Анастасия Дробина

Клад из сумочки

© Дробина А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Впоследствии Юлька Полундра утверждала, что весь этот сумасшедший дом начался в июле, в Лазаревском. Но Белка точно знала: ничего подобного. Все началось в Москве, на майских праздниках, когда во дворе их дома на Восточной буйно цвела сирень.

Стоял теплый вечер. Окна в квартире были распахнуты настежь, из музыкального центра доносились звуки Пятой симфонии Бетховена. Белка лежала на диване и, зажав уши ладонями, читала учебник по истории за восьмой класс. Разумеется, можно было выключить музыку и готовиться к уроку в тишине, но Белке почему-то это в голову не приходило. Неожиданно в унисон Бетховену заголосил мобильный телефон. Белка вытащила его из-под дивана и удивленно воззрилась на экранчик: звонила Соня.

Удивляться вообще-то было нечему. Старшая сестра звонила по нескольку раз в день, дабы осведомиться, пообедала ли Белка, сделала ли уроки, перевела ли текст по французскому и не забыла ли, что завтра в три у нее зачет по гаммам. Но именно сейчас Соня должна была находиться в Музее Тропинина[1] на Полянке. Музей был небольшой, всего шесть залов. В одном из них стояло старинное фортепьяно. Раз в неделю, в среду, в музее проходила «музыкальная экскурсия»: после осмотра экспозиции посетителям предлагалось сесть в удобные кресла в зале с фортепьяно и послушать небольшой концерт. За инструментом обычно находились студенты Московской консерватории. И как раз сегодня, в шесть часов, Соня Гринберг должна была выступать в «концертном зале» Музея Тропинина.

– Соня, что случилось? Ты что, еще не в музее?

– Белка! Ужас! Катастрофа! – голос сестры срывался от волнения. – Белка, я сейчас у Анны Леонардовны, ей плохо… Что-то с сердцем, я только что вызвала «Скорую»…

– Ой, кошмар!.. – ахнула Белка. Преподавательнице Сони, Анне Леонардовне, было уже за семьдесят, но она и слышать не хотела о том, что в ее годы проводить за роялем по пять часов в день вредно для здоровья. И вот…

– Белка, я никак не могу уйти, я должна поехать с Анной Леонардовной в больницу! У нее же никого больше нет!

– А как же твой концерт?!

– Я поэтому и звоню! Бери ноты – «Времена года» Чайковского, «Сборник мазурок» Шопена, Грига – и поезжай в музей!

– Что?.. Соня, но я же Грига не играю… Его трудно с листа читать… И Чайковского – только «Баркаролу» и «Святки», а Шопен – это вообще…

– Бэлла!!! Немедленно! У тебя мало времени! Я сейчас позвоню в музей, скажу, что ты играешь вместо меня! Твое концертное платье выглажено? Тогда бегом на троллейбус, как раз успеешь! Спасибо! Удачи! Спасай меня, Бэллочка! Ой, кажется, «Скорая» подъехала… Пока!

– Но Соня!..

В трубке запищали гудки. Белка с минуту растерянно смотрела на погасший экран телефона. Затем кинулась к шкафу.

Концертное платье выглажено НЕ БЫЛО! Не было – хотя, что греха таить, сделать это Белка должна была еще неделю назад. Но навалилась куча самостоятельных и контрольных, и день рождения у лучшей подруги Полундры, и зачет по сольфеджио, и последняя серия «Барсов Нью-Йорка», и… В общем, было много чего, и роскошное белое платье с декольте, купленное мамой в Вене, так и осталось болтаться в шкафу перекрученной тряпкой. Белка стянула его с вешалки и забегала по кухне в поисках утюга. Воткнув вилку в розетку, кинулась на балкон.

– Юлька! Юлька! Юлька-а-а!!!

– Ты чего орешь, горе мое? – басом спросили с соседнего балкона, и на нем появилась рыжая встрепанная голова Полундры. Из окна этажом ниже выглянула третья подруга – Натэла Мтварадзе.

– Белка, что такое?

– Ужас! Кошмар! Все, я умираю! Девчонки, мне конец!!!

– Сейчас будем, – хором сказали подруги.

Через пять минут Натэла, разложив на гладильной доске платье, двигала в складках утюгом и яростно ругалась по-грузински. Белка сооружала в ванной прическу, от волнения то и дело брызгая лаком себе в лицо, а Полундра швыряла ноты в папку, сверяясь со списком и поглядывая на часы. Все ужасно спешили. Но через десять минут, когда еще и половина платья не была приведена в пристойный вид, Юлька объявила, что они опаздывают.

– На троллейбусе, даже если сразу подойдет, – минут двадцать! А если ждать придется? И там от остановки еще по переулкам бежать? Нет, девчонки, не успеваем никак!

– Господи, что же делать?! – Белка готова была разреветься. – Я же обещала Соне… Она на меня надеется… Меня там уже ждут! А еще разыграться надо, я этого инструмента в глаза не видела!

– Что делать, что делать… Действовать! – В глазах Полундры зажегся опасный блеск. – Так… Натэлка… Где наши пацаны?

– В бассейне, у Батона соревнования! Сергей за него болеть пошел!

– Тьфу, нашли время… В кои-то веки понадобились – и нет их! Ладно. – Юлька решительно встала. – Тогда заканчивайте здесь с платьем, а я заводиться пошла!

Полундра исчезла. Вскоре в окно влетел душераздирающий звук ожившего мотора. Белка с Натэлой кинулись к окну. Внизу из открытого гаража торжественно выкатывался мотоцикл «Ява», принадлежащий Андрюхе Батону. Мотоцикл был старый, ездил с трудом, заводился по настроению и носил кличку «керосинка». Батон, впрочем, весьма им гордился. В восемнадцать лет он собирался сдать экзамены на права и уже легально ездить по Москве. Пока что Батон и его друзья ездили на «керосинке» по всем окрестным дворам и разрешения прокатиться нужно было выпрашивать у Андрюхи заранее.

– Батон ее убьет… – пробормотала Белка. – Как она только гараж открыла?

– Ключ под ступенькой, – пожала плечами Натэла, возвращаясь к утюгу. – Не убьет. Других вариантов у нас нет, тебя же надо спасать. Парни должны понять. А Юлька молодец!

Белка нервно вздохнула, кинула взгляд на часы и метнулась к зеркалу.

– Не старайся, – остановила ее Натэла. – Под шлем прическа все равно не влезет. Распустишь волосы и заколешь бантом, будет как раз то, что нужно! И не забудь куртку кожаную – хоть какая-то защита! А платье надевай прямо сейчас, там у тебя уже не будет времени!

– Но…

– Ты сама сказала, что нужно еще разыграться!

Через десять минут Белка в белом воздушном платье, кожаной куртке внакидку и с нотной сумкой за спиной вылетела из подъезда. Там уже вовсю тарахтела «керосинка». В седле высилась Полундра в кожаном дедовом пиджаке и джинсах. Рыжую голову венчал черный шлем. Второй шлем она протянула подруге:

– Быстрей, пока меня дед не видит! Куртку надевай, замерзнешь! Платье подбери со всех сторон, а то в колесо попадет! Крепко меня сзади держи! Сколько у нас времени?

– Восемь минут!

– Ат-тлично! Мимо Таганки на вокзал, а там вниз по Новокузнецкой и – переулками! Шлем надела? Держись! Главное – не превышать скорость у полиции под носом!

Последние ее слова утонули в яростном треске мотора. «Керосинка» подпрыгнула, рванула с места, заложила крутой вираж по двору, обдав пылью бабулек на скамейке, и с ревом скрылась в подворотне.

Ну, это была и гонка! Ветер свистел по сторонам, бил в забрало шлема, белое платье хлопало на ветру как парус. Полундра, налегая на руль, выжимала из старенького мотора все возможное. Со стороны это все напоминало, вероятно, кражу невесты. К счастью, до знаменитых пробок на Таганке было еще часа полтора, и к Павелецкому вокзалу они подлетели через три минуты. Там Полундра обогнала троллейбус, ловко нырнула в подворотню при виде полицейской машины, прокатила через дворы, выскочила на перекрестке Полянки и Ордынки и понеслась по тихим, заросшим сиренью переулкам.

Они успели вовремя. Белкины часики показывали без четверти шесть, когда Полундра лихо, как Терминатор, осадила мотоцикл у ограды двухэтажного старинного дома с колоннами.

– Здесь?!

– Да-а… – едва смогла выговорить Белка, у которой тряслись все внутренности. – Ну, Юлька… Ну, ты даешь…

– Платье в порядке? Не порвалось? Ну и беги тогда! Я тут ждать буду.

– А на концерт не пойдешь?

– Сдурела?! – фыркнула Юлька, стягивая шлем и блаженно встряхивая спутанной рыжей шевелюрой. – Хочешь, чтоб я опять на весь зал храпанула? Как на твоем отчетном? И «керосинку» одну оставлять нельзя. Еще эвакуатор заберет… Мне Батон тогда точно башку отвинтит! Иди, ни пуха ни пера!

Белка слабо улыбнулась и на дрожащих ногах побрела к ограде.

В крошечном туалете музея, где Белка попыталась наспех привести себя в порядок, обнаружилось, что где-то потерялся бант. К счастью, в глубине нотной сумки обнаружились две заколки-звезды нелепого красного цвета, совсем не подходящие к концертному платью. Но делать было нечего: Белка кое-как сделала себе хвосты, умылась и выбежала из туалета. У нее было еще несколько минут, чтобы опробовать незнакомый инструмент.

«Концертный зал» был маленьким, уютным, со старинными шкафчиками и столиками по углам. На стенах висели картины в рамах. Никого еще не было: лишь в соседнем зале охранник возился с проводкой. Белка видела только его спину в камуфляжной куртке, на которой большими буквами было написано название охранной фирмы. Прочитав его, Белка фыркнула: фирма называлась «Фарлаф».

Подойдя к пианино, она подняла полированную крышку, установила ноты на подставку и прикоснулась к прохладным клавишам. Инструмент отозвался мягким, мелодичным аккордом. Мельком Белка взглянула в сторону – и вдруг с удивлением заметила, что в зале она не одна.

Высокий темноволосый мальчишка в джинсах и черной футболке сидел у стены возле окна. На вид ему было лет шестнадцать-семнадцать. На коленях у парня белел лист плотной бумаги. Рядом в коробочке лежали карандаши. Оправившись от первого испуга, Белка поняла, что это, скорее всего, студент художественной школы или училища. Свет из окна падал на худое загорелое лицо парня, и Белка невольно изумилась: где он мог так загореть к середине мая? А глаза под густыми бровями были зелеными, как у… русалки. Сообразив, что сравнение вышло дурацкое, Белка невольно хихикнула. Парень резко обернулся – и уставился на Белку с таким изумлением, что ей сразу же стало не по себе.

Неужели она так ужасно выглядит? Конечно, с этими идиотскими заколками… И платье, понятно, измялось по дороге, и волосы растрепаны как веник… «Вот так всегда! – в отчаянии подумала Белка, утыкаясь в ноты и беря раскатистое арпеджио. – Вот всю жизнь так! Только попадется кто-то приличный – обязательно или на голове раскардаш, или прыщ на лбу выскочит! И что за наказание!.. Ну вот чего, спрашивается, уставился?! Сидел бы себе и дальше рисовал…» Но, играя с листа сложного Грига, Белка чувствовала, что зеленоглазый парень по-прежнему не отрывает от нее взгляда. В груди начал подниматься жар, прохладный вечер внезапно стал душным. «Господи, да что же это такое! – разозлилась Белка. – Ты работать пришла или что?! А ну приди в себя, бессовестная! Вздумала – на концерте глазки строить! Все – смотрим в ноты и играем!» Она сосредоточенно взяла несколько аккордов из Шопена – и заметила, что зеленоглазый парень встал и направляется прямо к ней.

Заговорил он еще на ходу:

– Comtesse, vous jouez parfaitement. La robe vous va tres bien![2]

– Merci, vous ete gentils[3], – машинально, как на уроке французского, ответила Белка. «Ой, мама… Так он еще и француз?! А у меня произношение неправильное…»

– Qu’est-ce que vous faites isi?[4]

– Excusez-moi, je ne vous comprends pas…[5] – пролепетала совсем растерявшаяся Белка.

– Vous ne comprenez pas? Il me semble qi’il vaut mieux que vois parliez anglais[6]?

Только этого не хватало! Белка в упор посмотрела на парня, уверенная, что он над ней издевается. Он не издевался. Более того, в его зеленых глазах читались замешательство и явный испуг. И вдруг Белка все поняла: «Псих! Просто псих! За какую-то графиню меня принимает! В Интернете начитался чего-то и свихнулся! Тьфу, ну вот всегда мне везет!!!»

К счастью, в это время в зал начали входить экскурсанты. Они чинно расселись по банкеткам вдоль стен. Старушка-хранительница сообщила, что сегодня для гостей музея будет исполняться пьесы из «Времен года» Чайковского, «Утро» Грига и мазурка Шопена. Белка поклонилась из-за пианино и взяла первый аккорд.

Концерт прошел как во сне. То и дело звучали аплодисменты, и Белка улыбалась привычной «рабочей» улыбкой, глядя поверх голов зрителей. Она видела, что зеленоглазый художник по-прежнему стоит рядом с пианино и не сводит с нее глаз. По спине бегали горячие мурашки, пальцы словно сами собой носились по клавишам, а в висках бухало: «Мамочки… Мамочки… мамочки мои…» Еще никто и никогда, за все ее четырнадцать лет, не смотрел на нее так.

Наконец концерт закончился. Бурно похлопав пианистке, зрители начали подниматься. Взглянув на свои часики, Белка удивилась: прошло всего-навсего полчаса. Ей казалось, что она играет целую вечность, боясь взглянуть в сторону и наткнуться на зеленые, внимательные глаза. Не дожидаясь, пока последний зритель выйдет из зала, она схватила свои ноты и помчалась прочь.

К счастью, Полундра никогда не задавала ненужных вопросов. Увидев подругу, опрометью несущуюся по переулку, она сразу нажала на стартер, и «керосинка» взревела.

– Живо садись, рвем когти! Держи шлем!

Белка торопливо нахлобучила шлем и вскочила на мотоцикл.

– Щас убью обеих на фиг! – грозно сказал Батон, когда мотоцикл с отчаянными девицами вкатился во двор и остановился у подъезда. – Вам кто разрешил технику без спросу брать?!

– А у кого спрашивать было?! – Полундра, стянув шлем, воинственно тряхнула рыжими волосами. – У тебя соревнования, а нам кровь из носу ехать надо было! Форс-мажор, концерт горел! Тебе Натэлка разве не рассказала?

– Рассказала… – проворчал Батон, придирчиво осматривая «керосинку». – Ты как на перекрестках, нормально? Не гнала?

– Вот чесслово, ползла на пузе! Зуб даю! – на голубом глазу соврала Полундра. Белка вспомнила лихой вираж на углу Ордынки и нервно вздрогнула. Батон недоверчиво посмотрел на обеих:

– Чтоб больше не было мне!.. Форс с моржом у них, видите ли… А у «керосинки» и так скоро движок отвалится! Бензина не напасешься! Гринберг, а вас никто не видал, когда вы со двора выезжали?

– Кажется, никто, – ответила вместо Белки Полундра, посмотрев на подругу с большим подозрением. – Белк, а что случилось-то, кстати? Что ты как ненормальная из музея вылетела? Я подумала, ты там какую-нибудь статую ценную на пол навернула и срочно линять надо…

– С ума сошла, какую статую?! – У Белки из глаз предательски брызнули слезы. – Я… Я просто перенервничала! И устала! И… И вообще, боялась! Я… спать хочу!!!

Она кинулась в подъезд. Дверь хлопнула на весь двор. Полундра и Батон озадаченно уставились друг на друга:

– Чего это она?..

– Чего-чего… Творческая личность! – пояснила Юлька, воздев палец к темнеющему небу. – Не то, что ты – кирпич водоплавающий! Загоняй «керосинку», пошли к Натэлке ужинать! Я отсюда слышу, как там Атаманов котлетами чавкает! Вот жуть как есть всегда хочу… после классических концертов!

– Бэлла, вы просто с ума сошли! Это уму непостижимо! Разве так можно, господи? – причитала Соня, расхаживая в ночной рубашке по комнате и хватаясь за голову. – Вам же нет шестнадцати! У Юльки – ни водительских прав, ни документов на машину! А если бы полиция?!. А если бы авария? А если бы…

– Ты просила меня помочь. – Белка лежала в постели и смотрела в потолок. – Я сделала все, что могла.

– Да если бы я знала!.. Ты хотя бы шлем надевала?

– Конечно. Не беспокойся.

– Как я могу не беспокоиться, если я за тебя отвечаю?! – взвилась Соня. – А что бы я маме сказала, если б ты упала с мотоцикла? И попала бы в больницу? Или вообще, не дай бог… Представляешь, мама возвращается с гастролей, и я ей говорю… Бэллочка, господи, что с тобой?!

Белка молчала. По ее щекам текли слезы.

– Бэллочка! – старшая сестра взволнованно присела на край кровати. – Что случилось? Что с тобой такое?! Ты обиделась? Прости… но я же в самом деле перепугалась! На этом драндулете нестись через центр города у всей полиции на глазах! Бэллочка, ну почему ты плачешь? У тебя ничего не болит?

– Нет, ничего… Соня, честное слово, я просто очень устала… – прошептала Белка, отворачиваясь к стене. От рыданий сжималось горло. Но она точно знала: о сегодняшнем вечере, о зеленоглазом «французе», о нескольких фразах, которыми они перебросились на чужом языке, она не расскажет никогда и никому. Даже лучшим подругам. Даже Соне. И они с этим парнем не увидятся больше никогда. Ни-ког-да…

Соня внимательно посмотрела на младшую сестренку. Наклонившись, поцеловала ее в мокрую щеку, погасила свет и молча вышла из комнаты.

Два месяца спустя вся компания Юльки Полундры, плюс Соня, плюс Юлькин дед Игорь Петрович и старший брат Пашка вылезали из машины в переулке приморского поселка Лазаревское. Солнце пекло по-южному. Пахло магнолией и морской солью. Высоко в синем, чистом небе кричали чайки, и жизнь казалась восхитительной штукой.

Еще весной ребятам и в голову не могло прийти, что на каникулах они всей компанией окажутся у моря. Но в мае грянули сразу две оглушительные новости. Во-первых, старенькая «Волга» Юлькиного деда, отставного генерала Полторецкого, приказала долго жить. Огромная семья Полторецких скинулась и купила Игорю Петровичу большущий страховидный джип, в который свободно мог уместиться, по словам счастливого хозяина, батальон пехоты. Во-вторых, Юлькина тетя Марьяна собралась в Афины, в гости к дочери.

Полундра всегда считала, что чем больше у человека теток, тем тяжелее ему живется. А если тетушек целых восемь, то жизнь по временам превращается в сплошной кошмар. «Да мне давно орден дать надо! – жаловалась Юлька друзьям, когда в гости сваливалась очередная родственница. – За заслуги перед семьей, первой степени!»

– «Три тетушки живут у нас в квартире. Как хорошо, что три, а не четыре!»[7] – цитировал классику старший брат – и убирался к друзьям в общежитие. Юлька ему люто завидовала.

Судите сами: с появлением теток квартира немедленно перегораживается сумками и баулами так, что ногу свернешь, пока проберешься в туалет. Повсюду носятся сопливые братья и сестры, падают, ревут, хватают без спросу твои вещи. На кухне – бесконечные посиделки с воспоминаниями. По телевизору вместо любимого сериала «Барсы Нью-Йорка» изволь смотреть с мелюзгой дурацкие мультики. На твоей кровати спит тетка со старшей дочкой, а ты сама – на полу, на надувном матрасе. Всю ночь кто-то ноет, хнычет и просится на горшок. Тебя целуют в щечку, как малолетнюю дурочку, восхищаются, как ты выросла, ужасаются, разглядывая твой дневник. В конце концов начинается самое противное: «Почему ты все время в джинсах? Почему ты гоняешь на мопеде? Что за жуткую музыку ты слушаешь? Почему коленки сбитые? Почему синяк под глазом? ТЫ ЖЕ ДЕВОЧКА!!!» С родственницами Юлька не спорила, поскольку дело это было безнадежное, но во время их визитов предпочитала появляться дома лишь поздним вечером.

Однако от двух теток польза определенно имелась. Тетя Клава и тетя Марьяна жили у Черного моря. И каждые летние каникулы Юлька отправлялась в гости – то в крымский город Евпаторию, то в поселок Лазаревское под Сочи. В этом году ее ожидали в Лазаревском. Помимо племянницы, тетя Марьяна обычно принимала у себя кучу отдыхающего народу, сдавая летний домик во дворе и строительный вагончик, переоборудованный под коттедж. Но на майских праздниках тетя Марьяна позвонила сестре в Москву и сообщила, что старшая дочь, живущая с мужем в Греции, зовет ее в гости на все лето. Тетя Марьяна была рада, но ужасно сокрушалась по поводу того, что не сможет, как обычно, сдать свой домик курортникам. Вот если бы нашлись какие-нибудь родственники или добрые знакомые, на которых не страшно будет оставить участок и дом… Этих знакомых тетя Марьяна согласилась бы пустить даже за четверть цены – но где же набрать сразу столько народу?.. Юлькина мать пообещала опросить своих московских знакомых. Разговор этот происходил при Юльке, которая тут же предложила: «Мам, а давай я всех своих спрошу! Вдруг повезет? У деда в академии как раз в июле приемные заканчиваются! И у Сони Гринберг конец сессии! И Пашка все экзамены сдаст! Как раз всей компанией в дедов джип запихаемся и поедем!»

Слов на ветер Полундра не бросала и за дело взялась решительно. К вечеру того же дня уже было известно, что бабушка Натэлы, актриса Нино Мтварадзе, как раз в июле заканчивает гастроли в Сочи и будет не прочь отдохнуть в Лазаревском пару недель. Согласились ехать и Соня с Белкой. Услышав, что едет Соня, Юлькин старший брат Пашка немедленно объявил, что едет тоже («Королева моя, должен же там кто-то отгонять от тебя аборигенов!»). Соня не спорила. Ей казалось, что младшей сестре необходимы морской воздух и солнце. В последнюю очередь примчались Атаманов и Батон, объявившие, что они тоже люди и тоже хотят на море, а переговоры с родителями уже ведутся. В этих переговорах приняли участие бабушка Натэлы и дед Юльки, которых знал и уважал весь дом. Таким серьезным людям родители мальчишек готовы были доверить своих раздолбаев. К тому же оказалось, что отчим Сони и Белки тоже собирается в Сочи по делам со дня на день.

Так и вышло, что десятого июля развеселая компания с рюкзаками и сумками вывалилась из джипа на Черешневой улице. Юлька Полундра знала поселок как свои пять пальцев и возбужденно рассказывала:

– Вот увидите, здесь все клево! До моря – три минуты бегом! У дельфинов брачный сезон, прямо к берегу целоваться подплывают, сами увидите! Киношка рядом! До рынка одна остановка на трамвае! Весь двор в черешне, можно прямо с веток объедать, тетя Марьяна разрешает! Бычков ловить можно! И креветок! И мидий! Белка, чего «фуй»?! В Москве морепродукты бешеных бабок стоят, а здесь только собирай!

– Соседи не шумные? – деловито поинтересовалась Натэла. – Бабушке после гастролей отдыхать надо.

– Нет, там два брата и сестра через забор живут, у них тихо всегда. Ленка – инвалид, в кресле-каталке… А какие у тети Марьяны розы!.. Вы таких никогда в жизни не видели! И вообще красота такая, что супер-пупер! У Нино Вахтанговны творческий подъем будет – зашибись, слово даю!

Разговаривать тихо Юлька Полундра не умела. Встречные прохожие с улыбкой смотрели на рыжую взъерошенную девчонку в драных оранжевых шортах, зеленой майке и бейсболке, надетой козырьком назад.

– Ключи тетка у соседей оставила! – объявила Полундра. – Дед, я им сейчас покричу.

– Всем лечь! – драматическим шепотом объявил девятнадцатилетний Пашка. – Штормовое предупреждение, включается противотуманная сирена!

– А чего ты дразнишься?! – обиделась Юлька. – Ну и кричи тогда сам!

– Да нет, давай уж… Сейчас я только за столб покрепче ухвачусь. Соня, зря ты такое платье надела, тебя сейчас в открытое море унесет!

Соня, ужасно хорошенькая в белом сарафане с пышной юбкой, только отмахнулась. Юлька свирепо посмотрела на брата, набрала побольше воздуху и взвыла:

– Ю-у-у-у-урка!!! Ро-о-о-омка! Мы приехали-и-и-и!

За соседним забором что-то грохнулось и покатилось. Прямо из-под ног у Полундры с воем вылетел и скачками понесся вниз по улице полосатый кот. Где-то испуганно заплакал ребенок.

– Восхитительно! – ехидно сказала Соня. – Абсолютно оперная постановка голоса! Игорь Петрович, вы не пытались учить Юлю вокалу? Мне кажется, она имела бы бешеный успех…

– У меня ни голоса, ни слуха, одна убойная сила! – жизнерадостно ответила Полундра вместо деда. – Зато парад без рупора могу принимать! Ну вот, уже идет кто-то…

За забором действительно слышался странный стучащий звук. Калитка открылась. За ней стояла и улыбалась девушка лет двадцати в красном застиранном платье. Ее темные волосы были небрежно заплетены в две косы, в зеленых глазах прыгали солнечные зайчики. Девушка тяжело опиралась на костыли.

– Ленка! Упс! – ошарашенно воззрилась на нее Полундра. – Ты это как же?!. А где твоя коляска? Тебе что, операцию все-таки сделали?! Юрка денег заработал, да?! Будешь ходить теперь?! Блин, ура-а-а-а!!! Наконец-то! Ура-а-а, да здравствует все на свете! – Она кинулась на шею девушке, и та неловко ухватилась рукой за калитку. На лице ее появилась бледная улыбка.

Жара начала спадать только к сумеркам. Усталое солнце сползало в море, полосуя розовыми лучами двор, заросший черешней, виноградом и розами. Каменные потрескавшиеся плиты двора были еще горячими. Вокруг дома бесшумно шмыгали кошки, в зарослях винограда вскрикивала горлинка. На веревке болталось пять мокрых купальников и четыре штуки плавок. Под ними лежала гора шлепанцев.

Было решено, что парни во главе с генералом Полторецким селятся в хозяйском доме, а девицы под командованием Сони – в летнем домике с кухней внизу и огромной крытой верандой на втором этаже. В строительный вагончик в дальнем конце двора Натэла решила поселить бабушку. Прибытия актрисы Мтварадзе ожидали завтра к вечеру.

– Натэлка, нельзя же так! – возмущалась Полундра. – Нино Вахтанговна – целая народная артистка, а ты ее в эту будку отправляешь! Жесть какая-то! Нет, ты как хочешь, а бабушку надо в дом! Там весь первый этаж пустой! И кровать классная, и телик, и туалет приличный…

– Юля, я лучше знаю, что ей надо! – пропыхтела Натэла, волоча через участок гору подушек и свернутый матрас. – Вот увидишь, она приедет с гастролей, скажет, что она умирает, никогда больше на сцену не выйдет и ей ничего, кроме тишины, не нужно! А вагончик далеко стоит, там тихо, розы вокруг…

– Тогда надо будет внутри помыть и хорошую кровать туда отнести! – деловито сказала Полундра. – Сейчас парни вернутся, я их припрягу.

– Смотри! – Натэла взглянула через забор. – Там у соседей, кажется, такой же вагончик стоит!

За забором, на соседском участке, действительно темнело оплетенное диким виноградом сооружение со снятыми колесами. На запертой двери висел массивный замок.

– А-а, это… Да, точно такой же. Тетя Марьяна где-то сразу два достала, и один сразу соседу продала. Хорошая вещь! Они его обычно тоже отдыхающим сдают… Да куда пацаны-то пропали?!. Купаться, что ли, опять убежали?

Заглянув в домик, Юлька обнаружила там только Белку, лежащую на кровати и глядящую в потолок.

– У тебя ничего не болит? – ворчливо осведомилась Полундра. – Что-то ты грустная… На солнце не перегрелась? Есть не хочешь?

Белка вяло отмахнулась.

– А я хочу! – решительно объявила Юлька. – А Натэлка только еще на рынок собирается! Я ее знаю, она там все ряды обойдет и всем продавцам нервы вымотает, это часа на два! А потом еще будет полдня над этим своим мясом стоять! И Атаманова от кастрюли гонять, чтоб куски не тырил!

– Зато вкусно получится!

– Это точно, – согласилась Юлька. По мнению друзей, стряпню Натэлы можно было свободно подавать в самых лучших ресторанах. Однако всей этой вкусноты еще надо было дождаться, а Юлькин желудок уже давно играл военный марш.

– Слушай, ну пойдем хоть на набережную, чебуреков купим! – взмолилась она. – У меня кишки в узел закручиваются! Сейчас уже не жарко, хорошо, идем!

Белка вздохнула и нехотя стала подниматься.

Приморская улочка была почти пуста. Юлька неслась вдоль набережной размашистым матросским шагом.

– Не пойму, куда он делся… Тут же всю жизнь дядя Махаз чебуреками торговал! Опять, что ли, на свадьбу к кому-то уехал?! Ничего, сейчас до конца улицы пробежимся, заодно, может, наших встретим, там рынок, и… О! Ромка! Ромка соседский! Сидит, весь из себя красивый! Здорово, Ромка, это я приехала!!!

Полундра отпустила руку подруги и помчалась в сторону моря. Там под огромным каштаном расположился уличный художник. Он сидел на матерчатом складном стульчике, рядом, приколотые на самодельный фанерный стенд, висели его работы, а стул для клиентов был пуст. Услышав истошный Юлькин вопль, он обернулся. Полундра кинулась к нему, и через минуту они с парнем уже обнимались и колотили друг друга по плечам и спине.

– Ромка, ты как?! Нет, ну ты как?! – орала Полундра. – Я только днем приехала, с друзьями и дедом! У вас-то как дела? Юрка где сейчас? В отпуск приехал? Слушай, а что, Ленке операцию сделали все-таки, да?! Она нам открыла – и без коляски, на костылях! Сама до калитки дошла, вот круто! Где вы с Юрцом бабки-то взяли? Что продали? Слушай, ну как же здорово! А думали, что безнадежно! Сам-то как? Экзамены сдал? Мог бы и в гости зайти хоть раз в Москве-то! Белка, Белка, иди сюда скорее, где ты там?! Господи, корни пустила, что ли?! Иди сюда, я тебя с Ромкой познакомлю!

Корни Белка не пустила. Но ноги напрочь отказывались идти. Потому что в двух шагах от нее стоял в обнимку с Полундрой зеленоглазый смуглый парень в майке-тельняшке. Тот самый, который заговорил с ней по-французски два месяца назад в «музыкальном зале» тропининского музея. Тот, который принял ее за неведомую графиню. Тот, кто каждую ночь снился ей, и Белка ничего не могла с этим поделать. И никому-никому не могла об этом рассказать.

«Я сошла с ума», – грустно подумала она, отказываясь верить собственным глазам. Но поверить все же пришлось. Потому что с фанерного стенда на нее смотрел ее собственный портрет. Акварель была написана так точно, что Белке казалось – она смотрится в зеркало. Да, это она… Нелепая прическа с хвостами, схваченными красными заколками-«звездами»… Белое платье с открытыми плечами… Все, как было в тот теплый вечер, когда она играла Чайковского в музее! «Боже мой, какая я тут красивая…» – машинально подумала Белка, не зная, чего ей больше хочется: подойти и познакомиться или повернуться и сбежать.

– Белка, да что ты как памятник стоишь?! – Полундра за руку подтащила подругу к художнику. – Знакомься вот! Это Ромка Ваганов! Сосед наш, Ленкин младший брат! Между прочим, в Москве учится, в художественном! Глянь, как круто рисует! Хочешь – он и тебя изобразит! Ромка, дашь скидку по старой дружбе? Ой… а это кто? А это что у тебя?! Ой! Это же… наша Белка, что ль?! Ой… ЭТО КАК?!

Зеленые глаза Ромки смотрели на Белку в упор.

– Привет, – сказал знакомый голос, столько дней слышавшийся ей по ночам. – Я Роман. Надо же, ты и правда похожа… на нее.

– Похожа?! – завопила Полундра. – Да копия! Одно лицо! Вы что, с ней знакомы, что ли?!

– Откуда? – Роман наконец отвернулся и теперь смотрел через плечо чуть живой Белки на темнеющее море. – Это… с одного портрета старинного копия. В Москве делал.

Он обращался к Белке, но при этом не смотрел на нее. На его скулах горели два алых пятна. Голос звучал хрипло. Белка, отчетливо понимая, что Роман врет, что он тоже узнал ее, не смогла даже кивнуть. Лишь едва заметно пожала плечами. В горле стоял комок.

– Убиться можно, как похожа, – недоверчиво сказала Полундра, переводя взгляд с бледного лица подруги на акварельный портрет. – Ну ладно… Ты долго здесь еще будешь?

– Посижу пока, может, кто подойдет. – Роман по-прежнему смотрел в сторону. – Если вы приехали, то Ленке там одной не страшно будет.

– А Юрка где?

– Не знаю. Сказал – поздно придет. – Ромка сел на свой стульчик и старательно принялся накалывать на мольберт новый лист бумаги. Девчонки растерянно переглянулись и потихоньку отошли.

Среди ночи Полундра проснулась от странных звуков. Села на скрипучей тахте, повертела головой. Было темно. У стены безмятежно сопела Натэла, с Сониной кровати тоже доносилось ровное дыхание. Но рядом, на раскладушке, где вечером улеглась Белка, было пусто. Юлька вскочила и вышла за дверь.

Белка сидела на веранде за деревянным столом – там, где они недавно весело поедали приготовленное Натэлой мясо с картошкой и строили планы на отдых. Уронив голову на руки, подруга тихо всхлипывала. Юлька, подбежав, уселась рядом, участливо обняла ее за плечи:

– Белк, ты чего? Болит что-нибудь? На солнце пересидела, да? Хочешь, я Соню разбужу?

– Нет… Не надо… Иди спать… – пробулькала Белка.

– Щас! – свирепо заявила Полундра. – Я спать пойду, а тебя тут реветь оставлю, да? Ты меня за кого держишь?! Чего случилось, я спрашиваю?

Белка, не отвечая, продолжала хлюпать носом. Из деликатности Полундра тоже помолчала несколько минут. Затем грозно сказала:

– Если кто обидел – ты мне только пальцем покажи! Пойду и морду набью! Если надо – Атамана с Батоном до кучи возьму и любого под орех разделаем!

– Вот! Только это и умеешь! Всю жизнь как пацан проблемы решаешь! А я… А мне… Ой, сил моих больше не-ет…

– Так. – Полундра поднялась. – Пойду-ка я Натэлку распинаю, раз такое дело. И пацанов.

– Не-е-е-ет!!! Только этих долбецов мне тут не хватало!!!

– Вах, что случилось?.. – послышался сонный голос, и на веранде появилась Натэла в ночной рубашке. Увидев зареванную Белку и насупленную Полундру, она молча спустилась в кухню и вернулась с огромным кувшином гранатового сока и тремя стаканами.

– Сейчас попьем соку и поговорим спокойно, – объявила она, ставя стаканы на стол. – Белка, ради меня, успокойся. Проснутся парни, а им ничего знать не надо. Что они понимают в этих делах?

– Откуда… ты… знаешь?.. – икнула Белка.

– По-моему, ты влюбилась, – пожала плечами Натэла. И, придвинув полный стакан ошарашенной Белке, села напротив и улыбнулась: – Мы слушаем тебя, дорогая.

Через полчаса на веранде воцарилась мертвая тишина. Юлька молча смотрела в одну точку. Натэла, хмурясь, постукивала пальцами по столешнице. Убитая горем Белка пила третий стакан сока.

– То есть ты зуб даешь, что там, в музее, тогда был Ромка? – в десятый раз спросила Полундра.

– Всю челюсть, если тебе надо! – всхлипнула Белка. – Я его знаешь как запомнила!

– Люди очень похожие бывают! Вон, Пашку нашего постоянно с каким-то актером сериальным путают! На улицах девчонки пристают, автограф просят!

– А он? – заинтересовалась Натэла.

– Дает, когда Соня не видит! – засмеялась Полундра. Но тут же осеклась, заметив, что Белка снова расплакалась.

– Перестань реветь, прошу тебя, – нахмурилась Натэла. – Высморкайся и давай еще раз по порядку. Что, ты говоришь, он делал в музее?

– Рисова-а-ал…

– Не помнишь, что именно?

– Да что я, приглядывалась? И какая разница?! Я вообще туда работать приехала! Сразу же за инструмент села, начала разыгрываться, а он… он подошел и заговорил по-французски! Назвал меня графиней и спросил, что я здесь делаю! Ты знаешь, как я перепугалась! Решила, что псих попался! В музеях, понимаешь, всякие бывают… Весь концерт потом с такта сбивалась!

– И что ты ему сказала?

– Сказала, что я его не понимаю! И после концерта тут же низкий старт взяла! Хорошо еще, что Юлька «керосинку» сразу смогла завести!

Полундра вдруг схватилась за голову и вытаращила глаза.

– Упс, девчонки! Это тогда точно Ромка был! – увидев изумленные глаза подруг, она шепотом пояснила: – У них бабка была заслуженная учительница республики, всю жизнь языки преподавала! Они и на французском, и на английском как по-русски шпарят!

– Господи, да что же это такое… – прошептала Белка, обхватывая голые плечи руками. – Но тогда я вообще ничего не пойму… Зачем же он сегодня притворился, что меня не знает? Зачем?! Все равно же узнал, я же видела!

– Белка, – осторожно начала Натэла. – Ты только, пожалуйста, не обижайся, но… может, тебе показалось? Может быть, он действительно тебя не помнит? Вы ведь один только вечер виделись! И два месяца прошло! Ромка мог в самом деле забыть!

– Мог, конечно! – Белка яростно высморкалась в подсунутое Полундрой полотенце. – Но почему тогда у него мой портрет на стенде висит?! И он еще говорит, что это не я, а какая-то там старинная картина! Врет и не краснеет! Как будто я саму себя не узнаю!

– И в самом деле… – растерялась Полундра. – Натэлка, верно тебе говорю: у него там Белкин портрет! Похож ужасно! Мы с ней обе видели! Не могли же мы вдвоем с катушек съехать?!

– Так. – Натэла решительно вылила остатки сока в свой стакан и повернулась к Юльке. – Давай еще раз, по порядку, расскажи все, что ты про этого Ромку знаешь. Все-все вспоминай! Это важно!

Полундра ответственно наморщила лоб и закатила глаза, вспоминая.

Семью Вагановых Юлька знала с раннего детства. С Ромкой, который был двумя годами ее старше, они лето напролет играли то в индейцев, то в космических пришельцев, то в пиратов. Иногда к ним даже присоединялась Ленка, которая тогда еще бегала на своих ногах. Самый старший брат, Юрка, этими играми не увлекался: он был уже взрослым парнем. Вагановы были большим и дружным семейством, бабушку-педагога уважал весь поселок, мать с отцом работали в местной больнице. С детских лет дети Вагановых учили иностранные языки, а Ромка, который с младенчества не выпускал из рук карандашей, даже ходил в художественную школу. Но все рухнуло восемь лет назад, когда на крутой горной дороге перевернулся пассажирский автобус. В автобусе были Ромкины родители и сестра. Мать с отцом погибли. Ленку удалось спасти, но ходить она больше не могла. Все невеликие сбережения семьи ушли на похороны, и дети Вагановы остались с бабушкой.

Нину Георгиевну не сломило страшное горе. Она не отдала Ленку в интернат для инвалидов, хотя ей предлагали это, и на свою зарплату учительницы подняла на ноги внуков. Старший, Юрка, успел до армии окончить электротехнический колледж, – как ни настаивала бабушка на одиннадцати классах и высшем образовании. Получив специальность электрика, он ушел в армию. А отслужив в ВДВ, уехал в Москву зарабатывать деньги. Почти сразу же, окончив среднюю школу, засобирался поступать в московский художественный колледж и Роман. Денег, чтобы платить за его учебу, у бабушки не было: Вагановы едва сводили концы с концами. Но Ромка умудрился поступить на бесплатный курс: посмотреть на его рисунки, представленные на конкурс, сбежался весь преподавательский состав училища. Романа Ваганова приняли без экзаменов, и он остался в Москве, у старшего брата. Через месяц умерла бабушка, и Лена осталась в Лазаревском одна.

– Надо же, какой этот Ромка молодец… – прошептала Белка. – Пройти такой серьезный конкурс… Просто умница!

– Ну да, не дурак! – гордо подтвердила Полундра. – Читать любит, книжки толстенные, как у Натэлки нашей. А летом сюда возвращается, Ленке помогает. По вечерам вон на набережной сидит, портреты отдыхающих рисует. Говорит, что хорошие деньги дают! – Она встала и босиком зашагала по серебристому от лунного света полу веранды.

– Итак, что мы имеем на круг? Ромка учится в Москве, в музее быть вполне мог, рисовать там мог и Белку нашу закадрить мог. Так?

– Так, – хором подтвердили Натэла и Белка.

– Допустим, понравилась ему Белка. Вопрос: зачем по-французски говорить? Зачем ее графиней какой-то называть? Повыделываться, что ли, захотел?

– Глупо, по-моему, – дернула плечом Натэла. – Это ведь случайность, что наша Белка тоже французский знает! А если бы она его вообще не поняла?

– Может быть, он знаком с какой-то графиней, на которую я похожа? – грустно сказала Белка. – И просто меня с ней перепутал?

– Графиня четырнадцати лет?! В Москве?! – фыркнула Полундра. – Натэлк, как думаешь, может, во Франции еще графини остались?

– Наверное… но как Ромка мог с ней познакомиться? Он же не был за границей?

– Может, по Интернету? – предположила Белка.

Подруги дружно пожали плечами. Белка тяжело вздохнула и, отвернувшись, уставилась в темноту сада.

– Ничего не понимаю… Юлька! – Она вдруг привстала. – А что это там свет горит?

– Где? – Полундра вытянула шею.

– Да вон, в вагончике! Не у нас, а через забор!

Полундра перегнулась через перила веранды. В крошечном окошке соседского вагончика в самом деле что-то слабо светилось.

– Хм… Сдали они его уже, что ли? – пожала плечами Полундра. – Что-то я там днем не видела никого. Ой! Девчонки! А там, кажется, дерутся! Точняк, дерутся!

По освещенному окошку вагончика метались, сцепившись, две тени. Полундра немедленно перемахнула через перила веранды и понеслась через темный сад к забору.

Вскоре она вернулась озадаченная:

– Ничего не пойму… Когда я подбежала, уже все тихо было. И свет погас… Неверное, не дрались, а просто дурака валяли. А потом спать легли. Не, я завтра к Ленке в гости пойду и спрошу, на фига она ненормальных отдыхающих запустила! Еще спалят им вагончик! И пол-участка!

Белка только вздохнула. На поведение неведомых отдыхающих ей было совершенно наплевать. Жизнь казалась огромным океаном тоски.

Но на другое утро, на море, все горести и печали выскочили у Белки из головы. На чистом небе не виднелось ни одного облачка. Остывшая за ночь пляжная галька приятно холодила босые ступни, новый желтый купальник сидел на фигуре великолепно. Над головой кричали чайки, и жизнь снова была прекрасна.

Они просидели на пляже до обеда. Отбили все ладони, играя в волейбол, устроили заплыв до буйков, насобирали выглаженных волнами розовых ракушек. А когда Батон с Атамановым вздумали обучать Белку плавать брассом, ей стало вовсе не до страданий: захотелось попросту остаться в живых до конца каникул. Пашка с Полундрой ловили крабов под камнями и складывали их в Сонину шляпу: до тех пор, пока этого не заметила хозяйка головного убора. После этого крабы отправились прямым рейсом назад в море, Юлька спаслась бегством, а хохочущий Пашка был настигнут невестой в двух метрах от берега.

– Сейчас Сонька его утопит раз и навсегда, – убежденно сказал Батон. – Стольник ставлю.

– Накрылся твой стольник! – хихикнула Полундра, высовываясь из-за камней. – Вон – уже целуются! Пацаны, кто со мной купаться?

– Юля, вы уже цвета мерзлой курицы! – озабоченно сказала вернувшаяся Соня. – Ваши родители потом скажут, что я за вами не смотрела! И будут правы!

– А ты скажи, что это не ты, а дед плохо смотрел! – посоветовала Юлька. – Где он, кстати?

Соня, пожав плечами, ткнула пальцем в крохотную точку на морском горизонте:

– Игорь Петрович, кажется, отправился за контрабандой в Турцию!

– Это да, это он может! – подтвердила Юлька. – Спасатели постоянно его назад на катере привозят! А он еще не хочет к ним залезать!

Раньше всех с моря засобиралась Натэла, заявившая, что отдых отдыхом, а обед по расписанию. Полундра робко выдвинула предложение о том, что хорошо бы готовить еду всем по очереди.

– Это ж свинство, что одна Натэлка постоянно на кухне крутится! Она тоже отдыхать приехала, а не вас кормить с утра до ночи! А ты, Атаман, не отворачивайся, будто дело не твое! Ты один как десантная рота лопаешь!

– Да?! А кто ночью сковородкой гремел, шашлык доедал?! – взвился Атаманов. – Все подобрала, вчистую! Я утром на разведку вылез – ни кусочка не нашел!

– Врешь! – взвилась Полундра. – Даже близко не подходила! Спала всю ночь!

– Значит, прямо во сне и трескала! Как лунатик!

– Ты сдурел?! Это не я! Это Батон, наверное! Короче – кто еще готовить умеет?

Оказалось, что никто, кроме Сони.

– Я могу кашу овсяную из пакетика на завтрак сварить! – гордо сказала Юлька. – Ну или там яичницу.

– Видал я раз твою яичницу… – проворчал Атаманов. – Фильм ужасов отдыхает. Нет уж, ты нас всех перетравишь только.

– Ну и готовь тогда сам! – обиделась Полундра. – Что умеешь?

Серега впал в глубокую задумчивость. Потом осторожно заявил, что мог бы, конечно, начистить на всех картошки, но…

– Вах, не дай бог! – содрогнулась Натэла. – Он из мешка картошки сто грамм оставит! Вы только продукты зря испортите, а на рынке вон как все дорого! Нет уж, лучше я сама! А то, когда я другого человека у плиты вижу, просто с ума сходить начинаю! А бабушке вообще нельзя к плите подходить! Она будет думать о рисунке своей роли, и у нее вместо борща корейский морковный салат получится!

Через полчаса яростных прений постановили, что готовить на всех из соображений безопасности будет все-таки Натэла, парни – бегать в магазин и на рынок, а стирать, убирать и мыть посуду возьмутся Юлька, Белка и Соня согласно установленному графику. Такое решение вопроса всех устроило, и компания засобиралась домой. Натэла пообещала на скорую руку соорудить окрошку и нажарить рыбы.

Время бежало незаметно, и, когда девчонки вспомнили о том, что собирались еще раз взглянуть на Белкин портрет у Ромки на стенде, уже начало смеркаться.

– Я сначала зайду к Ленке в гости! – Полундра, прыгая на одной ноге, пыталась второй попасть в штанину оранжевых шортов. – Так… почву позондирую. Может, ей Ромка чего рассказывал… Кто со мной?

– Мне ужин готовить надо, – отказалась Натэла.

– А я не хочу никуда идти, – мрачно сказала Белка, закинув ноги на спинку кровати. – Лучше полежу… почитаю спокойно.

– Ты чего это?! – изумилась Полундра, от удивления даже перестав натягивать шорты. – Мы же потом к твоему Ромке пойдем!

– Ничего он не мой. – Белка смотрела в потолок. – Он меня даже узнать не захотел. Как будто не видел никогда. Не хватало еще ему навязываться! Еще подумает, что я за ним бегаю…

Подруги переглянулись.

– По-моему, Белка права, – решительно сказала Натэла.

– Но она же не целоваться с ним собирается! – заорала Полундра. – Что теперь – по набережной пройтись нельзя, потому что Ромка там?! Фигня какая-то!

– Не хочет – не надо, оставь ее в покое! – стояла на своем Натэла. – Белка, ты только не переживай. Вон персик возьми, я целый таз намыла… Черешня там еще в тарелке. А Юлька вернется – и все тебе расскажет. И не вздумай тут рыдать! А то парни узнают, вопросами дурацкими замучают! – Натэла схватила тазик с персиками и бухнула на кровать рядом с подругой. – Вот! Ешь! И думай о приятном! Бабушка говорит, что поведение мужчины вообще не повод для плохого настроения!

– А что же тогда повод? – удивилась Белка.

– Болезнь или смерть! – послышался с улицы голос генерала. – А все остальное – че-пу-ха! Жаль, что это понимаешь только к семидесяти годам!

– Дед! – Юлька кинулась к распахнутому в сад окну. – Почему ты всегда подслушиваешь?

– Это не я подслушиваю! Это ты кричишь так, что тебя в Турции слышно! И вообще, я ничего не слышал, просто рассуждал вслух! А кроме того…

Договорить генерал не успел: с улицы донесся длинный автомобильный гудок. Белка выглянула в окно – и прыжком вскочила на ноги:

– Дядя Шлема приехал! Я пошла ворота отворять!

Полундра помчалась за ней. Вместе они отодвинули тяжелую створку ворот, за которой обнаружилась серая «Мазда». Из машины вылез здоровенный чернобородый дядька совершенно разбойничьей наружности. Старая тельняшка трещала на его широченных плечах. Это был отчим Белки и Сони Соломон Борисович Шампоровский, антиквар и эксперт по предметам искусства.

– Эй, братва! Как погодка? Купались уже?

– Натэла, давай корми человека с дороги! – распорядилась Полундра. – А я по делам!

На бегу поздоровавшись с Шампоровским, она свернула в проулочек, ведущий к соседской калитке, и столкнулась там с пожилой почтальоншей.

– Ты к Вагановым? – остановила она Юльку. – Вот, отдай им счет за воду!

Юлька кивнула, мельком взглянула на счет и пожала плечами:

– А не ошибка? Тут другая фамилия какая-то напечатана…

– Верно все! Я шестнадцать лет сюда ношу! – обиделась тетка. – Смотри передай, тут оплата до двадцатого!

Юлька кивнула и, размахивая конвертом, помчалась к соседям. Входя в дом, она бросила счет на подоконник и тут же забыла о нем.

– Как здорово, что ты пришла! Сейчас чай пить будем, у меня коржики свежие есть! – весело говорила Лена, пытаясь балансировать на костылях и одновременно накрывать на стол. – Залезай за стол и… ой!!!

– Да сядь ты, ради бога! – рявкнула Полундра, ловя у самого пола фарфоровую голубую чашку. – Сейчас всю посуду перебьешь! Дай я сама поставлю! Такую чашку шикарную чуть не раскокала!

– Нет, я хочу сама! Мне тренироваться надо. Юлька, это такое счастье – на своих ногах ходить! Ты даже представить себе не можешь! Понимаешь – самой! Без этой коляски! Мне в больнице сказали, что еще месяц процедур – и я смогу вообще без костылей! Ты представляешь?!

– Ленка, я рада не знаю как! – искренне сказала Полундра, забирая все же из рук соседки пакет с коржиками. – Скоро опять будем наперегонки до моря бегать!

– Да, мне и плавать сказали почаще! Меня Юрка каждое утро и каждый вечер на море на руках носит! Он сейчас в отпуске, а через неделю снова уедет – и придется на костылях скакать… Хорошо, недолго осталось! Тебе в кружку или в стакан наливать?

– Дай сюда! Ошпаришься! – Полундра ловко перехватила чайник. – Сядь, не нервируй меня, я сама налью! Где ребята-то?

– Юрка где-то ходит, Ромка на набережной работает. Он тебе свои последние рисунки показывал? Такая красота! На вот, взгляни! – Лена вытащила с полки пухлую папку с рисунками. – Только ты ему не говори, что я тебе показала, он меня убьет! Говорит, что это все незаконченное.

Живописью Полундра абсолютно не интересовалась. Но огорчать Ленку не хотелось, и она с напускным вниманием принялась разглядывать листы шершавой бумаги. И сразу же поняла, что пришла сюда не зря.

Чуть ли не на половине рисунков была изображена Белка Гринберг. В прическе с хвостиками, с которой она была в тот день в музее. В белом концертном платье с открытыми плечами. Рисунки были то больше, то меньше, то почти закончены, то едва набросаны тонкими карандашными линиями. Несколько были сделаны красками. Юлька незаметно перевела дух, собралась с мыслями. С уважением сказала:

– Клево, чесслово! Шикарно, когда человек рисовать умеет! А я даже «палка-палка-огуречик» не изображу! А кто эта девчонка в хвостиках, Ромка не говорил?

– Говорил, но я забыла. – Лена потянулась за коржиком, мельком взглянув через плечо Полундры. – Какой-то известный портрет. Он в Москве все время по выставкам ходит, у них задание в колледже такое – старые картины копировать.

«Ну-ну… Портрет известный, как же!» – подумала Юлька. Она пожалела о том, что не взяла с собой Белку: Ленка, несомненно, заметила бы сходство между рисунками брата и приезжей девчонкой, и тогда… А что тогда, спрашивается? Нет, пожалуй, это как раз хорошо, что Белки здесь нет… Как говорил агент Тайгер из сериала «Барсы Нью-Йорка»: «Опытные игроки открывают карты последними!» Когда Ленка в очередной раз отошла к плите, Полундра вытащила один лист из папки, стремительно скатала его в трубочку и сунула за резинку шортов, под майку.

– Где вы денег на операцию надыбали? – как можно беззаботнее спросила она. – Фонд, что ли, какой-нибудь благотворительный дал?

– Ай, от них дождешься… – отмахнулась Лена. – Нет, это Юрка!

– Заработал?!

– Ага, в Москве. Он в какую-то фирму серьезную устроился, представляешь? Что-то там с заграницей связано. Он же два языка знает, без вопросов взяли!

– А давно устроился?

– Еще два года назад. Сразу как из армии вернулся. Какой-то друг устроил, служили вместе.

– А операцию тебе сделали когда?

– Прошлой весной. Юрка сто тысяч привез. – Лена придвинула к подруге вазочку с вареньем. – Ты ешь. Это из персиков, как ты любишь!

За варенье из персиков Полундра действительно душу была готова продать, но сейчас даже не смогла взглянуть на янтарные ломтики. В голове бешено вертелись мысли: «Так… Два года всего работает… И за год сразу сто тысяч?! Плюс за квартиру в Москве платить, плюс им с Ромкой трескать что-то каждый день… Нет, фигня какая-то выходит. Или Юрка врет, или Ленка». Но, взглянув через стол на безмятежное, радостное лицо соседки, Полундра вспомнила, что врать Лена Ваганова не умела никогда.

– Ой, какая здоровская чашка! – восхитилась она только для того, чтобы не молчать. – Я у вас такую раньше не видела!

– Это мне Юрка на день рождения подарил, – весело сообщила Ленка. – Красивая, правда?

Чашка действительно была замечательная: тонкого-тонкого, почти прозрачного голубого фарфора, расписанная полустертыми цветочками. Вещь была, что и говорить, красивая, но явно не новая.

– Это он в магазине такую купил? – с подозрением спросила Юлька.

– Говорит, на рынке в Москве… А что? Красиво же! Она старинная, видишь? Ладно, поставь, я тебе еще чаю в нее налью!

– Давай. – Юлька черпнула из блюдца варенье. – А что, ваш вагончик вы сдали уже?

– Какой вагончик? – Лена, не глядя на гостью, возилась с чайником. – На задворках? Нет, еще никто не просился. Там вообще-то не очень удобно. Вот сейчас студенты после сессий приезжать начнут, тогда, может быть…

– Так там не живет никто?! – совсем растерялась Полундра. – А ночью вроде окошко светилось…

– Брось, показалось тебе, – улыбнулась Лена. – Бери еще персиков!

Чтобы не вызывать подозрений, Юлька принялась уписывать варенье.

Во дворе хлопнула калитка. Лена выглянула во двор:

– Юрка вернулся!

Старший брат Ленки вошел – и, казалось, заполнил всю маленькую кухню своей огромной фигурой с мощными плечами. Он сильно отличался от младших брата и сестры – стройных, темноволосых, с тонкими чертами лица. Юркина физиономия была словно вырублена из грубого дерева, короткий ежик светлых волос был еще мокрым после купания. Он увидел гостью – и его сощуренные зеленые глаза весело блеснули.

– Опа – Юлька! Здорово!

– Это тебе откуда так прилетело, Юрец?! – вместо приветствия ахнула Полундра. На левой скуле старшего Ваганова красовался огромный вздувшийся исчерна-фиолетовый синяк. В синяках Полундра разбиралась хорошо. Этот был совсем свежий – даже несколько недозревший.

– Да гопота какая-то ночью на набережной привязалась, – небрежно отмахнулся Ваганов.

– А ты?!

– Что – я? – усмехнулся он. – Покидал всех в море, и дело с концом… Сама-то давно приехала? Что это там за толпа народу у вас бегает?

– Вчера прибыли! У деда джип новый! – похвасталась Полундра. – Это все мои друзья! Отдыхать их привезла! Сам как? Как дела? Мне тут Ленка говорит – ты крутую работу нашел?

– Да нашлось местечко хорошее.

– С языками что-то?

– Ну да.

– А где это? – не унималась Юлька. – Какая фирма? Там, случайно, программисты не нужны? А то наш Пашка тоже работу ищет, он компьютерщик – зашибись! И английский прилично знает! Может, вам там сгодится? Не дашь адресок, куда резюме скинуть можно?

– Не… – Юрка перестал улыбаться. – Ты извини, но у нас там людей под завязку. Лишнего не надо.

– Ну, может, все-таки попробовать? Хуже-то не будет? – заканючила Юлька. – Сам знаешь, как с работой-то теперь… В Москве особенно…

– Не надо там программистов, тебе говорят! – резко оборвал ее Юрка, и сестра, повернувшись от плиты, удивленно взглянула на него. – Там одни переводчики сидят! К тому ж братец твой что оканчивал?

– Ничего пока еще. В МГУ учится.

– Вот когда выучится – тогда пусть и приходит. Там без диплома делать нечего. Вот ведь прилипла как банный лист…

– Юр, а ты чего злой такой? – озадаченно спросила Лена. – Голодный, что ли? Я тебе сейчас щей налью…

– Сиди, я сам, – буркнул брат, поднимаясь. Полундра тем временем, поразмыслив, попыталась зайти с другой стороны и раскрыла на коленях папку с рисунками Романа.

– А Ромка-то рисовать еще лучше стал! Прям Микеланджело наш! – Открыв папку, она принялась перебирать рисунки. – Слушай, Ленка, а почему у него одних и тех же так много? Это так положено, да? Рисовать до посинения, пока правильно не получится? И до чего на мою подружку похоже – сил нет! Прямо как будто с нашей Белки рисовали, да! Можно я ее приведу и она тоже поглядит?

Ленка почему-то не отвечала. Удивившись, Юлька подняла глаза и увидела, что та с испугом смотрит на брата. А у того такое лицо, что Полундре немедленно захотелось превратиться в таракана и шмыгнуть под плиту.

– Юрка, а что ты на меня…

– Какого хрена, я спрашиваю, ты ей Ромкины рисунки показываешь?! – заорал он на сестру так, что та вскрикнула. Пустая тарелка выпала у Лены из рук и со звоном разбилась об пол, но Юрка, казалось, даже не заметил этого. – Ромка велел не вытаскивать! Сказал, что показывать нельзя! Никому! А ты, дура, что делаешь?!

Лена, пошатнувшись, потеряла равновесие и неловко упала на табуретку. Брат шагнул к ней. На какой-то миг перепуганной Юльке показалось, что Ваганов сейчас ударит сестру. В таких случаях Полундра обычно действовала стремительно и без долгих мыслей. Схватив со стола первое попавшееся – круглый медный поднос – она вскочила с ногами на табуретку и со всей силы треснула Юрку по затылку.

Звук получился такой, словно ударил церковный колокол. Завибрировали, казалось, даже стены кухни. Юрка, коротко ругнувшись, повернулся.

– Оборзел, придурок, в натуре?! – рявкнула Полундра.

Она хорошо понимала, что весовые категории у нее с Вагановым разные и в серьезной драке ей не выдюжить против бывшего десантника. Но отступать было некуда.

– Совсем мозги отвалились, балбес?! Ты на кого замахиваешься, паразит?! Она же девчонка! И почти без ног! И сестра твоя! Ты что, Ваганов, вольтанулся ваще?! Как вот дам щас еще раз по рогам! А потом ментов вызову!

– Не ори, мелочь, – хрипло сказал Юрка. Но было видно, что он уже пришел в себя. Шагнув к Полундре, он без особого труда взял поднос у нее из рук и бросил его на стол. Глядя в стену, попросил:

– Слушай, Юльк… Будь человеком, иди отсюда.

– Лен? – посмотрев на подругу, грозно вопросила Полундра.

– Ничего… – всхлипнула та. – Юль, ты извини… Он… не нарочно. Ты, пожалуйста, иди, потом еще поговорим…

– Ну смотри! Если что – кричи, я тут рядом! И нас много! – предупредила Юлька. И, намеренно зацепив плечом Ваганова, вышла из дома. Она искренне надеялась, что Юрка не заметит, как дрожат у нее коленки. В голове творилось ужас что.

Полундра пошла было к своей калитке, но, на миг задумавшись, повернулась и побежала в другую сторону – к набережной. Солнце огромным красным шаром уже садилось за горы, нужно было торопиться.

Вечером над садом взошла круглая луна. На большом столе под навесом горела лампа, над ней кружились мотыльки. За столом играли в покер Соня, Пашка и Соломон Борисович. Генерала Полторецкого не было: он поехал в Сочи за бабушкой Натэлы. Компания Полундры сидела на ступеньках лестницы и наблюдала за игрой. Ждали Юльку.

– Ну сколько можно у соседей сидеть… – пробормотала Белка. – Почти ночь на дворе. Неприлично же!

– Придет, куда денется… – отмахнулся Атаманов, с большим интересом наблюдавший за игрой. – Смотрите, сейчас Пашка шестую партию выиграет!

Так и вышло. Пашка с ангельским выражением лица объявил флэш-рояль и предложил партнерам вскрыть карты.

– Павел, с вами невозможно иметь дело! – обиженно заявил Шампоровский. – Как вы это, черт возьми, делаете?!

– Да просто все, Сол Борисыч! – ухмыльнулся Пашка, тасуя колоду. – Покер – это просто логические построения, и никакого мошенства! Самый обычный матанализ… ну, плюс память хорошая. Так вы считаете, мне можно делать в Лас-Вегасе большие деньги?

– Полторецкий, успокойся! – заволновалась Соня. – Мне только Лас-Вегаса не хватало!

– А чего?.. Представляешь, выиграю тебе палаццо в Венеции и новый рояль! Шикарного красного цвета!

– Фу! – поморщилась Соня. – Красный рояль – это вульгарно! Оставь мне лучше мой старый! Дядя Шлема, зачем вы ему голову забиваете? У него и так прогрессирующая мания величия!

– Королева моя, настоящий мужчина должен содержать свою семью или нет? – серьезно спросил Пашка.

– Должен, конечно! Но не карточной игрой!

– А почему нет, собственно?.. – Пашка казался абсолютно серьезным, но в его сощуренных глазах скакали чертики. – Сол Борисыч, скажите ей, что для благополучия семьи все средства хороши!

– Когда-то я тоже так думал, – без улыбки ответил Шампоровский. – Ничего хорошего из этого не вышло. В итоге я прожил вообще без всякой семьи почти двадцать лет. Что делать – наши женщины не любят риска!

– Дядя Шлема, вы так нам и не рассказали, зачем сюда приехали, – торопливо сменила тему Соня. – Это ведь не секрет?

– Какой секрет, Сонечка… – отмахнулся Шампоровский, глядя в сданные Пашкой карты. – Обычная работа. Сейчас ведь среди богатых людей завелась новая мода – собирать коллекции картин. И, заметьте, непременно подлинных! Стоит очередному нефтяному магнату сколотить миллиончик-другой – и ему уже подавай Ренуара на стену! А еще лучше – «Джоконду»! На худой конец, и наши отечественные передвижники сгодятся – лишь бы знакомым пыль в глаза пустить. В искусстве эти миллионеры ничего не смыслят, Гогена от Ван Гога отличить не в состоянии и уверены, что барокко – это японский театр! Но где-то услыхали, что иметь дома подлинные полотна престижно, – и давай изо всех сил собирать коллекцию по мере средств! А от меня требуется малое – подтвердить подлинность.

– И вы подтверждаете?

– Конечно… если она имеется. У меня, Сонечка, слава богу, репутация грамотного эксперта.

– Но… как же такое может быть? – задумчиво спросила Соня. – Ведь все известные картины находятся в музеях, в картинных галереях… «Джоконда», если я не ошибаюсь, – в Лувре.

– Разумеется. – Шампоровский улыбнулся совершенно по-пиратски. – Это знаем ты, я и куча образованного народа. Но некоторым нашим деловым людям, представь себе, это неизвестно! Делать деньги они научились, а думать головой – почему-то нет! Представь себе, меня однажды пригласили на загородную виллу одного очень известного бизнесмена… чтобы оценить «Тайную вечерю» Донателло! Ни много ни мало! Он ее, видите ли, купил по случаю у знакомых в Куршевеле! И ведь мне еще потребовалось полдня, чтобы убедить его, что эту «Тайную вечерю» рисовал мой знакомый дядя Зяма из Жмеринки! Хозяин нипочем не хотел соглашаться! Но такое, слава богу, сейчас уже редко случается. Интеллигентное жулье предпочитает работать тоньше.

– А как, Сол Борисыч? – заинтересованно спросил с лестницы Атаманов.

– Ну, предположим-м-м… бизнесмен Петя Пяткин внезапно обнаружил у себя много денег и решил, что он теперь будет знаток искусства и коллекционер. Начинает покупать картины. На аукционах часто всплывают полотна малоизвестных художников или, допустим, ранние наброски, эскизы, рисунки знаменитостей… Ведь крайне редко случается, чтобы художник с самых ранних работ стал знаменитым! Сначала он долго учится, мучается, ставит руку, ищет собственный почерк. Пытается продавать свою мазню, пока еще никому даром не нужную… И еще не факт, что все эти страдания хорошо закончатся! Нужно действительно иметь дар божий, чтобы твои художества заметили и оценили! Но вот, представьте, время идет, талант крепнет, художник становится знаменитым или даже модным. Тогда взлетают в цене и его ранние работы, и наброски, и этюды… А они, может быть, годами валяются на чердаке у художниковой троюродной бабки. И никто про них знать не знает! Иногда случается, что всплывают ранние варианты какой-то известной картины. Особенно это к портретам относится. Скажем, заказчику не нравится работа: нос слишком кривой или там лысина слишком большая. Художник, разумеется, пишет портрет заново. Одобренный вариант продает, а неодобренным всю жизнь подпирает дверь в сарае… и никому он не нужен, пока автор не станет знаменитостью. Ну так вот, приходит к нашему Пете Пяткину некий интеллигентный товарищ и говорит: тут имеются несколько эскизов, допустим, ранней Мавриной[8], не хотите ли приобрести? Можно, разумеется, выставить на аукцион, но там ведь неизвестно, в какие руки уйдет ранняя Маврина и за какую цену…

– Неужели люди на такое покупаются? – удивился Пашка.

– Ой! Вы не представляете как! И не только Пети Пяткины! Известных коллекционеров разводят как последних лохов! Все зависит от качества подделки и от порядочности эксперта. Нашего брата ведь тоже покупают… Да что коллекционеры! Был несколько лет назад страшный скандал в Дрезденской галерее. Там целая стена картин Альбрехта Дюрера, и из них четыре оказались подделками! Дрезденские эксперты лопухнулись! Перед аферистами такого уровня можно только снять шляпу… Вы представляете – подделать Дюрера так, что знаменитые эксперты не обнаружили мастырки, да еще втюхать его Дрезденской галерее! Потрясающе…

– Дядя Шлема, если можно, не восхищайтесь так непосредственно… – вздохнула Соня. – Посмотрите на детей. Вы их, по-моему, на вредные мысли наводите.

– А что, здесь кто-то умеет рисовать? – удивился Шампоровский.

Вся компания дружно заявила, что – нет, никто.

– Ну и о чем тогда волноваться, Сонечка?.. Чтобы мастерски подделывать стиль великих мастеров, нужно иметь собственный немаленький талант! Нашей шпане такая карьера, думаю, не грозит. Даже у меня в свое время плохо получилось.

– Да-а?! – воодушевился Пашка. – А вот с этого момента поподробней!

– Спаси бог! – отмахнулся Шампоровский. – Видишь, какими глазами Соня на меня смотрит! Я же своими воспоминаниями испорчу ей этих юных гопников! Поговорим с тобой об этом в другой раз, без женщин и детей…

– Дядя Шлема, – поспешно сказала Соня. – Так вы ехали из Москвы в Лазаревское только затем, чтобы какому-то местному олигарху сказать, что у него липовый Донателло на стене?!

– Да нет… – усмехнулся Соломон Борисович. – Здесь немного другой случай. Хотя Донателло наверняка все-таки липовый! Верней, не Донателло, а Петр Соколов[9].

– А кто это? – вдруг живо спросили из густой темноты рядом с лестницей. Белка от испуга чуть не свалилась с перил, Батон шлепнул на колени надкушенный персик, а Атаманов выругался так, что Натэла зажмурилась.

– Сережа!..

– Да, блин… извиняюсь… Полундра! – рявкнул Серега. – Что ж ты подкрадываешься, как ниндзя?! Так же инфаркт сделать можно!

– Нет, посмотрите вы на него! – возмутилась Юлька, материализуясь из потемок и ловко взбираясь на перила верхом. – Сол Борисыч, здрасьте! Вы же вот сами всегда говорите, что я ору, как белый медведь в эту…

– …в теплую погоду.

– Вот именно! Так я в кои-то веки решила тихо подойти – так у Атамана, видите ли, инфаркт сразу! Серега, что ты как баба?! Нервы лечи, психопат!

– Чего?! Кто я?! – вскочил на ноги Атаманов. – Да я тебе щас так наваляю, что…

– Давай начинай! Только первый бей! Чтоб потом люди не сказали, что я тебя без причины покалечила! – неожиданно заорала Полундра. Атаманов с готовностью расправил плечи. Белка с испуганным визгом отпрыгнула в сторону.

– Сергей, сядь нэ-мэд-лэн-но! – железным голосом скомандовала Натэла. – Юля, что случилось? Ты что такая злая?

– Ничего!!! – отрезала Юлька, хватая из миски персик, который принялась жевать с таким остервенением, что сидящий рядом Батон поспешил отодвинуться. Было очевидно – Полундра не в себе. Трогать ее в таком состоянии было крайне опасно. Это знала даже Соня.

– Дядя Шлема, извините… Это на них, наверное, жара так действует. В жизни больше не поеду никуда с этим зоопарком! Совершенно не умеют себя вести!

– Соня, ну что ты… В их годы Шлема Шампур, – Шампоровский с усмешкой стукнул себя в грудь, – ходил по Одессе с кастетом в кармане! И бил морду всем, кому его уголовная внешность не нравилась! Пройдет это все со временем… Ну так вернемся к нашему Петру Соколову. Сейчас о нем мало кто помнит, но в пушкинское время это был известнейший художник-акварелист. В любой дворянской семье считалось престижным иметь работу Соколова. Очень известен его портрет Полины Виардо[10]. Особенно пользовались успехом соколовские свадебные портреты. Доходило до того, что свадьбы не игрались, покуда Петр Федорович не найдет времени, чтобы запечатлеть в акварели жениха и невесту!

– Отчего же он сейчас забыт? – удивилась Соня.

– Возможно, потому, что никогда не работал маслом, а акварель почему-то считается менее успешным жанром. Хотя техника этих прозрачных красок гораздо сложнее! Один неверный мазок – и все, картину уже не исправить! Представляете, какой нужно иметь глаз-алмаз?!

– То есть, дядя Шлема, вы хотите сказать, что у кого-то здесь вдруг обнаружился подлинный Соколов?

– Вот именно! И я в это никогда в жизни не поверю! От этого мастера вряд ли остались эскизы и наброски, слишком много времени прошло. Все-таки начало позапрошлого века, срок немалый. Тем более акварель, а не масло, которое все же лучше сохраняется. А мне еще говорят, что тут даже не набросок, а полноценный портрет!

– Так, может, им тоже кто-то двести лет дверь подпирал? – предположил Батон. Шампоровский только отмахнулся.

– Зачем же вы тогда приехали? – поразилась Соня. – Ведь очевидно же, что это подделка!

– Дело в том, что владелец портрета – мой давний знакомый. – Шампоровский усмехнулся. – Я Мишку знаю уже… ужас сказать сколько лет. Еще в армии познакомились, вместе служили под Барнаулом. Потом он перебрался в Одессу, у нас с ним на счету несколько дел… не слишком правопорядочных, не буду их вам описывать. После он начал делать серьезные деньги в гостиничном бизнесе, вернулся сюда, к себе на родину, женился, а я уехал в Москву. Тесных отношений мы не поддерживаем, но изредка видимся. Так что со всей ответственностью могу заявить, что Мишка вовсе не дурак. И не фраер, которому можно продать «Джоконду» на Малаховском рынке. В живописи, конечно, ничего не смыслит… но кинуть его на большие деньги еще никому в жизни не удавалось. Так что я, знаете ли, заинтересовался! В любом случае, все расходы – за счет принимающей стороны, то есть Мишки. Завтра съезжу к нему, поздравлю с приобретением хорошей копии Соколова… ну, и полежу на море. В Москве сейчас воняет бензином, жара и дышать нечем. Да и покер в хорошем обществе – это тоже неплохо… – Шампоровский закрыл глаза и потянулся. – Что ж, господа и дамы, время позднее. Пойду-ка я, с вашего позволения, спать, а завтра…

– Сол Борисыч, а портрет-то хоть чей? – уже поднимаясь с лестницы, спросил Батон. – Это не тот самый, Виардо?

– Нет, слава богу. Но, знаешь, портрет графини Сарры Толстой тоже очень…

Договорить Шампоровский не успел: у ворот послышался звук подъехавшей машины. Вскоре в калитку вошли генерал Полторецкий и Нино Вахтанговна Мтварадзе с огромным букетом роз. Двор вновь наполнился оживленными голосами, раскатами генеральского баса и усталым воркованием старой актрисы:

– Вах, боже мой, едва на ногах стою… Не гастроли, а сущее мучение, зачем я только согласилась! В моем возрасте нужно пасти правнуков в песочнице и лечить артрит, а не играть Леди в голубом! Нет-нет, не спорьте, Игорь Петрович, всему свое время, больше я никогда в жизни…

– Нино, ваши поклонники вам этого не простят! – галантно басил отставной генерал, вынимая из багажника джипа чемодан. – Вспомните, что творилось в зале, кода вы вышли на поклон! Весь партер стоял! Галерка чуть вниз не бросалась! Вас восемь раз вызывали!

– Одиннадцать, с довольным видом поправила бабушка Нинико. – В самом деле, кто бы мог подумать, что в провинции может быть такой прием! – Она с явным облегчением положила на стол свои цветы. Тяжелые, багровые, почти черные розы рассыпались по клеенке. – Вы не поверите, но такой букет мне поднесли только один раз в жизни! Когда я гастролировала в Сухуми с «Мышеловкой» Важа Пшавелы!

– Член правительства, что ли? – поинтересовался Пашка.

– Ой! От этих дождешься! – презрительно отмахнулась старая актриса. – Нет, это был Шалико! Знаменитый вор в законе! Ничего в театре не понимал, едва читать умел, но на мои спектакли являлся как на работу! К сожалению, тогда мы с ним виделись в последний раз.

– А почему? – удивился Атаманов.

– По не зависящим от нас обоих причинам. Все же жизнь у него была… м-м… непредсказуемая. А вот этот букет, вообразите, мне девушка поднесла! Совсем молоденькая, как наша Соня! А я-то думала, что современная молодежь безнадежно испорчена и в театр давно не ходит! Ох, все, я умираю, сейчас уже совсем умру… а ужин есть? Я после спектакля слона могу умять, не приходя в сознание!

Натэла помчалась на кухню. Пользуясь всеобщей суетой, Белка утащила Полундру в дом и приступила к допросу с пристрастием:

– Ты что?! Ты почему такая бешеная пришла? Атаманова чуть не убила! Еще не хватало, чтоб вы подрались тут у Сони на глазах! Ты узнала у Вагановых, что мы хотели? Где тебя вообще носило столько времени?! Молчи, не рассказывай пока ничего, сейчас Натэлка придет!

Юлька, мрачно кивнув, присела на раскладушку. И в наступившей тишине сразу стали слышны приглушенные голоса:

– Сережа, я не понимаю, как ты мог!

– Нет, а чего?! Я-то чего?! Она сама на меня поперла, как БТР! Кто базар-то начал, я, что ль?!

– Ты что, нэ понимаешь? – у Натэлы прорезался акцент, из чего следовало, что она завелась всерьез. – Вах, он у мэня на глазах собирался бить девочку! Мою подругу! Свою подругу!!!

– Полундра не девчонка! У нее левый апперкот такой, что Мохаммед Али отдыхает! А если еще с ноги замах возьмет… И это она меня бить собиралась – забыла?!

Полундра, услышав про Мохаммеда Али, торчком уселась на кушетке и приосанилась. Белка со вздохом закатила глаза.

– Нэ-мэд-лэн-но пойди и извинись! – в голосе Натэлы звенел металл.

– Щас!!! – возмущенно заорал Атаманов. – Обалдели вы все уже совсем! Еще мне не хватало…

– Натэлка, оставь его в покое, поздняк воспитывать, – ворчливо сказала Юлька, высовываясь в окно. – Ладно, Атаман, не грузись. Я, правда, первая начала. Давай пять, мириться будем!

Серега с облегчением протянул руку, и Юлька не смогла отказать себе в удовольствии стиснуть его ладонь со всей силы.

– Нэнормальные люди… – пробормотала Натэла: вздыхая, однако, с явным облегчением. – Юлька, тебя же замуж никто не возьмет!

– Очень надо! – содрогнулась Полундра. – Чего там, замужем, интересного-то? Вот что, Атаман, ты давай спать иди, ночь давно… а нам с девчонками еще кой-чего перетереть надо!

Атаманов посмотрел на луну, зевнул, кивнул и исчез в потемках. Натэла зашла в домик и повалилась на кровать:

– Кошмар… Ничего не делала – а устала, будто в доме гости были! От жары, что ли?

– Ничего себе «ничего не делала»! – вознегодовала Юлька. – Целый день батальон народу кормила! Вот что, ты завтра утром спи – а я завтрак приготовлю. Да не пугайся ты так! Ведро каши-то я по-любому сварить смогу!

– А вдруг парни это есть не захотят? – заволновалась Натэла.

– Съедят как миленькие! – опасно улыбнулась Полундра. – У меня не забалуешь! Слыхала, что Серега сказал? Мой апперкот как у Мохаммеда Али!

– Ва-ах… – закатила глаза Натэла. – Ты лучше расскажи, что там у Вагановых. Ты из-за них такая злющая вернулась?

Полундра сразу перестала улыбаться и насупилась.

– Ну… в общем, плохо наше дело. Я всю разведку провалила.

– Это как?! – ахнула Белка.

Полундра яростно хватила кулаком по подоконнику, взвыла от боли и принялась рассказывать о сегодняшнем визите к Вагановым.

– …и он Ленку чуть не треснул! – мрачно закончила она. – Собственную сестру, инвалидку на костылях! Ни с того ни с сего! Просто потому, что она мне Ромкины рисунки показала! Хорошо, что я ушами не хлопала! Так ему подносом по тыкве вмазала, что звон на весь поселок пошел!

– Какая мэрзость… – передернув плечами, пробормотала Натэла. – И часто этот Юрка так?..

– То-то и оно, что нет! Он вообще-то пацан нормальный. Они с братом Ленку всю жизнь на руках носили, не обижали никогда… Понять не могу, что за клоп его укусил! Да еще у него синяк в полморды! Говорит, что на набережной подрался с кем-то!

– Ромкины рисунки… – медленно выговорила Белка. – Говоришь, там я была?

– Только ты! – пламенно заверила Полундра. – Листах на двадцати! И красиво так, и похоже ужасно… Но почему их показывать-то нельзя?! Нет, что-то Юрка темнит по-крупному! Я его про работу спрашивать начала – типа, где, да можно ли устроиться, да Пашку нашего не возьмут ли… Так ничего, свин, и не сказал! Говорит – без диплома там делать нечего!

– Но это же правда может быть, – заметилаНатэла. – Куда на серьезную работу без высшего образования?

– Да?! – сощурилась Полундра. – У Юрки у самого девять классов и электротехничка! Потом его в армию забрали, а из армии он сразу в Москву уехал! И как он без диплома в крутую фирму протыриться смог?!

Натэла только пожала плечами.

– Во-о-от! Я еще спросила про их вагончик. Говорят – не живет там никто. Но свет-то мы с вами видели! И драчку внутри видели! Может, Юрке как раз там в глаз и задвинули?

Подруги молча изумленно смотрели друг на друга.

– Ну а потом я пошла на набережную с Ромкой поболтать. Заодно еще раз на Белкин портрет глянуть. – Полундра загадочно замолчала. Белка нетерпеливо потянула ее за майку:

– Ну и что? Он тебе рассказал что-нибудь?

– Ничего! – выпалила Юлька. – Нету там твоего портрета, вот и все!

– Как?! – Белка растерянно захлопала ресницами. Потом с трудом выговорила: – Но… ведь этого быть не может! Ведь мы же с тобой вчера вместе его видели! Своими собственными глазами!

– Конечно видели! – подтвердила Полундра. – Я у Ромки сразу спросила, куда он портрет дел!

– И что он?..

– Сказал, что продал его вчера!

– Господи, да кому?! – ахнула Белка. – Кому мог мой портрет понадобиться?!

– Говорит, что какой-то приезжий купил. Дал тысячу, не торгуясь.

– Но, может быть…

– Ничего не «но»! Я Ромку сто лет знаю! Он врать не умеет вообще! Ни он, ни Ленка! У них все сразу на лбу написано! Не было там никакого приезжего, зуб даю! – Полундра вскочила и забегала кругами по комнате. – Девчонки, вот совершенно мне это не нравится… Давайте вместе думать! Что у нас имеется? Ромка видит Белку – и, типа, не узнает! А у самого куча твоих портретов спрятана! И он их никому не хочет показывать!

– Старший брат, между прочим, об этом знает, – подумав, добавила Натэла. – А Лена, кажется, нет.

– Зачем Ромке скрывать, что он был в музее и видел там Белку? – поставила вопрос ребром Полундра. – Что в этом плохого? Сидел, рисовал, никого не трогал!

– Между прочим, никто его и не просил со мной разговаривать! – обиженно сказала Белка. – Сам подошел и сам начал по-французски приставать… Пижон несчастный!

– Кстати… – Полундра задрала майку и вытащила из-за резинки шортов смятую, перегнутую пополам, потерявшую всякий вид бумажную трубку. – Один твой портрет я все-таки из Ромкиной папки увела! Держи на память!

– Очень надо! – отрезала Белка, тем не менее протягивая руку и бережно разворачивая на коленях портрет. В комнате воцарилась тишина. Которую, впрочем, вскоре прервал сердитый голос за окном:

– Ну, Батон, говорил я тебе? Они что-то у нас за спиной замесили и шлангами прикидываются! Дожили, блин! Все, Полундра, считай, что я обиделся!

– Господи, Серега… – пробормотала Белка, машинально закрывая лист бумаги ладонью. Полундра кинулась к окну – и обнаружила под ним Батона и Атаманова, стоящих в одинаковых оскорбленных позах со скрещенными на груди руками.

– Ути, наполеончики наши! – умилилась Юлька. – Натэлка, ты только посмотри на них! Их играть не взяли, и они теперь с нами не дружат!

– Язык придержи! – свирепо прорычал Серега. – Я СПРАШИВАЮ: вы чего задумали? Шепчутся тут, видите ли, думают – мы с Батоном два лоха и ничего не петрим вообще!

– Атаман, это что – наезд? – сладким голосом поинтересовалась Полундра.

Серега промолчал, но выражение его лица не обещало ничего хорошего. Насупленный Батон тоже выглядел весьма сурово. Каникулы грозили быть испорченными с самого начала. Девчонки растерянно переглянулись.

– Белка, тебе решать, – наконец, официальным голосом сказала Натэла. И чуть слышно добавила: – Не бойся, ГЛАВНОГО мы им все равно не скажем.

Полундра подтвердила слова подруги воинственным кивком. Белке оставалось только махнуть рукой и безнадежно пробормотать:

– Ай, делайте вы уже что хотите…

Через полчаса луна ушла за горы и стало совсем темно. В маленькой комнате с зеленой лампой снова наступила тишина. Батон и Атаманов молча озадаченно разглядывали лежащий на столе портрет Белки.

– Ну, что скажете – похожа? – спросила Полундра.

– Прям как фотография! – обалдело сказал Батон. – Точняк – Гринберг наша!

– Ну вот! А Ромка, бессовестный, делает вид, что ее не знает! – подбоченилась Натэла. – Вот вы, как мужчины, можете это свинство объяснить?!

«Мужчины» переглянулись и синхронно засопели.

– Эти художники все на мозги больные, – наконец убежденно сказал Атаманов. – Разве реальному пацану в голову придет ТАК к девчонке кадриться? В музее, по-французски, да еще графиней обозвать!

– Если ему наша Гринберг понравилась, мог бы и нормально подойти! – поддержал друга Батон. – Типа – привет, классно на пианино бацаешь, что вечером делаешь, как тебя Вконтакте найти… ну и все! А он что за лабуду выдумал? Гринберг, ты не обижайся, но, по-моему, он там, в музее, просто прикалывался. Так, для поржать.

– Д-дэбил! – кратко и емко выразилась Натэла, с сочувствием посмотрев на подругу. И тут же обратила гневный взгляд на пацанов. – И каким местом вы только думаете, хотела бы я знать?!

– А мы-то что? Это же Ваганов ваш! – огрызнулся Атаманов. – Кабы мы там были, мы б ему по рогам настучали, чтоб нашей девчонке голову не дурил… Но нас же не было!

– А я ничего не знала! – угрожающе добавила Полундра. – А то бы сама настучала не хуже вас!

– И он ведь тогда никак знать не мог, что Белку снова увидит! – начал рассуждать Батон. – Это ж чистый случай, что мы сюда приехали и по соседству поселились! Гринберг, ну сама подумай, что он тебе теперь говорить должен? Что тогда в музее дурака валял, как малолеток последний? И просто прикольнуться захот… Гринберг! Белка! Ты что – ревешь, что ли? Упс…

Белка, пискнув, стрелой вылетела из-за стола и скрылась в темноте сада.

– Балбесы бесчувственные! – выругалась Натэла. – Хоть бы раз подумали, прежде чем сказать!

– Ну вот вам здрасьте… – проворчал Атаманов. – Мы ж еще и виноваты! Полундра, так это что – любовь-морковь и ничего путевого? Я-то думал…

– Думал он! Будто есть чем! – Юлька яростно мерила комнату шагами, изредка поглядывая на лист бумаги, раскатанный на столе. – Нет, парни… Что-то тут не то. Вот прямо всеми кишками чую – странно все это! Если Ромка просто над нашей Белкой прикалывался – почему он ее столько раз рисовал? Тоже, скажете, прикол?! И зачем он ее портрет сразу со стенда убрал? И почему Юрка сегодня сестру чуть не убил из-за этих рисунков? Нет, ей-богу, щас пойду Пашку распихаю! У него соображалка лучше работает!

– Они с Сонькой на набережную ушли, – хмыкнул Батон. – Уже час как!

– Ничего себе! – поразилась Юлька. – Соня? Среди ночи?! А Белке все время: «Чтоб в десять часов дома была!»

– Хорошо, когда человеку девятнадцать лет! – мечтательно заметил Серега. – Что хочешь делать можно – хоть всю ночь напролет болтаться! И никто тебе слова не скажет! Натэлка, правда?

Натэла ничего не ответила: она спала.

– Пацаны, кругом – и шагом марш отсюда! – шепотом велела Полундра, прикрывая подружку пледом и осторожно снимая с нее шлепанцы. – Видите – с ног человек свалился на вашем кормлении! И учтите – завтра еду я готовить буду, так что не опаздывать!

– Все, Гитлер капут… – пробормотал Батон. Но Юлька стягивала покрывало с кровати и его не услышала. Опустившись на постель, она вяло подумала, что надо бы пойти поискать Белку… и сразу же отключилась.

Белка тем временем сидела на ветхой скамейке возле вагончика Нино Вахтанговны и рыдала. Вокруг было тихо и темно, на земле лежали лунные пятна, искрились звезды над черными ветвями деревьев – а Белка даже не хотела смотреть на эту красоту. Просто сидела и плакала, хлюпая носом и время от времени сморкаясь в сорванный лист платана.

«Ну и пусть… Ну и наплевать… Не хочет – ну и не надо! И очень-то мне нужно, подумаешь – принц датский выискался… Не хочет меня узнавать – и пошел он!.. Я, может, его тоже знать не желаю! Что в нем такого-то? Правильно Атаманов говорит – настоящие пацаны так себя вообще не ведут! А дурак мне зачем? Еще и наглости хватает в лицо прямо врать! Да пусть он только еще…»

От гневных мыслей Белку отвлек внезапный проблеск света за забором. Она вздрогнула, подняла голову. Вокруг было все так же темно и тихо. Белка уже решила, что ей почудилось, когда свет мигнул снова. Горело неровным, дрожащим светом окошко вагончика за соседским забором.

Белка встала со скамейки, на цыпочках подошла к забору и осторожно раздвинула ветви кустов. Сомнений не оставалось: там, в вагончике кто-то был. Светящееся окошко закрывала занавеска, но на ее фоне мелькали тени. До Белки донесся приглушенный разговор, но как девочка ни прислушивалась, разобрать слов она не могла. «Кто это? – растерянно подумала она. – Юлька же сказала, что Вагановы никому не сдали… Может, у них там… привидения?!» От ужаса остановилось дыхание. Белка уже готова была заорать благим матом, призывая друзей… но в это время дверь вагончика отворилась. Из нее выскользнула девичья фигурка в накинутом на голову капюшоне.

– Гошкин, ты свинья! – прозвучал в темноте низкий, красивый, хрипловатый голос. Затем незнакомка повернулась и исчезла в темноте. Повизгивая от страха, Белка опрометью кинулась к дому.

Юлька Полундра была человеком слова. Поэтому, едва проснувшись утром, она сразу же влезла в шорты с майкой и героически пошлепала вниз, на кухню. Было рано, весь двор еще спал, по мокрым от росы плитам дорожек бродила серая кошка. Из-за гор поднималось умытое, розовое солнце.

Стараясь думать о приятном, Юлька вытащила с полки большой пакет с геркулесом. Вчера она самоуверенно пообещала друзьям сытный и вкусный завтрак – напрочь забыв, что готовить вообще-то не умеет. Однако обещание надо было выполнять… и что сложного, спрашивается, в овсяной каше? Может быть, ее всего-то надо залить кипятком из чайника и ждать, пока разбухнет?

Не тут-то было. С нарастающей паникой Юлька читала мелкие буковки инструкции:

– «Шестьсот миллилитров молока довести до кипения»… Мамочки, шестьсот миллилитров – это сколько? Нет бы по-людски написать: сколько стаканов… «Всыпать хлопья в пропорции один к трем»… Ой, это как?! Чего один, и чего три? Молока или каши? И почему «три», если там целых шестьсот миллиграмм?! «Варить, аккуратно помешивая, до готовности»… Это сколько минут?! Откуда я знаю, когда она готова будет?! Я ее терпеть не могу! О-о, кто только такую байду выдумал… «Сахар и соль добавить по вкусу»… По чьему вкусу? По моему или по Серегиному? Может, еще перца положить, он острое любит… А тогда, кроме него, никто не сможет есть!

По здравом размышлении Полундра решила, что перец класть она не будет, и сахар с солью тоже. Если сказано «по вкусу», то пусть каждый кладет прямо в тарелку, сколько ему надо сахара – и дело с концом! Приободрившись, Юлька вытащила из холодильника бутыль с молоком и полезла на посудную полку в поисках подходящего стакана.

Стаканы тети Марьяны Полундре не понравились: они были маленькими, и невозможно было понять, сколько в каждый из них входит миллилитров. Как следует порывшись на полке, Юлька добыла огромную пивную кружку и, осмотрев ее, страшно обрадовалась. На дне кружки было четко и ясно написано: «500 мл»!

– Отличненько… Значит, шестьсот – это кружка, и еще чуть-чуть… А хлопьев – в три раза больше, чудненько… – жизнерадостно приговаривала Полундра, выливая кружку молока в кастрюлю. – Счас мы все в лучшем виде, быстренько сварганим, никто голодным не умрет!

«Быстренько», однако, не получилось. Подлое молоко убежало сразу же, как только Юлька взялась мерить кружкой овсяные хлопья. Обернувшись на страшное шипение, она кинулась к плите – и чудом успела спасти полкастрюли молока. Свирепо сопя, долила еще и встала над кастрюлей как часовой. Едва кружевная пена по краям начала подниматься, Юлька со злорадным воплем: «Получи, фашист, гранату!» – бухнула в молоко хлопья. Молоко ехидно зашипело и сбежало вторично вместе с овсянкой. Полундра с чувством выругалась. Делать нечего, долила еще полкружки. Все расчеты уже летели к чертям. Тем более что каши, к Юлькиным опасениям, получалось слишком мало. «Ничего! В крайнем случае, сама не буду, скажу, что уже поела! – лихорадочно соображала Полундра, двигая в кастрюле огромным половником и поражаясь прыткости молока. – Тьфу, чтоб я еще замуж собралась! Да не дождутся! Мучайся вот так всю жизнь – а зачем?! Лучше хорошие деньги зарабатывать и в ресторан ходить!»

Вскоре Юльке стало ясно, что насчет количества еды она беспокоилась зря. Каши в кастрюле вдруг стало столько, что она грозилась вот-вот вывалиться через край. К тому же овсянка оказалась слишком густой и напоминала застывающий на глазах цемент. Нервно икая, Юлька еще раз перечитала инструкцию. Пожала плечами. На всякий случай отложила несколько черпаков каши в миску, долила молока и убавила газ.

Прошло еще несколько минут. Кашу перло со страшной силой. Полундра уже наполнила ею вторую миску, а из кастрюли все лез и лез, как лава из вулкана, потерявший совесть геркулес. «Может, все готово давно?! – панически думала Юлька, черпаком уминая булькающую субстанцию в кастрюле. – Может, ее уже есть можно? Попробовать надо…» Но Полундра понимала, что отвлекись она хоть на миг – и каша тут же пойдет на прорыв. «Варить до готовности…» Идиоты! Чтоб я еще хоть раз… Лучше бы яиц им сварила, там хуже, чем вкрутую, не будет, а здесь?!»

Возле плиты уже стоял целый хороводик мисок и тарелок с дымящейся кашей, когда Полундра наконец сдалась и выключила газ. Овсянка, ворча, осела в кастрюле. Юлька облегченно перевела дух, взяла ложку, зачерпнула свое творение, сунула в рот и…

– Ы-ы-ы-ы-ы!!! Тьфу! – яростный плевок перелетел кухню и нокаутировал сонную сороконожку на пороге. Полундра безнадежно выругалась, схватила сахарницу и высыпала ее в кастрюлю целиком.

Успела она вовремя: со двора уже доносились голоса пацанов и радостное чириканье Белки:

– Ой, какая погода хорошая, как тепло! На море сейчас пойдем! Натэла, Натэла, вставай, сейчас завтракать будем! Юлька с утра на кухне ругается, уже сварила, наверное, что-то! Юлька! Юлька! Мы все уже сидим, давай неси!

– Несу!!! – рявкнула Полундра, голыми руками хватая раскаленную кастрюлю. Жгучая боль пронзила ладони. Юлька завопила нечеловеческим голосом – и вывалила кашу на пол.

Через полчаса все успокоились. Злая как черт Полундра сидела на ступеньках лестницы, опустив руки в ведро с ледяной водой. Атаманов с Батоном храбро поедали кашу, уцелевшую в мисках, и по-джентльменски говорили, что, кажется, совсем и ничего… не смертельно… Пашка, заявивший, что его молодая жизнь еще понадобится стране, от сестрицыной каши наотрез отказался и сейчас озабоченно возился со своим айпэдом. В кухне Натэла громыхала сковородками, на скорую руку жаря яичницу с помидорами. Заспанная Соня сидела рядом с Полундрой и тихонько говорила:

– Ты не расстраивайся… Первый блин всегда комом. И вообще – ну ее, эту кашу! Есть из-за чего переживать! Я до сих пор ее варить без комков не умею, ну и что?

– Там еще и комков быть не должно?! – поразилась Юлька. Пашка засмеялся. Соня метнула на него сердитый взгляд.

– Главное, Сонь, я все по инструкции делала… как написано, один к трем… Одна кружка молока и три – хлопьев… Ну и чего она?! Зараза беспонтовая! Только руки спалила из-за нее!

– Залезешь в море – и пройдет, – уверила Соня. – Морская вода сразу все заживит. А ты, Полторецкий, не хихикай! Юля хотя бы попытку сделала! А ты пальцем не пошевелишь, чтобы хоть кого-то накормить, вот и помалкивай в тряпочку!

– Не царское это дело – кашу варить! – важно заявил Пашка. Увернулся от запущенного в него шлепанца и с досадой выключил айпэд. – Черт знает что! Не берет Интернет совсем! И зачем тут только эти горы?! Срыть бы их давно и не мучиться…

– Ну да! Конечно! Из-за твоего дурацкого Интернета портить уникальный пейзаж с лечебным воздухом! И деревья вырубить, и море осушить, и все залить бетоном! Полторецкий, ты изверг рода человеческого!

– Море можно оставить, – милостиво разрешил Пашка. – Оно Интернету не помеха.

– Паш, да залезь ты с айпэдом на крышу! – посоветовала Полундра. – Оттуда хорошо берет, я сама пробовала! А нам пора на море!

После моря и Натэлиных зеленых щей на всех навалилась страшная истома. Пашка и Атаманов засели наверху, у Игоря Петровича, и сражались в покер. Девчонки, перемыв посуду, разлеглись в шезлонгах во внутреннем дворике и лениво болтали. Полундра, еще не отошедшая после неудачи с кашей, решила заняться хозяйством и прилаживала к крану во дворе брезентовый шланг: розы тети Марьяны требовали ежедневной поливки. Рядом с краном стоял Батон и восхищался:

– Смотри, тут режимы переключать можно! Как в душе! Вот так – струя как у пожарных, мамонта сшибить можно! Кусты поливать хорошо, капусту, картошку там, если засуха… А вот так, послабей, – как раз на рассаду годится. Или вот на розы эти. Клевый прибамбас! Надо будет мне деду в деревне так же наладить!

Скрипнула калитка: с моря вернулась бабушка Натэлы.

– О-о-о, как хорошо! Вода – просто парное молоко! А мне-то говорили, что будет холодно! Как раз то, что нужно! Представляете, меня в двух метрах от берега чуть дельфин не утопил! Скакал вокруг и тыкал в меня носом! За кого он меня принял, хотела бы я знать?!

– За известную актрису Нино Мтварадзе! – хмыкнула Полундра. – Автограф просил, наверное… как мог. Нино Вахтанговна, это вы вот в таком прикиде в воду заходите?! Обалдеть можно!

– Это, Юля, не «прикид», а подобающий моему возрасту купальный костюм! – Нино Вахтанговна старательно развешивала на веревке монументальную конструкцию, напоминающую плащ-палатку из черной лайкры.

– Но это же все равно что в пальто купаться! – ужаснулась Юлька. – Неудобно же! И кайфа никакого!

– В мои годы думают уже не о кайфе, а о приличиях! Не могу же я выйти на пляж в трех шнурочках, как вы это сейчас делаете! Мое воспитание скончалось бы в страшных судорогах!

В это время из-за калитки раздался сигнал автомобиля.

– Дядя Шлема вернулся! – обрадовалась Белка и помчалась открывать ворота.

Однако это оказался не Шампоровский. Возле забора стоял роскошный белый «Бентли» – весьма нелепо выглядевший на пыльном тротуаре между старыми заборами из рабицы. Еще нелепее выглядели двое молодых людей в строгих костюмах и темных очках, выгрузившиеся из машины.

– З-з-здраствуйте… – испуганно сказала Белка, выглянув из калитки. – А вам кого? Хозяева за границу уехали…

– Нам нужна… – один из гостей, не ответив на приветствие, заглянул в записную книжку. – Актриса Нина Мтварадзе. Она здесь?

– Да-а-а… Нино Вахтанговна! Это к вам!

Из дома появилась взволнованная Соня. Белка с Натэлой, переглянувшись, встали рядом с ней. Сверху спустились парни с Пашкой во главе. Недоставало только генерала Полторецкого и его внучки: судя по бульканью воды за домом, Полундра вдохновенно поливала розы и ничего не слышала.

– Что ЭТИМ нужно от бабушки? – тревожным шепотом спросила Натэла у Сони. Та только пожала плечами:

– Понятия не имею… Похожи на бандитов!

Наконец появилась сама Нино Мтварадзе. Еще не высохшие волосы бабушки Нинико были аккуратно уложены «валиком», черный длинный сарафан ниспадал до земли. На плечах, несмотря на жару, красовалась кружевная шаль.

– Добрый день, господа. Что вам угодно? – величаво поинтересовалась она. Один из «охранников» шагнул вперед:

– Здравствуйте, Нина Вахадовна.

– Нино Вахтанговна.

– Неважно. Мы приехали пригласить вас завтра вечером в гости.

– Интересно, – ледяным голосом заметила бабушка Нинико. – К кому же? К одному очень знатному иностранцу? Новая профессия появилась – уличные сводники?

Наступила тишина, в которой явственно послышался смешок Натэлы. Но неожиданные гости, очевидно, не читали «Мастера и Маргариту» и слегка обиделись.

– Вы слушайте, что вам говорят, Нина Вагатовна! – повысил голос первый, высокий, в распахнутом пиджаке. – Вас не кто-то, а сам Заночный приглашает! И не к себе, а к дочке своей на день рожденья! Нравитесь вы ей!

– Надо же, какое нежданное счастье! – едко заметила Нино Вахтанговна.

– Да вы не переживайте, не просто так! Михал Леонидыч сколько надо заплатит, довольны будете! – вальяжно пообещал «телохранитель». – Вам в вашем театре столько в жизни не дадут! И делать ничего не придется, только с Ксенией Михайловной пообщаться малость! Приезжайте завтра вечером, за вами машину пришлют. А потом, как положено, назад отвезут, и…

– Передайте Михаилу Леонидовичу, что на завтрашний вечер у меня другие планы, – светским тоном сообщила старая актриса. – Я приехала отдыхать с внучкой и намерена это делать до конца месяца. Всего хорошего.

Снова наступила тишина. Гости переглянулись. Они явно не рассчитывали на отказ.

– Нина Вагатовна, вы нас, кажется, плохо поняли, – медленно, почти угрожающе заговорил старший. – Михаил Леонидович – очень большой человек. Если он приглашает – отказываться не принято. Не стоит искать себе неприятности…

– Боже мой, так это… м-м, как же наша Юля говорит… наезд?! – поразилась старая актриса. – Восхитительно! Последний раз мне в таком тоне делал неприличное предложение вор в законе Шалико! Но он-то, по крайней мере, собирался доставить мне незабываемые минуты… в его представлении. А вы, как я поняла, приглашаете меня клоуном для дочки вашего босса?

– Нина Вагановна, вам очень хорошо заплатят!

– Денег столько еще не напечатал ваш Заночный! – королевским тоном отчеканила Нино Вахтанговна. – Пошли вон! Не портьте мне девочек, беспонтовые шестерки!

– Браво… – пробормотал Пашка. И, весь подобравшись, шагнул вперед, когда оба охранника нахально прошли в калитку. Атаманов и Батон, не сговариваясь, придвинулись к Пашке. Только Нина Вахтанговна не сделала ни шагу.

– И что же дальше? – осведомилась она, когда оба посланца остановились перед ней. – Сунете меня в багажник вашей колымаги и увезете силой?

– Все может быть, – с нажимом подтвердил старший. – Мы вас предупреждаем…

– Минутку, это я вас предупреждаю! Еще один шаг – и я плюну вам в морду, милый юноша! А прицел у меня что надо! И вы еще не знаете, как я кусаюсь! Причем зубы все до одного – мои собственные! Так что покалечить одного из вас я успею точно! Кто первым рискнет?..

– Нино Вахтанговна, – спокойно сказал Пашка. – Идите в дом. Это наше дело. Если вы не хотите, вы никуда не поедете.

– Вали отсюда, шнурок! – бросил ему старший.

– Наверх посмотри, горе луковое, – нежно посоветовал ему Пашка. Оба «телохранителя» машинально подняли глаза. Там, на узком балкончике второго этажа, стоял генерал Полторецкий в защитных шортах и линялой тельняшке. Зеленый берет десантника был лихо сбит на затылок, а в руках Юлькиного деда, нацеленный прямо на незваных гостей, блестел автомат Калашникова.

– Нино Вахтанговна, я попросил бы вас удалиться с линии огня, – четко сказал Игорь Петрович. – Павел, бросай сразу после моей очереди. Лучше в сторону машины, чтоб наверняка. Как я учил.

– Есть, дед! – коротко ответил внук. Поднял руку… и Соня испуганно ахнула, хватая за плечи Белку и Натэлу. В руках у Пашки была граната-«лимонка».

Гости, переглянувшись, попятились к воротам.

– Мужики, вы чего?! – пробормотал старший, разом растеряв всю свою вальяжность. – Вы чего, оборзели?!

– А вы чего? – милым голосом переспросил Пашка, не опуская руки. – Дама не хочет с вами ехать. Тебе же, чучело очкастое, прямым текстом сказали: пошел вон! Ну и исполняй! А Заночному – наш пламенный привет! И если еще раз…

Договорить Пашка не успел.

– Ура-а-а-а! – оглушительно грянуло над садом. – Дед, Пашка, держитесь! Я иду-у-у!!!

Полундра, топая, как боевой слон, неслась к воротам со шлангом наперевес. Кран был откручен до отказа, и толстая струя била вперед. За секунду оба гостя стали мокрыми до нитки, и их словно ударной волной отбросило к воротам. Шланг стрелял упругими очередями. Вода бежала по стеклам машины, летела в лица охранников. Ругаясь и отплевываясь, те кинулись к «Бентли», попрыгали на сиденья и дали газу. Роскошная машина с ревом вылетела в переулок и скрылась.

– Люди, выключите его кто-нибу-удь! – орала Полундра, едва удерживая дергающуюся брезентовую змею и окатывая все вокруг каскадами воды. – Я, кажется, нарезку у закрутки сорвала! А-а-а, помогите! Щас Всемирный потоп будет! Все меня спасайте, а-а-а-а-а-а!

Какое там… Соня, Натэла и Белка хохотали, попадав на мокрые ступеньки дома. Смеялась, причитая по-грузински и вытирая мокрое лицо, Нино Вахтанговна. Ржали, повалившись на плечи друг к другу, Пашка и Атаманов. Только Батон, сохранив присутствие духа, прорвался сквозь водяную завесу и нечеловеческим усилием перекрыл воду.

– Фу-у-у… Ну, Полундра, ты даешь… Атас ваще… Ты чего?!

– Как «чего»? Вас же надо было спасать или нет?!

Оказалось, что из-за шума воды Юлька не слышала ни того, как подъехала чужая машина, ни переговоров «телохранителей» со старой актрисой. Но мельком выглянув из-за дома, она увидела, как два амбала надвигаются на Нино Вахтанговну, а Пашка с каким-то булыжником в руке пытается их остановить. Мгновенно оценив обстановку, Полундра включила шланг на полную мощность и рванула в атаку. Результат превзошел все ожидания.

– Главное, я его еле в руках удержала! – восхищалась Юлька. – Пулемет какой-то, а не шланг, убойная сила – о-го-го! Видали, как их за ворота смыло?! А… это вообще кто был? Ой, Нино Вахтанговна… может, это к вам из театра приезжали?! А я их… ОЙ!!!

– Слава богу, нет, – вытерла слезы старая актриса. – Да, девочка моя, за тобой как за каменной стеной… У вас это, видимо, фамильное. Пашенька, пожалуйста, о-о-очень осторожно положи эту вещичку и… Вай, мальчик, что ты делаешь, вай ме?!

От вопля Нино Вахтанговны с грецкого ореха сорвалась стая дроздов. Атаманов, зажмурившись, присел, Батон заткнул уши. Тут же раздался еще более пронзительный визг Натэлы и Белки. Подруги, обнявшись, с ужасом таращились на Пашкину гранату, которая катилась по плитам двора к их шлепанцам, и верещали во всю мочь.

– Девчонки, вы чего?! – едва смог перекричать их Пашка. – Она же пластмассовая! Дед, да скажи ты им, пока соседи полицию не вызвали!

Наступила тишина, в которой отчетливо слышалось нервное икание Сони.

– Полторецкий, ты и… ди… от… – едва выговорила она. – Я уже собиралась бросаться на нее животом, чтоб спасти детей! Господи, как ты… как ты… – не договорив, она кинулась в дом.

– Действительно, великолепная вещь, – послышался сверху задумчивый бас. Тут уж задрали головы все – и увидели, как генерал Полторецкий вертит в руках свой автомат. – Кто бы мог подумать, что у нас будут делать такие игрушки! Павел, я тут еще нашел «макарова» образца сорок четвертого года и винтовку Дегтярева… потрясающий экземпляр! Только по весу и можно различить… Ты зачем выдернул чеку из гранаты?! Она очень плохо монтируется обратно, я уже пробовал! Как бы Артемка на нас не обиделся! Это ведь его арсенал?

– Да, это Артемкино! – жизнерадостно подтвердила Полундра. – Он не обидится, я точно знаю! Он, когда ему новую стреляшку купишь, первым делом ее расшурупит, потом назад соберет, а потом только играет!

– Наш человек! – одобрил Пашка.

– Игорь Петрович, вы были неподражаемы! – провозгласила все еще бледная бабушка Нинико. – Мне и в голову не могло прийти, что это блеф! Вы так мужественно выглядели с этой штукой наперевес и в этом берете… прямо Фидель Кастро в День независимости Кубы! Я сама чуть не умерла от страха! Но, скажите, что бы вы стали делать, если бы эти хамы не испугались?

– Ну что вы, Нино… Как они могли не испугаться? Только полные трусы могут так вести себя с женщиной, – уверенно сказал генерал Полторецкий. – К тому же и Павел выглядел очень убедительно. А уж когда ударила резервная артиллерия!.. Согласитесь, внуки у меня что надо!

Пашка и Полундра обнялись, как два десантника для фотографии в день ВДВ, и воинственно улыбнулись.

– Вот так и стойте! – вдруг вскричала Натэла. – Игорь Петрович, спускайтесь к ним, и я вас щелкну! Такая фотка будет на память! Бабушка, и ты становись тоже!

– Потрясающее начало отпуска… – вздохнула Нино Вахтанговна. – Однако, Игорь Петрович, что мы будем делать, если этот… м-м…Заночный вздумает настаивать? Похоже, он не привык получать отказ на свои просьбы.

– После того как его люди вернутся в виде мокрых куриц? – усмехнулся генерал Полторецкий. – Едва ли. Если только прибудет сам на танке, и…

– А я вас тогда в погребе спрячу, – пообещала Юлька. – Там у тети Марьяны в банках вас вообще никто никогда не найдет! Идите обедать лучше, у Натэлки щи стынут! Пашка, а ты чего стоишь?! Беги Соню утешать, она валерьянку на кухне глотает! Нашел кому под ноги «лимонку» кидать, дурак… Она же все-таки не из нашей семьи!

– Надеюсь это исправить в скором времени, – задумчиво сказал Пашка. Оттолкнул ногой игрушечную гранату, сорвал с ближайшего куста красную розу и твердой походкой двинулся на кухню. С минуту там гремела посуда и раздавались гневные вопли. Потом все стихло.

– Опять целуются, – пожала плечами Полундра и обернулась к Атаманову: – Серега, помоги мне огурцы пленкой накрыть! Скоро гроза будет. Смотри, какая туча с гор идет!

Шампоровский вернулся вечером, когда над двором уже вовсю сверкало и грохотало. С темного неба лилась вода, в лужах вертелись сорванные листья и лепестки роз. Компания Юльки сидела на крытой веранде, завернувшись в куртки и пледы, и пыталась постичь тонкости покера, которые раскрывал им Пашка. Он первым и увидел паркующуюся во дворе серую «Мазду».

– Сол Борисыч приехал! Атаман, дуй вниз с зонтом! Вон как поливает!

– Я пойду разогревать щи, – сказала Натэла. – Котлеты на месте еще?

Атаманов с Батоном переглянулись и благоразумно промолчали. О том, что оставалось на дне сковородки, глупо было упоминать во множественном числе.

Соломон Борисович с озабоченным видом поднялся на веранду, плюхнулся в плетеное кресло и затыкал в кнопки смартфона:

– Где этот чертов Интернет?!

– Нету, – мрачно сказал Пашка. – Горы не пропускают. А тут еще гроза. Здесь вай-фай как при царе Горохе!

– Черт знает что! Нет, но кто бы мог подумать… А каким образом?.. А ведь еще и ремонт был недавно… И ведь никто не мог!.. Арон Зиновьевич в Хайфе третий год, а кому еще?.. И главное – как?! Уму непостижимо… И до сих пор никто не поднял шума?!

Весь этот бессвязный поток слов ребята выслушали молча и с недоумением. Соня переглянулась с Белкой.

– Дядя Шлема, может, вам валерьяночки? – осторожно спросила она. – Я сейчас мигом накапаю…

– Что?.. А, нет, спасибо, Сонечка. – Шампоровский вскочил и забегал по мокрой веранде, как встревоженный жук. – Нет, этого просто никак не может быть! Не может быть – и все!

– Чего не может быть? – аккуратненько спросила Полундра. – Что ваш друган подделку купил? Расстроился, что ли, сильно?

– Да с чего же ему расстраиваться?! – патетически вопросил Соломон Борисович, хватая себя за лысину. – С чего ему, бандиту, расстраиваться, если у него теперь имеется подлинник работы Петра Соколова? Из тропининского музея в Москве?!

Тут уж повскакивали все, и взволнованного эксперта взяли в плотное кольцо.

– Как это, Сол Борисыч?! – голосила Полундра, подпрыгивая на месте. – Вы же сказали, что быть такого не может!

– Я и сейчас это говорю! – Шампоровский бухнулся обратно в кресло и пожал плечами. – Но факт есть факт. Я три часа крутил так и этак этот портрет. Или я ничего не смыслю в живописи… или он подлинный. Нет, я с ума сейчас сойду!

– Нельзя, – твердым голосом запретила Натэла. – Нужно поесть, успокоиться и расслабиться. Бабушка говорит, что на голодный желудок вообще ни одного вопроса решать не стоит. Подождите пять минут, я все принесу.

Она взяла красный зонт с двумя сломанными спицами и спустилась в кухню. Через минуту оттуда донесся негодующий вопль: Натэла обнаружила то, что осталось от полной сковороды котлет.

– Атаман, возьми деньги и мухой лети к дяде Махазу за шашлыком, – шепотом распорядилась Полундра. – Бегом! Натэлка же жить не может, если у нее кто-то недокормленный!

Серега кивнул, скатился с лестницы и галопом понесся через мокрый двор. А по ступенькам уже поднималась разгневанная Натэла, и Юлька торопливо изобразила невинность на лице. В конце концов, предпоследняя котлета была целиком на ее совести.

Через десять минут на столе исходила паром тарелка зеленых щей, лежали помидоры, лаваш, уцелевшая котлета и пластиковый лоток с дымящимся шашлыком. Шампоровский сосредоточенно работал ложкой, а вся компания, рассевшись на ступеньках и перилах, молча наблюдала за ним.

– Молоко, сок, минералка, кофе по-турецки? – спросила Натэла тоном метрдотеля.

– Валокордин, – слабым голосом ответил Шампоровский. – Спасибо за обед, Натэлочка. Хотя не скончаюсь голодным. И кто мне скажет, что все это значит?!

– Так что же, Шлема, – портрет подлинный? – спросил Игорь Петрович.

– Таки да! – скорбно подтвердил Соломон Борисович. – Просто ни в какие ворота не лезет!

– Как же это удалось вашему клиенту?

– Понятия не имею! Профессиональная этика не позволяет задавать таких вопросов. Но точно знаю, что самолично попереть из тропининского музея портрет Мишка Заночный просто не мог! Музейные кражи – не его стиль! Хотя заплатить за него сумасшедшие деньги и подарить на день рождения своей дочуре Ксеньке – запросто! Вполне в его пижонской манере! И кроме того…

– Как-как вы назвали своего друга?! – вдруг встрепенулась в качалке Нино Вахтанговна. – Михаил Заночный? И у его дочери Ксении на днях день рождения?

– Не на днях, а завтра, – удивленно воззрился на старую актрису Шампоровский. – Вы знакомы с Мишкой?

– О-о, почти познакомилась! Меня, видите ли, сегодня собирались привезти на день рождения Ксении в качестве подарка! В багажнике «Бентли», перевязанную ленточкой! И если бы не Игорь Петрович с его замечательными внуками, я бы сейчас сидела в местном КПЗ! Потому что живой этим дуболомам все равно бы не далась! Однако, Шлема, у вас оригинальные друзья!

Выслушав рассказ об утренних событиях, Шампоровский только вздохнул:

– Что ж, уважаемая Нино Вахтанговна… Могу только принести вам извинения за Мишкино свинство. Совершенно, скотина, с годами не изменился! Знаете, это вполне в его духе – поднести дочери на двадцатилетие подлинный портрет работы Соколова и любимую артистку. Он и жену свою покойную такими же методами завоевывал. Была такая актриса в Московском театре драмы, Светлана Солминова. Не знаю, какой у нее был талант, но красотой славилась необычайной, мужчины просто голову теряли! А Мишка тогда был обычным бандитом с пятью классами образования. Увидел ее случайно в ресторане на банкете, потерял голову и пошел на приступ. Три года осаждал, пока Света не согласилась… на свою беду.

– Они плохо жили? – тихо спросила Соня.

– Думаю, что да. Конечно, Мишка умел произвести впечатление, да и деньги у него были немалые, бриллианты мог дарить пригоршнями… Но и только. Играть на сцене он Светлане запретил сразу после женитьбы, увез ее к себе в Сочи. Таскал ее с собой по казино и ночным клубам, требовал, чтобы она бывала с ним в ресторанах, на деловых встречах… а что там могло быть для нее интересного? Когда жена заболела, Мишка, конечно, сделал все, что мог, надо отдать ему должное… но все-таки Светлана умерла. Осталась Ксения… и боюсь, что с дочерью Мишка ведет себя так же. Ничему человека жизнь не научила!

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, – задумчиво сказала старая актриса. Полундра изумленно посмотрела на нее:

– Нет, а что плохого-то, Нино Вахтанговна? Я чего-то не догоняю? Это ж классно, когда папаша олигарх! Хочешь – мопед тебе новый… или нет, сразу «Харлей-Дэвидсон»! Хочешь – за границу на все лето, в Майами какое-нибудь! Хочешь – баобаб в кадке, косуху кожаную и сафари в Конго!

– Юлька, Конго – это река…[11] – успел вставить Пашка.

– Да плевать! В ней, наверное, можно крокодилов ловить! И бегемотов!

– В какой-то степени ребенок прав, – задумчиво заметила Нино Вахтанговна. – Жизнь дочери миллионера имеет свои маленькие радости.

– Маленькие?! – поперхнулась черешней Полундра. – У-у-у, братва, вы себе только представьте!.. Вот если бы у вас миллион евро был, тогда бы вы что делали?

Все немедленно начали представлять.

– Пантелеичу в Михееве дом новый первым делом! – деловито прикидывал Батон. – Во всей деревне электричество заново провести… И воду прямо на участок. Мотоблок еще купить огород вскапывать, а то уже задолбало цыган с их клячей нанимать… Да – комп новый и приставку! И бате – машину новую! «Лендровер» последней модели, чтоб мужики в гаражах от зависти сдохли!

– Отдельную квартиру! – сладко вздохнула Белка. – У нас, конечно, хорошая, но когда в одной комнате Соня репетирует, в другой – мама, а у тебя экзамены на носу…

– Матери – пальто кожаное, сапоги и шубу, – задумчиво считал Атаманов. – «Пежо», чтоб на работу ездить… Или нет, ну ее на фиг совсем, эту работу, пусть дома сидит! Вообще на месяц ее в Анталью отправить, чтоб в себя пришла от дежурств… Ага, MP3-плеер уже, наконец! А то до армии так и не куплю!

– Илико на квартиру дать… Манане на двухместную коляску… Дяде Серго на операцию, и делать лучше в Штатах… У тети Нани четвертый ребенок будет, а в доме места мало… Дато поступает в институт, тоже деньги нужны… – Натэла нахмурила брови. – Слушайте, мне миллиона не хватает! У меня еще двоюродная сестра в Тбилиси замуж выходит осенью! Как я ее без приданого отдам?!

– О приданом ее родители должны думать, а не ты! – отрезала Полундра. – А ты, кажется, швейную машинку с оверлоком хотела! Всего-то двенадцать тыщ, и не долларов, а наших! А если еще через Интернет-магазин заказывать, то… Что ты там говоришь, Пашка?

Оказалось, что взрослые, не принимая участия в ребячьих мечтаниях, уже давно что-то взволнованно обсуждают. Полундра немедленно выкинула из головы бессмысленные страдания по «Харлей-Дэвидсону» и переключилась на общий разговор.

– Если из музея увели портрет – значит, после него должно остаться пустое место на стене, так? – рассуждал Пашка, барабаня пальцами по столу. – И на другой же день – крики, директор в обмороке, вся охрана арестована, полиция, газеты, шум в Интернете… Ничего этого не было, верно ведь?

– Если б было, я бы давно об этом знал, – заверил Соломон Борисович.

– И в мае портрет Сарры Толстой спокойно висел в музее! – подтвердила Соня. – Я его видела своими глазами!

– Что же тогда получается? – Пашка нахмурился. – Получается, есть два портрета: один в музее, другой – у Заночного? И оба подлинные?

– Это невозможно, – твердо сказал Шампоровский.

– Почему, собственно? – пожал плечами Пашка. – А что, если с самого начала было два портрета? Вы же сами говорили, что бывает так! Может быть, графине первый вариант не понравился. А у художника он сохранился, валялся где-нибудь на чердаке у родственников двести лет, а потом вдруг всплыл!

– Запросто! – кивнул Батон. – На этих чердаках вообще черта лысого отрыть можно! Я у Пантелеича раз пулемет системы «Максим» нашел! С Гражданской войны разобранный валялся, проржавел весь!

– Теоретически, конечно, может быть, – вынужден был согласиться Шампоровский. – Но вряд ли портрет девятнадцатого века сохранился бы на чердаке так хорошо. Бумага – хрупкая вещь, это вам не холст. Вон у людей пулеметы и те ржавеют…

– Дядя Шлема… – послышался вдруг тихий голос Белки. – А… как совершить кражу из музея? Там же охранники, сигнализация, камеры всякие… Разве можно вот так подойти и снять со стены картину? Да там так все завоет, что…

– Разумеется, завоет, – подтвердил Соломон Борисович. – Но тем не менее музейные кражи имели место во все времена. И не только музейные! Несколько лет назад у некоего шотландского герцога прямо из замка уволокли полотно Леонардо да Винчи! Знаменитую «Мадонну с веретеном»! А уж какие у герцога были охранные системы – наша Третьяковка обзавидуется! И тем не менее виртуознейше сперли! Весь Интерпол с ног сбился, но так ничего и не нашли. Да что там герцог какой-то! В начале прошлого века «Мону Лизу» из Лувра украли! И нашли только пару лет спустя по чистому недоразумению! А лет десять назад из музея Швеции увели Рембрандта и Ренуара! Причем Ренуара потом обнаружили во время полицейского рейда в каком-то бандитском притоне, чуть ли не в шкафу с крадеными шмотками. Так что для серьезных людей нет ничего невозможного…

– Но как же сигнализация? – робко спросила Белка. – Разве это так просто?

– Для нас с тобой, наверное, не просто. А для специалиста – пара пустяков. Тем более что музей Тропинина, при всем моем уважении, – это не Лувр. И даже не Третьяковка. Вспомни, ты же там была! Небольшой особняк в переулке, маленькие зальчики, домашняя обстановка. Полторы бабульки по углам, охраны минимум. Да и шедевров там не так много. Конечно, камеры, сигнализация… Но, повторяю, для специалиста это проблемы не составит. Кстати… – Шампоровский вдруг задумался, не закончив фразы. – Как раз этой весной действительно что-то такое в тропининском музее было! Как жаль, что нет Интернета, было бы легче вспомнить…

– То есть портрет все-таки увели?! – подскочила Полундра.

– Ну что ты… Тогда бы это было и в газетах, и в новостях, правильно Павел заметил. А там, если я не ошибаюсь, просто оказалась попытка кражи… к тому же неудачная.

– А украли-то что, Сол Борисыч?!

– В том-то и дело, что ничего путного! То ли вор был неопытный, то ли просто какой-то пацан вздумал похулиганить. Среди ночи зазвенело битое стекло, тут же прибежали охранники, вор перепугался и выскочил в окно. Взял всего-навсего какую-то посудину из витрины – притом что там рядом висели портреты девятнадцатого века!

– А посудина-то хоть ценная была?

– Ничего особенного, – кузнецовский фарфор. Для любителей, конечно, хорошая вещь, но с портретами соколовского зала и сравнить нельзя!

– Какого-какого зала? – Атаманов кинул быстрый взляд на едва живую Белку. – Того, где портреты Соколова? И графиня эта самая, Толстая?

– Кстати, да, – озадаченно посмотрел на него антиквар. – Но, повторяю, все портреты тогда остались на месте! Между прочим, там в соседней витрине лежало серебро княгини Шаховской, тридцать два предмета! Оно стоит в любом случае дороже какой-то там фарфоровой чашки! Почему вор его не взял – ума не приложу.

– Схватил с перепугу первое, что под руку попалось, и сделал ноги! – предположил Атаманов. – Молодцы охранники!

– Не уверен… – проворчал Шампоровский. – Лично мне хотелось бы знать, как этот шлемазл[12] вообще оказался ночью в музее. После закрытия все комнаты, согласно инструкции, должны проверяться. Спрятаться там особенно негде… Вот беда всех маленьких музеев! Накладки с охраной ценных объектов! Вечно не хватает средств… и в итоге пропадают старинные чашки! А теперь, оказывается, еще и соколовские портреты уходят не в те руки!

– Но дядя Шлема, – вмешалась Соня. – Если портрет украли, он не может одновременно оставаться на своем месте в музее! Ясно же, что имеется копия, пусть и очень хорошая! Или в музее, или у вашего Заночного! Если вы настаиваете, что подлинник – здесь, стало быть…

– …копия – в музее! – радостно сделала вывод Полундра. – И никто про это не догадался! Пашка, а что, Интернета так и нет? Хоть бы посмотреть, что это за графиня Толстая…

– Ну, взглянуть на портрет я тебе и без Интернета дам. – Шампоровский взял с пола свой маленький кейс и открыл его. – Где-то тут у меня был каталог тропининского музея… неужели в Москве забыл? О, нет, вот он! Что тут у нас? «Кружевница»… «Мальчик с птицей»… «Неизвестная в розовом…» Вот она! Графиня Сарра Федоровна Толстая! Смотрите!

Все кинулись к столу, уставились на глянцевый лист каталога… и над верандой взметнулся дружный ребячий вопль:

– Вот эта-а?!

– Да. А что вас так… взбудоражило?

– Но ведь это никакая не графиня!!! – заорала Полундра так, что замигала лампа на столе. А остальные округлившимися глазами смотрели на портрет.

С глянцевой репродукции глядела, мягко улыбаясь, темноглазая смуглая девочка в бальном платье с открытыми плечами. Черные кудрявые локоны, украшенные странной красной заколкой, ниспадали на длинную шею. Темные глаза смотрели внимательно, с интересом. Казалось, что юная графиня слушает невидимого собеседника, стараясь не пропустить ни слова. Портрет выглядел легким, прозрачным, почти небрежным – но девочка на нем была почти живой и невероятно красивой. Это был тот самый портрет, который Белка и Юлька видели недавно на набережной, на стенде Ромки Ваганова. Карандашный набросок с этого портрета Полундра стащила сегодня из папки на соседской кухне.

– Мама… – прошептала Юлька. – Мамочка… Натэла, скажи, что у меня крыша не едет…

– Ни… ничего у тебя не едет, – икнув, подтвердила Натэла. – Это… она. Это наша Белка!

– Надо же, в самом деле страшно похожа! – поразился Соломон Борисович, переводя взгляд с портрета на перепуганное лицо собственной падчерицы. – С ума можно сойти! Как это я никогда не обращал внимания?

– Что… что это за заколка на ней, дядя Шлема?.. – одними губами спросила Белка, вытаращенными глазами глядя на своего двойника.

– Красные кораллы, – пожал плечами Шампоровский. – В то время это было очень модно. Что ж, графиня Сарра действительно была одной из первых красавиц своего времени. На этом портрете она примерно в твоем возрасте. Да-а… впечатляющее сходство, надо сказать!

Белка жалобно посмотрела на отчима… и вдруг, схватившись пальцами за виски, осела на пол.

– О-о-о, мне пло-о-охо… Голова кру-у-ужится…

Тут же поднялась страшная беготня. Портрет графини Сарры разом был забыт. Белку отвели в комнату, положили на кровать, и вокруг нее засуетилась встревоженная Соня:

– Вот я так и знала, что добром это не кончится! Всегда с вами что-то случается! Ты пересидела на солнце? Без шляпы? На жаре?! Завтра никуда не пойдешь, будешь лежать! Не хватало еще, чтобы ты у меня здесь разболелась!

– Соня, Соня, я же в шляпе была… И мне уже лучше, честное слово… Сейчас посплю – и все само пройдет!

– Полчаса лежишь с компрессом! – провозгласила Соня. – Мало ли, вдруг тебя ночью начнет тошнить?! А сколько уже времени? Первый час ночи! Спать давно пора!

Спорить было бессмысленно. Соня обвела скисшую компанию грозным взглядом и удалилась в душ. Едва за ней закрылась дверь, Натэла и Юлька кинулись к подруге:

– Белка, ты нарочно?! Или правда поплохело?

– Поплохело ей… – мрачно отозвался Атаманов. – Левая отмазка. Знаю я, чего ей вдруг базар свернуть захотелось…

– Знаешь – и молчи! – взорвалась вдруг Натэла. – Вообще, идите спать! Или опять кто-то есть хочет?! Я спрашиваю, кто все котлеты сегодня слопал?! Ни стыда ни совести у этих людей, только о себе думают!.. Белочка, ты решила…

Договорить она не успела: Белка заревела:

– Ой, девчонки… Ой, девчонки-и… Господи, Ромка портрет из музея укра-а-а-ал…

– Но с чего ты взяла?! – завопила Полундра. – Ты же сама говорила – он просто сидел и рисовал! Это не преступление! И вообще – слышала, что Пашка говорил? Этих портретов изначально могло быть два! Одинаковых! Один из музея, другой с чердака! И при чем тут Ромка?!

Белка внезапно перестала плакать. Глядя на подруг черными мокрыми глазами, шепотом сказала:

– Потому что он испугался, когда увидел меня здесь! Потому что мои портреты… то есть этой графини… они боятся показывать! Даже с Юлькой из-за этого поругались вчера! Все складывается!

– Но с чего ему было тебя пугаться? – нахмурилась Полундра. – Подумаешь, девчонка, на портрет похожая! Чего страшного? Ну-ка вот что – давай вспоминай все заново! Может, ты там в музее что-то видела? Что-то опасное? Ромка вообще к тому портрету подходил, трогал его?

– Нет! Сколько можно говорить?! – снова разревелась Белка. – Я даже не знаю, где этот портрет висел! Я вошла и сразу села за инструмент! А Ромку я даже сначала и не заметила!

– И, кроме вас, в зале никого не было?

– Нет, все внизу на экскурсии были! Были только я, Ромка и охранник в соседнем зале!

– Так, – вдруг сказала Полундра. – Что еще за охранник?

Белка вытаращила на нее глаза:

– Обыкновенный… В камуфляже… Что-то там в проводке чинил.

– Охранник чинил проводку? – удивилась Юлька. – С какой стати? Может, это электрик был?

– Да нет, точно охранник! – Белка наморщила лоб, вспоминая. – У него еще на спине название фирмы было написано… Что-то такое славянское… и смешное…

– Почему смешное-то? – вылупил глаза Батон.

– Не помню! Господи, как же… «Святогор»… Или «Добрыня»… Нет, кажется, «Фарлаф»… Я тогда вообще о другом думала, мне разыграться надо было!

– А узнать этого «Фарлафа», если что, сможешь?

– Юлька! Это было два месяца назад! И я даже лица его не видела, он спиной ко мне стоял! Я вообще бы о нем не вспомнила, если бы вы меня сейчас трясти не начали! И я не понимаю, почему…

– Белка, ты, главное, не волнуйся. – Натэла села рядом с ней на постель. – Но, может быть, все дело в этом… охраннике? Сама подумай: Ромка в музее ничего плохого не делал. Сидел и рисовал. Так ведь? Ну, еще пытался с тобой познакомиться, хоть и по-дурацки. Наверное, в самом деле удивился, что ты так на эту графиню Сарру похожа. Ничего криминального, правда? Тогда зачем же так нервничать? Может, ты все-таки что-то не то подсмотрела?

– Но что? – растерянно спросила Белка. – Охранника, который проводку чинил? Или бабульку со спицами в уголке?

– Стоп, – опять вклинилась Полундра. – А бабулька была?

– Они всегда есть, – заверил Батон. – Помнишь, когда мы всем классом в Третьяковку ходили? В каждом зале – по отдельной бабке! Да еще сзади постоянно какая-то мымра ходила, за нервы дергала! Помнишь, Атаман? Только я взглянуть решил, как статуя к подставке крепится, так эта тетка сразу крик подняла: «Руками не трогать! Изваяние восемнадцатого века!» Ну и что? Триста лет простояло – и ничего, а я потрогаю – так сразу развалится?!

– Батон, заткнись! – распорядилась Полундра. – Белка, вспоминай! Была там бабка?

– Кажется… кажется, не было, – испуганно сказала подруга. – Точно, не было! Я вбежала с нотами, села за инструмент и… Нет, если бы сидела бабка, я бы увидела! Там вообще никого, кроме Ромки, не было, точно! Все бабульки, наверное, за экскурсией следили на нижнем этаже, там же человек двадцать было!

– А тот охранник… или электрик?

– Он был в соседнем зале! Я только его спину в дверной проем видела!

– Получается, оба зала были почти пустые, – нахмурилась Полундра. – Братва, а ведь там и Белки не должно было быть! Помнишь, ты говорила, что прибежала за пятнадцать минут до концерта, чтобы разыграться? Соня ведь этого не делала! Она в шесть часов приходила и сразу садилась играть, без всяких там репетиций! Так ведь?

– Но я же так не могла! Я никогда этот инструмент раньше не видела, надо же было…

– А портрет этой графини где висел? – вдруг спросил Атаманов. – В каком зале? Гринберг, ну напряги мозги, вспомни! Видела ты его или нет?

Белка покачала головой. И, ойкнув, вздрогнула, когда с порога послышался голос старшей сестры:

– Белка не могла его видеть. Пианино стоит в зале Рокотова[13], а портрет графини Сарры Толстой висел в соседнем, соколовском зале.

Наступила мертвая тишина. Соня вошла в комнату, на ходу встряхивая мокрыми после душа волосами, и трагически взглянула на примолкшую компанию.

– Бэлла, чем мне из-за тебя приходится заниматься на старости лет?! Подслушивать под дверью! Как последней шпионке! Как тебе только не стыдно?

– Сонечка, но я же… Я же ничего плохого не делала… – пролепетала Белка. – Честное слово, я ничего…

– Тем более! А ведешь себя третий месяц так, что у меня ни одного целого нерва не осталось! Ты что, думала, я ничего не вижу? Да я уже боялась, что ты чем-то больна! Или попала в плохую компанию! Или у тебя какие-то серьезные неприятности! Или вообще не дай бог…Чуть маме в Вену не позвонила! А ты… – Соня всплеснула руками. – А вы, оказывается, просто влезли в очередную авантюру! Полторецкий, ты слышишь?!

– А я тебе говорил, королева моя, – в комнату из потемок шагнул Пашка. – Я тебе еще в Москве говорил – ничего страшного там быть не может! Потому что про страшное твоя Белка сразу скажет моей Юльке! А если знает Юлька, то знает весь район!

– Это почему же?! – взвилась оскорбленная Полундра. – Да я могила!!!

– От могилы столько шуму не бывает, – заметил старший брат. – И давай деда мне не буди, он только что заснул! Быстро и по существу: что у вас случилось? Это вы, что ли, портрет графини сперли?

Соня закрыла глаза и прислонилась к стене. Слабым голосом сказала:

– Полторецкий, если у меня когда-нибудь будет инфаркт – то только из-за тебя! Замолчи и дай детям сказать! А лучше – вообще иди спать! Хватит с меня сегодняшней «лимонки» под ногами!

Отбыть на покой Пашка отказался и, усевшись на подоконник, царственным жестом велел сестре начинать.

Выслушав сумбурный рассказ друзей, Соня заметно успокоилась:

– Фу-у-у… Я-то думала… Дети, но с чего вы взяли, что портрет украл именно этот… Ромка? Это ведь тот, который в соседнем доме живет? Очень милый, по-моему, мальчик. Я слышала, как он с сестрой разговаривает. Пытался с Бэллой познакомиться в музее? М-м… тоже ничего страшного.

– Соня, но он меня принял за графиню Сарру Толстую!

– Ну… его можно понять, – улыбнулась Соня. – Во-первых, ты действительно ужасно похожа на тот портрет. Я заметила, еще когда в первый раз пришла в музей и смотрела выставку.

– А мне почему ничего не сказала? – возмутилась Белка.

– Чтобы ты о себе лишнего не возомнила! – отрезала старшая сестра. – Ты и так постоянно крутишься перед зеркалом! И таскаешь мою тушь для ресниц, а я ее потом найти не могу! И то, что ты похожа на одну из красавиц пушкинского времени, не дает тебе права… Ни на что не дает права! Тебе нужно не о мальчиках думать, а о том, что ты экзамен по этюдной технике на четверку сдала! И по алгебре в году тоже четверка, а могла бы быть…

– Соня, оставь дите в покое, у нее каникулы! – вклинился Пашка, и Белка благодарно посмотрела на него. – А о мальчиках вообще нужно думать с самого рождения! Чтобы к концу школы уже уметь правильно с нами обращаться! Вот посмотри на Натэлу! Дети, все посмотрите на Натэлу Мтварадзе! Эта милая девочка, когда меня видит, первым делом спрашивает – что, Натэлочка?..

– Обедать будешь, дорогой? – машинально ответила Натэла.

– Именно! – воздев в потолок палец, провозгласил Пашка. – Вот что значит правильно воспитанная юная девица! А если у ребенка в голове одни этюды и гаммы, то к моменту замужества…

– Пашка, захлопнись, – покосившись на лицо Сони, посоветовала Полундра. – Не доводи человека до преступления. Тебе на ней еще жениться. Атаманов, Батон, хватит ржать! Вам тоже лишь бы в пузо чего напихать! Вот кто все котлеты у Натэлки схомячил?!

– Ты! – хором сказали пацаны. Полундра ахнула от такого нахальства и кинулась было сражаться за справедливость, но старший брат, смеясь, перехватил ее поперек живота и вернул на место.

– Кроме того, – Соня села на кровать, – все художники – люди крайне впечатлительные. Кто знает, может быть, он принял тебя за призрак графини Сарры?

– А что, есть такой? – подозрительно спросил Атаманов.

– Да, имеется. И, говорят, обитает именно в тропининском музее. Если хотите знать…

В это время раздался короткий щелчок и погас свет. В комнате стало темно – хоть глаза выколи.

– Да что же это такое! – выругалась Полундра. – Как гроза – так линию вырубает! Подождите, я на кухню за свечами сбегаю!

Через пять минут на столе горела свеча, вставленная в горлышко зеленой бутылки. Желтый круг света ложился на скатерть, все остальное терялось в темноте. Девчонки все вместе влезли на кровать под огромный плед и прижались друг к другу, чтоб было не так страшно слушать про привидения. Пацаны мужественно остались сидеть на подоконнике. Пашка пристроился за спиной у Сони, которая вполголоса рассказывала:

– Понимаете, эта графиня Сарра была необыкновенной девочкой. Ее отцом действительно был граф Толстой…

– Который «Войну и мир» написал? – уточнила Натэла.

– Нет, дядя писателя, граф Федор Толстой. Очень яркая личность… и слегка сумасшедшая. Много чудил, валял дурака, играл в карты на тысячи, путешествовал. Чуть не стал царьком на Алеутских островах… его из-за этого прозвали Американцем. Очень любил дуэли и прекрасно стрелял. Одиннадцать, кажется, человек убил на этих дуэлях! Но в конце концов успокоился и женился на своей подруге, цыганке-певице Дуняше. Очень ее любил, и у них было двенадцать детей. Сарра была старшей и, по словам современников, самой красивой. Оказалась очень музыкальна, в мать, писала стихи – да еще такие, которыми и Жуковский, и Пушкин восхищались! Знала французский и английский языки – причем гораздо лучше, чем русский, на котором до конца жизни говорила плохо. Ну… и в самом деле была очень хороша собой. Еще бы, ведь ее мать была первой красавицей цыганского хора! К сожалению, Сарра прожила всего семнадцать лет…

– Почему? – тихо спросила Белка. Соня вздохнула:

– Все дети Федора Толстого рано умирали. Тяжелое наследственное заболевание… Из двенадцати осталась в живых только одна дочь. Графиня Сарра умерла последней. Не знаю, правда это или нет… но ее призрак часто видят в тропининском музее.

– Ты сама видела? – жадно спросила Полундра.

– Нет, слава богу, – передернула плечами Соня. – Я же бывала там только днем. А служительницы мне рассказывали, что она появляется обычно к вечеру.

– И что делает? Ходит и воет? – не унималась Полундра, которая вообще слабо верила в потусторонний элемент.

– Юля! Она не сигнализация, а призрак, и выть вовсе не обязана! Говорят, просто тихо ходит по залам, вполголоса читает стихи по-английски или по-французски, иногда садится за рояль. Никогда не пытается ни с кем заговорить… вообще очень воспитанное привидение.

– Вот бы посмотреть… – пробормотала Белка. – Хотя нет… не надо. Я бы тогда от страха умерла.

– Я тоже, – честно призналась Соня. – Возможно, ваш Ромка часто бывал в музее и сотрудники рассказали ему о призраке графини.

– Ну, я не знаю! – недоверчиво проворчала Юлька. – Это совсем двинутым надо быть, чтоб живую нашу Белку за какое-то привидение принять! А Ромка нормальный! Я его всю жизнь знаю! И он, и Юрка – классные пацаны!

– Ну-ну… – проворчал Атаманов. – Одному этому классному ты подносом по башке вкатила на днях! Потому что он чуть собственную сеструху не убил! А второй врет направо и налево. И вообще, по-моему, псих. Дожил до шестнадцати лет – не научился к девчонкам кадриться…

– Ромка не псих, – твердо сказала Полундра. – Но тут нечисто что-то. Разобраться надо.

– Разберемся. – Пашка зевнул и потянулся. – Если завтра гроза кончится – сам все узнаю. Есть у меня мысль одна… Призраки – оно, конечно, здорово, но маловероятно. Картину из музея точно не привидение сперло.

– Пашка! – выпрямившись, отчеканила Соня таким железным голосом, что Юлька, сидящая рядом, даже вздрогнула. – Украсть картину из музея не мог мальчик-художник шестнадцати лет! По-моему, это очевидно! То, что он сейчас странно себя ведет по отношению… м-м… к моей сестре, абсолютно ничего не значит! Белка – копия портрета графини Сарры, вот и все! Если Ромка Ваганов часто бывал в музее, значит, портрет он видел много раз! И сходство заметил сразу – иначе какой же он художник? Ему просто понравилась Белка, и это естественно! Или ты хочешь сказать, что моя сестра никому не может понравиться?!

– Может! – завопил Пашка. – Еще как может! Всем! Только не убивай сразу насмерть, у меня еще завещание не составлено!

– Тьфу, Полторецкий, ты дурак! – отмахнулась Соня. – Разумеется, портрет графини кто-то украл, если он попал к Заночному! Разумеется, в музее осталась копия! Кто-то очень ловко подменил подлинник. Но с чего вы взяли, что соседский мальчик имеет ко всему этому отношение? Только потому, что он неудачно попытался познакомиться с Бэллой в музее?

– И потому, что он теперь от нее бегает! – проворчал Атаманов.

– Бегаете вы от нас по тысяче причин! – мрачно заметила Соня. – И не только потому, что крадете шедевры по музеям! Короче – все это ерунда, не портьте мне каникулы, пора спать!

Белка никак не могла заснуть. Из темного сада доносилось стрекотание ночных кузнечиков, тучи давно ушли, луна светила в окно как фонарь, а сон все не шел и не шел. Время от времени Белка принималась всхлипывать, вспоминая о том, что Ромка, оказывается, ничуть в нее не влюбился! Просто удивился, до чего она похожа на эту проклятую графиню! Это надо же – живого человека за привидение принять! В самом деле, идиот какой-то! Потом Белка вспоминала слова Сони о том, что графиня Сарра была одой из первых красавиц своего времени, и довольно улыбалась в темноте. Когда же окончательно стало ясно, что заснуть не удастся, Белка вылезла из постели и побрела через мокрый сад. И ничуть не удивилась, обнаружив, что в вагончике за соседским забором снова горит свет.

Вспомнив про вчерашнее «привидение» в капюшоне, которое обозвало неведомого Гошкина свиньей и растворилось в темноте, Белка снова почувствовала испуг. Который, впрочем, мгновенно прошел, когда она увидела в лунном свете возле вагончика самозабвенно целующуюся пару.

Сомнений быть не могло: эти двое именно целовались, вцепившись друг в друга мертвой хваткой. «Ромка?.. – первым делом подумала Белка. – Но с кем же он там?» Она решительно шагнула к забору… и чуть не завопила от страха, когда ее локтя коснулась чья-то рука.

– Нино Вахтанговна?!! Ох-х… Ой, как вы меня напугали-и…

– Почему ты не спишь? – осведомилась старая актриса, сама очень похожая на привидение с распущенными волосами и в длинной, до пят, ночной рубашке. – Это в мои годы позволительно иметь жестокую бессонницу! Сижу вот на скамейке и нюхаю розы, они по ночам дивно пахнут! А ты, девочка, должна спать без задних ног!

– У меня тоже жестокая бессонница! – шепотом пожаловалась Белка. – Я… я тоже пришла розы нюхать. Нино Вахтанговна, а вы не видели… это что же… это Ромка соседский там целуется?!

– Нет, – помедлив, ответила старая актриса, и Белка могла бы поклясться, что бабушка Нино улыбается. – Я даю тебе слово, что это не твой Ромка. Веришь мне? Тогда иди спать.

Однако заснуть Белка, как ни старалась, так и не смогла. Провертевшись до самого рассвета в постели, она поднялась с первыми лучами. Натэла рядом спала мертвым сном, завернувшись с головой в одеяло. От богатырского храпа Полундры жалобно дребезжали стаканы на столе. Белка вздохнула и принялась одеваться. Она то и дело с опаской поглядывала на дальнюю кровать, где спала Соня. Но сестра не шевелилась, и Белка беспрепятственно выскользнула за дверь.

На дворе стояло ясное, свежее утро. Перила веранды были покрыты росой. Белка босиком спустилась в кухню, налила себе молока, отыскала в шкафчике одинокую баранку и уселась завтракать на ступеньках лестницы. Вокруг было тихо-тихо, и поэтому короткий скрип двери прозвучал громом небесным. Белка подскочила от неожиданности, чуть не вылив молоко себе на колени, и вытянула шею.

С лестницы весь соседский двор был виден как на ладони. И Белка сразу увидела Ромку со сложенным мольбертом в руке и этюдником через плечо. Осторожно прикрыв за собой дверь, он пересек двор и вышел за калитку. Сама не зная зачем, Белка поставила недопитый стакан на ступеньку, сунула ноги в шлепанцы и пошла за ним.

Было очевидно, что Ромка идет к морю. Белка старалась ступать как можно тише и прижиматься к заборам, чтобы парень ее не увидел, но он за всю дорогу ни разу не обернулся. Кажется, он спешил. И Белка сразу поняла почему, увидев стоящий на обочине пустого шоссе автомобиль.

Машина была серебристая, красивая и, по оценке Белки, ужасно дорогая. Рядом с ней беспокойно расхаживала высокая брюнетка в длинном зеленом платье, с распущенными волосами. Лицо ее загораживали огромные темные очки. Увидев Ромку, девушка махнула рукой, и парень быстро подошел к ней. Они обменялись коротким приветствием, сели в машину. Белка ожидала, что серебристая иномарка тут же снимется с места, но она стояла неподвижно. Очевидно, в салоне происходил какой-то разговор. Понимая, что подслушать ей все равно ничего не удастся, Белка испепелила иномарку яростным взглядом и направилась к спуску на пляж.

Море было спокойное, гладкое. Над ним кричали чайки. Короткие волны лизали Белкины ноги в шлепанцах, когда она медленно брела вдоль кромки прибоя. В горле стоял горький комок, мысли летели вскачь.

Значит, вот с кем он встречается… Вот в кого влюблен на самом деле… Какая-то брюнетка на дорогущей машине! Интересно, сколько ей лет? Если имеет права – значит, не меньше восемнадцати. Но Ромке-то шестнадцать! Встречается с девчонкой старше и богаче себя? А может… все-таки не встречается? Ведь они не поцеловались, не обнялись… Кажется, Ромка даже не улыбнулся ей… А она ему и подавно… мымра очкастая! И вообще, что это за свидание такое – в шесть часов утра на пустом шоссе?! Как у шпионов каких-то, а не у влюбленных! Может, это все-таки деловая встреча? При этой мысли Белка разом повеселела, но тут же приуныла снова. Она представить себе не могла, какие дела могли быть у Ромки с красивой взрослой девушкой на сияющей иномарке.

– Привет! – послышалось вдруг за спиной, и от неожиданности Белка чуть не шлепнулась на гальку. Набежавшая волна окатила ее до колен, вымочив сарафан. Рядом на песке стоял Ромка. И смотрел на нее сощуренными зелеными глазами. Белка покосилась в сторону шоссе. Серебристой иномарки там уже не было.

– При… Привет…

– А что ты на море в такую рань? Купаться холодно еще.

– А я и не купаюсь. – Белка старательно одернула мокрый подол сарафана. – Я – так, на море посмотреть пришла. Наши все спят еще… А ты сам что здесь делаешь?

– Ловлю свет. – Ромка обернулся на свой мольберт, который был расставлен у каменной гряды. – Через час уже уйдет…

– Можно мне посмотреть? – обрадовалась Белка.

– Не на что пока. Я еще не начал. – Ромка вдруг снова взглянул на нее. Взгляд был внимательным, пристальным. Оценивающим. Он смотрел так очень долго и, когда Белка уже начала нервничать, вдруг взял ее за руку и потянул за собой.

– Вот! – выпалил Ромка, подтаскивая растерянную девочку к полосе воды. – Можешь постоять так немножко? И еще волосы распустить? Пожалуйста! Не бойся, это ненадолго, свет уйдет скоро… Нет, стой как тебе удобно, только не шевелись… и голову чуть-чуть вбок… Все, годится! Молодец! Пожалуйста, стой!

Он метнулся к мольберту и взял кисть. Белка застыла. Сердце колотилось в груди как ненормальное, губы пересохли. Она была готова стоять так, на мелководье, с мокрым подолом и лезущими в лицо волосами, хоть до вечера. Ведь Ромка сам к ней подошел, сам, она не навязывалась! Сам заговорил! Сам захотел ее рисовать! Улыбается, и смотрит на нее своими зеленущими глазами, и водит по бумаге кисточкой… А эта, на иномарке, теперь пусть хоть лопнет!

Время шло. Солнце поднялось над горами, поверхность моря залилась розовым светом, а Ромка все рисовал и рисовал. Белка стояла неподвижно, стараясь даже не дышать. Одновременно она соображала, стоит или не стоит задавать ему вопросы. Не напугать бы… Не хочет Ромка вспоминать, что они впервые увиделись в музее Тропинина, – и бог с ним! И не надо! Может, и в самом деле не помнит! Все, что они обсуждали вчера с друзьями – и ее, Белкино, невероятное сходство с украденным портретом, и странную уклончивость Ромки, и дикое поведение его старшего брата, – все сейчас казалось далеким и ничего не значащим. А самое главное – это то, что они сейчас вместе. И Ромка, сощурившись, смотрит на нее, и улыбается, и водит тонкой кисточкой по бумаге. А все остальное – потом!

– Все, свет ушел! – с сожалением сказал Ромка час спустя, когда у Белки уже вконец одеревенели ноги и заныла спина. – Спасибо! Очень тяжело было? С непривычки всегда трудно, я знаю…

– Ничуточки! – храбро сказала Белка, стараясь незаметно потереть поясницу. – Я посмотрю, можно?

Ромка кивнул. Белка взглянула на мольберт – и ахнула.

Розовое море уходило в горизонт, сливаясь с серебристыми облаками. Чуть голубело рассветное небо. Блестела мокрая галька, а на влажной полосе песка стояла она – Белка Гринберг, со слегка запрокинутой головой и распущенными волосами. Ветер, казалось, раздувает подол ее белого сарафана. Это было так невозможно, пронзительно красиво, что Белка чуть не заплакала.

– Ты… настоящий художник, – прошептала она. – Это в сто раз лучше, чем портрет графини Сарры!

Она сама испугалась, что это у нее вырвалось. Испугался, казалось, и Ромка: во всяком случае, улыбаться он сразу перестал.

– Какой… графини Сарры? – хрипло спросил он.

– Ну как же! – улыбнулась Белка, лихорадочно соображая, как теперь выкручиваться. – Есть такой портрет известный, разве ты не знал? Петра Соколова! Он нарисовал графиню Сарру Толстую! Дочь Федора Толстого, Американца, и певицы-цыганки! Просто я на нее очень похожа, все так говорят! Я думала, раз ты в художественном учишься, то знаешь…

– Ты правда очень похожа, – медленно сказал Ромка. Выражения его лица при этом Белка не видела, потому что усиленно таращилась на рисунок. Здравый смысл умолял ее замолчать, но Белка неслась на всех парусах.

– Представляешь, меня даже однажды в музее за ее призрак приняли!

– Как это?

– А ты не знал, что в Москве, в музее Тропинина, живет привидение графини Сарры? Вот меня с ним и перепутали! Парень один, тоже художник, кстати…

Ромка, подойдя, внимательно взглянул на нее, и Белка была вынуждена ответить на этот взгляд. Добрую минуту они смотрели друг на друга не отрываясь. Наконец Ромкины обветренные губы дрогнули; казалось, он был готов о чем-то спросить… но вместо этого отвернулся и пошел к своему мольберту. Быстро сложил его, покидал в этюдник кисточки и краски. И, не глядя на растерянную Белку, зашагал к выходу с пляжа.

… – Давай-давай! Поднимай помалу! Только не дергай! Если упадет – всех поубиваю!

Проснувшись от голоса старшего брата, который, казалось, раздавался откуда-то сверху, Полундра села на кровати и захлопала глазами. В комнате было пусто. На полу лежал горячий луч. Подруг и Сони след простыл. Вскочив, Юлька натянула шорты, майку и, жмурясь от яркого солнца, вылетела за порог.

Взгляду ее представилась замечательная картина. Через огромную ветку старого платана, тянущуюся над самой крышей, была переброшена бельевая веревка. За один конец веревки старательно тянули Атаманов и Батон, а к другому была привязана старая авоська тети Марьяны с каким-то угловатым предметом на дне. А верхом на крыше восседал Пашка, озабоченно командуя:

– Ну, еще немного, вз-зяли! Взяли! Да осторожней, говорят вам!

Авоська наконец сравнялась с коньком крыши. Пашка ловко поймал ее и притянул к себе. Серебристый предмет блеснул на утреннем солнце, оказавшись Пашкиным айпэдом. Через минуту над двором раздался ликующий крик:

– Есть!!! Взял! Есть Сеть, ур-р-р-ра!!! Все, шелупонь, идите на свое море, делайте что хотите, а дядю Пашу больше не трогать… И не дай бог, опять у вас какая-нибудь гроза начнется!

– Вот тебя она спросить забыла! – съязвила Соня, снимая с веревки высохшие полотенца. Тут же ее лицо стало озабоченным: – Пашка! Полторецкий! Ты хоть на голову что-нибудь надень!

Но Пашка лишь досадливо махнул ногой.

– Игорь Петрович! – воззвала Соня к Пашкиному деду. – Скажите хоть вы ему! Это же сумасшедший человек! Он так на крыше, как аист, полдня просидеть может, с айпэдом в обнимку! А солнце печет! У него тепловой удар будет!

– Павел, по-моему, мысль здравая, – заметил старый генерал. – К тому же на сильном солнце и айпэд может перегреться.

Последняя фраза заставила Пашку нахмуриться.

– Так… шелупонь… живо зонт мне сюда! «Как, как»! Как хотите! Еще не хватало, чтобы из-за этого вашего солнца у меня жесткий диск в ящик сыграл!

Красный сломанный зонт был поднят на крышу в той же авоське после нескольких неудачных попыток, сопровождаемых неприличной атамановской руганью и воплями. Пашка поймал зонт, установил его у себя над головой, со счастливым вздохом вошел в Интернет и отключился от действительности.

– Псих! – горестно прокомментировала Соня. – Называется – приехал отдыхать на море! Дети, все позавтракали? Собирайтесь купаться! Нино Вахтанговна еще спит, дайте ей от вас отдохнуть!

Девчонки и пацаны кинулись собираться. Белку, осторожно проскользнувшую в калитку, заметила только Полундра.

– Ты где была?! Ушла одна! Никому ничего не сказала! Хорошо еще, Соня Пашку воспитывала и не заметила, что тебя нет! Где тебя носило?!

– Не ори, Соня услышит… На море расскажу.

Оказавшись на пляже, девчонки дождались, пока Соня уплывет в море, а парни убегут играть в волейбол, и дружно вцепились в Белку. Та как можно короче доложила о серебристой иномарке. Поколебавшись, сообщила и о том, что почти час позировала Ромке на фоне рассветного моря.

– Но это же здорово! – обрадовалась Натэла. – Художники очень часто влюбляются в своих моделей! Если он тебя захотел нарисовать – значит, ты ему наверняка нравишься! Он тебе свидания не назначил?

– Нет… И вообще, по-моему, я его напугала. Проболталась, как дура… – Белка с убитым видом рассказала о «графине Сарре». Полундра, выслушав ее, нахмурилась:

– Так, говоришь, ты ему впрямую на музей Тропинина намекнула?

– Еще как впрямую!

– А он?

– А он – ничего! Вообще ничего! Помолчал, повернулся и ушел. Ой, какая же я дура, девчонки… Может, мне вообще все почудилось? Может, это ко мне там привидение подходило, а никакой не Ромка? Может, я просто с ума сошла?!

– Мы бы заметили, – успокоила Полундра. – Меня больше интересует, с кем это он в шесть часов утра встречался.

– Меня тоже, – буркнула Белка. – Мне, конечно, плохо видно было… но эта девчонка, по-моему, взрослая совсем.

– Что они там в машине делали, ты не видела?

– Нет, я далеко была. Но не целовались, это уж точно.

Полундра только закатила глаза. А Белка подумала про себя, что за точность своей последней фразы поручиться никак не может.

Когда к обеду вся компания вернулась с пляжа, красный зонт по-прежнему торчал над крышей и из-под него доносилось задумчивое пение:

– Графиня, я стрелялся на дуэли!

Другой бы кто-то сделать так не смог —

Промазать с трех шагов по крупной цели

И прострелить свой собственный сапог…

– Полторецкий, ты нормальный или нет?! – с ужасом спросила Соня. – Ты что, так и сидел там все время?!

– Так Интернет же поймался! И потом, я уже все… – Пашка выглянул из-под зонта, широко улыбаясь, и скомандовал: – Пацаны, подавайте лифт!

«Лифт»-авоська был немедленно запущен, и вскоре ценный айпэд оказался на земле. Следом грохнулся зонт, а уже за ним съехал по хлипкой лесенке и Пашка.

– Все, что надо, узнал! – бодро сообщил он. – Ну ладно, на музейных файлах никакой защиты не стоит: люди искусства, что с них возьмешь… Но полицейские-то протоколы можно было как-то засекретить?! Правильно дед говорит: безалаберность эту страну погубит! Да, шелупонь, история, кажется, нехорошая…

– С ума сойти можно… – пробормотала Соня. – Этот человек когда-нибудь взломает интимную переписку президента! И мы узнаем много интересного!

– Ой, ничего там интересного нет! – отмахнулся Пашка, спрыгивая с лестницы. – Все как у всех.

Наступило подозрительное молчание.

– Полторецкий! – наконец ахнула Соня. – Ты что – уже?!.

– Звезда моя! Я же не собираюсь это все печатать в газете «Известия»! – Хулиганские Пашкины глаза смеялись. – Это америкосы могут родному президенту такую бяку подложить… а у нас мужик мужика всегда покроет! Так что оставьте папашу всенародного в покое, и…Натэла, обед будет?

– Как думаешь, свистит он насчет президента? – шепотом спросил Атаманов Юльку.

– А кто его знает, – подумав, так же тихо ответила она. – Может, и свистит… Но что хакер он от бога – это даже дед говорит! Пошли обедать скорей! Пашка на голодный живот все равно слова не скажет!

После Натэлиного хаша и вареников с вишней Пашка отвалился на спинку стула и благодушно заметил, что и от женщин иногда бывает польза.

– Сейчас половником двину по башке, дорогой, – так же благодушно сообщила Натэла, убирая со стола. – Соня, как ты его терпишь?

– Сама не понимаю, – вздохнула та. – Исключительно из уважения к Игорю Петровичу.

– Пашка, ты натрескался? – нетерпеливо спросила Полундра. – Ну и излагай давай уже! Что нарыть удалось?

– Для начала я ковырнул недавнюю кражу в тропининском музее. – Пашка перестал улыбаться и забарабанил пальцами по столу. – В общем, все так, как Сол Борисыч рассказывал. Действительно, среди ночи зазвенело стекло, прибежал охранник, но вору удалось прорваться мимо него на улицу и скрыться. Ничего не пропало, кроме чашки кузнецовского фарфора. Полиция завела дело, опросила всех причастных лиц… ну, на этом и все. Чашка нигде не всплыла – ни в частных коллекциях, ни на аукционах, ни на форумах, я три часа проверял. Хотя времени еще очень мало прошло и выводы делать рано.

– А что, все-таки ценная чашка? – недоверчиво спросил Батон. – У моей бабки тоже фарфоровый сервиз есть! Я один раз блюдце грохнул, так она меня чуть веником не убила!

– Смотрите, – Пашка повернул к компании айпэд. – Я скопировал фотографию. Кузнецовский фарфор начала девятнадцатого века, примерно тридцатые годы. Большой ценности не представляет, поэтому полиция и не сильно старалась. К тому же вор наверняка уронил ее где-то в переулке с перепугу. Юлька, что ты там так разглядываешь?

Полундра напряженно всматривалась в фотографию на экране айпэда. Это была изящная голубая чашка с узором из розочек по краям. Рядом был снимок той же чашки, перевернутой вверх дном.

– Пашка, а зачем она вверх ногами снята?

– Чтобы клеймо было видно. Я уже у Сол Борисыча проконсультировался. – Пашка постучал пальцем по экрану. – Видишь, веер из виньеток и надпись: «Братья Кузнецовы». Такая форма клейма характерна для начала девятнадцатого века. Позже клеґйма уже круглые стали.

– Но в чем же фишка-то тогда? – удивленно спросил Атаманов. – Лезть в музей, себя под тюрягу подставлять – из-за стекляшки дешевой? Чего ради?

– Может, он хотел что-то другое взять? – предположила Натэла.

– Почему тогда не взял? – резонно спросил Пашка. – Сол Борисыч говорил, там рядом дорогущее серебро лежало! И портреты кисти Соколова висели! Та же самая наша графиня Сарра! Их-то вообще снять было пара пустяков. Не нужно было бы даже стекло бить и шум поднимать!

– А что говорит охрана? – поинтересовался Батон.

– А вот тут начинается самое интересное! – хмыкнул Пашка. – Во-первых, полиция очень долго пытала охранников… как их тут… ага, вот. Андропуло и Кошкин…

– Андропуло! – хихикнула Полундра. – Смешная фамилия какая!

– Обычная греческая. Так вот, этот Андропуло во время кражи спал в подсобке, и на место преступления первым прибежал его напарник. Сигнализация не сработала, он просто услышал звон стекла и…

– А почему не сработала? – перебил Атаманов.

– Оказалось, что этой ночью электричества вообще не было во всем квартале. Электрики рядом, в Казачьем переулке, тянули кабель и что-то там повредили… То есть в музее не работали ни камеры, ни сигнализация. И предусмотреть такое заранее было просто невозможно.

– А почему окно было открыто? – подозрительно спросила Полундра.

– Вот и полиция тоже об этом спросила. Вразумительного ответа парни дать не смогли. Утверждали, что все закрыли согласно инструкции. Но проверить это при неработающей сигнализации было никак нельзя. Понимаете, там возле каждого окна такая штучка с красным огоньком. Если окно закрыто, то огонек горит. Если нет – штучка не зажигается. Ну, и если сигнализация не работала, то и огонек не горел… Юлька, чего ты там бормочешь?

– Кошкин… Кошкин… – бурчала Полундра. – Где-то я эту фамилию слышала уже…

– Да мало ли Кошкиных на свете! – отмахнулся Пашка. – В общем, охранное предприятие «Фарлаф» получило кучу проблем.

– Надо же было так фирму назвать! – пожала плечами Белка. – Это же из «Руслана и Людмилы»! Помните, этот Фарлаф там самый глупый и самый трусливый! Вот эти… фарлафовцы вора и упустили.

– Между прочим, вор знал, что в музее нет электричества, – тихо сказала Натэла. – Это что – совпадение? Видимо, у него были знакомые среди охраны…

– Ты забыла? Охранники ни при чем, кабель рабочие перебили!

– Но охранники-то об этом знали! Запросто могли рассказать кому-то!

– Кошкина и Андропуло очень усиленно допрашивали, – показал Пашка на айпэд. – Там протоколов листов на двадцать. Но парни стояли насмерть, что никому ни слова не говорили. Скорее всего, кстати, не врали. Электричество вырубило в седьмом часу вечера, уже после закрытия музея. Кража чашки произошла примерно в одиннадцать. Стало быть, за пять часов вору сообщили о том, что сигнализация сдохла, он сумел пробраться в музей и каким-то образом там спрятаться. Но мы знаем, что он влез в небрежно закрытое окно… Нет, шелупонь, скорее всего, действительно совпадение. Вор не мог знать, что электричества нет. Наверное, это просто какой-нибудь бомж был. Проходил мимо, случайно заметил, что сигнализация не светится и окно открыто, влез, раскокал нечаянно витрину. С перепугу схватил первую попавшуюся чашку и рванул в окно. Кстати, и полиция эту версию приняла. Кошкину и Андропуло объявлен строгий выговор, чашка в розыске… ну и все на этом.

– А когда эту чашку сперли? – вдруг спросил Атаманов.

– Сейчас… – Пашка заглянул в айпэд. – В ночь на шестнадцатое мая.

– Угу… Гринберг, а ты там когда играла?

– Четвертого! За две недели почти. Как хотите, а это все не связано! – с невероятным облегчением сказала Белка. – Я имею в виду, Ромка Ваганов и эта кража! Он вовсе даже ни при чем!

– Все равно какая-то фигня получается! – Серега наморщил лоб. – Ведь так тихо можно было все дело провернуть – без электричества-то и сигналки! С открытым окном! Тащи со стен картины и тикай без шухера! Зачем нужно было витрину бить? Чашку какую-то копеечную красть? Да еще риска сколько, охранник ведь почти сразу прибежал! Нет, что-то тут точно не вяжется…

– Я на всякий случай погулял еще по художественным форумам, – добавил Пашка. – На предмет второго портрета Сарры Толстой. Ничего не нашел. Не сохранилось даже эскизов с набросками.

– Если бы они были – Сол Борисыч бы точно знал, – ввернул Батон.

– Кстати, с вашим соседом Юркой тоже какие-то непонятки. – Пашка кивнул на забор. – Я пытался искать в Москве Юрия Тариэловича Ваганова… и не нашел!

– Как, вообще?! – поразилась Белка.

– Нет, вообще Вагановых в Москве до черта. Но Юрия Тариэловича Ваганова двадцати трех лет, не москвича, не имеется. Я по всем доступным базам пробивал. Отчество все-таки заковыристое, должно было найтись. Но – ничего. Где-то врет по-крупному наш сосед. Или он вообще не в Москве обитает… или он не Юрий Тариэлович Ваганов.

– А кто?! – заорала Полундра. – Адмирал Иван Федорович Крузенштерн?! Человек и пароход?! Тоже мне, Штирлицы… Что он – на контрразведку работает?! Может быть…

Договорить она не успела: из-за калитки раздался крик:

– Юлька-а! Вы-ыйди!

– Это Ленка соседская! – удивленно сообщила Полундра. И помчалась открывать. Подруги, переглянувшись, побежали следом.

Соседка оказалась не одна. Рядом с ней стояла черноволосая девушка лет двадцати, и у мужской половины общества вырвался восхищенный вздох. Брюнетка была невероятно хороша собой: стройная, смуглая, с большущими темными глазами и такими ресницами, что тень от них падала на скулы. Увидев ее, Белка ахнула и затеребила за рукав Натэлу:

– Это она… Господи… Та самая… Которая утром с Ромкой… на шоссе…

Подруги уставились на брюнетку с удвоенным интересом. Та вежливо улыбнулась, а Лена сказала:

– Юль, это моя подруга Ксения. Ей очень-очень надо видеть Нино Вахтанговну! Мы не помешаем? Это совсем ненадолго!

– Натэлка, сбегай к бабушке, спроси! – важно распорядилась Полундра. – Если Нино Вахтанговна хорошо себя чувствует, то она вас примет!

Натэла убежала, а Ксения снова улыбнулась. Посмотрев на взъерошенную рыжую Юлькину шевелюру, вдруг спросила низким, чуть хрипловатым голосом:

– Это ты вчера полила из шланга папину охрану?

– Я, – машинально ответила Юлька. – Они первые начали… Ой, а ты… вы… вы Ксения Заночная, что ли, да?!

– Она самая. – На этот раз улыбка красавицы была грустной. – Знаешь, я подумать не могла, что… ой! Нино Вахтанговна! Ой, боже мой, здравствуйте!

На дорожке между розами появилась бабушка Нинико в красном пляжном платье и широкополой соломенной шляпе.

– Добрый день, барышни, вы ко мне? – величественно спросила она. – Чем могу быть полезна?

Девушки переглянулись. Ксения сунула в руки подруги свою сумочку и быстро подошла к старой актрисе.

– Нино Вахтанговна, меня зовут Ксения Заночная. Я приехала, чтобы извиниться за людей моего папы. И… и за него самого тоже. Парни не виноваты, они выполняли приказ. А я вообще ничего не знала! Пожалуйста, простите! Я ваша поклонница, семь раз ездила в Москву на ваши спектакли! Две статьи о них написала в сочинском журнале! Позавчера была на «Леди в голубом» в театре, и… Вы не дадите мне автограф? Пожалуйста!

– А я вас, кажется, помню, моя дорогая! – вдруг весело сказала бабушка Нинико. – Это же вы мне поднесли на поклон столько роз, что я их еле в руках удержала? Никогда в жизни не видела таких роскошных цветов!

– Да, это я! И имела глупость рассказать об этом папе! – пожала плечами Ксения. – Вот он и решил устроить мне сюрприз на день рождения… Я, когда узнала обо всем, чуть в обморок не упала! Я и подумать не могла, что вы живете по соседству с моей подругой! Приезжаю сегодня к Ленке в гости, а она мне рассказывает, что Нино Мтварадзе живет у ее соседей! И вот я сразу помчалась…

– Проходите в сад, барышни, – с улыбкой пригласила старая актриса. – Говорить о прекрасном лучше в тени. Натэла, ты можешь сделать нам холодного чаю? Прошу за мной!

Нино Вахтанговна, а за ней и две подруги скрылись в саду, где под платаном стоял врытый в землю стол. Натэла кинулась на кухню; вскоре оттуда донесся звон стаканов и сердитое бурчание:

– Вот хотела же пахлаву испечь, так не дали… Чем людей теперь угощать?!

– Ничего себе… – пробормотала Полундра, провожая взглядом гостью. – Так это Ксения Заночная и есть? Красивая какая… Парни, правда?

– Ничего себе, – солидно подтвердил Атаманов. Батон тоже кивнул.

– Чего ей от Ромки было нужно, хотелось бы мне знать? – подумала вслух Полундра. – Старая она все-таки для него. Какие такие дела у нее с пацаном могут быть?

– Девчонки, помогите нести! – послышался из кухни голос Натэлы. Юлька пихнула Белку в бок:

– Давай беги, помогай! А у меня дело есть. Парни, идемте со мной.

– Ты чего надумала? – спросил Атаманов, когда они втроем углубились в сад и Юлька задумчиво воззрилась на соседский забор.

– Атаман… Мне кровь из носу нужно туда. К Ленке на кухню, – задумчиво сказала Полундра, поглядывая на высокий забор, оплетенный плющом и виноградом. – Сейчас самое время. Юрки нет, Ленка у нас, Ромка полчаса назад на набережную ушел, я видела.

Атаманов никогда не задавал лишних вопросов. И сейчас он только спросил:

– От нас что надо?

– На шухере постоять у калитки. Если кто из соседей появится – свистите. И… отвлеките их ненадолго, чтоб я смыться успела. Мне полминуты хватит.

– Ясно. – Атаманов хлопнул друга по плечу, увлекая его за собой к калитке. Юлька огляделась по сторонам, схватилась за край забора, подтянулась – и через минуту уже была в соседском дворе.

На Ленкиной кухне было пусто, тихо и чисто. Полундра машинально сбросила у входа шлепанцы и босиком прошла внутрь. По-деловому сунулась в посудный шкаф – и тут же увидела то, что ей было нужно.

Фарфоровая чашка стояла в углу шкафчика, отсвечивая на солнце голубым боком. Полундра осторожно вытащила ее, повертела в пальцах и взволнованно вздохнула. Это была та самая чашка, которую полчаса назад все они видели на экране Пашкиного айпэда. Чтобы убедиться окончательно, Полундра перевернула чашку. На круглом донышке отчетливо был заметен веер из двух виньеток и старинная надпись: «Братья Кузнецовы».

– Вот блин… – пробормотала Полундра, прислонившись с чашкой в руке к краю стола. – Ой, Юрка… Ой, Ромка… Ой, ну вы, пацаны, попали-и…

В это время с улицы раздался пронзительный свист. Юлька вскочила. Поставила чашку на место, наспех прикрыла дверцу шкафа и кинулась прочь из кухни. Проносясь через крошечную прихожую, она зацепилась плечом за вешалку, и одна из висящих курток упала прямо на нее. Юлька, шепотом ругаясь, швырнула ее назад на крючок… и чуть не села на пол. Через всю спину камуфляжной куртки тянулась надпись, сделанная славянской вязью: «ЧОП «Фарлаф».

Атаманов с Батоном честно паслись перед калиткой соседского дома, обозревая местность. Однако серебристая «Тойота» Ксении Заночной, припаркованная у забора, загораживала парням весь вид. И массивную фигуру Юрки Ваганова, показавшуюся из-за угла, они заметили не сразу. Атаманов тут же издал разбойничий посвист, предупреждая боевую подругу, но было слишком поздно: Ваганов явно направлялся домой. К счастью, он остановился возле «Тойоты», нахмурившись и явно соображая, зачем она здесь. Нужно было срочно что-то предпринять. Серега посмотрел на друга и принял решение.

– Давай бей меня!

– Ошизел?! – испугался Батон.

– Давай, говорят тебе! Полундру спалим! – зашипел Атаманов. Батон вздохнул, ткнул лучшего друга кулаком в живот и неуверенно сказал:

– Гнида!

– Чего-о-о?! А по сопатке?!

Через мгновение оба пацана, сцепившись намертво, подкатились к ногам Ваганова. Тот изумленно посмотрел на них. Оценив обстановку, рявкнул:

– Вы что, мелочь, на солнце перегрелись?! Чего не поделили?

Чтобы разметать пацанью драку, бывшему десантнику понадобилось четыре секунды. Атаманов и Батон вскочили на ноги, обмениваясь злобными взглядами. В это время из-за забора послышалось негромкое воробьиное чириканье: Полундра давала понять, что плацдарм очищен. Зверские гримасы мгновенно исчезли с лиц мальчишек. Смерив Ваганова презрительными взглядами, в которых читалось: «Ну, попадись нам только ночью в переулке!» – они дружно развернулись и с достоинством прошествовали за свою калитку. Юрка озадаченно проводил глазами их пыльные майки, покрутил головой, хмыкнул и снова задумчиво уставился на серебристую «Тойоту».

– Ну что? – спросил Атаманов у сидящей на заборе Юльки. – Не наследила там? Узнала что хотела?

– Господи, на кого вы похожи?! – поразилась Полундра, спрыгнув вниз. – Вы что, морду друг другу били?

– Ага! – ухмыльнулся Батон. – Как в кино! Атаман, ты мне, кстати, футболку порвал!

– Перестарался, – хмыкнул и Серега. – Хочешь, мою возьми.

– Дуйте переодеваться, пока вас Натэлка не увидела! – велела Полундра, едва сдерживая смех. – Потом все расскажу! – И, на ходу одергивая майку, помчалась в сад, где Нино Вахтанговна угощала гостью ледяным зеленым чаем.

– …и, представьте, заменить саму ДжеммуТамирадзе в «Мышеловке»! Ни больше ни меньше! – ворковал голос старой актрисы. – А мне двадцать три года, только что из училища – ни мастерства, ни мозгов, ни связей в Министерстве культуры! Я так испугалась, что чуть было не отказалась!

– Но все же сыграли?

– Еще бы! И, видит бог, такие авантюры только в молодости возможны! Когда нахальство заглушает всякие защитные инстинкты! В итоге Тамирадзе прямо на собрании труппы торжественно поклялась меня отравить, и… Юля, ты хоть руки помой!!!

Но Полундра уже стояла у стола и жадно глотала холодный чай. Напившись, она ухнула, стукнула пустым стаканом о стол и решительно уселась на скамью рядом с Леной. Та, подвинувшись, тихонько рассмеялась. Улыбнулась и Ксения.

– Вот она – современная молодежь! – горестно заметила бабушка Нинико. – А вы говорите – театр! Один футбол с компьютерными игрушками на уме! И эти, как их… «Барсы Нью-Йорка» с недобритыми агентами! Фу, кошмар… Так, говорите, это вы написали статью в «Театральном Сочи» о нашей труппе? Помню, прочла с огромным удовольствием. Даже не думала, что моему угасающему таланту можно уделить почти два столбца! Но я, деточка, не помню вашего псевдонима…

– Солминова, – Ксения откинула с лица прядь вьющихся волос. – Это девичья фамилия мамы. Она тоже была актрисой.

– Но я и предположить не могла, что вы настолько молоды! – с искренним изумлением созналась Нино Вахтанговна. – В двадцать лет так профессионально писать о театре… это, знаете ли, не каждому дано. Вы могли бы стать весьма недурным критиком. Учитесь в университете?

– Да. Правда, здесь, в Сочи. На факультете журналистики. Еще училась истории живописи и архитектуры.

– Собираетесь стать искусствоведом?

– Я много что собиралась. – По лицу Ксюши пробежала тень. – Я вообще готовилась поступать в РАТИ в Москве. Но у меня, видите ли, папа… С ним… очень сложно разговаривать.

– Девочка моя, но вы ведь уже не ребенок, – осторожно сказала старая актриса. – Открою вам страшный секрет: у меня тоже был папа. Который всю жизнь мечтал выдать меня замуж за сына своего лучшего друга. И ему в голову не приходило спросить меня о моих планах! А мне было восемнадцать лет, я бредила театром, видела себя второй Комиссаржевской[14], по ночам разговаривала монологами из «Трех сестер»… В общем, перед моей свадьбой отец запер меня в нашем доме в Цхакае. И сказал, что выйду я из этого дома только с ним под руку и только в ЗАГС, где меня сдадут жениху!

– А вы?! – поразилась Ксения.

– Я?! Хо-хо! Вылезла в окно, спустилась по виноградной лозе и понеслась переулками на вокзал! В сумке – пьесы Чехова, мамина помада и паспорт! И – в Москву, на последний тур конкурса в театральное училище! Ну, и замуж там сразу вышла для верности… Чтобы папа домой не увез. А ведь тогда все-таки были времена построже! Я три года после этого боялась показаться отцу на глаза!

– Я тебе то же самое говорю, а ты не слушаешь! – вмешалась в разговор Лена. – Что ты здесь, в нашей дыре, киснешь? Тебе в Москву надо! Мы еще гордиться будем, что с тобой в одну школу ходили! Нино Вахтанговна! – повернулась она к старой актрисе. – Вот скажите Ксеньке хоть вы! Она же все эти модные тусовки терпеть не может! В рестораны ходить не любит! На тряпки ей всю жизнь наплевать было! Только бы театр и книжки! А знаете, какой у нее голос?! Оперные арии исполнять может! А отец с ней всю жизнь из-за этого ругается! Вот даже сегодня… У Ксюши же сегодня день рождения! Там полон дом народу, гости со всего побережья съехались… а она здесь, у нас сидит! Видеть, говорит, не могу эти понты дешевые!

– Деточка, это правда? – негромко спросила старая актриса. Ксения кивнула, отвернувшись. Полундре явственно были видны блеснувшие в ее черных глазах слезы.

– Это ведь все друзья отца, – глухо сказала она. – Нужные знакомые, партнеры по бизнесу… Моих друзей там нет, и я никого из них не хочу видеть. И этот роскошный праздник мне не нужен. Папа этого не понимает. Он вообще не понимает, как это – ничего не нужно. Поймите, я ведь не маленькая, я знаю, что без денег жить нельзя, что о них тоже надо думать, но… но для чего их столько, господи?!. Для чего, если они никого не радуют?!

– Но, Ксюша, ведь благодаря отцу вы смогли учиться в университете…

– Да… конечно. Здесь, в Сочи. После того как я объявила голодовку на десять дней. И, между прочим, выдержала шесть! На седьмой папа сломался. Но я-то ведь хотела в Москву! Я все отборочные туры прошла в РАТИ! Уже собралась ехать учиться – а отец сказал: «Не пущу!»

– Вай ме, средневековье какое-то! – всплеснула руками старая актриса. – Надо же, а я в свое время до голодовки не додумалась! Да мой папа меня лично накормил бы с ложки и сделал бы все, что я хочу!

– Ну… а мой все это считает дурью и капризами, – слабо улыбнулась Ксения. – Я еле отвоевала себе право видеться с Ленкой! Мы с ней давно дружим, учились вместе. Их бабушка у нас французский преподавала… Никогда не прощу папе, что он не дал денег на операцию для Ленки!

– Ксюша! Я тебя прошу! – взмолилась Лена. – Не стоит на людях…

– Ну что, что, что?! – взорвалась та, сверкнув черными цыганскими глазами. – О чем ты меня просишь?! Это я его просила! Не знаю как просила! Моя лучшая подруга не может ходить! Это можно исправить! И деньги-то не такие огромные нужны, по папиным меркам… моя «Тойота» дороже стоит! А он не дал! И не потому, что жадный! Если бы я себе на эти деньги платьев накупила или бриллиантов, он бы даже не заметил! А на твою операцию не дал ни копейки! Потому что вы для него не люди! Для него те, кто без денег, вообще никто! А мне он все время говорит, что вы меня только используете! Чтобы деньги из меня тянуть! Потому что бедные богатым вообще друзьями быть не могут!

Нино Вахтанговна что-то яростно пробормотала по-грузински. Натэла шепотом перевела ее высказывание для Полундры, и Юлька уважительно подняла большой палец.

– Ксюша, но вы же можете… – начала было старая актриса… но ее перебил раздавшийся с улицы автомобильный гудок. Полундра раньше всех вскочила на ноги и увидела паркующийся у забора знакомый «Бентли».

– Кажется, вчерашние приехали! – радостно сообщила она. – Я шланг включу?

– Не надо, – Ксения поднялась со скамьи. – Это… это за мной приехал папа.

– Сам?! – восхитилась Юлька. – Опа, пойду взгляну!

Она помчалась к воротам… и с размаху влетела в живот Юрки Ваганова, стоящего возле них.

– Ой, Юрка, ты к нам? Ты за Ленкой? Так проходи! Давай Натэлка тебе чаю холодного… – она осеклась, поняв, что Ваганов даже не смотрит на нее. Он молча в упор смотрел на Ксению, идущую через сад.

Заночная прошла мимо Юрки, как мимо пустого места. Не оборачиваясь, подошла к калитке, возле которой стоял высокий темноволосый человек в черных очках. Когда дочь подошла, он снял очки – и сразу стало понятно, от кого у Ксении такие широкие, вразлет брови и резко очерченные скулы. Даже волосы у отца и дочери были похожи: черные, с синеватым отливом.

– Ксюха, что за дела? – отрывисто спросил он, словно не замечая высыпавших к калитке обитателей дома. – Куда тебя унесло? Полон дом народу, все тебя ждут! Что я людям говорить должен? А ну давай в машину, поехали домой!

– Я думала, это мой день рождения, – холодно отозвалась Ксения. – И я могу его встретить со своими друзьями. А не с твоими.

– А я говорю – хватит выпендриваться! – повысил голос отец. – Нет у тебя тут друзей никаких! Сколько раз говорить, чтоб ты к этой голоте не шлялась!

– Папа, успокойся, тут люди…

– Нет тут никаких людей! Садись в машину! – Тут взгляд Заночного упал на Юрку Ваганова, который вышел из калитки.

– Та-а-ак, – тихо и угрожающе сказал он. – Ты, пацан, вижу, меня плохо понял. ТЫ ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ, недоделок?!

Юрка повернулся – и на его некрасивом, словно рубленом лице Полундра не увидела ни страха, ни замешательства.

– Живу я здесь вообще-то, – сквозь зубы бросил он и, резко повернувшись, ушел за свою калитку. Ксения стояла, прислонившись к своей «Тойоте». На ее лице снова были огромные темные очки.

– Едем домой, – сдержанно сказала она. – Спасибо, папа. У меня чудный день рождения сегодня.

Заночный нахмурился. С минуту он молча смотрел на дочь и, казалось, собирался что-то сказать. Но так и не сказал и, быстро сев в свой «Бентли», дал газу. Вслед за ним из переулка вывернула и «Тойота», и у забора, заплетенного виноградом, снова стало пусто.

– Бедная малышка… – вздохнула Нино Вахтанговна. – Бедная девочка… Как это тяжело – когда дети умнее своих родителей…

В это время из-за поворота появилась серая «Мазда» Шампоровского. Она не очень удачно припарковалась у забора, въехав задом в растрепанный гранатовый куст и чудом не разбив вазон с геранью на углу.

– Чего это он?.. – пробормотал Батон. – На солнце, что ль, перегрелся?

Соломон Борисович выбрался из-за руля и, забыв захлопнуть дверцу машины, устремился к дому. Калитку он не заметил и угодил лбом в заборный столб. Плети винограда значительно смягчили удар, и Шампоровский только вполголоса выругался. Бормоча что-то невразумительное, он со второго раза вошел в калитку.

– Готово дело, солнечный удар! – испугалась Полундра. – Натэлка, скорее, что делать надо?!

– Полный покой, темнота, положение лежа и компресс на голову! – распорядилась Натэла. – Соломон Борисович, ложитесь нэ-мэд-лэн-но!

Шампоровский остановился на полушаге. Озадаченно посмотрел на девочку и уточнил:

– Зачем?

– Но вы же плохо себя чувствуете! Из-за жары все!

– Плохо? – усмехнулся Белкин отчим. – Натэлочка, это не «плохо»! Это, как вы выражаетесь, полный атас! И, к сожалению, жара тут ни при чем… Соня, как ты думаешь, можно в сорок пять лет за одну минуту сойти с ума?

– Можно и в девятнадцать сойти, – пожала плечами Соня, покосившись на Пашку. – От близкого окружения зависит. Лично я уже на грани… Может быть, вы расскажете, что случилось? Натэла, принеси пожалуйста, холодного чаю…

– Уже! – взволнованная Натэла показалась из кухни с огромным запотевшим стаканом. – И обед через две минуты будет, Сол Борисович, не волнуйтесь!

– Нет, Натэлочка, спасибо, я же из гостей… Да мне теперь неделю ничего в горло не полезет! – Шампоровский залпом выпил весь стакан и патетически объявил: – В общем, или я сошел с ума, или… или все равно сошел с ума! Потому что обстряпать такое за два дня не смог бы даже ваш, Нино Вахтанговна, поклонник Шалико!

– Вах, Шлема, да что стряслось? Что у вас украли?!

– Лично у меня – ничего! Но… нет, это никакому уму непостижимо! То ли мистификация, то ли идиотский розыгрыш, то ли крыша моя… как ты, Юля, говоришь?..

– …едет не спеша, тихо шифером шурша, – подсказала Полундра.

– Вот именно!!! – Шампоровский сел прямо на крыльцо. Вся компания расположилась рядом, взволнованно переглядываясь. Сверху спустился генерал Полторецкий.

– Дядя Шлема, давайте спокойно и по порядку, – осторожно начала Соня. – Вы были у своего знакомого, господина Заночного, на дне рождения его дочери. Так? Вы ведь сейчас прямо оттуда?

– Конечно.

– И что же там произошло?

– Ничего особенного, – вздохнул Шампоровский. – Ничего особенного… кроме того, что я захотел еще раз взглянуть на акварель Петра Соколова. Портрет графини Сарры уже, так сказать, официально подарен Ксении и висит в ее комнате. Вообще-то Ксюша в свою спальню посторонних не пускает. Но Мишка меня провел. Портрет графини Сарры – на стене! В какой-то ужасной раззолоченной раме с завитушками, которая ему идет как корове седло! Вполне в Мишкином стиле!

– Так это вас рама так из себя вывела?

– Да бог с ней, с рамой! Я там чуть дуба не врезал прямо под картиной! – Шампоровский схватился за лысину, обвел всю компанию ошалелым взглядом и медленно, почти по слогам, выговорил: – Портрет НЕ ТОТ!!!

Наступила тишина. Затем Белка шепотом выговорила:

– А… что же там?

– Представьте, та же самая графиня Сарра Толстая! Но совершенно не та акварель, которую я день назад оценил как подлинную работу Петра Соколова! Уж это я пойму с первого взгляда!

– То есть как? – сощурился Пашка. – А тот, первый, где же?

– Сам бы очень хотел знать! Чтоб не чувствовать себя полным идиотом! День назад я держал в руках подлинный портрет Сарры Толстой. За это могу ручаться, я не первый день при антикварных делах! И мое слово пока еще что-то значит в профессиональных кругах! А сегодня я смотрю на эту мазню в кошмарной раме и всеми силами стараюсь не отдать концы на глазах у хозяина дома!

– То есть настолько плохо подделано? – удивилась Соня. – Но… как же господин Заночный сам не заметил? Ведь он же тоже держал портрет в руках и…

– Ну, во-первых, Мишке что Петр Соколов, что календарь с кошечками с вернисажа в Измайлово – все едино, – мрачно сказал Шампоровский. – А во-вторых… не такая уж это была бездарная мазня. То есть, разумеется, специалист с одного взгляда определит, что это новодел. Даже из рамы вынимать необязательно. Но новодел, весьма качественно выполненный, хочу заметить! Бумага состарена грамотно, краски притушены великолепно… в общем, отлично смастырено! И все же портрет не тот.

– А господину Заночному вы о своей догадке не сказали, – уточнил генерал Полторецкий.

– Ну… я даже возможности для этого не имел, – пожал плечами Шампоровский. – Мишка был занят с гостями, шел какой-то деловой разговор о важных поставках… И потом… я оказался в очень глупом положении! Только вчера я поручился за подлинность портрета – и сегодня фактически отказался бы от собственных слов и подписи под экспертным заключением! Такие пассажи, знаете ли, очень портят репутацию! Ей-богу, не знаю, как теперь поступить. Может быть, мне все же позвонить Мишке? Но ведь это ни в какие ворота не лезет…

– Так, будем думать, – нахмурился Пашка, яростно барабаня пальцами по колену. – Еще вчера вечером портрет был подлинным и вы как эксперт международного класса дали свое заключение. Сегодня он уже в жуткой раме – и уже подделка. Стало быть, за один день кто-то картину удачно подменил. Вопрос – кто это мог сделать? Кто вообще в доме Заночного знал о его существовании?

– Сам Мишка знал… ну и Ксения, конечно. Гостям портрет, насколько я знаю, не показывали. Ксюша настояла, чтобы он висел у нее в комнате.

– Хм… – поморщилась Соня. – Насколько мне показалось, господин Заночный склонен к эффектным жестам. Как это он не захотел показать свое приобретение гостям?

– Ты знакома с Мишкой? – удивился Шампоровский.

– Только что имели честь познакомиться, – вмешалась Нино Вахтанговна. – И услышать о себе, что мы никакие вовсе не люди. Какое счастье, что дочь господина Заночного совсем на него не похожа!

– Так они вдвоем здесь были?! – поразился антиквар. – А я-то удивился, что это за «Бентли» мимо меня пронесся на перекрестке! И за ним очень мне знакомая «Тойота»! Но что они тут делали, боже мой?! У Ксюши же день рождения, я был уверен, что она с гостями! И отец ее тоже!

Нино Вахтанговна коротко описала сегодняшний визит отца и дочери Заночных. Слушая, Соломон Борисович только качал головой:

– Бедная Ксюха… Мишка, идиот… Как был босяком, так и остался!

– То есть хвастаться приобретением перед гостями Заночный не стал? – снова спросил Пашка.

– Уверен, что нет. Он вполне мог этак небрежно обмолвиться в разговоре, что вот купил дочке картину за, допустим, полмиллиона, Соколов какой-то, пусть радуется. Но я уверен, что никто из Мишкиного окружения знать не знает, кто такие Петр Соколов и графиня Сарра. Вот полмиллиона выбросить на подарок дочке – это для них серьезно, это престиж! А за что эти полмиллиона заплатили – уже маловажный вопрос. С тем же эффектом Мишка мог сказать, что подарил Ксюхе «Порше» последней модели.

– Угу… А Ксения портрет, стало быть, тоже увидела только сегодня?

– Видимо, да. Мишка, несомненно, хотел сделать сюрприз… как он это понимает.

– А почему она нам ничего не сказала?! – возмущенно завопила Юлька.

– Полундра, ты что, с катушек сорвалась? – хмыкнул Атаманов. – С чего ей тебе все докладывать? Ты ей кто вообще?

– Ну-у-у… Рассказала же вот она Нино Вахтанговне, что у нее с папашей терки…

– Это фигня! – авторитетно заявил Серега. – Терки с родаками у всех есть. А чужому человеку сказать, что твой папаша ценную картину из музея спер, – это уже совсем другой базар. Он ей все-таки отец – зачем его под тюрьму подводить?

– Сергей где-то прав, – глубокомысленно заметил генерал Полторецкий. – Хотя, думаю, если б это все открылось, господин Заночный не сильно бы рисковал.

– Ничем бы не рисковал вообще, – подтвердил Шампоровский. – Покупать картины не криминал. Ах, это краденый портрет? Ах, знаменитый шедевр из музея? Да что вы говорите, кто бы мог подумать! А я его, знаете ли, купил на уличной выставке в Виннице… У кого? Ну что вы, разве я помню, какой-то бомж продавал… Вот и все.

– Стоп, – вдруг сказала Полундра. – Вы говорите, портрет в кошмарной раме был?

– Кошмарной – не то слово! Ничего более вульгарного я…

– А откуда она взялась? Ведь вчера ее еще не было? Сам Заночный вставить портрет в раму точно не мог, это уметь надо! Значит, он его кому-то носил! Может быть, тот человек портрет и подменил?

Наступила гробовая тишина. С минуту все обменивались ошалелыми взглядами.

– Полундра, ты голова, – наконец объявил Батон.

– А то! – гордо подбоченилась Юлька.

– Но зачем?.. – пробормотала Соня. – И кто? Картины обычно вставляют в рамы в багетной мастерской. Судя по тому, что рама дешевая, – это мастерская не из элитных. Полторецкий, можно выяснить, какие есть в Сочи багетные мастерские?

– Легко, – кивнул Пашка на айпэд. – Если вай-фай опять не заглючит. Но что толку, звезда моя? Если картину подменил дизайнер в мастерской – он в жизни не расколется. Тем более что доказательств у нас никаких. Если в мастерскую Заночный уже принес подделку… значит, картины поменял кто-то в доме Заночных.

– Исключено, – заявил Шампоровский. – Портрет лежал у Мишки в сейфе, вместе с кучей важных деловых документов. Комбинация замка, кроме него, никому не известна, за это ручаюсь. Мишка не тот человек, чтобы посвящать прислугу в свои дела.

– Значит, все-таки мастерская! – обрадовалась Полундра.

– И еще вопрос, – медленно сказала Соня, глядя при этом на младшую сестру. – Чтобы за один день подменить подлинник на копию, эту копию нужно иметь. Причем не наспех сляпанную ерунду, а вполне качественную подделку. Спрашивается – кто мог ее изготовить в такой короткий срок?

Побледневшая Белка пожала плечами. Вместо нее ответил Пашка:

– Возможно, тот же, чья работа сейчас висит в музее Тропинина.

– Что-что? Чья работа висит?! – встрепенулся Шампоровский. – Павел, так вы все-таки что-то узнали?! И молчите?! О-о-о, Соня, как ты только его терпишь?!

– И почему меня все об этом спрашивают?.. – пробормотала Соня. – Полторецкий, не мучай человека, рассказывай.

Выслушав рассказ Пашки о весенних событиях в музее, Соломон Борисович долго молчал. Вокруг уже стемнело, крышу дома оседлала полная луна, и Юлька зажгла фонарь, вокруг которого тут же заплясали мотыльки. У Белки было совершенно несчастное лицо. Натэла держала ее за руку.

– М-да… Увлекательная история. Стало быть, полиция так и не нашла, к чему прицепиться?

– Особенно меня интересует отсутствие электричества, – сообщил Пашка. – Кражи такого рода обычно готовятся заранее. С другой стороны, сделано все было крайне дилетантски. К чему было столько шума с битьем витрины? Зачем чашку сперли? Я так и не понял.

– Я сейчас позвоню Мишке, – решительно сказал Шампоровский. – И просто спрошу, в какой мастерской он вставил картину в раму. Не думаю, что он что-то заподозрит. Да, прямо сию секунду… – Соломон Борисович вытащил из кармана телефон и отошел с ним к дому.

– Полундра, а зачем это ты сегодня к соседям… – начал было Батон. Но закончить не успел: крепкий Юлькин кулак ощутимо ткнул его под ребра. И все сидели, молча переглядываясь, до тех пор, пока Шампоровский не вернулся.

– Ну что, что, Сол Борисыч?! – завопили хором. Антиквар пожал плечами:

– Не знаю, что и думать. Мишка говорит, что в багетную мастерскую картину носила Ксения.

– Сама Ксюша? – удивилась Соня. – Но как это возможно? Ведь ее день рождения сегодня! Значит, она только сегодня и увидела портрет!

– Не сегодня, а вчера, – поправил Шампоровский. – День рождения у нее был вчера. Это официальный праздник устроили сегодня, в субботу. Чтоб Мишкиным друзьям было удобнее съехаться, все же люди занятые. А портрет он ей подарил, оказывается, вчера! И Ксюша сразу же сказала, что для него нужна хорошая рама. И сегодня утром она сама поехала с ним в Сочи в багетную мастерскую!

– Хорошая рама?! – фыркнула Юлька. – Вы же сами сказали, что это «базар-вокзал»!

– Конечно. И я уверен, Ксюша тоже это понимает. Со вкусом у девочки все в порядке. Ее вовсе не оформление портрета интересовало. – Шампоровский озадаченно тер пальцами вспотевший лоб. – Черт возьми, а ведь Ксюше нужно было любой ценой вынести портрет из дома… Зачем?!

– Чтобы подменить, – шепотом сказала Полундра. – Кроме нее, никто не мог.

– Но зачем, азохен вей[15], зачем?!

– Может быть… она его продала? – предположила Натэла. – Портрет стоит громадных денег.

– У нее своих денег куча! – напомнил Батон. Натэла грустно посмотрела на него.

– Это не у нее, а у отца. У Ксюши самой, может быть, ничего и нет. Может, ей для чего-то нужно? Может… может, она хочет уйти из дома?

– Минуту, молодые люди, – нервно сказал Шампоровский. – Найти достойного покупателя на подлинник Соколова за полдня нельзя! Не на рынке же она его продала за пятьсот рублей! И хорошую копию, чтобы вставить в раму, тоже нельзя было на рынке купить!

– А она копию и не на рынке купила, Сол Борисыч, – сказала Полундра, внимательно глядя на перепуганную Белку. – Она ее купила… у одного местного художника. Сегодня утром, на шоссе у пляжа. А прямо оттуда уже, наверное, и в Сочи, в мастерскую рванула.

– Что еще за местный художник? – заволновался Шампоровский. – Вообще, дети, мне кажется, вы знаете больше, чем я. По-моему, это нечестно!

Наступила тишина. Все смотрели на насупленную Полундру. А она, сдвинув брови и глядя прямо в лицо Шампоровского, медленно и угрюмо сказала:

– Вот что, Сол Борисыч. Или вы мне даете честное профессиональное слово, что до полиции не дойдет… Или я в глухую несознанку ухожу! Я друганов в тюрьму сажать из-за какого-то там графиньского портретика не буду. Обещаете, или нет?

– Юля, но послушай… – начал было Шампоровский. Полундра поджала губы и сурово скрестила руки на груди. Агент Тайгер был бы горд, увидев свою поклонницу в эту минуту. Соломон Борисович беспомощно посмотрел на бледную Соню, на Пашку, едва сдерживающего смех, покосился на генерала Полторецкого… и махнул рукой.

– Слово Шлемы Шампура! Век свободы не видать! Рассказывай, детка!

И Юлька рассказала про сегодняшний визит в пустой дом Вагановых.

– …и это та самая чашка! – мрачно закончила она. – Я специально клеймо сверила! Две кривульки веером и «братья Кузнецовы», как вы рассказывали! А Юрка… Юрка, кажется, работал в фирме «Фарлаф». Там на вешалке куртка его висит… с надписью.

– Как – в фирме «Фарлаф»? – удивилась Соня. – Охранником? В тропининском музее?! А… как же фирма иностранная?

– Врал он все про фирму! – убежденно сказала Полундра. – Надо же было как-то объяснять, откуда он кучу денег взял!

– Погоди! Но ведь он живет в Москве! Снимает квартиру и содержит младшего брата! На зарплату охранника?! Полторецкий! Полезай немедленно!!! Осторожней там в темноте!

– Уже лезу, королева моя! – Пашка вихрем влетел по шаткой лестнице на крышу дома и сердито закричал сверху: – Пацаны, чего стоим, кого ждем?! Айпэд мне сюда!

Через десять минут Пашка доложил с крыши, что среди сотрудников охранного предприятия «Фарлаф» Юрий Ваганов не значится.

– Опять не значится?! – возмутилась Полундра. – Да что он – привидение? Вроде этой… графини Сарры?

– Это неважно, – взволнованно сказала Соня. – Важно то, что Ваганов как-то связан с фирмой, которая охраняет тропининский музей! Возможно, у него там друзья или знакомые. Господи, что же это получается?!

– А получается очень забавная картинка. – Пашка спрыгнул с крыши и задумчиво принялся вышагивать перед крыльцом. – Братья Вагановы, и старший, и младший, напрямую связаны с музеем Тропинина в Москве. Старший, скорее всего, имел знакомых в охранной фирме. Младший занимался там копированием знаменитого портрета. Причем во многих экземплярах. Это факт. Второй факт – то, что внезапно у Вагановых появляется так много денег, что они оплачивают дорогостоящую операцию для сестры.

– Деньги появились год назад, – возразила Белка. – А картину украли в мае. Не вяжется!

– А кто-нибудь из вас, дети, заметил, что Ксюшин папенька и Юра Ваганов знакомы? – послышался вдруг воркующий голос бабушки Нинико. – Разве я одна слышала, как они обменялись любезностями у нас перед воротами? Кажется, Заночный назвал мальчика «недоделком» и осведомился, что он здесь делает.

– А Юрка ответил, что он тут живет! – вспомнила Полундра. – Ну точно!

– Что у них может быть общего? – пожала плечами Соня. – У Заночного с этим парнем?

– А общее у них, скорее всего, Ксюша, – улыбнулась Нино Вахтанговна.

– Как?! – удивился генерал Полторецкий. – Нино, по-моему, у вас слишком… романтический взгляд на ситуацию. Ксения все же дочь богатого, известного человека. Ее охраняют как принцессу крови! А этот Юра – возможно, и неплохой парень, но… самый обычный. Да Заночный бы никогда в жизни не разрешил…

– Ва-ах, Игорь Петрович! – отмахнулась старая актриса. – Вы даже вообразить себе не можете, на что способна молодежь, когда ей чего-то не разрешают!

– Но у них же совершенно разный круг общения! Где они могли познакомиться?

– Да хотя бы в доме Вагановых, – пожала плечами Нино Вахтанговна. – Лена Ваганова – лучшая подруга Ксении, они вместе учились и всегда дружили. Несмотря на старания Ксюшиного папочки их рассорить.

– А ведь это правда, – медленно сказал старый генерал. – Так вы, Нино, подозреваете… роман?

– Боюсь, что не подозреваю, а знаю наверняка, – пожала плечами старая актриса. – Я два дня ночую в этом сооружении… и вообразите, ночи напролет слушаю, как эта пара в вагончике за забором выясняет отношения! Юрку я узнала в первую же ночь: такой великолепно сложенный Геракл! Лет пятьдесят назад я сама бы от него разум потеряла! Насчет девушки у меня догадок не было… но сегодня я увидела Ксению. А главное – услышала. У девочки необыкновенный голос. Такое контральто ни с чем не перепутаешь! Так что целовался этой ночью Юрка именно с ней!

– Нет, быть не может! – выпалила Белка. – Как же так, Нино Вахтанговна?! Я же позапрошлой ночью сама слышала, что… что… Ксения убегала из вагончика и крикнула: «Гошкин, ты свинья!» Гошкин! А не Ваганов! Что же, это она сразу с двумя там встречается? С Юркой и еще каким-то Гошкиным?!

– А я этого не слышала… – озадаченно созналась старая актриса. – Заснула, видимо… как всегда, на самом интересном месте. Надо же, какая темпераментная особа, оказывается, эта Ксения!

– Лично меня интересует исключительно нахождение портрета графини Сарры! – сердито заявил Шампоровский. – Ксюшины амуры – это уже Мишкина головная боль. А с парнем хорошо бы побеседовать по-мужски. Насчет куртки – еще неизвестно, но если у них на кухне стоит эта чашечка из музея, то можно уже разговаривать всерьез.

– Ничего он вам не скажет, – заверила Полундра. – Юрку на испуг не возьмешь, он в ВДВ служил. А чашку эту об пол грохнуть – пара пустяков! И все – нет доказательства!

– По-моему, разговаривать надо не с этим бандитом Юркой, а с Ксенией, – решительно сказала Нино Вахтанговна. – У девочки есть и мозги, и здравый смысл – или я ничего не понимаю в людях! И, кажется, время терять уже нельзя. Пашенька, тебя не затруднит еще раз залезть на крышу со своим айпэдом? Для начала нам необходим номер мобильного телефона Ксении Михайловны Заночной.

Дом Михаила Заночного был обнесен высоченным забором без единого просвета. Рядом с оградой поднимались могучие стволы платанов и грецких орехов. Из-за забора гремела музыка, по темному вечернему небу ездили лучи прожекторов. Припаркованные роскошные автомобили перегородили всю улицу, и джипу генерала Полторецкого с трудом удалось протиснуться между ними.

– Далековато, зато обзор хороший. – Сидевший за рулем Пашка вытащил из бардачка цейсовский бинокль деда и принялся наводить его на смутно белевший в темноте двухэтажный дом. – Как на ладони!

– Павел, а к чему это все? – поинтересовался сидящий рядом Шампоровский. – Номер телефона Ксюши у нас есть. С тем же успехом мы могли бы позвонить из дома!

– Конечно. Но лучше звонить прямо отсюда. И сказать, что мы ждем ее у ворот для важного разговора. У нее будет меньше времени на размышления. Звоните, Сол Борисыч! Она вас знает, не испугается. Шелупонь, а вы тише там!

Полундра с пацанами на заднем сиденье притихли. Шампоровский, прижав к уху мобильный телефон, слушал долгие гудки.

– Никто не отвечает, – наконец сказал он, опуская телефон. – Павел, что же вы хотите, там музыка гремит на весь поселок! Толпа народу гуляет с самого утра! Думаю, Ксюша просто не слышит звонка. Наверное, стоит поехать домой и позвонить ей завтра, на свежую голову…

– Завтра уже будет поздно, – сказал Пашка, резко поднося к глазам бинокль. С минуту он рассматривал что-то, затем быстро передал бинокль Шампоровскому. – Вы гляньте только! Туда-туда, выше! На окно! Второй этаж – видите? Что там?

– Ксюшина спальня, – машинально ответил Шампоровский, беря бинокль. И тут же чуть не выронил его. – Вейзмир[16], что она делает?! Она же упадет!!!

– Дайте сюда! – на разные голоса заорали Полундра, Атаманов и Батон. После короткой, но яростной схватки биноклем завладела Юлька. Отчаянно отпихиваясь локтями от наседавших мальчишек, она навела прибор на дом Заночного.

Было уже совсем темно, но на белой стене дома отчетливо выделялись черные ветви старого инжира. Одна из ветвей, толстая, как удав, тянулась через ограду к открытому окну на втором этаже. И именно по этой ветке сейчас ползла, по-обезьяньи обхватив ее, тоненькая девичья фигурка. Обалдевшая Юлька успела заметить, что Ксения одета в шорты и обтягивающий топик, а ее роскошные волосы стянуты в узел на затылке.

– Во дает… – пробормотала она, передавая бинокль Атаманову. – Уважуха девчонке! Только бы сук выдержал…

Но сук, судя по всему, был крепким, да и Ксения явно не в первый раз покидала таким образом отцовский дом. Ловко добравшись по раскачивающейся ветке до ствола, она перебралась с него на забор, осмотрелась и спрыгнула вниз с высоты двух метров. Упала, вскочила, оглянулась. И молча побежала вниз по пустынному переулку. Чуть погодя за ней медленно пополз черный джип.

– Упустим! Смоется! – стонала и подпрыгивала на сиденье Полундра. – Здесь же одни закоулочки с тропинками! Уйдет, и все! Пашка, да погаси ты фары!

– Никуда наша Ксюша не уйдет! – цедил сквозь зубы Пашка, всматриваясь в тоненькую фигурку, бегущую впереди. – Догоним, если что! Куда это она, интересно, на ночь глядя? Очень удачно, между прочим, смылась… В доме полно народу, пока догадаются, что хозяйка пропала, – утро наступит! Упс! А это кто?!

В конце переулка темнела одинокая машина. Присмотревшись, Юлька поняла, что это «Жигули». Ксения подбежала к ней, села рядом с водителем, и «Жигули» рванули с места.

– Пашка, за ними! – почему-то шепотом скомандовала Полундра. – «Жигули» против джипа все равно не потянут!

– Может, не надо? – напряженно спросил Шампоровский. – Сейчас начнется горная дорога! Водитель может психануть, дернет руль, и…

– Звоните Ксении! – приказал Пашка. – Будем надеяться, мобильный у нее при себе.

Шампоровский торопливо затыкал в кнопки телефона. «Жигули» тем временем уже вырвались из поселковой зоны на горную дорогу, залитую луной. Мутно блестели в лунном свете скалы с одной стороны шоссе. С другой стороны, за чахлым ограждением, темнел горный обрыв. Юлька покосилась на эту черную пасть, и ей стало неуютно. А в «жигуленке», судя по всему, заметили преследователей, и автомобильчик резко набрал скорость. Джип немедленно взревел и почти сравнялся с «Жигулями».

– Шоссе, блин, узкое! – ругался Пашка. – Так бы обойти их на вираже и дорогу перегородить – две секунды всех дел! Тем более что дед не видит! А тут ползи у них на хвосте… Ну что, Сол Борисыч?!

– Есть! – Шампоровский выглянул в окно и торопливо заговорил в мобильный. – Ксюша, не пугайся, это дядя Шлема Шампоровский. Это мы вас… м-м… преследуем. Главное – скажи своему водителю, чтоб не нервничал и крепко держал руль, здесь опасная дорога… Пожалуйста, остановитесь, нужен небольшой разговор. Буквально полминуты! Нет, твой отец ничего не знает, я не от него! Слово чести! Ксюша, девочка, послушай меня… Отключилась!

– Значит, едем дальше, – спокойно сказал Пашка, увеличивая скорость.

Но долго висеть на хвосте у «Жигулей» им не пришлось. Спустя минуту автомобильчик сбавил ход и остановился у обочины шоссе. Из машины вышла Ксения. В свете фар ее лицо казалось совсем бледным, а черные глаза – огромными. Шампоровский выскочил из джипа ей навстречу.

– Господи, дядя Шлема! – вздохнула Ксения, подходя к нему. – Как же вы меня напугали! Я подумала, что это папина охрана! У вас же «Мазда», откуда этот джип?!

– Это машина моих друзей, – Шампоровский показал на Пашку, Юльку и пацанов, высыпавшихся из машины. – Они тоже… лица заинтересованные. Куда ты собралась среди ночи, Ксюша? Ты убегаешь из дома?

– Давно пора было это сделать, дядя Шлема, – спокойно сказала девушка. – Мы едем в Москву. Будет лучше, если вы не скажете об этом папе.

– Это не в моих интересах, – заверил Шампоровский. – Но будет честно, если ты расскажешь мне о судьбе портрета графини Сарры.

– Он цел, – коротко сказала Ксения.

– Что ты намерена с ним делать?

Девушка молчала. Из «Жигулей» тем временем не спеша выбрался Юрка Ваганов.

– Ксюша, все в порядке? – негромко спросил он. – Мы едем?

Девушка молчала. Налетевший с гор ветер растрепал узел ее волос, бросил их на плечи. С минуту она сосредоточенно думала о чем-то. Затем повернулась к своему спутнику:

– Кошкин, разворачивайся. Мы возвращаемся.

– Кошкин?! – завопила Полундра. – Господи, почему?! Он же Ваганов!

Юрка пристально взглянул на нее, усмехнулся – и молча пошел к машине. А Ксения повернулась к Шампоровскому:

– Дядя Шлема, вы дали слово. Я знаю, где портрет, а вы – нет. Я все расскажу, но если вы попробуете нам помешать…

– Я же обещал тебе, – Шампоровский махнул рукой, приглашая девушку в джип, но та побежала назад к «Жигулям». Вскоре обе машины не спеша ехали по пустому шоссе к поселку.

Когда они вернулись на Черешневую улицу, было уже темным-темно. Ярким пятном светилась только лампа на веранде тети Марьяны. В соседском доме не горело ни одного окна. Но, когда две машины остановились у забора, к ним от вагановских ворот метнулась черная фигура.

– Юрка! – Ромка испуганно смотрел на брата и его подругу, выходящих из «Жигулей». – Что случилось? Вы разве не…

– Планы поменялись, – ответил старший брат. Он казался совершенно спокойным. – Похоже, братуха, накрыли нас.

Ромка посмотрел на Шампоровского, на Пашку, на взъерошенную Полундру. Зачем-то покосился на темный дом и хрипло сказал:

– Юрка с Ксюхой ни при чем вообще. Это я украл портрет. Тогда весной, в музее… Только я один!

– Молчи, дурак, – усмехнулся Юрка. – Кабы не эта твоя пианисточка – все б в шоколаде было…

– Врешь! – коротко оборвала его Ксения, и Юрка умолк.

– Прошу всех в дом, – пригласил Шампоровский. – Нас ждут.

Над лампой вились ночные мотыльки. Они метнулись было прочь, когда все принялись устраиваться за столом, но вскоре вернулись обратно. Натэла принесла огромный кувшин холодного чая, батарею стаканов и песочное печенье с орехами.

– Когда ты успела?! – поразилась Полундра, хватая сразу три.

– Вах, на полчаса всех дел… – пожала плечами Натэла. Бабушка Нинико, восседавшая во главе стола в своем черном платье, улыбнулась ей одними глазами. Сидящий рядом с ней генерал Полторецкий нахмурился. Компания Полундры разместилась на ступеньках лестницы. Ребят распирало от любопытства, но первый вопрос задал Шампоровский:

– Прежде всего, Юра, почему вы – Кошкин?

– Потому что Кошкин, – хмуро усмехнулся Юрка. В тусклом свете лампы его фигура казалась еще массивнее и отбрасывала на стену дома огромную тень. Сидящая рядом Ксения казалась возле этого гиганта хрупкой фарфоровой статуэткой. – У меня с Ленкой и Ромкой отцы разные. Мой военным был, на таджикской границе погиб, я его и не видал никогда. Мама мне его фамилию дала, на память. А я потом и менять не стал. Но я только по документам Кошкин, многие и не знают даже – Ваганов и Ваганов… Это только Ксюха всегда меня Кошкиным звала. Говорит: у тебя глаза зеленые, как у кошака, подходящая фамилия…

– Вот почему я тебя найти не мог, – пробормотал Пашка. – Я искал Юрия Тариэловича Ваганова…

– А я Юрий Алексеевич Кошкин.

– Кошкин… Кошкин… Минуточку… – Пашка наморщил лоб. Но Полундра опередила его, завопив:

– Охранник из музея!!! Кошкин! И Андропуло! Точняк!!!

– Колька Андропуло вообще не при делах! – сразу забеспокоился Юрка. – Чем хочешь клянусь! У него просто смена со мной была, он спал как убитый! И знать ничего не знает!

– Господи, вот же я дура… – побормотала Полундра. – Я же вам позавчера счет за воду приносила! Там и написано было: «Кошкину Ю.А.»… Я еще подумала, что почтальониха ошиблась, а она сказала, что все верно!

– Ну да, – пожал Юрка широкими плечами. – Дом-то на меня записан, и счета все на мое имя приносят.

– Значит, Кошкин, а не Гошкин… Это просто мне так послышалось… – прошептала Белка. – Это ты… это вы целовались с Ксюшей возле вагончика? Вчера?

Ксения при этих словах изумленно посмотрела на Юрку:

– Ты же говорил, что там ничего не видно будет!

Но парень и сам выглядел озадаченным. Нино Вахтанговна, глядя на него, негромко рассмеялась:

– Ксюша, он, ей-богу, не виноват. Он же не мог знать, что я поселюсь в этом… охотничьем шалашике среди роз, рядом с вашим забором! Выглядит он, не спорю, ужасно, но зато там спокойно и тихо! Честное слово, я изо всех сил старалась за вами не подсматривать! И не допустить до этого нашу Бэллочку!

Тут все повернулись к смущенной Белке.

– Но… но я же тоже не знала… – пролепетала она. – Я вообще испугалась до смерти, когда в вагончике свет увидела… Там же никто не жил! Я решила, что… что привидения, и… – тут она заметила улыбку на Юркином лице, совсем растерялась и умолкла.

– Слушай, она правда красивая, – сказал Ваганов младшему брату. – Одобряю!

– Заткнись, – мрачно буркнул Ромка, глядя в сторону.

– И… давно это у вас с ним, Ксюша? – поинтересовался Шампоровский. – Отец знает?

– Давно, – улыбнулась Ксения. – Уже пять лет. И вообще, было всегда.

Ксюша Заночная влюбилась в старшего брата своей подруги еще девочкой. Она часто бывала в маленьком домике на Черешневой, где ее все знали и любили. При виде добродушного гиганта Юрки, который с легкостью носил на руках больную сестру и так же легко, как перышко, для смеха поднимал и ее подружку, сердце Ксюши замирало и падало в пятки. Между ними было всего три года разницы, и Юрка сам не заметил, как выросла подруга сестренки. Они начали встречаться. Но очень скоро об этом стало известно Ксюшиному отцу.

Сначала Михаил Заночный ни во что не вмешивался: Юрку со дня на день должны были призвать в армию. Отец Ксении был уверен, что за два года дочь забудет свою полудетскую любовь. Тем более что вокруг подросшей Ксюши уже начали виться молодые люди из богатых семей, и Заночный рассчитывал со временем выдать дочь замуж за сына одного из своих партнеров.

– …заключить, так сказать, династический брак, – грустно объяснила Ксения. – В богатых семьях это очень часто делается. Это удобно для родителей.

– А вы, девочка моя, этого не хотели? – уточнила Нино Вахтанговна.

– Я? Замуж за мажора?! – вскинулась Ксения. – Ни с одним даже поговорить не о чем! Скажешь ему про Марию Каллас или про Бернарда Шоу, а он спрашивает: «А это из какого кино?» В голове пусто – одни понты и собственная тачка навороченная! И ладно бы еще сам на эту тачку заработал – так нет! Папа купил! Выйдешь замуж за такого – и будешь всю жизнь слушать, какой он крутой и как мне с ним повезло! Спасибо огромное!

Нино Вахтанговна чуть заметно одобрительно покачала головой:

– Юра уехал служить, но мы переписывались по электронке. Я поступила в Сочинский институт. Хотела в РАТИ в Москве, но папа не разрешил. Для него певицы – это те, кто в купальниках по сцене скачет под фанеру… Серьезного искусства он совсем не понимал, а у меня…

– …а у вас, если не ошибаюсь, отличные вокальные данные. Контральто?

– Лирическое меццо-сопрано, – гордо призналась Ксения. – В РАТИ я попала на прослушивание к Нани Арчиловне Горчава…

– Боже мой, так вы знакомы с Нани?! – обрадовалась Нино Вахтанговна.

– Да, и ей понравилось! Она даже согласилась принять меня на свой курс, но отец и слышать не хотел. Он еле-еле согласился на факультет журналистики здесь, в Сочи… Я не спорила. Мы с Юрой договорились, что, как только мне исполнится восемнадцать, мы поженимся и уедем в Москву. У меня там есть квартира – не папина, а моя собственная! Это наследство от мамы. Я, когда приезжаю в Москву, всегда останавливаюсь там. А Юра как раз вернулся бы из армии, нашел работу и… и все могло быть хорошо.

– А что же случилось?

– Очень простая вещь, – Ксения с брезгливой гримасой пожала плечами. – Папа вскрыл мою почту и прочел письма. Он считает, что имеет на это право.

– И что, большой скандал был? – живо заинтересовалась Полундра. Ксения грустно улыбнулась:

– Ты не знаешь папу. Мне он вообще ни слова не сказал.

Михаил Заночный действительно был неглупым человеком. Прочитав почту дочери, он понял, что она продолжает любить Ваганова. Убеждать Ксению в том, что парень с приморской улочки ей не пара, Заночный не стал. Он подождал, пока Юрка, отслужив, вернется в родной поселок, и сразу же вызвал его на мужской разговор.

Сначала Заночный пытался угрожать, обещая, что сожжет дом Вагановых и Юрка останется на улице с младшим братом и сестрой-инвалидом на руках. Но напугать демобилизовавшегося десантника оказалось совсем не просто. Поняв это, Заночный сыграл другую партию.

– Пойми ты, парень, тебе же самому хуже будет, – втолковывал он Юрке. – Ну, допустим, пущу я к тебе Ксюху. Ну будет у вас любовь поначалу. Что я, сам молодым не был, не понимаю? Но потом-то, пацан? Что ты ей дать сможешь? Вот эту свою халупу на Черешневой? «Жигуль»? Зарплату в двадцать тыщ? Да у нее столько пуговица на платье от Кардена стоит! И про рай в шалаше ты мне не говори! Я сорок пять лет на свете живу и такого не видел! Ксюха к другой жизни привыкла, она деньги считать не умеет! И шмотки себе на рынке покупать не умеет, и на «Жигулях» твоих битых ездить не будет! И работать не пойдет! Кем ей работать – на барахолке здесь, в Лазаревском, майками торговать? Ксюха у меня не дурочка, книжки читает, учиться хочет! Она у тебя скоро в Москву запросится, в институт – а чем ты ее там кормить будешь? Ты ж не один, у тебя еще брат с сестрой на шее! И до-олго еще там сидеть будут! У Ксюхи через месяц вся любовь закончится, и она назад к папе прибежит! Что тогда делать станешь?

Юрка подавленно молчал. Он и сам не раз думал об этом. И понимал, что отец любимой прав. А Заночный, почувствовав перемену в парне, сразу выдвинул свои условия: деньги на операцию для Лены в обмен на то, что Юрка немедленно уедет из Лазаревского.

– Поезжай в столицу, устраивайся на работу. Заработаешь и отдашь понемногу. А про Ксюху забудь. Ты молодой, еще сто девок себе найдешь. Тем более когда сеструху на ноги поставишь и она с твоей шеи слезет. – И, видя, что Юрка все еще колеблется, Заночный полез за портмоне. – Сто тысяч – прямо сейчас на руки дам.

И Ваганов согласился.

– Понимаете – поверил! Этот дурак поверил, что я его разлюблю! Что мне тряпки от Кардена нужны! Что я не смогу работать! Что я назад к папе прибегу через месяц! Взял – и поверил! – Ксения, сверкая цыганскими глазами, стучала кулаком по столу, и мотыльки испуганной стайкой вились вокруг нее. – Когда он уехал, ни слова мне не сказав, я… я чуть в море не кинулась!!! Ну как, господи, как тебе только не стыдно было?! – накинулась она на Юрку.

– Ладно, Ксень, хватит… Люди кругом. – Ваганов смотрел в стол, на скулах его дергались желваки.

– Хватит?! – Ксения вдруг расплакалась. – Этот… этот… Даже сестре ничего не объяснил! Собрал сумку, буркнул, что уезжает в Москву, есть работа, – и смылся! Мы с Ленкой вдвоем, как две идиотки, целыми днями ревели! А отец… ни слова мне не сказал! Как будто не замечал, что со мной делается! Как будто вовсе ничего не знал!

– Да уж… Надо отдать ему должное – обстряпывать дела этот человек умеет, – пробормотал генерал Полторецкий. – Немудрено, что его бизнес процветает.

– Вот-вот! И сломать жизнь единственной дочери у него тоже почти получилось! – сердито заметила Нино Вахтанговна. – О-о-о, сколько я таких «деловых» видела! В бизнесе своем – как рыба в воде, а в человеческих отношениях не смыслят ничего! Не плачьте, Ксюшенька, все уже позади. Продолжайте.

Время шло. Юрка Ваганов держал данное слово и больше не писал и не звонил Ксении. В Москве он встретился со своим бывшим сослуживцем, тот рекомендовал его в охранную фирму «Фарлаф», где работал сам, и бывшего десантника приняли на работу. О ста тысячах, полученных от Заночного на операцию для Лены, Юрка никому не говорил. Он знал, что сестра, с ее болезненной честностью, сразу поинтересуется, откуда взялись такие огромные деньги. Надо было хотя бы год поработать в Москве. И Юрка придумал, что устроился на работу в богатую переводческую фирму. Поскольку прежде в семье Вагановых никто никого не обманывал, Лена поверила ему с легкостью. Через год брат прислал ей деньги, врачи дали «добро», операция прошла успешно, и Лена встала на ноги. А осенью в Москву приехал поступать в художественное училище Ромка. И сразу понял, что никакой переводческой фирмы не существует.

– Я ему все рассказал, – кивнул на младшего брата Юрка. – И попросил не трепаться. Ленка до сих пор ничего не знает, а то б она меня убила. А потом бы дом продала, деньги Заночному в морду кинула, а сама бы утопилась.

Ромка коротким кивком подтвердил слова брата. Нино Вахтанговна тихо вздохнула. Игорь Петрович покачал головой. Белка, сидящая в углу веранды, неотрывно смотрела в смуглое, сумрачное Ромкино лицо, но он не отвечал на ее взгляд. А его старший брат, по-прежнему глядя в стол, продолжал рассказывать.

Михаил Заночный просчитался лишь в одном: Юрка не смог забыть Ксению. За два года в Москве не было дня, чтобы он не вспоминал смуглое прекрасное лицо и черные глаза любимой девушки, ее низкий хрипловатый голос, ее смех. Но о данном ее отцу слове и о ста тысячах, уже потраченных, он тоже помнил хорошо. И встреч с Ксенией не искал. Та же, зная от подруги, что Юрка хорошо устроился и нашел престижную работу в столице, окончательно уверилась в том, что парень ее забыл. И плакала по ночам в подушку. И наотрез отказывалась встречаться с сыновьями отцовских партнеров по бизнесу. Лена то и дело пыталась узнать у брата, почему он так обошелся с Ксенией, намекала, что подруга любит его по-прежнему, но Юрка молчал. Выхода у него не было. Даже если бы он рассказал любимой все как есть и она простила бы его, вернуть деньги ее отцу Ваганов все равно бы не смог. Вся его зарплата охранника уходила на оплату съемной квартиры и на еду.

Охранять музей Тропинина Юрка начал этой зимой. Работа была несложная, посетителей в музей приходило мало, и сам музей был похож на обычный старинный дом с изящной мебелью и прекрасными картинами на стенах. Между делом Ваганову пришло в голову, что вздумай он вынести отсюда один портрет – его, пожалуй, и не поймали бы. Мысль была случайной, но в голове, постоянно занятой поиском заработка, засела крепко. Подлил масла в огонь и младший брат-художник, который мог скопировать любую картину так, что обычный человек подмены бы и не заметил. Юрка не раз видел, как брат работает в музее, делая копии с известных портретов, – и в голове у него понемногу наметился план.

– Ромкино дело маленькое было – сделать копию. Он сам выбирал, что ему легче срисовать будет. Всю зиму старался… сделал наконец. Я хотел сначала масляное что-нибудь, но Ромка сказал, что не надо. Акварель, типа, легче подделывать.

– Чем бумагу старил, пацан? – с профессиональным интересом спросил Шампоровский. – Кофе?

– Чаем лучше, – хмуро ответил Ромка. – От кофе пятна могут остаться.

Юрка взглянул на брата, потом почему-то на Белку и усмехнулся.

– Мы вообще-то на майских праздниках все сделать собирались. Москва пустая стоит, в музеях никого. А в среду вечером вообще только одна экскурсия бывает. И до самого концерта она вся на нижнем этаже, вместе со всеми бабульками. Получается, почти полчаса верхние залы пустые стоят. Что хочешь снимай и уноси.

– То есть прямо средь бела дня вы собирались спереть картину?! – поразился Шампоровский. – Ну и наглость у вас, юноша! На что вы рассчитывали?

– Я все правильно рассчитывал, – сквозь зубы сказал Ваганов. – Ночью мы точно спалились бы! Вы попробуйте сигнализацию в потемках отсоединить! И картину снять без шума! А свет включать опасно, с улицы было бы видно! Там все-таки центр, куча народу по ресторанам на Полянке ходит! Увидел бы кто-нибудь – и ментам позвонил!

– Здраво, – коротко заметил генерал Полторецкий. – А прибор ночного видения ты не думал использовать?

– Думал. Но они бешеных денег стоят. У нас их не было.

– А как вы собирались отключать сигнализацию?

– Там ничего особенного нет, – пожал плечами Юрка. – Я же электротехничку заканчивал. Я собирался перед закрытием отключить местную сигналку – ту, которая прямо у картины. В принципе, риска никакого. Если бы кто вошел – я сказал бы, что просто проводку проверяю.

– Но ведь после закрытия охрана обязана проверить, вся ли сигнализация включена!

– …а охрана – это я и Колька Андропуло! Но он, ленивый черт, всегда только первый этаж проверял, а на верхний я один поднимался… Короче, все бы еще на майских получилось. Только вот она нам дело сорвала. – Юрка, невесело улыбнувшись, кивнул на Белку.

– Я?.. – Та невольно придвинулась ближе к старшей сестре. – Но я же ничего не знала! И не видела! Я просто играть пришла… вместо Сони…

– На пятнадцать минут раньше! – хмыкнул Ваганов. – Блин, а у нас такой хороший расчет был… Когда ты влетела, я уже почти сигналку снял! А Ромка в соседнем зале, через который все входят, на шухере стоял… вернее, сидел. С карандашами своими. Типа, студент из художки, копирует, ничего такого…

– И тут она, – впервые за вечер открыл рот Ромка. – В белом платье. С красными кораллами. И – сразу за пианино!

Зеленые глаза парня в упор посмотрели на Белку, и у нее по спине побежали мурашки.

– Это заколка была… – пробормотала она. – Никакие не кораллы…

Ромка отвернулся. Старший брат молча похлопал его по спине.

Воровать Ромка Ваганов боялся до смерти. Но отказать брату в помощи ему и в голову не приходило. Впрочем, делать копию известного портрета было несложно и даже интересно: получится ли. Вышло совсем неплохо, Ромка сумел сделать даже несколько вполне приличных копий. Но, отчетливо понимая, что они с Юркой готовят самую обычную кражу, за которую полагается тюремный срок, парень чувствовал себя отвратительно. До последнего дня он надеялся, что старший брат передумает, испугается, музей закроют на реставрацию или нужные деньги появятся откуда-нибудь еще. Но время шло, а ничего не происходило. Юрка, впрочем, уверял, что в случае неудачи возьмет все на себя. Ромка знал, что старший брат говорит правду, – и от этого ему было еще противнее. Но изменить ничего он не мог.

Сначала Юрка собирался все сделать один, но Ромка настоял на своем участии. Тем более что ему нужно было всего лишь посидеть в соседнем зале и проследить, чтобы никто из посетителей не увидел, как брат возится с сигнализацией. По их расчетам, у них было почти полчаса. И половина этого срока уже прошла, когда в пустой зал, где сидел Ромка, внезапно ворвалась… графиня Сарра собственной персоной. В белом платье с декольте, как на портрете. С красными кораллами в волосах.

– Я там чуть концы не отдал, – нехотя сознался Ромка. – Вообще не знал, что делать. В привидение я, конечно, не верил… хотя директор рассказывал, что да, появляется иногда. Но не днем же! А тут – она… Влетает – и сразу к пианино! И начинает играть! Даже по сторонам не смотрит! А Юрка в соседнем зале сигналку крутит! В общем, надо было что-то срочно делать, и я…

И Ромка, преодолев испуг, героически двинулся прямо к «привидению». Но, подойдя, он сразу понял, что это вовсе не призрак, а самая обычная девчонка, ненамного моложе его самого. В бальном платье с открытыми плечами и нелепой красной заколкой в волосах. Невероятно, потрясающе похожая на юную графиню Сарру Толстую, каждая черточка которой была запечатлена у него в памяти. И эта девчонка того гляди заметит, что в соседнем зале происходит что-то подозрительное.

– И поэтому ты… понес всю эту чушь по-французски? – прошептала Белка. В глазах стояли слезы, и она все отодвигалась и отодвигалась от света лампы, чтобы Ромка их не увидел. – И назвал меня графиней? И…

– Глупо, конечно, было, – хмуро сказал Ромка. Его скулы залились густой краской. – Но… ведь сработало же? Ты, по-моему, еще больше меня испугалась.

– Свинья! – взорвалась Соня. – Ей с минуты на минуту надо было играть сложную программу, а ты!..

– Она ее отыграла на ура, – криво усмехнувшись, заверил Ромка. – Там люди сидели и не дышали. Но… Юрку-то она все-таки увидеть успела. Могла бы сообразить что-нибудь… Если бы все вскрылось, то и показания дала бы. В общем, мы в тот день так и не рискнули.

Похищение было отложено на неопределенный срок. И, возможно, портрет графини Сарры Толстой так и не был бы украден. Но две недели спустя рабочие, копающие канаву в переулке, неожиданно повредили кабель электричества. В шесть часов вечера во всем музее погас свет и перестала работать сигнализация. По случайности, именно на эту ночь пришлась Юркина смена. И братья Вагановы решили, что другого такого случая у них не будет.

Ночью Ромка подъехал к музею. Второй охранник, Коля Андропуло, привычно спал на диванчике в подсобке, и парень спокойно вошел через открытую старшим братом дверь служебного хода. Юрка остался в подсобке – на тот случай, если Андропуло вдруг проснется и потребуется его отвлечь. Ромка со свернутой копией портрета под мышкой пошел по пустым темным залам.

Несмотря на уверения брата, что ситуация под контролем и все пройдет отлично, Ромку отчаянно трясло. Дрожали руки, перед глазами все кружилось, и парень не сразу смог вынуть знаменитый портрет графини Сарры из рамы. Заменив картины, он заново закрепил раму, бережно спрятал подлинник Соколова в свою сумку… и, застегивая молнию, неловким движением задел витрину под портретом. Раздался звон, на пол посыпались осколки.

Примчавшийся Юрка сразу понял, что дело плохо. Теперь уже нельзя было скрыть то, что в музее ночью был посторонний. Нужно было как-то выкручиваться. К счастью, соображал Ваганов быстро: выхватив из разбитой витрины первое попавшееся – какую-то фарфоровую чашку, – он сунул ее в руки младшему брату, толкнул створку окна и велел бежать что есть силы. Ромка был слишком испуган, чтобы возражать, и послушался. Когда его шаги стихли в ночном переулке, Юрка заорал: «Стой, стрелять буду!» – разбудил напарника, и они, как было положено по инструкции, вызвали полицию.

– Так вот, значит, что там было на самом деле… – пробормотал Соломон Борисович. – А мы-то ломали голову, кому и на кой черт понадобилась эта чашка!

– Я ему говорил – разбей, проблем меньше будет, – кивнул Юрка на брата. – Так нет… Не может он, видите ли, художественные ценности кокать! Красивая, говорит, старинная, лучше Ленке подарю… А мы на ней и сгорели!

– Сгорели мы вон на ней, – возразил Ромка, мотнув головой в сторону окаменевшей Белки.

– Это ты, лопух, на ней сгорел, – хмыкнул старший брат. – Синим пламенем…

– Прекратите! – снова вскинулась Соня. – Бэлла, не слушай этого… этих бандитов! По-моему, уже и так все предельно ясно!

Дальше действительно все было просто. Приехав в начале лета домой в Лазаревское, Юрка позвонил Михаилу Заночному и по-деловому спросил, не интересуется ли тот подлинными шедеврами живописи девятнадцатого века. Живописью отец Ксении не интересовался, но близился день рождения дочери, а подарки Заночный привык делать роскошные. Он был уверен, что роман между дочерью и Вагановым давным-давно порос быльем, и согласился заплатить за портрет графини Сарры сто тысяч. При условии, разумеется, что портрет подлинный. Зная, откуда взялась картина, Заночный не стал обращаться к официальным экспертам и позвонил в Москву своему старому другу Соломону Шампоровскому. И, убедившись в подлинности портрета, сразу же показал его дочери.

– И я чуть не умерла на месте. – созналась Ксения. – Потому что прекрасно знала, ГДЕ должен находиться портрет Сарры Толстой. И… КТО мог его оттуда взять, чтобы продать отцу.

– Девочка моя, так вы, выходит, знали, что ваш… друг работает охранником в музее?! – поразилась Нино Вахтанговна. – Но откуда? Ведь этого не знала даже его сестра!

– Лена, конечно, не знала, – со вздохом подтвердила Ксения. – Но дело в том, что я часто езжу в Москву. Учиться отец меня туда не пускал… но просто пожить на каникулах, походить по спектаклям, по выставкам я могла. Хотя папа и сердился ужасно. Ему было бы понятнее, если б я просила денег на модные шмотки, а не на билеты в театры. И вот… однажды приезжаю в Москву, иду в тропининский музей на выставку пейзажей Шишкина – и вижу там Юрку. Вот и все!

– А он… вас видел? – осторожно спросил генерал Полторецкий.

– Нет. Я сразу убежала, – отрывисто сказала Ксения. Некоторое время она молчала, и было видно, что девушка едва сдерживает слезы. – Что ж… По крайней мере, я теперь точно знала, что никакой богатой переводческой фирмы и в помине нет. А сколько зарабатывают охранники, я примерно представляла. И за полгода чуть с ума не сошла! Операцию-то Ленке уже сделали! И она говорила, что деньги эти Юрка дал! А откуда?! Откуда, если никакой хорошей работы у него нет?! Господи, чего я только не передумала! Я ни одной ночи спокойно не спала! И, главное, даже узнать ни у кого о нем не могла! Ведь не стала бы я Ленку пугать, она такой… одуванчик божий, всему верит, что ей говорят! Я уже решила, что ты с наркоторговцами связался, наказание мое!

Ваганов опустил голову, чуть слышно выругался. Уши его горели. Пашка, Атаманов и Батон смотрели на него через стол с явным сочувствием.

– Заночный тебе заплатил за картину? – спросил Шампоровский.

– Сразу же, как только узнал, что она настоящая, – глухо сказал Юрка. – У меня теперь сто косарей на руках были чистыми. Оставалось только с Ксюхой поговорить.

– И как все прошло? – нахально осведомился Пашка. Но узкая подошва Сони проехалась под столом по его ноге, и он умолк.

Чтобы встретиться с Ксенией без помех, Юрка попросил помощи у сестры. Обрадованная Лена с радостью схватилась за возможность снова свести двух близких ей людей. Но назначать встречу где-то в поселке было опасно. В небольшом Лазаревском все знали Ксению и ее отца. Кто угодно мог донести Заночному, что его дочь снова встречается с Вагановым. Рисковать было нельзя, и Ксения воспользовалась старым детским способом.

– Понимаете, дома ведь за мной следили и охрана, и прислуга! Горничные рылись в моих вещах! Я телефон носила всегда с собой и ночью клала под подушку, потому что его могли взять и проверить эсэмэски и звонки! Отец всем приказал, чтобы с меня не спускали глаз! – взволнованно объясняла девушка. – Если я уезжала, то ненадолго! А если ехала в Сочи, то со мной еще и охранника посылали! Меня бы просто никто не выпустил из ворот дома без личного разрешения папы. Но ночью, по крайней мере, прислуга спала… и я вылезла в окно по инжировой ветке. Вы, дядя Шлема, сами видели…

– Видел! И чуть кони не двинул! Ветка же могла сломаться! Ты бы грохнулась с высоты!

– Ничего бы она не сломалась! – отмахнулась Ксения. – Этому инжиру уже сто лет, у него ветви как железные! И вот я вылезла… и помчалась на Черешневую к Ленке! Пешком, через полпоселка! Надела плащ с капюшоном, чтобы не узнали, и…

– И ты его… вот так легко простила? – задумчиво спросила Соня.

– Да, – просто ответила Ксения. Она улыбалась, но по ее лицу бежали слезы.

– Везет же некоторым! – позавидовал Пашка.

– «Везет»… – не поднимая головы, буркнул Ваганов. – Да она мне чуть полбашки не снесла!

– А ты чего хотел, бандит?! – взвилась Ксения. – Чтобы я тебе на шею кинулась?! Да мне так тебя убить хотелось, что… что… В общем, я там, в вагончике, схватила первое, что под руку попалось, и ка-ак ему вмазала! Со всей своей любовью!

– Угу… Ей там черенок от лопаты попался! Такая искра пошла, что чуть вагончик не спалило!

– Ничего себе! – с уважением сказала Полундра, поглядывая на уже подживающий, с желтым отливом Юркин синяк. – А я-то думала – кто это Юрцу морду набил и в живых остался… Вот оно что, оказывается!

– И мало ему еще! – сердито сказала Ксения. – Но на второй раз меня уже не хватило. Села и начала как дура реветь… а он воспользовался… бессовестный…

– «В тоске безумных сожалений к ее ногам упал Евгений…» – задумчиво процитировала Нино Вахтанговна. – Как вы правы, девочка моя. Все мы, женщины, страшно глупы, когда доходит до любви. И поделать с этим ничего нельзя, на этом стоит мир… Итак, вы согласились ехать с этим… м-м-медвежатником в Москву?

– Конечно… – всхлипнула Ксения. – А на другой день папа дарит мне этот портрет… и я еле на ногах удержалась. Юрка ведь мне ничего не рассказал!

– Еще бы… – пробормотал Пашка. – После того как лопатой по морде огреб… Кто угодно промолчал бы!

– Вы понимаете, как я испугалась?! Ведь это же… это уже не просто обман! Это уголовное дело! Музейная кража! Оказывается, Юрка – вор! Настоящий! И папа… папа это знал!!! Я кое-как дождалась ночи, снова примчалась в вагончик, закатила истерику, обозвала Юрку вруном, уголовником и еще как-то…

– Свиньей, – робко подсказала Белка. – Я, извините… все слышала из-за забора.

– Вот именно! Ну… и убежала. – Ксения шумно вздохнула, откинула с лица растрепавшиеся кудри. – Дома я, конечно, наревелась, потом немного пришла в себя и начала соображать, что же теперь делать… Надо же было как-то его вытаскивать и вообще все налаживать… И портрет надо было вернуть в музей любой ценой! И ведь мне даже не с кем было посоветоваться! Я уж хотела сначала звонить вам, дядя Шлема… но испугалась. Это же все-таки подсудное дело, а вы… В общем, я ничего не могла придумать. И вдруг мне позвонил Ромка! Сказал, что знает, как быть! Что тоже хочет вернуть портрет! И попросил еще раз приехать ночью! Я сначала ему не поверила, подумала, что он для Юрки старается… Но, знаете, он так здорово все придумал!..

У Романа Ваганова между тем были свои поводы для волнения. Прекрасная незнакомка, как две капли воды похожая на графиню Сарру, явившаяся ему в музее, внезапно возникла вновь. В компании горластой девчонки-соседки, уже не в бальном платье, а в коротеньком сарафане на бретельках, – но Ромка узнал ее сразу. И отчетливо понял, что такого просто не может быть. И испугался еще сильнее, чем памятной ночью в музее.

Со дня кражи прошло уже два месяца, а Ромка по-прежнему не мог успокоиться. Изо дня в день он повторял себе, что сделал это для брата, что поступить по-другому было невозможно, что Лена теперь может ходить, что никто ничего не узнает… но душа была не на месте. Ему постоянно вспоминался звон разбитого стекла витрины, осколки на полу, темные переулки, по которым он летел с краденой чашкой в руках и портретом графини Сарры в сумке. Спину продирал мороз, и Ромка понимал, что больше никогда в жизни не сможет пойти на такое. Ни за что – даже ради счастья брата. И как мог гнал от себя неприятные воспоминания. И только ту красивую, слегка испуганную девочку с растрепанными волосами, в измятом бальном платье он вспоминал с удовольствием. С удовольствием и острой грустью, потому что понимал, что никогда больше ее не увидит. Но вот она появилась снова. И вместо радости Ромка опять почувствовал страх.

– Понимаете, я просто испугался, – сбивчиво говорил Ромка. – У меня ведь на стенде ее портрет висел! Оставались черновики от… графини Сарры, там многое хорошо получилось. Я их на стенд как рекламу вешал. И вдруг вижу… она ко мне подходит! Такого быть не может никак… а она подходит! С Полундрой вместе! И Юлька говорит, что это ее подруга из Москвы! И сразу же они этот портрет видят и давай верещать: ой, это я, ой, это Белка, ой, как похоже! Я даже придумать ничего не смог! Да ты же все равно меня узнала сразу! – повернулся он к Белке.

Она смогла только кивнуть. В горле стоял комок, было безумно жаль Ромку, который против своей воли оказался запутанным во всю эту мерзость… но чем же она могла ему помочь?

– Я боялся – вдруг ты вспомнишь, как Юрку возле портрета видела… ну, тогда, на майских, когда он сигнализацию снимал. Вдруг ты догадалась… тем более что я тогда как дурак такую муть нес! И портрет этот еще… В общем, я его снял и спрятал поскорей. И прикинулся, что впервые тебя вижу. – Ромка отвел глаза. – Понимаю, что… глупо вышло. Но ничего другого просто в голову не пришло.

– Вот всегда я подозревала, что мужчины в развитии своем недалеко ушли от одноклеточных… – пробормотала бабушка Нинико. – Ну сколько исключений можно насчитать? Два-три, не больше… И это за семьдесят пять полнокровных лет жизни!

– Совершенно с вами согласна! – холодно заметила Соня. – Бэлла, ну что я тебе говорила? ТЕПЕРЬ ты видишь, что это за мальчишка?! Вот что, дорогой мой, чтобы духу твоего не было возле моей сестры! Я пока еще за нее отвечаю! Еще не хватало, чтобы она потеряла голову из-за вора!..

Братья Вагановы поднялись из-за стола одновременно.

– Он тебе не вор, детка, фильтруй базар! – мрачно сказал Юрка, одновременно отталкивая руку теребящей его Ксении. – Это мое дело было! Мое целиком, ясно? А Ромка что… художник просто.

– И я тебе не мальчишка! – сквозь зубы, зло бросил Ромка. И потрясенная Белка вдруг заметила, что парень почти на голову выше ее старшей сестры. – Мне через полтора года в армию идти! Нечего тут…

– Бэлла, ты слышишь?! – возмущенно воскликнула Соня, поворачиваясь к сестренке. И тут произошло то, что впоследствии Пашка называл «пробуждение Везувия». Тихая, послушная, никогда не спорящая со старшей сестрой, Белка вдруг вскочила из-за стола и бешено тряхнула растрепавшимися кудрями. В ее глазах стояли слезы, губы дрожали.

– Соня, выбирай выражения! – звенящим голосом выпалила она. – Они не воры! Даже Юрка! Они… они просто… Вот знаешь что?! Если бы ты у меня не могла ходить и нужна была бы операция… Я бы не только музей – я бы банк ограбила! Вот так! И я… я… все равно буду делать что хочу! И с кем хочу встречаться! Мне уже четырнадцать, и я взрослая! Дядя Шлема, скажите хоть вы ей!

Наступила тишина. Вся компания с изумлением смотрела на взъерошенную Белку. Атаманов с Батоном переглянулись и дружно подняли вверх большие пальцы.

– Бэлла… – растерянно прошептала Соня, оглядываясь в поисках поддержки. – Бэллочка… что ты такое говоришь, господи?.. Это все солнце… Какой банк?! Какое ограбление?!. Кошмар!

– Ну вылитая Рахиль в молодости… – пробормотал Соломон Борисович. – Браво, Бэллочка!

– Соня, все в порядке, не переживай! – бодро заявил Пашка. – Белка – наш человек! У нее своя голова на плечах, не мешай ребенку судьбу устраивать!

– Поддерживаю, – заметил и генерал Полторецкий. – Нино, у вас, кажется, было хорошее определение для таких ситуаций…

– Не стоит стоять на пути у паровоза, вот и все определение, – пожав плечами, отозвалась старая актриса. – Влюбленная женщина – это даже не паровоз, а самолет-истребитель! Все сметет на своем пути и не оглянется! Я в свое время могла сойти за целую эскадрилью «Ночные ведьмы»…

А Ромка не сказал ничего. Только стоял и смотрел через стол на Белку своими огромными зеленущими глазами – без улыбки, не отрываясь. И у нее уже не было сил ни отвести взгляд, ни вытереть слезы.

– Ночью я опять пришла в этот вагончик. В общем-то я собиралась просто там с Ромкой встретиться, чтобы он передал мне одну из своих копий. Я прихожу… а вместо Ромки меня ждет этот бандит! Жулики несчастные, сговорились! – Ксения вдруг всхлипнула. – Как вы сказали, Нино Вахтанговна? Истребитель «Ночная ведьма»?.. Наверное, это не про меня. Никакой силы воли у меня, оказывается, нету… Ведь я себе слово дала, что никогда больше, никогда в жизни с ним не встречусь! Не заговорю даже! Что он близко ко мне не подойдет, только вора мне не хватало в мужья! Но как только его увидела… сразу же про все забыла. Ну что я могла поделать…

– Очень хорошо вас понимаю, девочка моя, – вздохнула бабушка Нинико.

– Ну и вот… Полночи я с ним ругалась, полночи целовалась… Уже к утру спохватились, что дело-то не сделано! Я помчалась домой, а к шести утра подъехала на пляж, там меня ждал Ромка с копией портрета… и деньгами. Пятьдесят тысяч мы собирались вернуть папе, чтобы Юрка был с ним полностью в расчете. Потом я вернулась домой, сказала отцу, что хочу сама отвезти портрет в багетную мастерскую и заказать раму. Он разрешил. Я просто положила в сумку портрет, а в мастерской достала копию. И теперь эта копия висит на стене в моей комнате. И никто никогда об этом не узнает, потому что у папы есть заключение эксперта. Вот и все.

– Действительно, изящно провернуто, – согласился Соломон Борисович.

– Вы… будете заявлять на них в полицию? – спросила Ксения, встревоженно глядя на него.

– Какая может быть полиция?.. – проворчал Шампоровский. – Какая полиция, если твое счастье на кону? Здесь, я думаю, просто хорошего ремня хватило бы. – Он неприязненно посмотрел на Юрку. – В первую очередь тебе, шлемазл! Ты хоть понимал, во что пацана тянешь?! Что ему это всю жизнь сломать может? Делал бы все сам, если по тебе тюрьма рыдает, а Ромку…

– Что я сам бы смог? – глухо спросил Ваганов. – Графинин портрет подделать?.. Чего не могу, того не могу.

Шампоровский хотел было что-то ответить, но, взглянув на бледную Ксению, промолчал. Чуть погодя сказал:

– У меня остался только один вопрос. Где портрет?

– Здесь, – приподняла Ксения свою изящную кожаную сумку. – Со мной. Сегодня из-за моего дня рождения в доме все вверх дном, и я смогла незаметно вынести свою сумку с вещами и отвезти ее сюда, к Ленке. Заодно я и с вами познакомилась, Нино Вахтанговна. А ночью я сбежала… но это вы уже видели.

Юрка молча обнял девушку за плечи. Она прижалась к нему, но взгляд ее был устремлен на Шампоровского.

– Что же нам теперь делать, дядя Шлема? – тихо спросила Ксения. – Время уходит. Моя комната заперта изнутри, и часов до десяти утра, наверное, меня не будут искать: подумают, что я крепко сплю после дня рождения. Но потом… Я оставила на столе записку для отца и деньги в конверте. Он сразу поймет, что я уехала с Юркой, и… Наверное, нам пора.

– Как ты думаешь вернуть портрет?

– Сама не знаю, – со вздохом сказала девушка. – Может быть, отправить его по почте на адрес музея?

– Рискованно… – задумался Соломон Борисович. – Если администрация поймет, что у них второй месяц висит в зале сомнительная копия, а оригинал вдруг является в бумажном конвертике… Как бы действительно не привлекли к расследованию полицию. Вот что, Ксюша, я могу сам этим заняться. С директором музея я знаком. В Москве с ним встречусь и просто отдам портрет из рук в руки.

– Но… дядя Шлема… Как же… – испугалась девушка. – Он же может спросить, откуда он у вас, и…

– А я скажу, что лучше надо следить за вверенными ему ценностями! – блеснул Шампоровский своей разбойничьей улыбкой. – И что надо сказать спасибо, что портрет тихо-мирно вернулся в родные стены совершенно не пострадавшим! Что-то мне подсказывает, что никаких лишних вопросов мне там больше не зададут.

– Спасибо вам, – хрипло сказал Ваганов, поднимаясь.

– Ты не достоин пальца этой девушки, аферист, – ответил ему на это Шампоровский. – Помни это до конца своих дней. И давай уже тащи в мою машину ваши сумки, пора трогаться.

– Вы…

– Отвезу вас в Москву, конечно! Во-первых, «Мазда» быстрее, чем твоя развалюха. Во-вторых, когда Мишка поймет, что дочка смылась, и начнет поиски, пусть он лучше ищет подольше. В-третьих, мне будет спокойней, если портрет графини окажется рядом со мной. Долго будем стоять как статуи, молодые люди?! Время – деньги!

Ксения молча кинулась Шампоровскому на шею.

На другой день Белка проснулась с первым лучом солнца. И сразу же вспомнила все, что было ночью. Когда вся компания вывалила в потемки за воротами провожать Шампоровского и Юрку с невестой, Белка одна осталась на веранде, проскользнула в комнату, быстренько прыгнула в кровать и завернулась с головой в одеяло. Ей хотелось таким образом избежать неприятнейшего разговора со старшей сестрой. Но, видимо, жаркий день, волнения и страстный монолог в Ромкину защиту, которого Белка сама от себя не ожидала, вымотали девочку до предела. Она заснула, едва коснувшись головой подушки. И остаток ночи спала крепко, без пробуждений и снов.

За окном занималось ясное утро. Белка вылезла из постели, натянула сарафан. На цыпочках, оглядываясь на спящих подруг, вышла на веранду, привычно налила себе молока. Тихо села с кружкой на лестнице в теплом солнечном пятне. В ветвях платанов и грецких орехов посвистывали птицы, со стороны моря доносились резкие крики чаек. И Белка не особенно удивилась, когда из-за забора ее чуть слышно окликнули:

– Не спишь?

– Нет…

– Выйдешь?

– Да…

Ромка стоял у калитки. На плече его висел этюдник, в руках был сложенный мольберт. Солнечные блики прыгали в его сощуренных зеленых глазах.

– Пойдем на море? – спросил он, улыбаясь. – Сейчас нужный свет как раз. Закончить хочу.

– Пойдем, – легко согласилась Белка, протягивая ему руку. Они прошли несколько шагов по пустой улице. До самого поворота, где начиналось залитое ранним солнцем шоссе. И там, сворачивая к морю, Ромка словно случайно притянул к себе девочку. Что-то теплое, чуть шершавое коснулось Белкиной щеки. И Белка, ошеломленная, вдруг поняла, что только что ее поцеловали – впервые за всю жизнь.

Примечания

1

Тропинин Василий Андреевич (1776–1857) – русский живописец, мастер романтического и реалистического портретов. Его творчество – один из важнейших этапов в развитии русской портретной живописи XIX в. (Прим. ред.)

2

Графиня, вы прекрасно играли. Вам очень к лицу это платье! (фр.)

3

Спасибо, вы очень любезны (фр.)

4

Что вы здесь делаете? (фр.)

5

Простите, я вас не понимаю… (фр.)

6

Не понимаете? Вам, я думаю, легче говорить по-английски? (англ.)

7

Лев Кассиль. «Кондуит и Швамбрания». (Прим. ред.)

8

Маврина Татьяна Алексеевна (1900–1996) – советский художник-живописец, график, иллюстратор. Очень известны ее иллюстрации к детским книгам. (Прим. ред.)

9

В истории русской живописи известны два Петра Соколова – отец и сын. Позднее станет понятно, что речь идет о Петре Федоровиче Соколове (1791–1848), родоначальнике жанра русского акварельного портрета с натуры.

10

Полина Виардо (1821–1910) – французская певица, композитор, близкий друг русского писателя И. С. Тургенева (1818–1883).

11

Павел не прав. Конго – это не только вторая по длине река Африки, но и Республика Конго, расположенная в Центральной Африке.

12

Неудачник (идиш).

13

Рокотов Федор Степанович (1735?—1808) – один из лучших русских портретистов, представитель стиля рококо.

14

Комиссаржевская, Вера Федоровна (1864–1910) – знаменитая русская актриса.

15

Азохен вей (идиш) – междометие, выражающее сочувствие, тревогу, панику и т. п.

16

Вейзмир (идиш) – восклицание типа «Боже мой!»

Content

Анастасия Дробина
Клад из сумочки

Примечания