, разумеется, таская с собой ученика, считая, что юноше это очень полезно для пополнения образования. Где здесь думать о пополнении образования? Жильбер пишет отцу Строгонову в Россию: «Мы не пропускаем ни одного заседания в Версале. Мне кажется, что для Поля это превосходная школа публичного права. Он принимает живое участие в ходе прений. Великие предметы государственной жизни до того поглощают наше внимание и все наше время, что нам становится почти невозможным заниматься чем-либо другим».

После взятия Бастилии и учитель, и ученик в одном порыве решили, что не дело Павлу носить фамилию Строгонов. Аристократы сейчас не в моде. Был граф Павел Строгонов, появился гражданин Поль Очер. Ромм основывает революционный клуб «Друзья закона» на деньги Павла: снимается помещение, заводится библиотека. Поль становится первым членом клуба и библиотекарем. Назначение библиотеки не просто книги читать, но усовершенствовать нравы.

Хозяйкой квартиры, в которой разместились «Друзья закона», была небезызвестная Турень де Мерикур – Дева Революции, «Красная амазонка»! И известная куртизанка по совместительству. Павел Строгонов, судя по портретам, был очень хорош собой. Красная амазонка стала его возлюбленной – совсем в стиле эпохи.

В августе 1790 года Поль Очер был принят в якобинский клуб. «Жить свободным или умереть!» – такой был девиз у якобинцев. Очер работал на революцию, произносил пламенные речи, посещал комитетские собрания, открыто носил красный фригийский колпак – он был заметен. Но скоро инкогнито Павла Строгонова было разоблачено, парижане узнали, кто скрывается под именем Очера. Грустный, смешной и курьезный случай: умер слуга Попо, и эти два дурака, иначе не скажешь, Ромм и Очер, устроили ему «революционные похороны», без священника, но с Декларацией прав человека и гражданина. Декларацию, на которой оба подписались собственными именами, положили в гроб. Об этом пронюхали газетчики, оказывается Поль Очер – законный сын «русского сатрапа Строгонова»! Горячий материал попал в печать, газеты попали в Петербург. Но и до газетной публикации в столицу поступали тревожные сообщения. Наш посол в Париже И.В. Симолин в июле 1790 года в рапорте подробно описал, в каком виде и с какой особой под руку появляется на улицах молодой граф Строгонов. Петербург рекомендовал юному революционеру немедленно вернуться на родину.

Павла вывез из Парижа командированный туда родственник – племянник А.С. Строгонова Новосильцев. Это удалось сделать, потому что мадам Меренкур в это время не было в Париже. Приказ был – учителя, то есть Ромма, в Петербург не брать. Да тот и не собирался, у него было полно дел во Франции. Жильберт Ромм был образованным, честным, искренне преданным великой идее человеком. После отъезда любимого воспитанника Ромм много работал в Конвенте, он же составил революционный календарь – вот уж нелепое изобретение! Смерть Ромм принял прямо в зале суда. Желая избежать гильотины, он заколол себя кинжалом. А Терунь де Меленкур окончила жизнь в сумасшедшем доме. Перед этим ее сильно избили на улице, после чего она и потеряла рассудок. Павел Строгонов вернулся в Россию и был немедленно удален из Петербурга – его сослали в Москву, в деревню.

А таких учителей, как Ромм, разве что менее талантливых, было в России немало. Екатерина внимательно следила за событиями во Франции. С удовольствием она восприняла весть о бегстве из Парижа короля с семьей, но радость вскоре была омрачена. Беглецы опознаны, возвращены в Париж, известно, что они ехали под чужими паспортами, а это есть предательство по отношении к народу.

Были у Екатерины мысли: создать коалицию – Россия, Австрия Швеция – и выступить против Франции. Но вначале надо было заключить мир с турками, разобраться с польскими делами. А потом вдруг от руки террориста на маскараде погиб шведский король Густав III. В апреле 1792 года Екатерина писала Гримму: «Я боюсь одуреть от всех потрясающих нервы событий, каковы, например, неожиданная смерть императора (австрийский император Леопольд II – Авт.), убийство короля шведского, развязка событий, ежедневно ожидаемая из Франции, да еще бедная королева португальская вздумала сойти с ума».

Но самое страшное было впереди. «Развязка событий из Франции» не заставила себя долго ждать. 21 января 1793 года король Людовик XVI был казнен. Храповицкий пишет, что по тяжести восприятия это известие можно было сравнить только со смертью Ланского и Потемкина – самых близкий людей Екатерины. Она слегла в постель. Был назначен шестинедельный траур при дворе.

Россия ответила на казнь короля указом, по которому из России выселялись все французы. Для того, чтобы остаться и не уезжать на родину, надлежало дать присягу на верность монархии и подтвердить отрицательное отношение к французской революции. Указ не имел действия, никто никуда не уехал, а появилось очень много «беженцев»-аристократов, которым в Париже грозила смерть. Французским эмигрантам помогали деньгами и участием.

Более действенным оказался указ о запрете ввоза в Россию опасной литературы, от которой и шла вся «зараза». Была установлена цензура, на таможнях в крупных городах (Петербурге, Одессе, Москве, Риге) был создан специальный отдел, который досматривал все книги.

Вот здесь под горячую руку и попал всем известный из школьной программы писатель и философ А.Н. Радищев – трагическая фигура нашей словесности. Отец его был крупным землевладельцем в Саратовской губернии. Учителя-гувернеры, конечно, французы, люди образованные и мыслящие в соответствии со временем. Радищев окончил пажеский корпус, после чего уехал за границу учиться в Лейпцигском университете. Вернувшись домой, он начал делать карьеру. Последняя его должность перед арестом – руководитель Петербургской таможни. С ранней юности его интересовал писательский труд. Указ о вольности дворянства позволял иметь собственную типографию. Пользуясь этим правом, Радищев и опубликовал у себя на дому «Путешествие из Петербурга в Москву». За эту книгу он и был арестован, препровожден к Шешковскому (обер-секретарю Тайной экспедиции Сената) и посажен в крепость. Екатерина, прочитав «Путешествие из Петербурга в Москву», сказала, что Радищев «бунтовщик хуже Пугачева».

Началось следствие. Зачем богатому человеку, крупному чиновнику писать книгу, в которой он всей душой сочувствует крестьянству, а помещиков называет «пиявицами ненасытными»? Судя по опросным листам, ответы подследственного многословны и, наверное, неубедительны для опрашивающих: Радищев не любил службу, он хотел быть писателем. «Путешествие…» не первый опыт, но пока публикации его сочинений популярности не имели. Он хотел написать такую книгу, каких на Руси еще не писали. Этим он надеялся вызвать читательский спрос, хотел «быть известну между авторами». Он стал известен – всем, на века – но какой ценой!

Екатерина II: «В намерении сей книги на каждом листе видно: сочинитель оной наполнен и заражен французским заблуждением, ищет и выискивает все возможное к умалению почтения к власти и властям, к приведению народа к негодованию противу начальника и начальства». Можно подумать, что неграмотный народ будет это читать!

Был суд. Радищева приговорили к смертной казни четвертованием. В вину вменялось: «Книга «Путешествие из Петербурга в Москву» наполнена самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное к власти уважение, стремящимися к тому, чтоб произвести народное негодование противу начальников и начальств и, наконец, оскорбительными и неистовыми изражениями против сана и власти царской». Судьи явно цитируют императрицу.

Естественно, Екатерина обуздала судей и показную жестокость приговора. Радищев был сослан на десять лет в Сибирь в Илимский острог. Вступив на престол, Павел I заменил ссылку в Сибири на безвыездную жизнь под присмотром полиции в собственном имении в Калужской области. Александр I полностью освободил Радищева, призвал к службе, но это было уже ему не по силам. В 1803 году он покончил с собой.

Книжное дело. Новиков и масоны

Словно предчувствуя тяжелую поступь будущего, императрица загодя (за четыре года до того, как Людовик XVI назначил выборы в Генеральные штаты, до того, как третье сословие под проливным дождем нашло помещение для заседания – спортзал королей – и там приняло «Клятву в зале для игры в мяч», с которой, собственно, все и началось) начала борьбу с книгопечатанием в столицах и прочих городах России.

Вернемся несколько назад. Как уже было сказано, печатное слово императрица уважала. В 1771 году иностранец Гартунг заводит типографию для печатания иностранных книг, в 1776 году в типографии Вейтбрехта и Шнора начинают печататься в огромном количестве русские книги. Указом от 15 января 1783 года каждому разрешено заводить собственную типографию, с обязательным уведомлением об этом в управе благочиния. Тут же вводится негласная цензура, чтобы не было в книгах ничего «противного законам Божиим и гражданским».

Самой активной в России была «Типографская компания» Н.И. Новикова в Москве. Николай Иванович был хорошо известен в обеих столицах. Недаром Н.И. Павленко называется его «едва ли ни самой яркой в России фигурой в эпоху просвещения». Как уже было говорено, еще в 60-х годах, в пору печатания им журналов «Трутень», «Живописец» и «Кошелек», отношения с императрицей у него «не сложились». Как только появилось возможность свести с ним счеты, Екатерина отмстила ему за все разом.

Вот автобиографическая справка: Н.И. Новиков (1744–1818 гг.). До 1778 года жил и работал в Петербурге, затем переехал в Москву, арендовал типографию Московского университета и занялся издательским делом. Далее он организовывает типографии, библиотеки и книжную торговлю. Новиков издает книги по самым разным отраслям знаний. Его книжные лавки находятся в шестнадцати городах. Новиков широко занимается благотворительностью. Чем же он так не угодил Екатерине, что она на пятнадцать лет упрятала в Шлиссельбургскую крепость?

Новиков был франкмасоном, то есть принадлежал к очень популярному движению европейской и русской жизни того времени. В России масонство появилось при Анне Иоанновне (иные утверждают, что масонство завез Петр I). Вначале увлечение масонством жило как дань моде, им кокетничали, говорили о вселенской любви и некой «масонской тайне». Со временем масонство стало нравственной философией, и Новиков относился к ней весьма серьезно.

По примеру Запада в Петербурге и в Москве стали создаваться тайные братства – ложи. Идеологом петербургского масонства был Елагин, московского – Новиков и Шварц. В отличие от елагинского увлечения внешней стороной масонства – символикой и обрядовостью – Новиков видел в учении вольных каменщиков возможности для нравственного усовершенствования.

XVIII век обожал тайны и мистику еще больше, чем XXI век, но в отличие от нас, масонов интересовали не экстрасенсы и «колдуны в пятом поколении», а переустройство мира по принципам добра и справедливости. А что до тайных ритуалов с гробами и черепами, так мужчины обожают всяческие игры. Пусть лучше такая забава, чем «игра в войнушку». В 1812 году им предстояла очень серьезная война, и очень многие из моих любимых героев Первой отечественной были масонами.

Разумеется, в типографиях Новикова печаталась и масонская литература. Екатерина II ознакомилась с этой литературой и назвала ее сумасбродной. В 1780 году Петербург посетил мистик Калиостро. Он очаровал петербургских дам и весь высший свет. Екатерина II отозвалась о нем как о негодяе, достойном виселицы. Калиостро еще более восстановил императрицу против масонов. С ее трезвым и рациональным умом, Екатерина ненавидела всякую мистику, астрологию, суеверия. Поиск религиозного самоусовершенствования ей тоже был непонятен.

Борьбу с Новиковым и неугодным книгопечатанием Екатерина II начала в 1785 году. Первое порицание он получил за то, что собирался печатать «ругательную историю ордена иезуитов». Кажется, Екатерине-то какое дело до иезуитов? Ан нет. В 1773 году папа запретил деятельность ордена иезуитов в Европе (за крайнюю неразборчивость в средствах для достижения цели), и Екатерина тут же взяла этот орден под свое покровительство. В основанных иезуитами школах были великолепные педагоги. Видно, этим императрица и прельстилась.

Затем в вину Новикову поставили то, что многие его книги проповедуют «колобродство, нелепые умствования и раскол». По заданию Екатерины архиепископ, затем митрополит Московский Платон устроил Новикову настоящий экзамен в вопросах веры. Поскольку сам Новиков считал, что «истинное масонство в том просвещении, к которому можно прийти, идя по стопам христианского нравоучения», он нашел с митрополитом общий язык. Платон отозвался о Новикове весьма положительно.

Тем не менее, в июле 1786 года Екатерина запрещает вольным типографиям печатать книги церковного содержания, а также книги от комиссии народных училищ. Книжные лавки были описаны, опечатаны. Было найдено огромное количество «противозаконно» напечатанных книг, они были сожжены. В гигантском аутодафе погибло 18 656 книг. В костер пошли «Житие Сергия Чудотворца», «История священная», «Азбука немецкая», «Собрание сочинений духовных» Сумарокова, «Духовные сочинения» Ломоносова, «Азбука Российская церковная и гражданская», сочинения митрополита Платона тоже были сожжены. В 1789 году Фонвизину было запрещено печатать книгу «Друг честных людей, или Стародум». В 1790 году запрещена книга Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву».

В 1792 году Новиков был арестован. Познакомившись с его делом, Екатерина заметила, что «он умный и опасный человек» и «мартинист хуже Радищева». Вместе с арестом Новикова опале подверглись некоторые масоны, но они отделались ссылкой в родные имения. Новикова судили за чуждые Екатерине идеи, за самобытность, за пренебрежение к цензуре, за принадлежность к масонству, но главной виной Новикова, как и всех масонов, было общение с наследником Павлом Петровичем.

Был ли в отношениях Новикова и Павла какой-то политический оттенок – неизвестно. Есть сведения, например, что Новиков передавал через архитектора Баженова цесаревичу кой-какие книги своей типографии, но, может быть, это только домыслы. Все, что касается масонства, окутано тайной. Одно точно: масоны относились к Павлу очень почтительно и видели в нем «идеал царя».

Участь Новикова была решена без суда. Он сидел в Шлиссельбургской крепости в той же камере, где томился несчастный Иван Антонович, и был освобожден Павлом I в 1796 году. К общественной деятельности Новиков не вернулся, прожив до самой смерти в своем селе Авдотьине.

В жестоких и несправедливых поступках Екатерины в последние годы ее царствования современники часто винят последнего фаворита императрицы – Платона Зубова. Храповицкий называл его «дуралеюшкой». Умом этот молодой человек не блистал, но на ногах стоял крепко. Историей этого временщика, как говорили в старину, мы и закончим наше повествование.

Платон Александрович Зубов (1767–1822 гг.)

Платон Зубов происходил из русского графского обедневшего рода. В семье было семь детей, трое из них – Платон, Валериан, и Ольга – сыграли «определенную роль» (иначе не скажешь) при дворе. Отец Зубов до возвышения сыновей был где-то в провинции вице-губернатором, при этом управлял имениями князя Н.И Салтыкова. После того, как Платон попал «в случай», а за ним и младшенький Валериан приглянулся императрице, А.П. Зубов получил пост обер-прокурора в первом департаменте сената. Энциклопедия с некоторой брезгливостью сообщает, что на этом посту он прославился взяточничеством, превышающим всякие нормы. Сын его во всем покрывал, императрица всегда закрывала глаза на подобные вещи, мол, сам живи – и другому дай. Хотя взятки на Руси вещь обычная, но прямо скажу, и на первый взгляд, и на второй Зубовы крайне неприятная семейка.

Пристроил Платона Зубова на теплое место князь Салтыков. Генерал-фельдмаршал Н.И. Салтыков, участник Семилетней войны и президент военной коллегии, руководил также воспитанием великих князей Александра и Константина, а потому пользовался большим влиянием при дворе. Позднее Салтыков не раз пожалел о своей протекции. Когда Зубов расправил крылья, отнюдь не ангельские, он постарался вытеснить своего благодетеля со службы, чтобы получить чин генерал-фельдмаршала – это в двадцать с небольшим лет! Но разве такое можно было предугадать? На вид юноша пригожий, не глуп, очень вежлив и обходителен. Главным тогда казалось, и Салтыкову и его окружению, спихнуть с трона ненавистного Потемкина, а в таком «святом» деле все средства хороши.

Еще Дмитриев-Мамонов метался между любовью и долгом, и плакал, и на коленях умолял о прощении, а «милое дитя, искренне желающее сделать добро» (из письма Екатерины к Потемкину) уже вел с императрицей беседы в ее покоях. Все прошло по трафарету. Зубов по рекомендации Салтыкова был поставлен начальником над конногвардейским отрядом, который нес службу в Царском селе, куда переехала на лето императрица. Где-то в июне 1789 года Екатерина «остановила на юноше свой взор». Двор затаил дыхание. Гарновский пишет: «Со вчерашнего дня государыня сделалась повеселее. С Зубовым… обошлись весьма ласково. И хотя сей совсем не видный человек, но думают, что он ко двору взят будет, но прямо никто не знает, будет ли что из г. Зубова». 24 июня молодой человек получил 10 тысяч рублей (или 100 тысяч по другим источникам) на обзаведение и перстень с портретом государыни (кто только клепал эти перстни в таком количестве?), 4 июля Екатерина подписала указ о производстве Платона в полковники и назначила его флигель-адъютантом. Двор вздохнул с облегчением – вешки были расставлены, бакены стали на якоря, можно жить дальше.

Современники по – разному описывают стати Платона Зубова. Все прежние фавориты были красавцами огромного роста, о Зубове же говорят, что он был носат, черняв и мелок. Другие утверждают, что новый фаворит имел горделивую осанку и орлиный взор. Массон пишет: «Из всех баловней счастья царствования Екатерины II ни один, кроме Зубова, не был тщедушен и наружно, и внутренно». Массон был одни из адъютантов Н.И. Салтыкова, у француза было свое, личное отношение к временщику – он очень его не любил. А вот отзыв о Зубове графа Штернберга: «Он среднего роста, очень худощав, имеет довольно большой нос, черные волосы и такие же глаза. Внешность его не представляет ничего величественного, скорее всего, в нем есть какая-то нервная подвижность». На портретах кисти Лампи Платон Зубов безусловный красавец. При дворе он получил прозвище «Цыганенок».

Екатерина не сразу решилась сообщить Потемкину о новом избраннике, может быть, потому, что он был слишком молод, уже не сын по возрасту, а внук, или обидно ей было рассказывать об измене Дмитрия-Мамонова. Написала она князю только в сентябре, «ходатайствуя» о назначении молодого человека корнетом Кавалергардского корпуса, над которым Потемкин шефствовал. Представили императрице и младшего брата Валериана Зубова. Мальчишка совсем, а уже статен, умеет себя вести, в разговоре скор, одним словом, он ей очень понравился.

Екатерина старела, уже читала «со стеклами», зубы не в порядке, передний выпал, а фавориты молодели. Платону Зубову было 22 года – З8 лет разницы. Валериану Зубову 18, но он не уступал старшему брату в стремлениях и желаниях, честолюбивые были юноши. Письмо Екатерины к Гримму: «Нет ни малейшего сомнения, что двое Зубовых подают более всего надежд; но подумайте, ведь старшему только 24 года, а младшему нет еще и двадцати. Правда, они люди умные, понятливые, а старший обладает обширными и разнообразными сведениями. Ум его отличается последовательностью и поистине он человек даровитый». В другом письме Гримму она пишет о Платоне: «От меня зависит, чтобы из него вышел фактотум». Будущий фактотум меж тем серьезно опасался, как бы младший брат не стал претендовать на его место. Валериан хотел в армию, и старший брат с поспешностью устроил его отъезд к Потемкину. Екатерина сама написала рекомендательное письмо молодому человеку.

Зубова «пасли», дамы в один голос твердили Екатерине, что молодой человек влюблен в нее без памяти – это так заметно, ах, милый юноша! Салтыков учил своего протеже: никогда ни в чем не перечь государыне, желания твои должны полностью совпадать с желаниями ее величества, льстить всем капризам, восторгаться умом ее и… смириться перед Потемкиным, пока сам прочно не встанешь на ноги.

Валериан меж тем успешно воевал, Потемкин был им доволен и после взятия Бендер послал его в Петербург, дабы объявить о победе. Екатерина тут же дала юноше чин полковника, назначила его флигель-адъютантом, подарила 10 тысяч рублей вкупе с перстнем – все как обычно. Валериан весело провел зиму в столице, а потом отбыл на юг в армию.

Екатерина сразу решила приспособить Платона Зубова к работе. Альковные дела – это ее личное дело, а голова Цыганенка принадлежит государству. Нельзя сказать, чтобы Зубов не старался на канцелярском поприще, но не было навыка, скучно было, да и как удержать в памяти все эти бумаги? Из дневника Храповицкого от 30 декабря 1792 года: «С утра докладывал Зубов по гвардейским бумагам, и было не без шума». Граф Завадовский тоже оставил потомству свою рецензию: «Из всех сил мучит себя над бумагами, не имея ни беглого ума, ни пространных способностей» и завершает словами: «бремя выше его настоящих сил». С Безбородко у Платона отношения тоже не складывались.

Но пока он еще старался всем угодить. Все поменяла смерть Потемкина. Здесь Платон Зубов почувствовал себя полновластным хозяином. Награды и чины посыпались на него, как из рога изобилия. 12 октября 1791 года Петербург узнал о смерти князя Таврического. Уже 21 октября Зубов назначен шефом Кавалергардского корпуса (это место раньше принадлежало Потемкину). 12 марта 1792 года Зубов стал генерал-поручиком и пожалован в генерал-адъютанты. 23 июля 1793 года неизвестно за какие заслуги награжден орденом св. Андрея Первозванного. 25 июля он стал Екатеринославским и Таврическим генерал-губернатором, 19 октября – генерал-фельдцейхмейстером. Кажется, престарелая императрица сошла с ума. Она, как доморощенный Пигмалион, решила в течение двух лет создать из Цыганенка нового Потемкина. Он и сам стремился подражать покойному князю, но для этого у Платона Зубова не было ни способностей, ни смелости, ни энергии, ни ума, ни доброты, ни «широкости»… да что говорить. Зато у последнего фаворита были в избытке наглость, надменность и властолюбие. Суворов обозвал его «лукавым», как известно, в народе так называют черта.

Массон о нем пишет: «По мере утраты государынею ее силы, деятельности, гения, он приобретал богатство, могущество, силу. В последние годы ее жизни он был всемогущ… Все ползало у ног Зубова, он один стоял и потому считал себя великим. Каждое утро многочисленные толпы льстецов осаждали его двери. Развалясь в креслах, в самом непристойном неглиже, засунув мизинец в нос, с глазами, бесцельно устремленными в потолок, этот молодой человек с лицом холодным и надутым едва удостаивал вниманием окружавших его…»

Он вел себя нагло, а императрица ему в этом потворствовала. Современник рассказывал, как однажды на обеде в Зимнем дворце, на котором присутствовал и Павел с семейством, за столом шел оживленный разговор, спорили, смеялись, цесаревич помалкивал, больше слушал. Екатерина решила приобщить сына к беседе и спросила: «А вы с чьим мнением согласны?» Может быть, из вежливости, а может, насмехаясь, Павел ответил: «С мнением Платона Александровича». Зубов тут же вскинулся и произнес, явно ожидая одобрения: «Разве я сказал какую-нибудь глупость?»

В 1795 году на Зубова дождем сыпались новые награды: он получил орден св. Владимира 1-й степени, его назначили шефом Кадетского корпуса. В 1796 году граф Платон Зубов стал князем Римской империи, а также был назначен начальником Черноморского флота и Адмиралтейства. Все перед ним трепетали, но не Суворов. В качестве новороссийского генерал-губернатора Зубов отдавал письменные приказы фельдмаршалу, иногда тон этих писем был слишком начальнический и одновременно бестолковый. «Ко мне штиль ваш рескриптный, указательный, повелительный, употребляемый в аттестованиях? – ответил ему Суворов. – Нехорошо, сударь!» Рассказывали, что однажды Зубов принял Суворова в домашнем сюртуке, слишком уж запросто. В отместку фельдмаршал, ожидая визита временщика на своей территории, тут же разделся до нижнего белья, в котором и вел разговор. Суворов никого не боялся, но ему все прощали за его гений.

Несколько слов о Валериане Зубове. В чине генерал-майора он вместе с Суворовым участвовал в усмирении Польши, был ранен, потерял ногу. В 1796 году был назначен главнокомандующим войск, исполняя химерический, экзотический проект брата Платона – завоевать всю Азию до Тибета. Тоже мне, Александры Македонские! Война была тяжелой, бессмысленной, Дербент, правда, взяли. Со смертью Екатерины Тибет был забыт.

Смерть императрицы

По вине Платона Зубова случилась одна история, которая, по свидетельству многих историков, подорвала здоровье императрицы и косвенно виновата в ее смерти. Рассказ пойдет о неудачном сватовстве великой княжны Александры Павловны – старшей дочери цесаревича – и восемнадцатилетнего шведского принца Густава Альберта.

Бытует мнение, что замысел сделать королевой Швеции Александру Павловну подсказал императрице Платон Зубов. Екатерине понравился этот проект, он как бы навсегда примирял Швецию и Россию, но она не верила, что король Густав III согласится на брак сына с русской принцессой. В 1792 году король Густав был убит на маскарадном балу в результате дворянского заговора. Наследнику Густаву Адольфу было 14 лет. Регентом при мальчике-принце был назначен его дядя, он фактически и правил страной до совершеннолетия Густава Адольфа. Регенту донесли о намерениях русского дома и выяснили, что он категорически против этого брака.

Время шло, принц взрослел. В результате интриг, подкупов, обширной тайной переписки и сложных разговоров удалось добиться его визита в Россию. Дядя-регент уже был согласен на брак, осталось дело за малым – познакомить жениха и невесту, узнать мнение принца и решить дело полюбовно. 14 августа 1796 года принц Густав Адольф с регентом и многочисленной свитой прибыл в Петербург. Шведов встретили очень торжественно и празднично: приемы, балы, пиры и фейерверки. Жених и невеста встретились и понравились друг другу.

Всё шло к благополучной развязке, необходимо только было составить грамотный брачный договор. Дело это было не простое, потому что по замыслу Екатерины и по традиции русского двора будущая королева Швеции должна была сохранить свою религию, то есть остаться православной. Но это правило не соответствовало традиции шведского двора. Договор обговорили начерно и вроде бы пришли к согласию: княжна Александра Павловна не будет делать официального отречения и негласно останется в своей православной вере.

Екатерина решила, что устного договора достаточно для того, чтобы назначить день обручения – 10 сентября. Принц явно влюблен, а это главное. Двум своим министрам Платону Зубову и Моркову она поручила составить брачный контракт. У Зубова хватило ума поинтересоваться деталями. Императрица отмахнулась – пишите контракт по своему усмотрению.

10 сентября в семь часов вечера в тронном зале дворца собралась вся императорская фамилия и полный штат придворных. Великая княжна Александра в подвенечном уборе была, как говорится, прелестна, рядом ее сестры и братья. Цесаревич Павел с великой княгиней матерью приехали из Гатчины. Облаченная в парадное платье императрица сидела на троне, рядом сановники при орденах и лентах.

Жених запаздывал. Публика вначале удивлялась, потом негодовала и, наконец, начала нервничать. Вдруг вместо юного принца появился Платон Зубов и принялся что-то нашептывать Екатерине на ухо. Императрица обеспокоилась. Зубов исчез, а придворные откровенно перепугались. Всем было велено – ждать.

Оказывается, «любимые министры» составили такой брачный контракт, который не устраивал жениха. Зубов, ощущая себя «автором проекта» вписал в договор пункты, по которым будущая королева не только будет исповедовать свою религию, но иметь свою часовню и причт в королевском дворце, то есть целый штат священников и диаконов – понятно, что весь клир будет служить интересам России. Кроме того, в брачный контракт были вписаны какие-то секретные обязательства против Франции. То есть Зубов и Морков явно перестарались, желая одним выстрелом убить трех зайцев.

Принц только спросил Моркова: «Это сделано с согласия императрицы?» Морков ответил утвердительно. Тогда Густав Адольф сказал, что этот контракт противоречит законам его страны, что «мы так не договаривались», и он ничего не подпишет. Его уговаривали целый вечер, он остался непреклонен. Принца ждали в тронном зале до десяти вечера, но он так и не появился.

Скандал был страшный. Такого унижения Екатерина не испытывала никогда. И от кого? От мальчишки, монарха государства, которое давно считала окончательно побежденным и которому собиралась диктовать свою волю. Официальная версия неявки принца в тронный зал – внезапное его недомогание, но людей не обманешь, о самодурстве Зубова злословил весь двор, именно его обвиняли в позоре. Очень жалко было юную невесту. Екатерина не бросила Зубову ни слова упрека, но заболела. С ней случилось что-то вроде легкого удара, предвестника того, который свел ее в могилу.

К старости она стала тучной, с трудом ходила, ей было тяжело подниматься по лестнице, так что во дворцах, которые она посещала, вместо ступенек устраивали пологие помосты. После потрясения в тронном зале, когда заносчивый мальчик-король не пожелала «жениться на России», императрица вроде бы совсем оправилась. На другой день, принимая Густава Адольфа, она была, как всегда, любезна, то есть великолепно владела собой, но ближайшие к Екатерине люди замечали, что у нее появились некоторое признаки паралича. То есть микроинсульт у нее все-таки был.

Вечером 5 ноября 1796 года у Екатерины был интимный прием – «Малый Эрмитаж». Было весело, много смеялись, Лев Нарышкин, с молодости исполняющий роль забавника, балагура и шута, нарядился коробейником и продавал гостям всякую мелочь. Екатерина ушла от гостей раньше обычного. Следующий день начался традиционно – встала в шесть часов утра, пила очень крепкий кофе, поговорила с Зубовым и начала работать с секретарями. Потом ушла в гардеробную, но задержалась там настолько, что камердинер обеспокоился. Ее нашли лежащей на полу без сознания. Это был уже полный паралич. Через несколько часов (6 ноября 1796 года) императрица скончалась.

Вот как описывает поведение Платона Зубова после смерти его благодетельницы Ростопчин: «Отчаяние сего временщика ни с чем сравниться не может, не знаю, какие чувства сильнее действовали на сердце его; но уверенность в падении и ничтожество изображались не только на лице, но и во всех его движениях. Проходя сквозь спальную комнату императрицы, он останавливался несколько раз перед телом и выходил, рыдая». Все было кончено, двор отвернулся от него разом.

Удивительно, что этот лукавый человек не подумал о своем будущем. Конечно, Зубов знал, что Екатерина не вечна, но, видимо, ему и в голову не приходило, что смертный час столь близок. И только когда императрица после удара 5 ноября лежала в беспамятстве, он сообразил послать гонца в Гатчину к Павлу, и гонцом этим был его брат Николай Зубов. Может быть, поэтому, заняв трон, новый император отнесся к бывшему фавориту милостиво? Радость от получения долгожданного трона была столь велика, что Павел простил не только мать, но и ее любовника. Он навел в семействе порядок, перенес прах отца в Петропавловский собор, положил его рядом с Екатериной и теперь хотел быть щедрым и справедливым. Платону Зубову он подарил роскошный дом на Морской и даже в честь дня рождения бывшего фаворита нанес ему визит вместе с Марией Федоровной.

Но Зубов боялся немилости, и было за что, а потому попросил отставить его от всех должностей. Получив отпуск от государственной службы на два года, он в феврале 1797 года отбыл за границу «для поправления здоровья». «Подорванное здоровье» он лечил до осени 1798 года, а затем по высочайшему повелению вернулся в отечество. Дома его ждал холод, отношение к нему Павла I в корне переменилось. Зубова не призвали на службу, ему велено было, равно как и его брату Валериану, отбыть в свои имения во Владимирской области и жить там тихо. За братьями был установлен негласный надзор. В мае 1799 года указом Сената было приказано «все имения фельдцейхместера князя Зубова и отставного генерала Зубова, кроме родовых, взять в казну».

В конце 1800 года братьям Зубовым было позволено вернуться в Петербург. Платону и Валериану Александровичам вернули конфискованные имения, Платона назначили начальником 1-го кадетского корпуса. Кажется, что Павел играл с Платоном Зубовым, как кот с мышью. Но милость была оказана Павлом по подсказке. Военный губернатор Петербурга П.А. Палена посоветовал императору вернуть Зубовых в столицу, мол, они уже достаточно наказаны. Это был коварный совет. В голове у графа Палена уже созрел план будущего переворота, в котором братьям Зубовым отведено было важное место. Время показало, что братья «не подкачали».

Заговорщики оправдывали себя тем, что Павел I безумен. Поведение императора действительно иногда было очень эксцентричным. Но что рассуждать – безумен или не безумен, если его устранения «требовали интересы государства»? Сын Александр знал о заговоре, но ему было клятвенно обещано, что Павлу сохранят жизнь, интернируют его в крепость и устроят там сносную жизнь частного человека. Для этого Павел должен был совершить малость – отречься от престола в пользу сына. Но и глава заговора Пален, и многие другие заговорщики знали, что Павел – рыцарь на троне – отречения не подпишет. Они шли убивать.

Ночью 11 марта 1801 года собрались в парке Михайловского замка, «на дело» пошли двумя группами: одну вел Пален, другую возглавлял Беннигсен с Платоном Зубовым. Братья его тоже были здесь. Все были пьяны – страшно ведь! Когда подошли к покоям Павла, нервы у Платона сдали: «Я не могу! Вернемся назад!» Беннигсен ответил: «Мы слишком далеко зашли, чтобы следовать вашему совету, который нас всех погубит».

Адъютант Преображенского полка Аргамаков, Платон Зубов и Беннигсен первыми вошли в спальню императора. Постель Павла была пуста. «Он спасся! – закричал Платон Зубов в истерике. – Мы погибли!» Императора нашли за ширмой. Беннигсен и Зубов тут же предложили ему отречься от престола. Павел отказался и спросил в ужасе: «Платон Александрович, что вы делаете?».

Кто оказался убийцей, заговорщики и сами не знали, во всяком случае рассказы их очень разнятся. Навалились скопом, Николай Зубов ударил императора табакеркой в висок, кто-то снял с себя офицерский шарф, им и удушили Павла. Последние слова его были: «Что я вам сделал?» Платон Зубов успел выйти из спальни перед ужасной сценой.

Есть документы или мемуары, которые указывают на связь заговорщиков с английским посланником в России лордом Чарльзом Уитвордом. Англии Павел I очень мешал, поскольку Россия собиралась заключить договор с Францией против Англии. Исчезни Павел, и являлась надежда, что Россия заключит договор с Англией против Франции, так что игра стоила свеч. А как у лорда могла осуществляться связь с заговорщиками? Через Ольгу Жеребцову, сестру Платона и всего Зубовского выводка. Жеребцова была любовницей Уитворда. Как он помогал заговорщикам – советом или деньгами – неизвестно. Все это только догадки, но Марк Алданов (а я ему очень верю) уверенно пишет, что Наполеон, ссылаясь на сведения своих шпионов, утверждал, что истинным убийцей Павла был английский посланник. Но одно дело желать убийства, и совсем другое – исполнить его. Зубовым все равно не смыть с рук крови Павла.

Эпилог

Я уже говорила, Екатерина не обладала крепким здоровьем. Еще в бытность свою великой княгиней она много болела. В какой-то момент у нее даже предполагали чахотку. Но она болела и выздоравливала, при этом смеялась над врачами и не больно-то верила в медицину. Она не хотела думать о смерти, поэтому не любила свои дни рождения. «Прекрасный подарок он мне приносит, – писала она с насмешкой о поздравлении в 1775 году ее с днем ее сорокашестилетия, – каждый лишний год, без которого я могла бы отлично обойтись. Скажите по правде, ведь было бы прекрасно, если бы императрица всю жизнь оставалась в пятнадцатилетнем возрасте».

Она не была суеверной, но рассказывают такой случай. За три месяца до смерти, в августе она возвращалась во дворец от Нарышкиных, ее сопровождал Архаров. Вдруг императрица заметила звезду, которая быстро скатилась за горизонт. «Вот вестница скорой смерти моей», – сказала Екатерина. Архаров тут же возразил: «Ваше величество, вы всегда были чужды примет и предрассудков». Екатерина отозвалась грустно: «Чувствую слабость сил и приметно опускаюсь». Может, и был такой разговор, но он не стоит той значимости, с какой о нем говорят. До самой своей смерти Екатерина оставалась веселым и оптимистично настроенным человеком. В этом я вижу главный секрет ее обаяния.

Еще в полной силе и здравии Екатерина в шутку сочинила себе надгробную надпись: «Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штетине 21 апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Россию в 1744 году, чтобы выйти замуж за Петра III. Четырнадцати лет отроду она возымела тройное намерение: понравиться своему мужу, Елизавете и народу. Она ничего не забывала, чтобы успеть в этом. В течение 18 лет скуки и уединения она поневоле прочитала много книг. Вступив на Российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастье, свободу и собственность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Пощадливая, обходительная, от природы веселонравная, с душой республиканки и с добрым сердцем, она имела много друзей. Работа ей легко давалась, она любила искусство и быть на людях».

А что – по большому счету, всё правда. В письме к некому эмигранту де Мельяну она пишет: «Я испытала и большие невзгоды, происшедшие от ошибок, в которых не имела никакого участия, а может быть, оттого, что предписанное мной исполнялось не в точности. Несмотря на мою природную гибкость, я умела быть упрямой или твердой (как угодно), когда это было нужно. И никогда не стесняла ничьего мнения, но, в случае необходимости, имела свое собственное». Есть, конечно, в собственной оценке некая доля лукавства, если хотите – лицемерия. Да, были сомнительные поступки, были просчеты, но послушаемся ее совета – будем «пощадливы» и снисходительны к ее слабостям. Она была блестящей женщиной, разумной и деятельной государыней.

Император Иосиф II спрашивал у Безбородко, правда ли, что Екатерина читает все документы, касаемые внешней политики. Безбородко ответил утвердительно. Более того, анализируя эту эпоху, можно сказать, что в последние десятилетия своей жизни Екатерина фактически сама была канцлером, а Безбородко – ее талантливым помощником и исполнителем.

Вступив на престол, она за все хваталась сама, потом поняла, это ей не под силу. Талант Екатерины состоит в том, что она умела находить талантливых людей и пускать их в дело. При этом, тщеславие, свойственное императрице, играло здесь не последнюю роль. Если у тебя дома обыватель обрел новые возможности для своего благополучия, мир этого не заметит, но если ты выиграла войну, присоединила Крым и кучу новых территорий, об этом будет трубить вся Европа, и за океаном услышат, либо проклиная тебя, либо вознося фимиам.

Екатерина Великая служила России тридцать четыре года. При ней народонаселение России (сейчас это главная наша головная боль!) увеличилось с двадцати миллионов до тридцати шести благодаря приросту населения и присоединения новых земель. Сумма государственных доходов увеличилась более чем в четыре раза. Она создала непобедимую армию и по примеру Петра I построила флот. Выросло много новых городов, было выиграно около ста военных побед, заключено огромное количество международных договоров и издано не счесть числа указов.

Именно Екатерина провозгласила великую судьбу, уготовленную России, и сделала эту мысль государственной идеологией на два последующих столетия. Мы и сейчас при полном разброде и в головах, и в хозяйстве, пристраиваемся к этой идеологии. Это Екатерина выдумала «особый путь», над которым так смеются наши западники. Безбородко, напутствуя молодых дипломатов, говорил (фраза стала хрестоматийной): «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела». Можно себе представить, как злило это замечание европейских дипломатов, и не только дипломатов. Войны с Турцией, Швецией и Польшей, раздел Польши, очень сложные отношения с Францией, Англией, Пруссией – все это при Екатерине было. Европа ополчилась, никто не хочет, чтобы ему диктовали условия. Екатерину обвиняли в расточительности, в том, что указы ее чистая профанация, а либерализм – всего лишь игра, строкой ниже писали, что она действовала разумно и упрочила положение России в мире, но потом с новой страстностью обрушивались на нее с бранью. И все вспоминали «ахиллесову пяту» императрицы, ее фаворитов, а уж здесь не скупились в определениях, ядовитые памфлеты шли потоком. А уж сколько было сочинено анекдотов, сплетен и басен! В Европе и поныне не оценили Екатерину II по заслугам.

Поколение Павла и Александра I вспоминали правление Екатерины как золотые времена. Пушкин ее очень не любил, Герцен, ссылаясь на новые документы, писал о Екатерине крайне неуважительно. Ее ругали за усиление крепостного права, за бесправие крестьян, много недобрых слов сказали о ней декабристы. Видимо, большой временной отрывок истории надо просмотреть, чтобы правильно оценить и понять наших правителей.

Екатерина II, немка по крови, наша русская государыня по праву носила имя Великой. Оглядываясь на русскую историю, смело можно сказать, что ее время было одним из ярчайших для России, она была строителем и реформатором, и, заметьте, без опричнины, без стрелецких казней, без ГУЛАГа и Соловков.

Мир ее праху.

Content

Нина Соротокина
Великая Екатерина. Рожденная править

Предисловие

Невеста наследника

Наследник Петр Федорович

После свадьбы

Молодожены

Пункты вице-канцлера Бестужева

Рождение сына

Станислав Понятовский

Опасные игры

Петр III на троне

Переворот 28 июня 1762 года

Первые шаги

Неспокойное время

Шлиссельбургская нелепа

Работа (1763–1765 годы)

Дела воспитательные и богоугодные

Бецкий Иван Иванович (1704–1795 гг.)

Комиссия об «уЛожении»

Дела внешние

Первая турецкая война

Первый раздел Польши

Mipъ

Емельян Пугачев

Княжна Тараканова

Алексей Григорьевич Орлов

Мать и сын

Фавориты

Григорий Александрович Потемкин (1739–1792 гг.)

Реформы 80-х

«Указ благочиния, или полицейский» от 8 апреля 1782 года

«Грамоты на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» от 21 апреля 1785 года

Устав о народных училищах (1786 год)

Жизнь двора

Граф и графиня Северные

Новороссийский край

Вторая Турецкая война (1787–1791 гг.)

Шведская война

Александр Матвеевич Дмитрий-Мамонов (1758–1803 гг.)

Второй и третий разделы Польши

Наука в государстве Российском

Екатерина Романовна Дашкова (1743–1807 гг.)

Печатное слово

Екатерина и французская революция

Книжное дело. Новиков и масоны

Платон Александрович Зубов (1767–1822 гг.)

Смерть императрицы

Эпилог