Петер Хакс

Козима фон Бюлов

Действующие лица

Козима фон Бюлов, 27 лет

Рихард Вагнер, 52 года

Ганс фон Бюлов, 34 года

* * *

8 июля 1864 года

Гостиная виллы Пеле на Штарнбергском озере: чрезмерная роскошь. Бюлов за партитурой, дирижирует левой рукой. Входит Козима.

Козима. Ганс! Ганс Бюлов! Что это? Что это такое? Тебе предписан постельный режим, полный покой, почему ты не в кровати?

Бюлов. Как ты думаешь, Коз, можно дирижировать левой рукой?

Козима. Разумеется, если правой нужно перевернуть страницу.

Бюлов. Я бы мог научиться дирижировать по памяти.

Козима. Какое малодушие – внушать себе, что твоя рука парализована.

Бюлов. Она неподвижна.

Козима. Это не одно и то же. Твое недомогание – разновидность ревматической лихорадки, вызванной переутомлением. Ты отдохнешь, и все пройдет. Тут и говорить не о чем. Досадно только, что тебе взбрело в голову в таком жалком виде увязаться за мной в Мюнхен. Вместо того, чтобы заботиться о своем здоровье, ты мечешься по чужому дому, размахивая руками, как бродяга. И шейный платок развязан. Просто больно смотреть.

Бюлов. Я не могу завязать его левой… Будь так добра, Коз.

Козима. Если ты не можешь усидеть в Берлине, если бестактно обременяешь нашего хозяина своим присутствием, если не желаешь переезжать в отель, ложись, по крайней мере, в постель.

Бюлов. А кто позаботится о Рихарде Вагнере?

Козима. О Рихарде позабочусь я.

Бюлов. Коз, пойми, ты одна в доме Рихарда Вагнера, это невыносимо.

Козима. Что ты хочешь сказать?

Бюлов. Рихард позвал меня. Рихард нуждается во мне. Ты вспомни, что он мне написал: «Коль скоро я прошу тебя приехать, воспринимай это не как сиюминутный каприз, но как важный пункт в завещании умирающего!» Человек, всю жизнь подвергавшийся чудовищным преследованиям и вознесенный, наконец, волною счастья на недосягаемую высоту, нуждается в оруженосце, паже, помощнике, друге. Ему нужен пианист, чтобы познакомить столь благосклонного к нему короля со своими бессмертными композициями. И Рихард Вагнер зовет меня: «Ко мне, мой добрый Ганс!» Я бы отозвался на призыв его фанфары даже на смертном одре, возможно, я это и делаю. Как только я смог двигаться, я бросил все и прилетел сюда. И вот, ужасная дорога, ледяной июль, постоянный пронизывающий ветер со Штарнбергского озера сваливают меня с ног. Я заболеваю тяжелее, чем когда-либо прежде. Я становлюсь ему не опорой, а обузой. Эта неподвижность, Коз, по всей видимости, на всю жизнь. Но пока Бюлов жив, он будет верен своему долгу. Послушай, Коз, мне так одиноко там, наверху. Ведь Рихард и теперь еще работает.

Козима. Собственно говоря… я уверена, что он спит.

Бюлов. Сон артиста – тоже творческое напряжение. Гений трудится всегда: днем и ночью. Если сюда заглянет Рихард, он всегда найдет меня здесь, на посту. Коз, ты не могла бы все же завязать мне шейный платок?

Козима. Если тебе был нужен камердинер, не стоило жениться на дочери Франца Листа.

Бюлов. Ты часто бываешь ужасающе высокомерной, Коз. Ты умна, привлекательна, в тебе есть смелость и порода. Но что касается истинно женских качеств – сочувствия, нежности, тут, Коз, тебе чего-то не хватает.

Козима. И ты меня упрекаешь?

Бюлов. Да, Коз.

Козима. В том, что я недостаточно тебя люблю?

Бюлов. Как бы я хотел, чтобы это оказалось неправдой. Но ты недостаточно любишь даже Рихарда Вагнера. Ты уважаешь его, ты борешься за него. Но ты не отдала ему своего сердца. Рихарду нужна любовь, Коз, ты когда-нибудь задумывалась над этим?

Козима. Моя любовь?

Бюлов. Глупости. Но женщина иного склада, чем ты, почувствовала бы это. (Ложится на широкую тахту.) Его жена, ну, та старая певица, которая никогда его не понимала, живет в Дрездене, бедствует, на ладан дышит, но никак не желает умирать.

Козима. Придет же такое в голову. На Рихарда снизошла благодать, но как мужчина он стар и непривлекателен.

Бюлов. Конечно. Но непривлекательные старики поразительно часто пользуются успехом у женщин. Только мужской пол влюбляется в красоту.

Козима. А что любят женщины?

Бюлов. Ах, Коз, если бы знать!

Козима. Придет же такое в голову!

Бюлов. Неужели ты думаешь, что душа маэстро не испытывает никаких потребностей, но говоря уж о его, как ты знаешь, сильной чувственности. В этом он истинный саксонец. Хорошо бы помочь ему сойтись с женщиной.

Козима. Это мысль. Есть у тебя хотя бы малейшее представление, как должна выглядеть женщина Вагнера?

Бюлов. Видишь ли, я еще не решил.

Козима. Скажи мне, что ты выяснил?

Бюлов. Тебе в самом деле интересно?

Козима. Да, ты меня заинтриговал.

Бюлов. Часто, Коз, пытаясь расшифровать звуки «Тангейзера», я спрашивал себя: о ком из них он мечтает? Мечтает ли он о Венере с ее кипящими страстями, с неувядающей прелестью ее жаркой плоти, закутанной в легкий тюль? Или о такой близкой, такой ласковой, такой немецкой Элизабет?

Козима. И кто же из них?

Бюлов. Да, кто? Угадай.

Козима. Ну, конечно, дама-секретарь.

Бюлов. О, ты шутишь.

Козима. Я говорю совершенно серьезно. Художник парит над прозой жизни. Он знает все, что происходит в мире, он охватывает взором столетия. Есть только одна вещь, которую он никогда не поймет: пошлость. В обыденных вещах он совершенно беспомощен. Чего ему не хватает, так это няньки: человека, который приведет его за руку домой, когда пойдет дождь. Поверь мне, в глубине души все художники мечтают о женщине, которая являла бы собой нечто среднее между секретаршей и гувернанткой.

Бюлов. Не думаю.

Козима. Ты не художник, Ганс. Для этого ты слишком рассудочен.

Бюлов. Но одно я знаю точно: женщина Вагнера должна быть безмерно богата.

Козима. Что такое ты говоришь?

Бюлов. Да ведь нужны сокровища, чтобы удовлетворить его безудержную фантазию. Ты погляди на этот дом, на это восточное великолепие, а всего четыре недели назад среди его знакомых было больше судебных исполнителей, чем слушателей. Теперь он может не мелочиться.

Козима. Следовательно, состоятельная женщина означала бы для Вагнера разорение.

Бюлов. Как это?

Козима. Есть только одно состояние, которого он не сможет промотать в четыре недели: деньги, которые заработает он сам, если найдет женщину себе под пару. Но к чему эти праздные домыслы. Иди к себе в комнату и прими капли.

Бюлов. Я подожду Рихарда здесь.

Козима. А я говорю, ты ляжешь в постель.

Бюлов. Ну, хорошо, хорошо.

Голос Вагнера. Козима! Козима!

Входит Вагнер в роскошном халате.

Вагнер. Вот что, Ганс, я хотел поговорить с тобой об одном деле. Если ты в силах. Мы ведь почти не виделись со вчерашнего дня, когда ты заявился к нам сюда, такой жалкий и несчастный.

Козима. Я сейчас постелю тебе постель. (Уходит.)

Вагнер. Но ты кажешься еще очень изможденным. Дай-ка я взобью тебе подушку. (Забирает у Бюлова подушку. Бюлов лежит, скорчившись, и ждет.) Ганс, друг мой, расскажи, как обстоят дела с твоей рукой?

Бюлов. Ах, Рихард, если бы только рука. Весь позвоночник ломит, хотя Козима, с ее железным характером…

Вагнер. Слушай, Ганс, чего я добился. Сначала король назначит тебя своим придворным пианистом. Жалованье – две тысячи гульденов в год. Ни много, ни мало – две тысячи, и это только первый шаг к должности придворного капельмейстера. Когда будет основана Вагнеровская академия, ты станешь ее директором; ибо ясно, что истинное искусство не имеет иного пути к публике, кроме как через поток ученой пропаганды; плебс всегда доверяет болтовне какого-нибудь профессора больше, чем собственным глазам и ушам. Но самую приятную новость я приберег напоследок. Ганс, ты награжден орденом Святого Михаила первой степени, и на меньшее, чем Большой крест, мы не согласимся. Но ближе к делу. Опиши мне твои страдания.

Бюлов. Вы дадите мне подушку?

Вагнер взбивает подушку.

У меня такое чувство, что паралич, подобно Немезиде, шествует от одного нервного узла к другому.

Вагнер. «Тристан» принесет нам победу. Но пока для него созреет время, давай кинем что-нибудь в пасть толпе. В самое ближайшее время ты будешь дирижировать «Голландцем», Лахнеру он не по зубам. Но, Ганс, клавирный эксцерпт из «Тристана» не терпит никакого отлагательства. Ты начнешь, если не сегодня, то уже завтра. Ганс, из всех людей на свете – только ты. Даже я сам не смог бы этого сделать: произведение слишком велико для моего разума. Больше, чем сказано о человеческой душе в «Тристане», не будет сказано никогда. Я написал «Тристана», но постигаешь его ты один. Ганс, ты скверно выглядишь. Ты непременно должен отдохнуть. При столь непонятном недомогании главное – щадящий режим. Щадящий режим и терпение. Щадящий режим и терпение.

Бюлов. Как вы обо всех нас заботитесь! Какое величие и какая доброта!

Вагнер. Какая доброта? Разве мы не друзья?

Бюлов. Я ваш преданный вассал, Рихард. Ваш раб и ваш слуга.

Вагнер. Да, я так и сказал.

Бюлов. Но если случится, что я еще раз обрету силы… Мне так важно, Рихард, продолжить работу над моим собственным сочинением, над моим «Мерлином».

Вагнер. Мерлин?

Бюлов. Это музыкальная драма.

Вагнер. Музыкальная драма?

Бюлов. Козетта написала к ней стихи.

Вагнер. А я-то считал тебя человеком, которого не устрашат препятствия при достижении наших идеалов. Это измена, Ганс. Такие чувства не подобают потомку готов.

Бюлов. Вы знаете, что я в любое время…

Вагнер. Я знаю? Правда, в какой-то момент мне показалось, что мои неслыханные страдания дали мне, по крайней мере, право притязать на более высокое значение. Но кто постигает всю глубину моих страданий? Кто прозревает мое ужасное одиночество? О, Ганс, для глубокого одиночества достаточно и меньшего таланта, чем мой.

Бюлов. Я повергаю себя к вашим стопам.

Вагнер. Вот ты и снова взялся за ум. Ты должен верить в себя, Ганс, должен стремиться вперед с уверенностью в победе. Поверь, мое финансовое положение далеко не так блестяще, как утверждает толпа моих врагов. Даже самый солнечный король щедр не беспредельно. Мой Людвиг сдал мне в наем этот дом, но подумал ли он о меблировке? Только шелковая обивка из Вены поглотила десять тысяч гульденов. Кстати, сколько у тебя при себе наличных?

Бюлов. Ну, в последнее время в Берлине дела наши шли не блестяще. Не думаю, что в моей дорожной шкатулке отыщется больше тридцати-сорока гульденов.

Вагнер. Я знал, что мой Ганс не покинет мое знамя. Можешь вручить мне эту сумму завтра утром, и как только я получу мое очередное маленькое жалованье…

Входит Козима.

Козима. Я перестелила тебе постель, Ганс.

Вагнер. Козима убеждена, что без нее мир рухнет. Разве я плохо ухаживаю за тобой, Ганс?

Козима. Простите, если он вас обременяет. Ему так хотелось полюбоваться на ваши новые хоромы.

Вагнер. Охотно верю. Здесь нет ничего доморощенного, сплошь Вена, Брюссель, Париж – о, этот Париж! Проклятый город золота, евреев, Grand Opera. Он провонял сифилисом и Мейербером. Да, здесь вся обстановка – импортная.

Козима (отодвигает бархатную портьеру.) Ганс!

Вагнер. Взгляните, как декорирована хотя бы эта дверь. Малиновый атлас и позументы старого золота. В стиле Борджиа. Так и кажется, что за ней кто-то притаился с кинжалом и стилетом и тому подобным, верно? Красота, мои милые, это не вопрос денег. Деньги вообще ничего не решают. Решает воля, дарование, материал. Все, как сказано, импортное.

Козима. Бесспорно, Рихард. Это ошеломляет. (Садится.)

Вагнер. А я то и дело слышу и читаю о моем благополучии. Благополучие! Как будто жизнь художника может быть благополучной!

Козима. А вы не думаете, что здесь замешана зависть?

Вагнер. Зависть – это ненависть слабых, их коварное оружие в борьбе за существование. Неужели мои нервы, воспринимающие малейшее колебание атмосферы, не имеют права на этот скромный комфорт и изящество? Разве мне, доставляющему возвышенное наслаждение тысячам людей, не подобает убирать с глаз долой все низменное? Отвечай, Козима!

Козима. Что мне сказать, маэстро?

Вагнер. Скажи: да.

Козима. Это то, что я чувствую, Рихард. Но в вашем присутствии мне недостает мужества высказать свое мнение.

Вагнер. И потому чудо, истинное чудо, что юный король Баварии, этот благородный ценитель моего духа, рожденный из лона королевы, избрал меня, извлек из тупой обыденности и поднял в сферу власти, вознеся своими милостями на место, достойное владеющего мною демона. Он так прекрасен, так возвышен, что я порой опасаюсь за его жизнь, опасаюсь, что она, подобно божественной мечте, может расточиться в этом пошлом мире. Он любит меня, Ганс, со всею искренностью и горячностью его первой любви. Он знает и ведает обо мне все и понимает меня, как моя собственная душа. Ну что ж, и ты, Ганс, мог бы приложить некоторые усилия в этом направлении. Ты тоже меня любишь, но ты упрямец. Музыкальная драма, ну и ну! Почему ты лежишь без подушки? Ведь это же страшно неудобно! Возьми эту! (Подсовывает ему под спину подушку.) И будет лучше, если ты сейчас послушаешь Козиму и отправишься в постель. Прежде всего тебе необходимо хорошенько расслабиться, Ганс. Все уладится.

Бюлов. Рихард, дорогой Рихард… Коз и вы… Не знаю, какой конец уготован моей бренной плоти, но тот, у кого были такая жена и такой друг, никогда не умирал прежде времени. (Уходит.)

Вагнер. Эта новая вилла в городе, предоставленная мне Людвигом… Нет, ему опять не позволили подарить ее, уж его присные постарались. Завистники плетут интриги и ведут подкопы. Но он мне все-таки ее подарит. Дом расположен на Бриннерштрассе, то есть прямо по дороге от Королевской площади к резиденции. Представь, какие грандиозные планы роятся у меня в голове. Я прикажу продолжить улицу, проложить дорогу через дворцовый сад до берега Изара, а на другом берегу будет воздвигнут Вагнеровский центр, обозримый из всех дальних кварталов города. Зампер спроектирует его согласно моим указаниям, директором будешь ты, это совершенно точно. Мою столицу украсит прямая, как стрела, дорога и триумфальный въезд, и процессия пилигримов изо дня в день потечет мимо моего дворца к моему храму. Мюнхен не только станет прекрасным, но и обретет новый дух. (Раскрывает объятия.) Ну!

Козима. И все-таки это только начало. Провидение послало нам этого немецкого князя не только для того, чтобы покорить одну-единственную немецкую провинцию. Вдохновленный твоим идеалом, он возглавит империю германцев, и сейчас уже пора подумать об особом еженедельнике, который поставит своей целью обновление германской расы путем приобщения ее к вагнеровской драме. Мы победим мир, но победим его светом, когда у ворот Парижа навстречу путешественникам грянут звуки Вагнера. Рихард! Божественный! Любимый! (Падает в его объятья.)

Вагнер (отодвигая ее). Козима!

Козима. Рихард?

Вагнер. Козима, ты не в меру разговорчива.

Они целуются.

Козима. Бедный мой Ганс, он же не виноват, что внушил мне отвращение, когда так нелепо втиснулся между нами. Насилу он уснул.

Вагнер. Он уснул, куколка моя. Быстро – ко мне!

Козима. Потерпи немного. Я посмотрю, спит ли он, и сразу же вернусь в твои объятья.

Вагнер. Когда ты придешь?

Козима. Как только удостоверюсь. Опиум сейчас не очень-то действует. Ганс изможден и слишком неспокоен.

Вагнер. Эти дурацкие проволочки бесят меня.

Козима. Ничего не поделаешь.

Вагнер. В конце концов, вообще ничего не получится.

Козима. Вчера же получилось.

Вагнер. Как раз нет.

Козима. Но мы же вкусили высшее блаженство?

Вагнер. Да, в три часа ночи. А когда мне спать?

Козима. Слушай, Рихард, сегодня ты мог спать целый день.

Вагнер. Не люблю я этой скрытности, Козима. Хотя и сгораю от желания обладать тобой. Было бы правильней на некоторое время обуздать нашу страсть.

Козима. На некоторое время? На сколько времени?

Вагнер. В конце концов, мы принадлежим друг другу уже целую неделю.

Козима. Потому что Бюлова перед отъездом хватил удар.

Вагнер. Ну разве это не счастливый случай?

Козима. На него ты не мог рассчитывать. Что вообще ты имел в виду, приглашая к себе меня и Ганса вместе?

Вагнер. Я имел в виду, что у него есть кое-какие ходы и связи в городе. А ведь через три месяца начинаются репетиции «Голландца».

Козима. Рихард, моя плоть так жаждет твоей любви.

Вагнер. Я тоже сгораю, моя куколка. Но я должен сохранять благоразумие.

Козима. Ты отталкиваешь меня!

Вагнер. Сейчас это как-то неудобно.

Козима. Какая мещанская фраза!

Вагнер. Ганс – мой друг.

Козима. А я – твоя девка.

Вагнер. Ну! Уж и девка.

Козима. Богиня или девка – что значат слова для свободных натур?

Вагнер. Когда он там мечется в своей постели, а ты в моей, нет, это не дело.

Козима. Ты вожделеешь, но у тебя нет силы. Заблуждение! Заблуждение, которому суждено отступить перед всепоглощающим чувством.

Вагнер. Это не заблуждение. Есть причины.

Козима. У тебя есть причины отрекаться от моей любви? Назови их. Объяснись, облеки свою позицию в слова. Докажи, почему ты не имеешь права любить меня.

Вагнер. А если он не спит?

Козима. Я подожду, пока заснет.

Вагнер. А если он проснется?

Козима. Значит, в один прекрасный день у него откроются глаза.

Вагнер. В один прекрасный день, конечно. Надо все оставить как есть. Подождать подходящего повода. Все обойдется. Но сейчас я не могу привлекать внимание. Людвиг не должен догадаться, что я его обманываю. Ты не представляешь, как этот мальчик меня ревнует.

Козима. Но не к женщине же.

Вагнер. Как политик я не должен рассуждать столь легкомысленно. Враждебные мне круги страшно влиятельны. Вся моя работа направлена на то, чтобы сохранить благосклонность Людвига. Я собираю сувениры, чтобы привязать его к себе, коллекционирую знаки внимания, чтобы доставить ему радость. Вот уже несколько недель я позирую одному живописцу для портрета, который подарю Людвигу в залог любви.

Козима. Портрет? Из каких средств ты его оплатишь?

Вагнер. То есть как? Мои счета поступают в кассу двора. Нет, Козима, сейчас никаких публичных неприятностей. Я – на стороне короля. Столица принадлежит мне.

Козима. Ты прав. Неприятностей нужно избегать.

Вагнер. Вот и договорились. Ты разумная женщина. Чмокни меня, и давай, наконец, хорошенько отоспимся.

Козима. Я разбужу Ганса и открою ему все.

Вагнер. Ты решила погубить меня!

Козима. Он переедет в отель, в Мюнхен. Я целыми днями буду рядом с тобой: надо же переписать набело для короля твои мемуары. А Бюлов будет молчать о нашей сердечной привязанности.

Вагнер. Черта с два он будет молчать.

Козима. Будет, это моя забота.

Вагнер. А хоть бы и молчал. Что мне от него нужно, так это его восторженное сотрудничество. Не поручать же Лахнеру дирижировать «Голландцем».

Козима. Ганс будет дирижировать. И сделает эксцерпт из «Тристана». Ганс знает, что он нуль, хотя иногда и демонстрирует независимость. Господи Боже, ему пора кое-чему научиться. Если ты нуль, то и веди себя как нуль.

Вагнер. Хватит. Я приказываю тебе идти спать, и больше ни слова об этом.

Козима. Рихард, я жертвую тебе годы своей юности.

Вагнер. Ну! А я тебе – годы своей старости.

Козима. Хорошо, Вагнер. Ты отсылаешь меня, я повинуюсь. Но я тебя предупреждаю: Ганс не весь парализован.

Вагнер. Прошу тебя. Надеюсь, ты не позволишь себе никаких непристойностей с твоим мужем… Одно то, что ты наводишь меня на эту мысль…

Козима. Ведь он не должен ничего знать, так?

Вагнер. Но у женщины всегда могут найтись отговорки, уважительные причины…

Козима. А как я объясню ему ребенка, которого – со вчерашнего дня я в этом уверена – мы произведем на свет?

Вагнер. Еще и ребенок. Только этого не хватало.

Козима. Любимый, как ты ни возражай, как ни сопротивляйся, я не могу обойтись без тебя ни минуты. В своей жизни я любила только двоих мужчин: своего отца и тебя. Я знаю, я не красавица. (Падает на колени.) Не красота и не известность дают мне право притязать на твою любовь. Только моя любовь посягает на твою. Выслушай меня!

Вагнер. Ну и бешеная же ты баба!

Из-за красной портьеры, держа под мышкой парализованной рукой партитуру «Мерлина», выходит Бюлов.

Козима. Твой шейный платок развязался. Позволь, милый, я его завяжу.

Вагнер. Оставь, Козима. Вечно ты пристаешь.

Козима. Тихо, не шевелись.

Вагнер. Значит, мы продолжаем наставлять ему рога. Ты, конечно права, что он может нам сделать? Какой-то северо-германский кастрат, клавирщик. (Замечает Бюлова.) Слушай, прекрати. Не приставай.

Козима. Позволь оказать тебе эту услугу.

Бюлов. Грязная баба. И я, фон Бюлов, женился на грязной бабе из этой грязной семьи! Так мне и надо! (Падает в обморок.)

Вагнер. Ганс, дорогой Ганс, я не виноват, я подвергся нападению! (Прячется.)

Козима. Держи себя в руках, супруг мой. Интерпретировать в отрицательном смысле жизненную ситуацию, не предназначенную для постороннего взгляда, – ниже твоего достоинства. Слова, произнесенные тобой, мне неизвестны. Дочь Листа получила превосходное образование и безупречное воспитание не для того, чтобы терпеть поведение супруга, который падает в обморок, не умея сдержать своего недовольства. Я прошу тебя: опомнись, приди в себя.

Бюлов приходит в себя.

Разве не ты сам требовал от меня поклонения Вагнеру? Мы, женщины, нуждаемся в опоре, наша единственная сила – это сила любить, так что мое поклонение неизбежно должно напоминать любовь. Женщина, которая осталась бы нечувствительной к божественному излучению этого истинного пророка, была бы – в смысле ее восприимчивости – просто трупом. Но любовь к тебе, в которой я поклялась перед Богом в ту ночь, когда ты провалили увертюру к «Тангейзеру», эта любовь неугасима. Никакая демоническая сила не разлучит нас после той клятвы. Ты несешь ответственность перед нашей истинно германской супружеской любовью на низменность твоего подозрения.

Бюлов. Не сейчас, Коз. Подумай о моем состоянии.

Козима. Идея развода, разумеется, решительно отпадает, пока супруга Рихарда, несмотря на ее плачевное состояние, остается в живых. Взвесь хорошенько, Ганс, какие неизмеримые перспективы открываются перед тобой в королевстве Рихарда, а ведь ты не только в тот раз провалился в Берлине. Но к чему нам буржуазное преуспеяние. Ты аристократ, Ганс, аристократ по крови и аристократ в искусстве. Прусский дух и религия повелевают тебе служить там, где королевская, дарованная Богом, воля нуждается в твоей службе. Рихард – величайший композитор всех времен.

Вагнер. Поэт.

Козима. Величайший поэт. Величайший политик. Избавитель Германии. Он нуждается в нас. Он нуждается в тебе как в исполнительном помощнике для осуществления бесконечных творческих замыслов. Почему бы ему не нуждаться и во мне? Ему нужна помощница в будничных делах, например, секретарша, и, как тебе угодно это назвать, няня. Конечно, стыд и страх, травля, которой я подвергаюсь даже со стороны моего собственного супруга, не позволяют мне пребывать с Рихардом Вагнером под одной крышей. Завтра мы переезжаем в Мюнхен. Кстати, я уже оставила за нами номер у Шнауфера в «Баварском дворе». Тебе там будет обеспечен лучший врачебный уход, если наш маэстро вызовет меня к себе для работы. Как ты сам выразился, он трудится днем и ночью. Мы не принадлежим себе, Ганс. Мы слуги ордена. Слуги высшего дела. Наши бессмертные души, наша бренная плоть принадлежат Союзу Музыкантов и музыке будущего.

Бюлов швыряет партитуру «Мерлина» в мусорную корзину и снова падает в обморок.

Можешь выходить, Рихард. Бюлов покидает нас, но остается вагнерианцем.

Content

Петер Хакс
Козима фон Бюлов