Анна Мартынчик

Время другое

Анна Мартынчик

Степанова Анна Сергеевна (псевдоним – Мартынчик Анна).

Родилась 6 января 1994 г. в Минске. Окончила музыкальную школу по классу цимбал. Специальность – специалист по ценным бумагам, Фондовый рынок. Работает экономистом – менеджером. Изучает психотерапию и психоанализ. Автор научных работ по психологии. Готовится выйти в свет книга по психологии, написанная в художественном стиле.

С раннего детства активная концертная деятельность: цимбалы, вокал, театральные постановки, а после – поэтические вечера. Преобладает философская и религиозная лирика. Первое стихотворение с названием «Господи, зачем» было написано в 6 лет. Также пишет прозу и детские рассказы.

Лауреат фестиваля молодых поэтов «Мцыри» 2013, премия радио «Русский мир» 2014, публикации в Израиле («Хайфа инфо»), Москве («Часовые памяти» 2014, 2015), Минске («Немига литературная»). Победитель республиканского конкурса молодых поэтов «Мы рождены для вдохновенья» в номинации «Этот мир придуман не нами» 2015, Брест.

Автор сборника «Лирика» 2015 (издательство «Альбион»), автор сборника стихов «Предчувствие» Минск 2015, автор книги «ОСАННА» 2015. Финалист конкурса поэзии «Русский стиль 2015» Германия, Штутгарт.

Победитель международного конкурса имени Сергея Есенина «О Русь, взмахни крылами» 2015 в номинации «Дебют».

«Я не эта малютка, старательно крутящая педали трехколесного желтого велосипеда. Я не „он“, сосредоточенно смотрящий в никуда из окна столичной гостиницы. Я не чувствую вкус трубки, которую почти уже выкурил на террасе кафетерия другой „он“, который тоже не я…

Они… Сколько мыслей гнездится в красивых головах! Как так: я не они?!

Это значит, что я никогда не увижу в зеркале образ каждого; не проснусь одновременно в каждом доме, в каждой хрущевке, в каждом мотеле; не вспомню с утра всех их планов и надежд; не прочувствую… Я не прочувствую всего: тревог, восторга, а может быть даже безразличия…

Чего стоит только мой миг! Совершенство! И как только этот миг становится прошлым – с благодарностью лелею его, т. е. ностальгирую. Ностальгия – не сожаление об ушедшем, ибо, в противном случае, это означало бы, что следующий миг не столь прекрасен… а это не так! Ностальгия – почтение, признание в лицо истины. Это очень сильное чувство, и чем дольше твой век, тем это чувство сочнее, насыщеннее. Если такая ностальгия по мигу, то какой же она будет по прожитой жизни?

Намять… Колокола на площади, поезда, дороги, голос шагов, запахи, вкусы, книги, ветра, ссадины, казусы, молитвы, сны… О!

И это всё – только одна история, которая моя!

А как же вы – Как же ваши истории?

Что может быть большим счастием, чем познание сути тех, кому довелось делить с тобой век – С благословением вхожу в каждую открытую дверь, и с надеждой стучусь в ту, что едва приоткрыта… Закрытых нет! Благодарю…

…Не быть „ими“ – суть ценности бытия. Ведь можно спросить и услышать прекрасную правду или не менее прекрасную неправду; можно не понимать или радоваться пониманию; можно догадываться…

Выть Абсолютом – значит быть единственным, а если допустить, что каждый – Абсолют, то зачем тогда „друг дружки“?

Ах, как же всё здорово-то: от начала и до конца!

Я не они… Я не всё… Они – часть всего…»

«В истоках – деревня, где высился дуб-истукан…»

В истоках – деревня, где высился дуб-истукан,

И Божие слово, что истине всякой – утроба.

Я помню: парным молоком наполнялся стакан,

И мало-помалу белели гранёные рёбра…

Пущай несмышленая – хлебом единым жила,

Катая клубки на ладонях из хлебного тела,

Но знала, что выше голов за рекой купола…

И таинством сущего небо в реке стекленело…

Господствовал храм над грехом – не вело ко греху

И ладан на углях сгорал, пробуждая кадило…

Блаженное что-то тогда прилегло на духу:

«Не лги…

возлюби…

не суди… да не будешь судима…»

Сплетались крестом на груди три послушных перста,

И я утешалась крестом… по-Библейски: всецело…

Навзрыд непорочно прожить обещалась спроста…

Треть века спустя признаюсь: не смогла… не сумела…

Но то, что во мне расцвело – не истлело в труху!

Пробьётся врожденным ростком у иного истока.

Блаженное что-то приляжет на прочем духу…

И прочий, быть может, сумеет прожить без порока?..

Чувство собственного достоинства?

Ног не вымоем гостю пришлому,

Впустим в дом, да не спросим отчества…

Вместо чувства любви ко ближнему —

Чувство собственного достоинства!..

И во всякого, кто за грех гоним,

Бросить камешком в грудь не совестно…

Коль не бросим, так звонко выроним,

С чувством собственного достоинства!

Обольстились пороком гордости!..

Прежде было о том пророчество…

Восстаёт вопреки духовности

Чувство собственного достоинства…

«А чего не имеет для веры людская ватага?..»

А чего не имеет для веры людская ватага?

И земля без прикрас, и небесное тело наго…

Было истиной дадено слово… живому во благо,

Во спасение духа – совет не от мира сего…

На веку позволительно всё, но не всяко полезно…

Отделять от плевелы пшеницу не каждый горазд.

Увлекают греховные страсти и губят телесно,

А душа во плоти ощутима, как чуждый балласт.

Не внимая призыву: серпы переплавлены в стрелы!

Я свидетель! Немое свидетельство плавится страх.

И боюсь, что пророк, покидая мой дом запустелый,

Отрясёт за порогом смурного неверия прах…

Я скора на обеты… язык мой не липнет к гортани!

Притворяюсь устами, заведомо чуя исход.

И хочу налегке, но слова-преткновения – камни,

Кои мало-помалу бросаю в чужой огород.

А Всевышний терпел… И об этом терпела бумага…

Меж Землёю и Царствием – веры непрочная нить…

…Было истиной дадено слово живому во благо,

Но живому потребно не букве, а духу служить!..

Глаза

Я отрицаю явность глаз пустых!

Имеет тень любая первозданность!

Живущему и бывшему в живых

Не свойственна бесчувственная хладность…

Скрывает кожу тканевый наряд,

Мораль скрывает честные порывы…

Нагой и неподдельный только взгляд:

Зрачки в трактовке истин справедливы.

Гордыня сверлит мельком и в упор,

А страсть в угаре буйном плавит вежды;

Вина тоскою желтой кроет взор…

…От желчи причастит слеза надежды.

И суть не в том: в глаза ли, за глаза…

Пусть Зазеркалье душ гнездит сюжеты,

А совести тончайшая фреза

Шлифует до изящества запреты!

Горазды взоры счастие сулить…

Глубинам глаз любовь обетованна!

Ни проморгать нельзя, ни утаить:

В тени ресниц цветёт Богосиянно.

Есть блеск в порочной жадности очей,

Когда на ленту ближнему скупятся…

Но бедственней карательных мечей

Абсурда равнодушия касаться!..

…Доверие, осмысленность, мольбы —

И мемуары чувств хранят зеницы!

Сияют откровением судьбы

Глаза живых – духовные каплицы…

Люди Бога Ведают

О Боже, на любовь благослови!

Тебе благодарим, тебе поем…

События, вершимые в любви,

Становятся честным событиём…

Пусть ничего не устрашает впредь,

И сердце да не ведает тоски.

Поскольку жить – постольку мудренеть…

Позволь ценить не «за», но «вопреки».

Пущай душа не ищет своего —

Сорадуется истине любой,

Не требуя – надеется всего,

И совершенство чéрпает судьбой!

Благословил Господь живую новь —

И по миру пустил благую весть!

Где ЛЮди БОга Ведают – ЛЮБОВЬ —

Смиренность, милосердие и честь!

Гнев

Сеет раздоры бренная суета,

Всякий раздор – прислужник надменной гордости…

Не позволяйте гневу раскрыть уста!

Не отдавайте душу во власть жестокости!

В вéках замкните высокомерность глаз,

Не распыляйте яд языка коварного!

Если огонь злословия не угас,

Тщетны мольбы «Избави нас от лукавого!»

Брань утомит… останется пустота…

Сердце сполна измучают розги горести…

Не позволяйте гневу раскрыть уста!

Не отдавайте душу во власть жестокости!

Ветер

Ветер гуляет… Единственный в поле воин!

Клонит упругие травы к честной Земле!

Духу раздолье!.. Чтоб дух на Руси да неволен?

Грудь нараспашку, а сердце стучит в тепле!

Ветер не гордый… попросит в мольбах вернуться,

Будет в твой сон, ностальгируя, завывать…

Там… на чужбине… слезами ветра прольются,

Бескорневая… совсем искорёжится стать!..

Краю святому рождением пригодилась…

Чувства навзрыд! И пробилась молитва вслух…

Родиной – Русь!.. Безгранична Господня милость!

…Ветер салютом крошит тополиный пух!

Ветер гуляет… единственный в поле воин…

Русскими травами проповедь чертит мне:

«Кто благодати пожизненно удостоен,

Счастлив посмертно, предавшись родной Земле!..»

Русь

А Земля моя – дева-скромница,

Вся укуталась во снега.

Побледнела. Притихла. Молится…

По-рождественскому строга.

А Земля моя причащается,

Отражая в ледышках рай…

…Русь пред ликом святых – избранница —

Береженый Всевышним край!

И ликует сама вселенная

В предвкушении славных вех:

Благородная, вневременная,

Русь морозом изгонит грех!

Абсолютное благолепие:

Колоколенка у реки,

Огоньками в январской сепии

Краснощекие земляки!

Сладкий дым над избою стелется —

Дух домашнего бытия,

Дымоходы дымами мерятся:

У кого горячей кутья?!

Ночь сочельника крестит начисто

Честной ангельскою рукой!

Русь!..

Сияют снега изяществом…

…А в утробе снегов – покой…

Руси

Великолепие Руси не сжечь на тризне!

Непогрешимый край в манерах и в судьбе!

При трезвом здравии, а главное – при жизни

Тебе поем и присно молимся тебе!

Венец творения Земли… страна созвучий…

Мне здесь воистину живётся налегке.

Благодарю святых угодников и случай

За счастье мысли ткать на русском языке!

Ты гениальной красотою априорна:

От гибких липовых росточков до стогов,

Питают недр эликсир пшеницы зерна —

Мы красим избы сдобным златом пирогов!

Безукоризненна в рассветах и закатах…

Что было дадено Всевышним – сберегла.

Ты чистоплотна – и подолгу в русских хатах

Льняные скатерти крахмалят добела.

Искрится в памяти: река глотает солнце,

И над водой – туманно-желтая заря…

Костёр ребячится, на углях лук печется.

А по-за лесом – купола монастыря…

Быль русских будней не пропала, не угасла:

И как вчера: кузнечик щелкает в ночи…

В ведре колодезной воды студится масло,

Стареют яблочные дольки на печи…

Неискушенная надменностью и спесью,

Перетерпевшая бесчестие разрух,

Ты выдыхаешь жизнь – а мы вдыхаем песню…

Так душу русскую балует русский дух.

Принадлежу великочувственному краю!

И налагая крест на дышащую грудь,

Молитвой истовой к истории взываю:

Пусть по земле Руси наследник стелет путь!

Время другое…

Не вспомню: дышалось ли некогда чуточку легче?

Не тишь, а страшащая немость… взывай не взывай!

Осудит меня за печали всевышнее Вече…

Но примет заблудшую память отеческий край!

Домой!.. Восвояси, где здравый порядок житейский,

Где лихо ночи отпугнёт на рассвете петух.

В залатанной глиной печи всё дровишки да трески

Хрустят, усмиряя мой суетный норов и дух.

Отмыла от нечисти банька, что паром сырая,

И чистому телу рубаха сошла – в аккурат!

Березовый лист, на горячих камнях догорая,

Груди даровал земляничный блажной аромат!

И горы осыпались с плеч, и воспрянули плечи…

Равнинная ширь приняла мою суть без прикрас…

Легко… не припомню: дышалось ли некогда легче?..

И канула немость… и слышен спасительный глас!..

– Ну па-а-ап! Я же тебе уже говорила, что мы ещё не готовы: нужно дела на фирме привести в полный порядок, довести до ума дом… Ещё год до окончания университета…

– Дела на фирме никогда не будут «в полном порядке»! Год заочного обучения!.. И что за дурость с этим домом – До какого такого «ума» его нужно доводить – Неужели ты считаешь, что для ребёнка важно, будет над ним потолок клееный или натяжной – Это черт знает что за жизнь!

– Знаешь что?!

Знал. Сергей Григорьевич знал, что после этих слов дочь непременно бросит трубку: небрежно, наверняка с искренней обидой и негодованием: «Почему он так?». Этот разговор был из рода «дежавю» («уже виденное»): одни и те же слова, аргументы… Один и тот же итог.

Сергей Григорьевич нервно и нерасторопно подхватил с подоконника пачку «Winston», достал последнюю сигарету, открыл на балконе окна настежь, и, оказавшись всею головой и грудью на улице, выдохнул терпкий клуб дымовой серости.

А во дворе, заросшем многоэтажками, не происходило ровным счетом ничего стоящего внимания: незнакомые горожане торопились в разные стороны по разным делам. Клёны под окном пожелтели от августовской засухи…

«Это черт знает что за жизнь!» – немо повторил Сергей Григорьевич и закрыл окно. Нет, это было не беспокойство. Беспокойство не столь губительно, нежели равнодушие! Равнодушие и одиночество. Сергей Григорьевич жил один вот уже двенадцать лет. Жена ушла, дочь вышла замуж и… тоже ушла. Никаких важных дел, никаких особенных планов, и, судя по рассуждениям дочери в отношении материнства – никаких надежд…

– Дом довести до ума… Весомый аргумент! – уже вслух возмущался Сергей Григорьевич, – Три этажа со всеми удобствами – это не по уму, что вы! Двоим бы поместиться! Какие дети?.. Время другое… Какая откровенная глупость! Какой вздор!..

Другое… Конечно, другое. Всё другое… Как поспеть за всеми этими изменениями?..

Сергей Григорьевич соглашался с собственными рассуждениями и кивал головой в знак одобрения. Отчетливыми картинками стала прокручиваться в памяти будничность его деревенского детства, изменчивость периодов… Тогда не столь катастрофичными казались игры времени и обстоятельств, но чувство вовлеченности в эти игры сопровождало на всем пути.

Прохор Алексеевич был уважаемым целителем не только в своей деревне, но и средь соседних. Лечил заговорами, непременно с Божьей помощью. И все доверяли Прохору… Ещё бы: три класса окончил и даже получил Царскую грамоту! Правда не стоит забывать, что три класса школы при царе давали знаний куда больше современных трёх классов: арифметические задачки со степенями дед Прохор решал в уме за считанные секунды.

И только лопоухий внук Сережка не признавал дедово призвание, то и дело подтрунивая над стариком. Придут к Прохору с каким недугом местные – внук тут же под стол спрячется и ждет, пока дед начнет шептать – заговаривать. Сережка сидел, затаившись, ожидая упоминания одного единственного слова. А дождавшись, выкрикивал из-за стола глупую рифму:

– Бог, каб ты… – и давай деру.

– Ах ты, негодник! Вот я тебе сейчас!.. – оставшись с внуком наедине, не скрывал гнева дед Прохор. – Где мой дзяркач (веник из прутьев)!

А Сережке только того и надо было – с дедом «повоевать»: бежит, косолапые ноги заплетаются, а Прохор Алексеевич – за ним. Тогда Сережка закрывает и двумя руками держит дверь калитки, а дед, чтобы хоть как-то достать до зловредного внука, бросает через калитку дзяркач. Сережка тут же перебрасывает колючий веник обратно, и брызги озорного смеха будоражат всю округу.

– Что там твориться? – спросит кто-то из соседей.

– А это Прохорка с дедом воюют.

Да, в деревне Сережу звали Прохоркой из-за очевидного сходства с дедом: острый нос, скулы, заостренные уши, сдержанная мимика.

Прохорка знал, что после таких игр возвращаться можно только к вечеру, когда дед успокоится. Но разве это беда – кругом столько всего занятного!..

Мать Прохорки – Надежда, – работала поваром в столовой. Прохорка любил забегать к маме после уроков «на хрущики» (так называли в деревне хворост). Приносила Надежда с работы коржики, которые Прохорка резал на маленькие кусочки, чтобы продлить удовольствие.

Отец работал водителем. Редко разговаривал, редко улыбался. Включит радио, ловит какие-то запрещенные каналы и что-то сам себе приговаривает. Сергей Григорьевич только в преклонном возрасте задумался, как мало он знал об отце, и как бы хотелось просто поговорить с ним за жизнь.

До третьего класса Прохорка жил в старой хате, что на самом краю села. Он был хозяином и знал здесь всё. Десять яблонь, шесть груш – саморощенный сад, в котором так хорошо было уединиться и почитать что-нибудь о рыцарях. По одну сторону дома – двор, по другую – хлева. А ещё погреб – потайное место для игр. В погребе, помимо картофеля, хранилась квашеная капуста в бочках и моченые яблоки. Хата сосновая, пол некрашен…

В хате – длинный стол на козлах, у стены – деревянные широкие лавки, сходившиеся к красному углу, а с другой стороны стола – услон (переносная лавка из толстой доски) В красном углу – икона. А на столе всегда был хлеб…

Печь глиняная… Курная печь без трубы, без дымохода. Некогда Прохорка с дедом проделали в потолке дыру и закрывали её мешковиной (чтобы не открывать дверь) – тепло не уходило.

А в подпечке зимой держали кур. У печи – кочерга, ухват, чепела (ухват для сковороды). Было две комнаты: в одной – дед Прохор и баба Роза, а в другой – меньшие: Прохорка, старшая сестра Иринка, Валюша в люльке, да мать с отцом. Места хватало всем. Один домишко и семь «Я».

Прохорка застал ещё времена, когда жилось очень непросто. Отправлялся он на поле за первым щавелем или крапивой, чтобы мать могла сварить хоть какой-то суп. Потом, конечно, стало проще… Держали кур, гусей, лошадь и, конечно, – корову. Без молока трудно представить деревенский стол. Били масло, варили сыр и творог.

Ещё Прохорка знал, что нет достатка в семье, ежели нет кабана. Дед рассказывал, что раньше, ещё при царе, кабанов держали с десяток (вообще, дед вспоминал царский режим с почтительной ностальгией). В своем хлеву Прохорка больше четырех «пятаков» не видывал. Откармливать начинали летом (незабываем запах мятого картофеля вперемешку с зелениной или молочной сывороткой). Прохорке нравилось наблюдать, как стремительно набирают вес визгливые приятели. Ну, а в ноябре – известное дело – убой. Сестры закрывали уши и глаза, чтобы не видеть, не слышать всей трагичности сего мероприятия, что забавляло Прохорку и придавало дополнительной смелости. Пока мужики занимались осмолкой, мать жарила свеженину. Сколько скворчала чугунная сковорода, столько скворчали сестры, мол ни за что не вкусят от ставшего жертвой. Но когда все собирались к столу, когда стучали вилки и звучали возгласы: «С блинцом возьми!» – маленькие леди забывали о своих недавних клятвах и робко тянули со сковороды кусочек за кусочком. В деревне было так заведено: если кто забивал кабана – делился с соседями свежениной. Мать делала колбасы, солила сало и здор (жир) в деревянных ящиках, подвешивала сушиться каубух (белорусская сыровяленая свинина).

Когда мать Прохорки ждала третью дочь, как раз заканчивалось строительство нового дома, что в соседней деревне. Одним днем из старой хаты забрали горшок с углями и отнесли его в новую хату – так запомнился переезд. Новая хата была куда просторнее: три больших комнаты, не считая кухни. Нижние бревна хаты – дубовые, верхние – сосновые. Стены покрасили ярко-синей краской.

Но что сразу полюбилось Прохорке в новом доме, так это печь: глиняная лежанка (верхняя часть печи на которой отдыхали, сушили), дымовая труба, грубка… Прохорка любил греть косточки на грубке (маленькая четырехугольная печка для отопления), которая была выложена из обожженного кирпича, а сверху – обмазана глиной. Но главное – лаз! Если набедокуришь и дед за тобой погонится – вмиг по лазу переберешься в другую комнату, и ищи тебя свищи!

Как говорил дед: «дом убран на мещанский лад». На самом деле, семья Прохорки считалась самой богатой в деревне. В доме были мягкие кресла, высокие кровати, столы, укрытые кружевными салфетками, лакированный буфет и даже картины. У них у первых появился телевизор, и в доме каждое воскресенье собирались односельчане то на концерт, то на кино. Первая машина – тоже у них: белый «Москвич». Прохорка тогда поехал в город за автомобилем вместе с отцом, а вернувшись – они подъехали к столовой, где работала Надежда, и посигналили. Все сбежались посмотреть – порадоваться, а мама Прохорки смеялась с задирства мужа и качала головой.

Прохорка не ведал тоски в те времена… Не ведал одиночества, не остерегался уныния… в отличие от Сергея Григорьевича.

Летом с ребятами загораживали устье речушки дерном так, чтобы вода за день собиралась аж по самую шею и нагревалась. Купались вдоволь, а к вечеру дерн убирали с пути речного. Теплыми ночами спал Прохорка на сеновале: стелил простынь, чтобы сено не царапало, и смотрел на звездное небо, рассуждая о бесконечности, вечности и прочих, загоняющих в угол, вещах.

…С местными хулиганами рыбу ловить было одно удовольствие: не удочками и сетями, а просто – заостренной палкой. Ходишь, штанины закатав, и прозрачность воды предает наличие рыбешек. Остальное – дело сноровки. А с дедом рыбу ловили кошыками (плетеная корзина): на дно кошыка клали камень, привязывали веревку и дело сделано. Тянули когда чувствовали, что рыбка поймана, а поскольку рыбы тогда было тьма-тьмущая, корзины пустыми не были никогда. Караси!

Детской забавой казалось играть в колхозных ангарах, где насыпными холмами хранилась гречка, фасоль, семена подсолнуха. Наиграешься вдоволь и обязательно мешок чего прихватишь. Только повзрослев и переехав в столицу, где так дорого стоит то, что некогда доставалось даром, да ещё и в каком количестве, Сергей… понял, как весом был его вклад к семейному столу.

Например, Прохорка страсть как любил ходить по грибы. Сам совсем мальчонка – два вершка, так сказать, но самостоятельный не по летам. Обует резиновые сапожищи (на несколько размеров больше), возьмет три-четыре корзины, с собой – сало и ломоть хлеба, и на целый день в лес, в верном сопровождении заступников-псов. Собаки были большие… хоть и не породистые, но красивые, а главное, действительно преданные. Прохорка любил всем рассказывать, как однажды проснулся в лесу от лая собак, стеной заслонивших его от чего-то опасного… Это была гадюка!

Прохорка знал все грибные места. Особенно много грибов было на «узкоколейке» – так называли в деревне насыпь в лесу, где, по рассказам деда, ещё во время Екатерины проложили железнодорожные пути в одну сторону до самой матушки Москвы. Рельсы эти разобрали ещё невесть когда, но местность оставила имя «узкоколейка». Прохорка всегда возвращался с полными корзинами, а уходя из лесу старался смотреть вверх, чтобы не замечать грибы, потому как места их складировать уже не было. Доходило до того, что набрав полные корзины белых грибов, Прохорка садился на какую-нибудь корягу, высыпал всё на землю и перебирал. В итоге брал только самые маленькие и крепенькие, а остальные оставлял (не забывая, конечно, прихватить для мамы её любимые хрустящие сыроежки). Частенько ходил в лес дважды за день… Так что к зиме в доме всегда имелось два, а то и три мешка сушеных грибов.

Зимы были суровыми, снежными. В крыше проделали люк, зачастую служивший единственным выходом из дому, потому как дверь заметало снегом. Выбирались через крышу и расчищали путь к двери. Прохорка любил зиму, не смотря на лютость мороза. Даже когда температура опускалась до минус тридцати пяти, и занятия в школе отменяли, на улице было полно детей: лыжи, санки, горки. Домой приходили в ледяных доспехах, стуча рукавицами, как молоточками.

Однажды Прохорка решил проверить: правда ли в мороз можно примерзнуть к металлу языком – Проверил на клямке – правда. Прилип – не оторвать, но страшно было не поэтому: Прохорка оглядывался по сторонам, боясь, кабы кто не увидел, а то ещё схлопочешь кочергой от деда за такие глупости.

В семье всегда блюли христианские традиции. Молились, ходили в церковь по воскресеньям; на сочельник готовили кутью и ждали первой звезды. Вопрос веры и неверия не маял Прохорку, но традиции всегда радовали детскую душеньку. Особенно Пасха! Прохорка любил Пасху даже не за пироги, а за то, что в этот день всегда был полон дом гостей: приезжали родственники из города, и самое главное – приезжал двоюродный брат – хулиган Игорек!

Сергей Григорьевич до сих пор помнит день знакомства с братом ещё в старой хате: в дом вошел дядя Валера, а из-за его спины робко, но с любопытством выглядывал Игореша. А Прохорка, весь заляпанный чернилами, выполнял домашнее задание по арифметике (клякса в тетрадке, клякса на носу)… С тех пор братья стали не разлей вода. Прохорку всегда удивляло и смешило: куда в маленького Игорешу вмещается столько пирогов и молока – Это могут понять только городские дети, для которых вкус деревенского молока поистине сказочный. Да и пирогов в городе таких не было… Русская печь растит чудеса!

Буквально за две недели Игореша отучил Прохорку горбиться, не жалея колотив палкой по спине при малейшей попытке братца согнуться.

Сергей Григорьевич и Игорь Валерьевич (некогда – Игореша) до сих пор вспоминают детские шалости. Так, когда в семье появилась четвертая, самая младшенькая дочурка Аленка, в доме собралась вся родня. Приехали даже дядюшки из Пятигорска. Стол накрыли, тесно разместились плечо к плечу гости. Прохорка и Игореша залезли на печь, чтобы видеть весь стол сверху, и скоро кто-то из них с охотничьим прищуром шепотом скомандовал:

– На котлеты! Раз-два – марш!

И они резво соскакивали с печи, пробирались сквозь взрослых к намеченной цели, набирали буквально жменю котлет и возвращались обратно на печь. И никакого вам дурного тона! Я вас умоляю, этих детей просто никто не замечал!

Так, набегавшись туда-сюда «на картошку», «на яблоки», «на пирожки», – братья засыпали животами кверху до самого утра.

У Игореши всегда были красивые ботинки и штанишки. Прохорка таких не носил. Приехал Игореша в деревню на целое лето: весь в обновках – горожанин. А когда пришла пора отъезжать, оказалось, что один из пары новых ботинок безнадежно утерян.

– Поедешь домой в лаптях! – быстро решил проблему дядя Валера.

Поплакал тогда Игореша, ой, поплакал… А Прохорке смех да и только: «подумаешь, лапти, – вполне себе удобная обувка!»

Бабушка Прохорки – Лёкса – женщина кроткая и даже немного хмурая… Она всегда была слаба зрением и ещё до рождения старшей внучки ослепла. Баба Лёкса страсть как любила конфеты, и у неё всегда был кулечек карамелек в скрыни (сундук, где хранили бельё и одежду). Игореша и Прохорка мало-помалу тягали из сундука по одной, пока их не поймал с поличным дядя Валера. Ох, и оттянул он уши Игореше! А Прохорке ничего: кто наказывает чужих детей?! Но после того случая из закромов бабушки Лёксы не пропадала ни одна конфета.

И Прохорку забирали в город погостить. А в городе всё другое. В столичной квартирке тетушки Ани всегда была на столе вареная колбаса, которую Прохорка считал деликатесом. Да и масло из магазина как-то сливочнее, как-то вкуснее казалось. Но больше трех дней Прохорка в городе находиться не мог: тянуло домой, где было всё на своих местах, где всем всего доставало, где можно греть сахар на плите и никто не будет ругать за испорченные ложки… Тянуло туда, где царила особенная гармония.

Старая хата, новая хата – время шло, конечно, быстро, но не пугало изменениями. Затем студенческая жизнь, армия, работа. Менялись места, люди, планы, сны, намерения, мировоззрение. Постоянно менялся смысл.

Прохорка – любимый внук, забияка, мечтатель… Сергей Григорьевич – недомуж, недодед…

«Время другое…» – снова крутилось в голове, – «Да оно даже и вспоминается всё как в тумане, будто подсматриваешь сквозь старинную желтую от старости пленку. Счастье сквозь пелену старины…»

Сергей Григорьевич наспех собрал вещи и помчался на вокзал. Электричка привезла его туда, где не был больше семи лет: на родину детства. Присел на камне, что на перекрестке в самом начале деревни. И тут всё не то: на месте яблоневого сада выросли пятиэтажки; маршрутные такси по-хозяйски разворачиваются на месте, где раньше и дорог-то не было. Никого из знакомых…

И горько, ведь он, Прохорка, оставил здесь свои истоки счастья. Он никогда не чувствовал домом столицу, но тешился тем, что есть его места, его земля, его память.

Телефон разрывается от звонков дочери… которая оказалась права: время другое… Время, когда корзиной не наловишь рыбы, не заглянешь в глаза отцу, не будешь наказан за неуважение к Богу… Время, когда для рождения жизни мало любви, здравия, наличия необходимого, всё чаще «ещё не готовы!..» К чему?..

Я всё знаю?

А напоследок… просят не о многом:

Лишь памяти… прощения… молитв…

А напоследок крестятся пред Богом…

… Тепло креста спасение сулит.

И не постыдна слабость перед ближним,

Несобрана ладонь, несобран взгляд,

И вторить о любви не будет лишним:

Во всем поймут, ни в чем не обвинят.

И честь судьбы останется залогом

Тому, кто непременно будет жив!

…А напоследок просят не о многом:

Лишь памяти… прощения… молитв…

«А дверь-то… старая… Старая коричневая дверь. Царапина на обивке около глазка. Нестандартная резная ручка „прилипла“ так высоко, где любая другая порядочная ручка, наверное, расшаталась бы от стыда! А эта держится!

Ребенок плачет – У дяди Виталика что ль – Дедом стал – Навещу соседа…»

* * *

– Кто?

– …А Виталий Павлович дома?

«Открывает… Наверное дочь… Красивая… курносая».

– Здравствуйте… А Виталий?..

– Ничем не могу помочь… нет таких здесь.

– ?

– Что?

– Давно Вы квартиру купили?

– Лет пятнадцать… Да!

«А-а-а-а! Что ж так не подумав – Глупость какая! Устала: вон у неё кроха какая на руках „юлозит„ …Устала».

– Спасибо… Прошу прощения за беспокойство.

– …

«Лет пятнадцать…» Как будто я дома не была лет пятнадцать… Жуть какая… Совсем замаялась курносая: ей бы выспаться хорошенько…

Ой забавно: всё знаю! Всё здесь знаю: ключ в скважине нужно тихонько пошевеливать, а коленом надавить на саму дверь, и если «хрумсть» – значит открыто. Та-а-а-к: ключ, повора-а-а-чиваем, придерживаем…

«Хрумсть»!

Запах. У нас дома всегда такой запах: свежее «ничего» с привкусом ржаного хлеба.

Мамины туфли стоят! Стоят мамины туфли! Значит никуда не уехала, а просто вышла… в магазин наверное… за молоком. Конечно за молоком, я же всегда забываю его купить…

P.S…Прости, родная…

Я подожду. Заварю твой любимый кофе, чтобы в «турочке» и чтобы с перцем черным… Уже научилась.

Всё знаю: ещё в коридоре услышу твои священные шажочки; ты будешь искать в сумочке ключи и даже мимолетно расстроишься, что забыла их дома, но ты не забыла… Я буду «молчок», будто дома никого нет, но ты увидишь мои рыжие туфельки 36 размера и звонко-звонко прощебечешь:

– Ангелочек мой!

…Ангелочек мой… ангелочек мой…

P.S. …Ты ж моя родная…

Я для тебя пожарила пирожки (ты к печёным равнодушна). Они маленькие, хрустящие… Есть с картошкой, есть с грибами, есть с морковкой, есть с… Знаю, что ты кокетливо спросишь: где с повидлом, и возьмешь самый вредный – поджаристый.

Любуюсь, как ты ешь. Совершенная моя… Маленькими кусочками, смакуя и наслаждаясь, изящно танцуя остреньким подбородочком – отведаешь… Как же мне приятно!

Кофе всё-таки не как у тебя: не скроешь и сморщишь носик.

P.S. Спасибо, моя родная.

Взгляд: рассказывать?

Я, мамка, молодцом держусь! Пашка ж мой, с которым повенчаны, ка… канул – Ну… «рука об руку, и в горе и в радости, пока…» – так вот «пока», мамка… Муж мой духовный, земной… ну ты поняла.

А я живу как должно: не морю себя голодом, не пью, не открещиваюсь от друзей. Всему есть место своё, так, мама – Работаю. Нет, жалости не вызываю – ты же учила!

…И замыкаясь не замыкаюсь: в каждом по-прежнему вижу красоту, вижу человеческое благолепие. Спрашивают – отвечаю с благодарностью, что имею теперь место в их истории. Мама, я всё знаю. И не потому что «так нужно», а потому что чувствую.

…Ты такая красивая… Ну что значит: «Прямо-таки!» – Говорю же: красивая!..

…Правда, я каждое утро по-прежнему готовлю овсянку на двоих: себе – сладкую, ему – соленую. Ну от этого ж так быстро не отвыкнешь, верно – А он же никогда не выбрасывал еду… я не ем соленую овсянку – выбрасываю: посуда любит чистоту, да?

…Там есть еще с повидлом, мама, угостись…

…Ой! Я ж наконец сдала в химчистку наши свадебные наряды! В ЗАГСе клубнику уронила и прям на груди пятно… Расстроилась тогда – ух! А он смеётся… «Стой», – говорит, – «не шевелись». Выбрал в вазе самую спелую ягоду клубники, дал мне надкусить (а я что, я всегда пожалуйста), и «мазь» мне по платью. Смотрю – отвратительное глупое сердечко вместо пятна. И себе такое же «наваял» на рубашке. Ужас!.. Дети?.. Де-е-ети…

Смеёшься… Ты так красиво смеёшься… Щуришься и голову в шею прячешь, как куколка…

…Забрала из химчистки, а потом думаю: память же была… как так?..

А! Ехала к тебе и на повороте, где дерево ещё такое необычное… так вот, на этом повороте увидела тройняшек! Мама, тройняшек!

Вот и я умилялась. Они несли к дереву доски какие-то… наверное будут мастерить себе штаб-квартиру. Приду – расскажу ему… а вдруг и у нас тройня «насозидается»?

?.. А-а-а-а, прости, мама… Я всё понимаю.

Я знаю, как твоя будничность: всегда порядок. Во всём порядок. Ты сильная, мудрая, чистая… Да! Мама, я так вижу… Не нужно благодарить – это истолкование истины… Прости… Хочешь – благодари! Я же всегда задавала тебе столько вопросов лишь для того, чтобы впитать твою историю и твою суть.

…Где же ты, родная моя?..

…Где же ты… родная моя?..

Не слышу шагов за дверью… Я всё знаю, но… где «всё»?.. Всё-о?

Кофе остыл. Не притронулась. Пирожки с повидлом – не притронулась… Сколько там насчитала курносая… пятнадцать лет – Пятнадцать лет, мама…

P.S. Как быть, родная?..

Знает, чертовка!

Я тебе неподвластна!

Подобно тому, как рассвет неподвластен

холодной ночной темноте…

Ждешь взаимность напрасно,

В крови саботаж, но мятеж моей сути непросто узреть в суете!

О, Богиня Венера,

Прошу Вас быть строже к Амуру: безумец небрежен к сердцам!

Разъясни, что есть мера,

Для этого надобно, чтобы под стрелы однажды он смог попасть сам…

Пропиталась свободой…

Избавь же меня от мучительной мысли,

что слишком жестока к тебе!..

Глупо спорить с природой,

Она не желает нас делать «единым», скрепляя судьбою к судьбе…

Отступи! Будь мудрее!

Вполне объективно ревнует реальность:

тебе до неё дела нет…

Предо мною робея

Рискуешь лишиться всего, что однажды

открыл для тебя Белый свет!..

Мы прощаемся, друг мой…

Предательски просто тебя покидаю с болезнью души визави!

Рассуди да подумай:

Как можно считать невзаимное чувство всесильнейшим чувством «любви»?!!

Енуф курил, сидя у камина, в котором нервно пылал огонь. Сидел на полу. В кресле разместился друг Енуфа – Евгений. Добрые товарищи в престарелом возрасте каждый вторник собираются, дабы поговорить о том, о сём, и выпить грамм по сто (редко бывало, чтобы по двести) – коньячка.

Только в этот вторник коньячок был нетронут. Енуф встретил друга в гневном отчаянии и в качестве разъяснения причин такого чувствования настоящего – протянул Евгению скомканный листок. Мелким почерком да в каждой строке разлинованного «А4»:

«Мы вершим историю, равнозначно, как и история вершит нас. Не думаю, что справедливо жить так недолго… О справедливости речи и быть не может, ибо в отношениях человека и времени – благотворительность односторонняя: время нам – всё, мы времени – мишуру в виде событий. Значит, как и учили нас добрые деды: никто тебе ничего не должен! Да и пусть всё будет так… Хорошо было…

Всему есть причина. Причина – это следствие действия или недействия. Причина – звено временной цепи, и всего-то.

Так что я начну свою повесть по порядку…

Родилась и росла здоровым и красивым человечком. Полная семья: нас было четверо в однокомнатной уютной квартирке столичной многоэтажки. Я не была странной, замкнутой. Помню только, что не любила улыбаться, потому как не считала веселым или смешным то, с чего должно было улыбаться детям. Но я должное выполнять старалась, ибо важнее всего была радость родителей, которым улыбка моя говорила о наивности и младенчестве детской душеньки. Да, будучи четырехлетней крохой я мастерски подбирала слова попроще, дабы выразить свои мысли: вместо „женщина“, „мужчина“ – „тётя“, „дядя“ (потому что это по-детски, а я – дитя!). Нет, со мной не сюсюкали. Помню, как чувствовала, что являюсь силой притяжения меж родителями, смыслом каждого. Они не жили дружно и, глядя на их неслаженную жизнь, я научилась дипломатии и „доброй“ лжи. Красиво лгала матери об отце и наоборот. Отец не ценил мать так, как она того заслуживала… т. е. нет: мать и отец не были едины. И несмотря на моё появление в живых, их брак – заблуждение…

Вот так я объясняю нежелание улыбаться: дети рождаются с памятью родительской, а память моей матери была пропитана обидой за несправедливость. Углубимся – Несправедливость детства матери породила мазохизм в будущем, ибо обиды не были замечены, познаны, узнаны вовремя, и ей требовалось обижать себя до тех пор, пока бы всё не исцелилось заботой и чувством сострадания.

Да-да! Поверь, друг мой, что глубокая обида – процесс длительных душевных истязаний, бессонных ночей и замкнутой обдуманности… Если же чувственную натуру мучить грубостью, несправедливыми упреками да ещё и не давать возможности проявлять эмоции – в конце концов эта чувственная натура оп – и замкнется в себе (ибо переживания сочтет нелепыми и ошибочными). Жалей себя сам?.. Но „самосочувствие“ и сочувствие по силе исцеления разностепенны… „Самосочувствие“ может только ненадолго успокоить… Важно что – Важно обижать себя почаще: неверными и неблагодарными людьми, „самопожертвоваться“ до изнеможения и не позволять себе говорить об этом тем, кто может помочь. Так было с моей матерью, и этот недуг после проявился и во мне, а пока (в начале истории) я только помню её обиду и не люблю улыбаться.

И сегодня чувствую себя сильной, когда говорю тихо, потому что это такая маленькая победа над прошлым, где все и всегда кричали… Мама всегда учила скрывать ото всех свою боль и обиду, и я была хорошей ученицей. Хорошая, сложная детская жизнь… Умная детская жизнь.

Взрослые любили спрашивать:

– Кого ты больше любишь: маму или папу? – Самый дурацкий вопрос из всех, что только можно задать ребенку! Я всегда считала родителей своими друзьями… совершенными в мыслях и ликах… Вот только считала редкостной дуростью, когда мужчина и женщина живут вместе. Зачем? У одиноких соседок дома всегда спокойненько-преспокойненько… А у нас было по-другому!

…Вот так я объясняю столь долгую уверенность, что жить красиво – в гордом одиночестве.

Не высказывалась против развода родителей, и скоро поняла, какая большая ответственность быть дочерью: нужно, чтобы отец понимал, что он для меня – всё; нужно, чтобы мама знала, что она для меня – всё! Два дома – нет дома… Каждый день металась то туда, то сюда; вымаливала время для мамы, вымаливала время для отца.

…Так я объясняю своё нынешнее „домоседство“ и нежелание ночевать в гостях.

Чем жили родители – Памятью! Понимала, что взросление дочери не лучше горькой редьки, поэтому я была просто доченькой. Вспомни: в свои восемнадцать я не гуляла допоздна, не красила лица, агрессивно относилась к флирту и жестам внимания. Обещала отцу безбрачие, делая тем самым его лицо недовольным, а душу – успокоенной. А ты при отце позволил себе нежный взгляд и разговоры со мной… Болван!

…Так я объясняю свою отрешенность от тебя!

А ты ждал встреч.

Отец заболел… И я была с ним маленькой девочкой, живущей им одним. С каждым днем всё больше и больше не желала мужчин, и ты был в их числе.

Отец… всё. Я решила уйти в монастырь.

– Психически травмирована, – так я объяснила своё желание тогда…

И развернулась у самого порога.

С тобой в тот день встретились. Дождь лил. Ноги промокли. Ты посмотрел на прилипшие к ногам брюки, и я почувствовала себя голой. Ты получил пощёчину… за отца!..

И снова причинно-следственные: когда-то в детстве я словила взгляд отца на маминых ножках, когда она крутилась у зеркала. А потом отец недовольно заявил, что мама слишком полная. „Слишком“!

Твой взгляд был похож на тот взгляд, и ты получил по заслугам… – так я оправдываю себя.

А я с того дня есть не могла. В теле анорексички встретил меня в августе будущий муж. Был отвергнут, не принят мной. Но он, в силу своего чистого ума, узрел истину в одночасье и не поддался гордыне. Ах, как я умею любить! Во веке вечные! И он возлюбил меня как духовную супругу.

Читаешь это…

Мы жили в гармонии, но ел меня изнутри тот факт, что я – его вторая жена. И знала, что ошибка его грубая и что грязно и неверно это: не простить любимого, но не простила!

Себя не простила за то, что вторая, ибо он – совершенство.

Ты не пришел на нашу свадьбу.

„Это понятно. Это правильно“, – так я объясняю себе.

Я следовала учениям матери и не показывала боли. А мать моего мужа, сама обиженная тем, что вторая, постоянно напоминала мне, между прочим, о первой женщине её сына. Это нехорошо! Тяжело было мужу. Больно. Его вина. Его…

Помнишь, при встрече в автобусе, тебя напугал шрам на моей руке – Это я, совсем обезумев, вставила меж пальцев нож, плюнув так своей обидой в собравшихся за столом, ненароком вспомнивших ту… первую… не вторую… Почему левую руку – Потому что по незнанию одела однажды лежавший на комоде браслет… её браслет.

Почему он был сохранен – Глупость какая! И муж помнить не помнил о том, чей это браслет… мать его помнила.

Дважды глупость! А рука как будто не моя стала: чесалась нервно.

В очередной раз почувствовала себя жертвой. Та самая жалость к себе, которую всегда чувствовала мама… Потому что хотела казаться сильной и мудрой! И глупых… поистине глупых обид не высказывала, а эти обиды насквозь пропитали и через края выплескивались мало-помалу… много-помногу.

„Несправедливость к мужу. Выбор остаться жертвой. Слабость. Бессмыслица. Испорченная будущность“, – так я объясняю свой уход от мужа.

Что почувствовала: пульсирование гордыни, легкость от сказанных дуростей, тяжесть в груди и в голове от грешного деяния, муки… Долгие муки вне счастия.

Обрекла себя и его на несчастие до конца жизни, а „там“ я стану ему единственной.

Писать тебе о том, мол я полностью осознаю, что да как должно быть в жизни, как правильно относиться к реалиям – не буду! Я нарочно веду себя безумно, а значит – А значит: либо я безнадежна, либо однажды смогу так же скоропостижно вразумиться до истины.

Капризная и одичавшая сегодня.

А ты должен лишь стать мне радостью: другом, но не мужем. Ты точно решишься… через униженность и оскорбленность переступишь. Жду!

P.S. Ты не должен был никого встретить и полюбить, иначе – это было бы предательством и грязным пятном в моей истории! Жду, друг мой!»

… – Евгений потянулся за коньяком, а волосы на его голове встали на дыбы.

Сделав пару глотков, он, наконец, смог выдавить из себя:

– Рехнулась – и поделом!

Енуф засмеялся: устрашающе и отчаянно. Глаза его не таили слёз. Кричал:

– Вся жизнь как скомканный блин!

– …

– Исковеркала!

– …

– А теперь эта исповедь старческая!

– …

– Исповедь… Знает, чертовка… – Енуф набрал в лёгкие воздуха столько, сколько могло вместиться в минуту отчаяния. Выдох… Собрался с мыслями:

– Наливай, дорогой, – и я поехал! Без чемоданов – ждёт ведь!

– ?

Путь

Жизнь – изобилия вереница,

Нет ни начала ей, ни конца…

Нужно однажды в живых явиться!..

Матерь восславить, почтить отца…

Помня о целости пуповины,

К будням мирским приучая дух,

Нужно в младенчестве быть наивным,

Сущую правду глаголить вслух!

Нужно созреть и крепчать с годами,

Новым вином в молодых мехах.

И, прирастая к земле корнями,

Важно любовью цвести в веках!

Тот, кто исполнит благую волю,

Не устрашится дурных вестей,

И оплетутся у ног лозою

Дети… и дети его детей…

Нужно потомков беречь и холить,

Времени хода не обернуть.

Ценно почувствовать и припомнить,

Как и с чего начинали путь…

В недрах морщин притаится юность,

Жизнь возлюбивший – душой юнец!

Нужно прозреть на земную мудрость,

Блеск седины мудрецу – венец!

Так, богатея от года к году,

Примется истина без прикрас.

Праведный путь приведет к исходу

Детьми… и старцами в тот же час…

На повороте

Что может произойти на повороте?.. Поворот… он такой: шух – и позади? Чушь!

А вообще, я говорю не о каком-то там повороте, а скорее о предпоследней «завитушке» большого улиткообразного поворота. Да! Впереди, значит, особенное дерево на краю ничем не засеянного поля, а сам поворот лежит, если так можно выразиться, «конечностями» на железнодорожном переезде. Вот оно! Есть время задержаться на повороте: ждешь, пока приблизится поезд, ждешь, пока он «тутух-тутух», и только потом можешь хоть на все четыре стороны.

Поезда и электрички… там… внутри их целый мир! Мы с мамой ездили к бабушке на поезде, потому что далеко, а машина – непозволительная роскошь. Тем более, меня в машинах всегда укачивало – о-о-очень неприятненько, знаете ль! Я, мама, некрасивая полосатая сумка, в которую всегда и всё вмещалось. Мы везли бабушке сырокопченую колбасу и зефир, а уезжали с трехлитровой банкой молока (уже без пенки: пенку я слизала ещё тепленькой), овощами: ДОМАШНИМИ (это был железный аргумент бабушки на мамины: не буду брать), и прочими «натуральностями», которые в «Беленьком» магазинчике на углу нашей столичной девятиэтажки, увы и ах, не продавали.

В поезд садились рано утром – вечером приезжали. Общий вагон. Ну я обычно в вагон заскакивала шустренько, ведь не зря меня мамка называла «солдатиком»: рано встать – да на «раз-два»! Недоумевая замечала, что у детей нет никакого чувства совести: родители их, значит, на плечах да на руках вносят в вагон, а они сопят себе и в ус не дуют.

Едем… Из окошка поезда особенно красивыми кажутся земли, воды, травы и даже воздух! Замечали – Проезжаешь мимо благородных размашистых полей, за которыми, как стены неприступные, леса плотненько да по струнке выстроены… Так вот, несешься мимо этой благодати и легкие требуют: дышать, ды-ша-ть… И я дышала, а вы?..

Ой, а ещё ждала, когда начнут ходить те самые: «Газеты, журналы для вас и для ваших детей…» – это всё обязательно говорится монотонно и быстро. Более живым голосом предлагали: «Горячие пирожки: с картошкой, с капустой, с повидлом!». Ну и конечно, детишки цыган собирали дань с пассажиров вне зависимости от пола и возраста последних: такой порядок!

Восхищалась взрослыми, которые разгадывали кроссворды: значит умные, но совершенно не понимала тех, кто разгадывал судоку – скукотища! Если есть выбор: играть со словами или с цифрами – я ничуть не сомневалась: цифры – бр-р-р-р! Пирожки я есть в поезде не могла, потому что в принципе не могла есть нигде, кроме как – дома, вне зависимости от стадии голода (это уже в папу).

Что увлекало меня особенно, так это люди! Человеки во всей их красе: рассматривай – любуйся, предполагай – додумывай – всё что угодно можно с ними творить тихонько в своей голове. Мне было важно: «О чем думает та женщина, столь сосредоточенно всматриваясь вдаль?»; «Что ел на завтрак мальчуган, у которого такой огромный круглый живот?»; «Почему тот мускулистый дядя такой мускулистый… не тяжело ли ему носить своё тело?» – очень серьезные вопросы, между прочим!

И… я помню этот поворот! Мы проезжали этот самый поворот, на котором я сейчас стою с мужем и жду, пока проедет поезд: «ту-тух-тутух». Много поворотов повидала… как запомнила этот?

… Жарко было, я писала свои первые стишки-творения… Довольная завершенности мысли (я писала про ангелов) чуть-чуть просунула кисть в приоткрытое окошко… Ой: ветер вырвал у меня из руки листок со стихотворением. Не расстроилась, потому что его обязательно кто-то поймает и прочтет. Кто-то будет рад такому подарку от нас с ветром. Еду, улыбаюсь. Пока… на этом повороте я увидела престраннейшее дерево и лесника, который… протирал от грязи сапоги чистеньким листочком…

– Ах! Разочарование на повороте.

P.S. Лесник понятия не имел об этом. Вообще кто знает, что это был за лист?

…

…Жарко… скоро проедет поезд – Я дурею от солнца…

Лесник?

– Ой! Где мой блокнот? Где? – донимаю мужа, шебурша в сумочке, – Вот!.. Можно Вас?.. Мужчина…

– Вы мне?

– Да! Возьмите пожалуйста вот это! От меня!

Я вырываю из блокнота страничку с репортажем – стихотворением, написанным с утра на балконе, и протягиваю в окно.

– Письмо? – смеется лесник.

А я улыбаюсь: сапоги у него грязные-грязные!

Поезд приближается. Лесник прочел пару строк и улыбнулся. Что-то говорил, но не слышно было. Просунул в окно нашей машины бутылку малины (мы так собирали чернику: отрезали у бутылки горлышко – хороший сосуд), улыбается…

– Смотри, какая куколка машет! – оживился муж, указывая на поезд, из купе вагона которого выглядывала чудеснейшая кокетка, лет пяти, и махала нам алым платочком.

– Держи крепче! – крикнула я ей, что было сил, и тут же алый «приветик» был перехвачен ветром.

– Поймал? – удивился муж, глядя в зеркало заднего вида.

Мы уже ехали, а лесник стоял на переезде, держа в одной руке блокнотный листок, а в другой – платочек.

– А-ха-хах!

– …

Муж:

– Я так хочу такую малышку-ангелочка… нашу!

– …

Признание на повороте?..

Кроет измену туман

Кроет измену туман – распознала с рассветом…

Золотом слёз отжила; за окном алыча.

Чувствую тайную жизнь, что течёт под запретом…

…Тишь. Догорает на блюдце ночная свеча…

Двое не целость: двудушие сплошь да двутелость…

Ложные клятвы погубят священность былья,

Ибо, прощая любимым былую неверность,

Скроете боль, но ни в жизнь не простите себя!

Ткутся венчальные узы из нитей непрочных,

Горьким обманом уста извергают «люблю»!

Страстолюбиво меняем друг друга на прочих,

Зная, что тщетно друг друга менять на корню…

Кроем пороками судьбы, вверяясь чужому

В мыслях, в мечтах, на полвека и даже на миг,

И обрекаем любимых на злую истому,

Порабощая неволей бесчестных интриг!

Грешная ревность ведёт ко смертельному тлену,

Рубит смирения нить не жалея, сплеча!

Тайна рассвета: туман покрывает измену…

Скорбью на блюдце истлела ночная свеча…

Доктор

«С дороги ты очень устала, и я не хотел тревожить тебя беседами: поспи немного… Хорошо, что мы, наконец, решились на путешествие! Подумать только: какая чудная у нас начинается жизнь!

Это Польша! Неделю перекантуемся здесь. А потом – Сама знаешь, куда потом.

Ты смешно спишь: у тебя едва заметно быстро-быстро двигаются веки: наверное, видишь сон… Я снюсь тебе! Конечно, я. В поезде ты спать не умеешь. Не умеешь и всё тут. А вот я, наоборот, ни рук ни ног не чувствую, когда „тутух-тутух“… Что мы будем с этим делать?

Я нашел самое теплое одеяло в этом доме, поэтому твоя вечная „мерзлота“ непременно укрощена! Домик толковый: никаких излишеств, никаких лишений. Да и само место какое: тишь да благодать! Деревня! Спасибо, что выбрала именно это место…

То, что ты запамятовала вдруг всех, с кем прежде имела связи, – ничего. Пусть! Наше детство помнишь – Нашу юность помнишь – Помнить будешь наше будущее! А остальное и не нужно!

…Когда ты проснулась, был уже вечер. Много спишь. Я рисовал в саду какую-то чушь и сходил на местный рыночек. Ничего не покупал: вместе купим.

А в городе, где нас сейчас нет, – шумно, пыльно, и наверняка – холодно. Как же хорошо, что мы решились уехать… как хорошо! Хорошо, что ты улыбаешься, я улыбаюсь. Всё это очень правильно!

…Я всё время думаю о том, как помочь тебе не бояться старости. Я-то не боюсь, но ты… Ещё в детстве я обещал, что уверю тебя в том, что всё так и должно быть, что старость – это правильно… но как? Мои нелепые аргументы только смешат тебя… пока! Пока смешат! Я обещал!..» – такого содержания было очередное письмо Александре от друга детства – Ильи. Очередное письмо, которое не должно было быть написано, и уж точно не должно было быть прочитано. Увы и ах!..

Александра уже который год с содроганием вскрывает конверты, не глядя на адресанта, и всякий раз, как будто бы случайно, «натыкается» на письма к ней… от него…

Да. Илья действительно всегда был для Александры только другом. Всегда – то есть от самого раннего детства и до момента объявления ею о помолвке с нынешним мужем. Илья просто уехал из города в неизвестном направлении в неопределенное время. Это было – ни много ни мало – несправедливо по отношению к Александре, ибо предполагало тайную влюбленность, что ни коем образом не было проявлено за все годы честной и порядочной дружбы.

Когда страсти поутихли и обиды поостыли, Александра попыталась разузнать: где может быть её «дивный» друг, но тщетно.

Друг объявился сам. В письмах. В неправильных письмах.

С первых строк Александра поняла, что рассудок Ильи не имеет никакой привязанности к действительности. Этому вердикту служили доказательством мысли в строках… Илья рассказывал о том, как они с Александрой вместе покинули страну и отправились в пожизненное путешествие по миру. Она не прятала писем от мужа, который, узнав о содержании написанного, наотрез отказался вникать в суть причинно-следственных и просто откланялся. Он не мог заподозрить жену в неверности духовной, но и было ему неприятно, что письма эти жена читает. А Александра читала… Читала и представляла.

Вот и теперь, сидя в уютном кресле собственного кабинета, она видела себя в Польше.

– Что? – осторожно спросил муж, возвращение которого Александра предполагала в более позднее время.

Покраснела.

– Читаю вот… сказки…

Она всегда называла «сказками» повествования друга в письмах.

– …

Муж – Владимир, – не выражал никаких эмоций по этому поводу: их просто не было.

– Ты всё ещё изучаешь его болезнь или «сказки» уже для души?

Дело в том, что Александра была психотерапевтом по образованию и решила, что оправданным будет чтение этих писем в случае, если адресант станет объектом её профессионального наблюдения. В данной ситуации формулировка вопроса как упрека имела право на воплощение, и потому Александра совершенно неэмоционально ответила на неприятный вопрос:

– Да. Изучаю… Всё больше проявляется параноидальная привязанность к прошлому. Меньше связи в написанном. Ему трудно собраться с мыслями. Почерк стал ещё более нечитабельный и размашистый. Сумбурно… И… пока всё та же тема. Не подписывает. Отправлено снова из другого места. Не выясняла откуда…

– Понял – прервал Владимир, – Ужинать хочу. Пойдем?

«А я ведь действительно боюсь старости…» – стоя у зеркала и натягивая морщинки около глаз, думала Александра, – «всё так же…»

С детства, когда ещё и думать грешно было о старости и смерти, Александра с тоскою и тяжестью смотрела на людей в преклонном возрасте, и, в принципе, на часы. Подавлены были страхи в юности, но не излечены.

Грустно. Грустно было каждый раз, после прочтения письма от Ильи. Александра буквально чувствовала крик о помощи и понимала, что нуждается он в лечении не меньше всякого из её пациентов. Но не помогала. Не пыталась помочь только ему. Готовила по его рецептам, занимала время его «сказками» и не помогала – может быть, проблемы у неё самой?..

Ежемесячно: то вечером, то утром; то в двадцатых, то в десятых числах дочь Александры приносила в рюкзаке помимо дневника с хорошими отметками конверты. Дочь была ответственной за почту в доме и с превеликим удовольствием и недетской серьезностью изо дня в день проверяла почтовый ящик и раздавала конверты по адресатам.

Прошло три месяца, как письмо от Ильи было торжественно вручено Александре. И снова:

– Мама! Письмо от неизвестного!

Нельзя сказать, что Александра думала только об этом письме, ждала и предвкушала – нет. Но любопытство и некая интрига щекотали её нутро, когда конверт оказался в руках. И мысль: «Где я была всё это время?»

«Спасибо, что счастлива! Я знал, что давно хотела приехать сюда… Мы с тобой в Сибири у твоего дедушки… Привет, село Бражное!

В поезде наговорились и поэтому всю дорогу до дома деда Ивана шагали молчком. Ты ничего не помнишь. А я и рад, что мы вместе впервые смотрим на эти окрестности. Ну, это не главное…

У тебя дедушкин нос! Ух, как весело прослеживать генетические сходства!

Мы решили не отсиживаться и рано утром отправиться в тайгу! За шишками!

А утро не пряталось за горой и настало скорее скорого. Четыре утра. Ты поджимаешь пальцы на ногах от холода: пол деревянный колет прохладными щелями. Дед уже осматривает ружьё. Хорошее ружьё: резной деревянный приклад… старое… Я увлекся этим ружьем и не заметил, как скоро и какая ты вышла: красивая по-деревенски, серьезная… рядом с дедушкой – ещё более курносенькая. Косыночка голубая с ромашками белыми очень тебе к лицу. Радость-то какая!

…Взяли с собой: мешки, корзину, топор, чайник алюминиевый, кастрюльку… Сало, булку, рис. Ну и тебе в рюкзак я бросил ещё кое-чего.

Машина деда Ивана ехала не гладко. А нам того и надо. Мы высунули головы из окон и голосили нашу походную:

Из многих больших и малых вещей, нужны человеку три:

Походный рюкзак, в котором табак, одеяло и сухари.

Походный топор, чтоб сладить костер в пахучей тиши тайги.

Для троп и дорог, для гор и болот – походные сапоги!

Я, право, думал, что дорога будет короче. Слова деда Ивана: „живем недалеко от тайги“ – не то чтобы очень правдивы… К полудню добрались…

– Главное спиной не поворачивайтесь… – спокойно предупредил дед Иван, предвкушая вопрос: „А если медведь“.

Тебя бы утешил ответ: „Да не может быть, чтобы вы встретили медведя!“ – но нет.

В лесу ты совсем домашняя: напеваешь что-то, сама себе смеёшься, постоянно что-то жуёшь (то травинку, то ягодку)… Моя!

Как же восхитительны эти кедровые деревья! Я на них забирался, потому что убедил деда не брать этот страшный „молот“ с собой в лес. Не просто было, но весело.

Старался осторожно бросать шишки вниз, но ты всё равно ловила их то спиной, то плечами.

Ручки у тебя смолой испачкались больше, чем мои. Не удивило.

Окончательно тебя осчастливил лесной домик-ночлежка, к которому неожиданно привел нас дед Иван. Маленький, сухой: одна комнатушка со скамейками, – совсем сказочный. Мы не спросили: чьё сие сооружение, – потому что нам хотелось верить, что это сказочный лесной домик, как в детских выдумках… наших с тобой… ну, это ты помнишь…

Пока ты чистила орешки, мы с дедом взяли три двухметровых шеста, связали их прутьями… А после, на длинной ветке с сучком в виде крюка подвесили котелок, в котором я стал вершить волшебство…

Ты никогда не ела прежде рисовую кашу с медом и кедровыми орехами! Потому что не готовил я тебе такого прежде! Тебе очень понравилось… только заметила, что мёда многовато… Ну не извиняться же мне за это!

А ночью ты видела кошмар… И меня это очень злило! В маленьком лесном доме ты не боялась ни людей, ни зверей, а боялась снов… А я не мог тебя успокоить… Долго! Тебя пугали какие-то чужаки… Все чужаки! Я сжал тебя крепко. Приутихла… Дышать спокойнее стала… Всё хорошо… Я с тобой…»

– Он болен! – уверенно заявила Александра, отвлекая мужа от вечернего чаепития.

– ?

Женщина засуетилась.

– Он привез меня к деду Ивану в Сибирь…

– Я полагаю он перепутал в фантазиях Дальний Восток и Сибирь? Твой дед жил на Дальнем Востоке… Дед Руслан…

– Нет никакого ружья у деда и никакого домика в лесу… Но Илья живет моими детскими рассказами о дальневосточных широтах… Оторван от реальности и потому смакует каждую вымышленную деталь! Он лишил меня памяти, тем самым отрицая моё замужество… Он сам хочет забыть мою истинную жизнь!.. Он… он подчеркивает, как я счастлива с ним… Он проектирует свои страхи на меня… То есть, его мучают кошмары, бред, и он пишет, что это я вижу кошмары, а он утешает… ТАМ он сильный!..

– Успокойся! – прервал Владимир, и Александра поняла, что действительно перешла на повышенный тон.

– Прости…

– Нет никакого «там»! Как ты можешь испытывать такие эмоции в этой связи! Это заходит слишком далеко! Вычисли, откуда он пишет, и посети его с бригадой врачей или не читай эту грязь!

– Ультиматум?

– Или читай, но без таких эмоций! – закончил, наконец, Владимир.

Александра понимала, что он прав.

– Ма-а-ам!

«Не можешь найти себе места! Правда, я полагал, что после таежных прогулок ты захочешь покоя, и мы остановимся где-то подольше…

Колесим по Европе. Ты ещё не знаешь, что я проложил маршрут, не минуя твоего сокровенного Оксфорда! Да-да! Совсем не помнишь, что в детских мечтах читала чудные стихотворные басни в Оксфордской Академии. Ты желала, чтобы твой творческий вечер был именно там, на Родине Шекспира, королей и… гоноровых студентов!

Я писал письма в Оксфорд, на гуманитарный факультет, но в ответ только:

Dear Ilia!

Thank you for your email: it’s like a short prose poem itself! You would need to contact directly to enquire about this. Their website is ********* Good luck with your writing: I expect to hear of your Nobel Prize citation in due course!

Best wishes, Jonathan

Jonathan Gordon

University of Oxford

Examination Schools

High Street

Oxford OX1 4BG

01865 (2)86359/(2)76353

Это последнее письмо. Они читали твои работы и были в восторге! Я не говорил тебе, потому что ты не веришь в восторженность в твою честь. Но писать письма с адреса в адрес мне надоело. Я вообще письма терпеть не могу!..

Раз уж мы колесим и твои рукописи при тебе, почему бы нам не посетить Оксфорд? Я уверен, что твой концерт пройдет так, как мы мечтали в самые нежные годы жизни…

…Из Польши, конечно, ехать было бы куда удобнее, нежели из Красноярских краев, но мы с тобой никуда не спешим.

Ты хотела в Норвегию по пути заскочить, только вот это совсем не по пути, дорогая моя, а в картах понимать ты так и не научилась. Украина, Польша, Германия, Бельгия, Лондон – таков маршрут… Зацепим кусочек Нидерландских земель…

В Украину на пароме. Ты любишь воду, а у меня нет морской болезни…

Хорошо, что взяли пончо. Холодно. Всё равно к утру ты простудилась: кашель, сип. Я растирал тебе руки и ноги, поил чаем, а ты. Эх ты!

…Идея с глинтвейном была прекрасной, не так ли? Повеселили мы с тобой пассажиров, да? Дело в том, что повар на пароме – мой давний товарищ с курсов кондитеров и поэтому нас так легко провели на кухню и позволили безумничать с вином. Ты угощала глинтвейном всех, кто проходил мимо и улыбался, а я разносил закуски. Я попробовал только глоток и хочу заявить, что глинтвейн ты готовишь прекрасно!

Германия. Твоя мама всегда восторгалась укладом жизни немцев: аккуратность, детальность, дотошность в мелочах. А по мне так люди как люди!

Все очень правильно одеты: наш стиль…

…Я с давних времен мечтал подарить тебе красные туфли в стиле 60-х: на маленьком каблучке и с круглым носиком… Такие туфли вошли в моду из-за популярности твиста. Помнишь?

…Хотел сделать тебе сюрприз и, сказав, что пойду за билетами на автобус, отправился по обувным магазинчикам… Я не думал, что с тобой может произойти нечто недоброе…

Ты сидела на пирсе и кормила рыбок крошками от круассана. К тебе подошла маленькая девочка и попросила милостыню, а когда ты протянула ей мелочь – вцепилась ногтями тебе в руки и расцарапала их до крови… Потом убежала.

Мы столкнулись с ней в переулке. Я не знал о произошедшем, но не мог не удивиться: насколько отвратительной может быть маленькая девчурка. На первый взгляд – все черты правильные и аккуратные, но в них всё отражало низость… Черные волосы кучерявились как змеи, а глаза черные смотрели некрасиво и с пренебрежением к жизни… Кожа бледная и веснушки на носу россыпью нечистой. Терпеть не могу веснушки! У нас с тобой кожа беспятнистая… Хорошая кожа.

Ты была не столько испугана, сколько обижена на произошедшее: почему она так с тобой?.. Ничего, я не допущу, чтобы впредь кто-то пугал тебя!

А туфли я всё-таки нашел! И размер верный.

…Тебе спасибо, радость моя…

Мы не могли быть в Бельгии и не посетить Брюгге – шоколадную столицу! Время воплощать мечты: пряничный городок существует, милая моя! И в этом пряничном городке ты лихо щеголяла по мощеным дорожкам. Хочешь – верь, хочешь – не верь, а я не рассчитывал, что мы попадем на фестиваль „шоколадной жизни“! Твоё удивление от увиденных в городе шоколадных глыб было не меньшим, чем у меня! Как здорово мастера ваяли скульптуры, а? Ты так засуетилась, что я даже на минуту потерял тебя из поля зрения, а когда, наконец, нашел – ты уже держала в ладошке два кусочка шоколада. Два маленьких кусочка, когда кругом огромные ломти грызли прохожие! Но твоя бабушка учила, что вкусно – если по чуть-чуть… И я верю. И как же неожиданно было ощутить вкус устриц, откусывая шоколад! Предлагали ещё вкус чеснока и пиццы… Вот это да! Ты смеялась, потому что знала о том, что здесь такие вещи в порядке вещей, но я-то не знал. Интересно, конечно, но знаешь, я всё-таки предпочитаю шоколад шоколадного вкуса…

А потом рыжий бельгиец предложил тебе маску из шоколада. Десять минут шокотерапии – и вот оно: ты можешь надолго забыть о возрасте! Правда, в волшебном пряничном городке ты стала младше на десять лет минимум!.. Я, в конце концов, помогу тебе забыть об этом вечном страхе старости!

Эти братья-мастера, с которыми мы познакомились в конце фестиваля, отблагодарили нас за помощь в уборке шоколадного „мусора“ возможностью переночевать в их фамильной пекарне. Вот это мне понравилось! Обязательно откроем такую! Хоть где! Такой склад, такая посуда, такие специи – мы с тобой все пересмотрели вдоль и поперек, прежде чем крепко уснули на мягком розовом диване в кабинете кладовщика Эммы.

В шесть утра нас разбудили те самые ребята – мастера и, по совместительству, хозяева пекарни. Я велел тебе привести себя в порядок и занять место в зале, за столиком, с другими посетителями кафе-пекарни. Ты знала, что я отправлюсь на кухню смотреть, как лепят знаменитые „boeterkoeken“, и добьюсь права испечь для тебя самому. Так оно и было.

А в зале кафе было всего три столика. В семь утра все места уже заняты: за одним столиком сидела ты и беседовала с милейшим стариком-джентльменом, по обыденности приходящим сюда ежедневно к семи за своими любимыми клубничными круассанами; за другим столиком разместились женщина с двумя неугомонными дочками-куколками… по-моему они были близняшками (мамка баловала их завтраком под названием „татр-о-матон“ – слоеный пирог с творожной начинкой); за третьим столиком завтрак, не отходя от кассы, так сказать, ожидали двое полицейских, заказавших „куки“ – бисквиты с изюмом. Остальные посетители стояли в очереди, и получали в бумажных упаковках до неприличия ароматный прямоугольный „миш-хлеб“ или хрустящий батон с сыром и грибами (самые популярные заказы).

А ты восторгалась чашечками, ажурными скатертями и атмосферой деревенского уюта. Я не мудрил и испек две булки без начинок и сиропов. Одной ты угостила своего товарища джентльмена, а другую мы с тобой отведали вместе. Ты любишь откусывать по очереди… и я люблю…

…Оксфорд… Поезда в Англии ходят тихо: никакого интереса, и поэтому мы взяли велосипеды! Исколесив ни много ни мало – остановились, чтобы рисовать… Пейзажи восхитительны… Дышится здесь как-то особенно, словно вместе с воздухом вдыхаешь мысли сразу пятидесяти нобелевских лауреатов, бродивших по здешним окрестностям. Оксфордский канал стал местом нашей стоянки, и его очертания очень скоро стали проявляться на твоих рисунках, а на моих – кролик из сказки „Алиса в стране чудес“. Я всё подрасчитал: мы должны были успеть к началу литературного фестиваля, где тебе, непременно, не смогли бы отказать в выступлении! Ты пишешь много и старательно… Только за дни нашего путешествия уже исписано два блокнота!..

…Я помню, что сидел и любовался тобой, предвкушал радость твою… Помню, как ты сосредоточенно выводила на бумаге каждую деталь… Помню голос… жуткий голос девочки, будто из фильма ужасов:

– Подайте…

…И помню, уже после удара, лицо отвратительного мужчины… с веснушками и черными волосами…

Когда я очнулся – ты была уже отнюдь не весела: слезки на ангельском лице переливались в лучиках очень поэтичного Оксфордского солнца. Я помню, что не мог пошевелиться… не от того, что больно МНЕ, а от того, что ТЫ страдаешь… и я беспомощен…

…Ты ничего не хотела говорить. Мы просто ушли.

Уже в поезде ты рассказала мне, что это была та самая девочка, расцарапавшая тебе руки в Германии. Только с нею был ещё и мужчина – отец (это его веснушчатое лицо я так отчетливо помню!). Он забрал твой рюкзак. Благо, что документы я храню во внутреннем кармане пиджака. Но в рюкзаке были не только ценные сувениры, но и твои рукописи! Твои рукописи! Лучше бы они забрали пиджак! Я беспомощен и я чувствую презрение: к грязной девчонке и её грязному отцу!

Никакого литературного фестиваля – ты хотела уехать. Я хотел отомстить: они забрали слишком многое… твои мысли, твою радость и то, что так отдаляло тебя от старости – блеск из самых-самых глубин зрачков… Я помню. Я спрошу с них – обещаю: они отдадут мне всё!..

…А поезда Англии едут тихо… в такт твоему сну… Чтобы забыла…»

Руки у Александры дрожали. Это письмо не на шутку её встревожило. Мысли скакали из строки в строку, расшифровывая плохо спрятанные чувства. Женщина взяла маркер и стала выделять самые страшные слова, несущие самые страшные смыслы. Александра увидела мир глазами Ильи и, как будто впервые, поняла всё: от начала и до конца:

«Боже…» – шептала женщина, прокусывая кожу около мизинца, – «Нужно что-то делать…»

– Владимир!

…Владимир сидел за столом в гостиной и без единой эмоции на лице читал то самое письмо, от которого его жена потеряла всякий покой. Женщина металась и поясняла, цитируя то одну, то другую фразу из контекста:

– Он начинает с того, что жалеет меня: я всегда слабая и нуждаюсь в его помощи!.. Затем… – Александра метнулась к Владимиру и указала на конкретную строку, – Затем он пишет: «Я вообще письма терпеть не могу!»… У него полная дезориентация в реальности!.. Эти постоянные поиски прошлого: «Твоя мама всегда любила», «Твоя бабушка учила»… У него расстройства памяти: обманы памяти, перенос событий во времени… парамнезия?..

«Ты любишь откусывать от пирога по очереди», «Твой вечный страх старости», «Усердно пишешь стихи» – он помнит то, что было в деталях и живет ими! И верит…

«Грязная девочка и её грязный отец!», – Александра снова ткнула пальцем в письмо, – его воображаемые образы вызывают у него эмоции и чувства…

– Психопат… – продиагностировал Владимир.

– …Воображаемое переживается как истина… Всё перешло в сюжетные псевдологии! Сверхценные навязчивые и бредовые идеи – патологии… «Красные туфли»…

Владимир бросил письмо на пол. Подошел к окну. Молчал он долго, прежде чем начал рассуждать:

– Оксфорд, стихи, пейзажи, красные туфли… Мне жаль, что я не знал твоих красивых детских желаний. Но ты читаешь эти письма не потому, что нуждаешься в этом, ибо твоя жизнь совершенна и счастлива. Я знаю.

– Ты знаешь! – уверенно и даже страстно подтвердила Александра, не взирая на то, что слова Владимира вогнали её в краску.

– Мы оба знаем, что его нужно срочно изолировать от общества! – продолжил Владимир, – Речь идет о безопасности нашей семьи.

– О чем ты?

– ?

– !

Владимир был искренне поражен непониманию супруги:

– То есть… ты заметила всё, кроме того, что «черная грязная девочка и грязный отец» – это мы с Надей – Веснушки, черные кудри! Александра: это мы! Он не был на нашей свадьбе, он не должен был знать, как я выгляжу! Тем более: откуда ему знать, как выглядит наша дочь! От одной мысли, что он следит за ней, я готов, ей Богу, разнести всё!

Владимир подошел близко. Лицо его было в сантиметрах от лица жены:

– Это твоя дочь просила у тебя милостыню. Твоя дочь смотрит чернью и расцарапывает тебе руки в кровь. Он не может смириться с тем, что у тебя дочь и поэтому она преследует тебя в его психических фантазиях и приносит боль! А потом появился и я… И его знание того, что у меня морская болезнь, и последующее акцентирование внимание на том, что у НЕГО её нет! Это мы забрали у тебя радость… Это у нас он грозится забрать всё в ответ, Александра, и это уже угроза!

Александра была бледнее белой бели. Страх, обида, разочарование – не понятно, что больше чувствовала она в тот момент. И беспокоило осознание того, что её трезвый ум далеко не так уж трезв. Она видела в письмах то, что желала: жалела Илью… Неправильно, необоснованно, неблагородно жалела и тем самым способствовала его психической гибели.

«Почему? Илья нуждается в лечении или у меня скрытых обид и желаний больше, чем у всякого трубящего о помощи?»

Частная психотерапевтическая клиника. Москва… В этой клинике Александра работала вот уже как пять лет психотерапевтом стационара. Пять лет читала, расшифровывала, выслушивала человеческие недуги, но то, что она чувствовала сегодня, было новью: нервничала, металась по кабинету, не могла найти себе места в буквальном смысле слова. Она ждала. Владимир позвонил и сказал, что скоро привезет Илью. Больше не сказал ничего.

Действительно скоро женщина, словно в режиме замедленной съемки, наблюдала, как к клинике подъехал автомобиль мужа, как долго из машины никто не выходил, а затем вышли трое: Владимир, какая-то девушка и… должно быть, Илья? «Должно быть» – потому что не был он похож на Илью, которого так долго и так хорошо знала Александра: тощий, сгорбленный, резкий в движениях.

Владимир зашел в кабинет жены как всегда уверенно и деловито:

– С ним пока поработает Стёпа… Я думаю, тебе не стоит брать его под свою опеку. Разнервничается донельзя… Пока не стоит… я полагаю.

Александра жестом предложила мужу присесть напротив:

– ? – спросила немо, но Владимир знал, чего от него ждут.

– Это его сестра. Я был уверен, что все эти письма приходят с одного адреса, и что ни в какие путешествия по миру он не отправлялся… Можно воды?

Александра кивнула и подала мужу стакан. Сама лить не осмелилась: тряслись руки.

– Илья твой, – продолжил Владимир, после того, как залпом выпил миллилитров четыреста минеральной воды, – жил у сестры всё это время… Он действительно переехал на другой конец города. Но, как полагает его сестра – Наташа, – вёл себя всегда вполне адекватно… Она и знать не знала о письмах к тебе и до сих пор думала, что причиной потери рассудка брата стала смерть его новой пассии… На его глазах её сбила машина… Ну обо всём тебе расскажет Наташа… Она сама на меня вышла, когда поняла, что тянуть некуда и брату нужна помощь специалистов… Так вот: всему своё время… На работу тороплюсь… Ты как, нормально?

Александра была в порядке. Ровно до того момента, пока из кабинета не вышел Владимир. Боль сдавила в области грудины и долго не давала ни глотнуть, ни продохнуть. Взяла себя в руки. Ждала…

После общения с Ильёй, врачами было принято решение оставить его в стационаре.

– Подозреваю кататоническую шизофрению, – озвучил Семён, – Он слышит меня, понимает, но чрезмерно возбужден, резок в движениях, не контролирует тело…

Следующим утром Александра решила поговорить с Ильей сама. Она вошла в палату. Руки Ильи были в кровавых царапинах. Наташа сидела рядом и что-то приговаривала ему на ушко. Илья казался дезориентирован… не скоро он заметил Александру. Она села напротив него на корточки и заглянула в глаза. Зрачки были расширены. Он постоянно норовил чесать и без того расчесанные руки.

Илья долго всматривался в лицо Александры, и на мгновение, словно признал в ней кого-то знакомого, замер… А дальше, его как будто током било: трясло, стал буквально рвать на кистях кожу, кричал…

…У Ильи не было подобной реакции ни на одного другого врача клиники и поэтому Александру, конечно, не закрепили за Ильёй.

– Его руки разодраны…

Владимир тяжело вздохнул. Он понимал, что супруге нужно выговориться, но так трудно было переключиться на эту тему, после того, как хорошо поужинали и уложили дочь спать.

Александра продолжила:

– И в письме он писал про то, как девочка расцарапала руки мне… Не понимаю… Мне нужно с ним говорить. Я смогу его понять!..

– А что с той девушкой, которую сбила машина?

– Не знаю. Но не думаю, что это причина… – глядя в стену ответила Александра, – Он сам в письмах расскажет о своей болезни. Нужно перечитать вдумчивее… Нужно подождать, пока он сладит с телом и сможет снова писать!

– …

Но контролировать тело Илье было трудно и хоть, спустя месяц, он и стал собраннее, на предоставленных листах он ни писал, ни рисовал. Александра пыталась найти зацепку и вникала в каждую деталь, рассказанную Наташей о жизни Ильи, но по рассказам, никаких психических изменений с ним не происходило до гибели той самой девушки. А о письмах Наташа и не догадывалась, а когда прочла одно из них – была ошарашена.

– Как? Он казался счастливым рядом с ней… И жил тобой? Нездорово, параноидально жил тобой? В несуществующих реалиях?

Это был выходной день. Владимир копался в гараже, Александра замешивала тесто для пирога. Дождь стучал очень мелодично, и Александра как будто погрузилась в эту мелодию всем своим существом и поэтому не сразу заметила, как вернулась из шахматной школы дочь.

– Ма-а-ам! Тебе письмо от незнакомца!..

Александра села в гостиной на пол и немедля разорвала конверт, на котором, по обыденности, не было адресанта. Возможность рождения всякой мысли было пресечено на корню.

«Мы вернулись домой… У нас есть дом, ты вспомнишь его и полюбишь…Путешествия и дороги утомили…

Ты не узнала соседей. Не страшно. Главное, что я с тобой, а меня ты чувствуешь, знаешь, помнишь.

После серьезной работы над чисткой дома, мы сели во дворе на газон с бокалами… сока… Ты любишь пить сок из бокалов. Только вишневый, чтобы, как в детстве: будто вино.

Я смотрел на тебя. В каждой твоей морщинке, в каждой черточке лица я вижу всё ту же девочку с причудливым курносым носиком и язвительными глазками. Вечность – это память. Нет… не бывает страшной старости, душа моя! Бывает вечность: красивая и чувственная. Я не буду больше убеждать тебя в том, чтобы ты не боялась старости… Ты всё чувствуешь сама, а капризные недовольства морщинами – просто игра. Снова игра…

Дома у нас нет никого. Ты не любила кошек, а собаку мы не удосужились завести. Детей тоже…

Ты призналась мне, что всё-таки хочешь дом… постоянный… Ну, это и правильно, а путешествия тебе пошли только на пользу.

Можно ещё дачу построить! Только сперва вернемся к работе.

Ты рассказала мне свой сон. В рай заглянула во сне: перед тобой с каждым шагом открывались ворота, за которыми были райские пейзажи… Но ты не входила ни в одни и радовалась, что однажды сможешь не только смотреть мельком, а обходишь и прочувствуешь… Особенно тебе понравились ворота, за которыми всё было сотворено из лепестков: голубых, розовых, желтых, зеленых, сиреневых… Там виднелся крутящийся на облаке трон из цветов… Огромнейший трон и ты знала, что он для тебя… А в отражении одного из лепестков ты увидела себя: гладкокожую и с детской улыбкой… Ты вспомнила эту улыбку…

У тебя красивые сны. Любуйся ими… Дороги оживили нашу историю… А дома будет хорошо».

Александра смотрела на размашистые буквы и думала… Нет. Не собрала мысли.

Владимир отвез её в клинику, но к Илье ей заходить не посоветовали по причине того, что последние три дня приступы обострились и ему очень тяжело дается хоть на время взять под контроль собственное тело и голос.

– Письма он сам бы на почту не смог относить, – искала ответ Александра, – Илья играет. Пишет эти письма, чтобы напоминать о себе, но сам предпочитает не видеться и не говорить. Это месть: глупая и детская!.. То есть, он пишет, сестра – отправляет, а врачи видят, что он не то, чтобы письма слагать, – двигаться толком не может.

Владимир молчал.

– Нет, болезнь есть: сам факт его поведения. Но не та болезнь, о которой мы думали прежде. Это фанатичная зацикленность… То есть способом, смыслом стала причастность к моей жизни. В письмах я могу узнать только то, насколько хорошо развита у него фантазия и визуализация того, чего нет. Но не саму суть.

– …

– Что думаешь?

– Тебе нужно отдохнуть… Завтра подумаем.

– ?

– !

Александра проснулась рано. Владимира дома не было. На телефонные звонки он не отвечал. Воскресный день – не её рабочая смена. Дочь ещё спала.

Женщина достала все письма и разложила их вокруг себя на полу.

«Урвать хоть какой-то упрек. Смысл» – была цель.

…Снова и снова она перечитывала письма Ильи и чем больше читала, тем более ярко представал он в памяти таким: дрожащим, нервным… играющим… Нет. В письмах были истории. Истории человека, окончательно утратившего связь с настоящим. Не кататоника письма…

…Александра проснулась в своей кровати. Она даже не помнила, в котором часу вернулся Владимир и как перенес её на кровать. Нужно было собираться на работу. Допивая кофе, женщина увидела на холодильнике записку: «Любительница писем сегодня всё поймёт».

Какие только мысли не посетили голову Александры по дороге на работу. На время она даже почувствовала себя в руках паранойи, предположив, что записка на холодильнике – дело рук автора писем. Узнанный почерк мужа утешил.

В коридоре около кабинета Александру ждал Владимир.

– Готова?

…Владимир не торопился начинать рассказ и только колко улыбался. Александра положила свою ладонь в ладонь мужа и попросила без слов: «не тяни».

– После нашей свадьбы Илья переехал. Но причина не та, о которой ты думаешь. Его приняли на стажировку в какую-то фирму, о которой он и мечтать не мог… Как говорит Наташа, тебе рассказать хотел, но ты никак не могла найти в своём графике времени для него… Не будем отрицать: это было так…

Владимир пристально посмотрел на супругу: слушала и слышала.

– Ну, а узнав, что ты не пригласила его на свадьбу, – окончательно разочаровался в вашей дружбе и уехал себе спокойненько…

– Но пригласительный… я для него заказала специальный пригласительный…

– Саша! – прервал Владимир, – Мы же оба понимаем, что это всё чушь! Какие пригласительные?.. Дальше: Илья знакомится на работе с девушкой. Влюбляется. Наташа говорит, что дело шло к венчанию, но… Машина сбила… и она, действительно, умерла у него на руках… Я не психолог, но думаю, что именно поэтому он так раздирает себе кожу на руках… Воспоминания – невроз –  зуд… Да. Он потерял рассудок… ну, или как оно правильно называется?..

– Письма? – торопилась понять Александра.

– Нет. Писем он тебе никаких не писал и не собирался!.. С письмами вот что…

Владимир встал из-за стола и начал расхаживать по кабинету, напоминая своим видом мистера Ватсона.

– Если есть желание, то можно выяснить: откуда всё-таки пишут… А можно и не узнавать, если есть во что красиво поверить… – это был камень в огород Александры. Понятно. – Мне не пришлось заниматься расследованиями, потому что автора писем без адресанта знали в почтовом отделении все… Даже так… Это престарелый мужчина, живущий в двух кварталах от нас. И надо же, его зовут Ильёй! Он пишет сюда письма уже давно… Я съездил к нему…

– ?

Владимир приоткрыл кружевную шторку на окне: о чем-то задумался и ненадолго прервал повествование, но это «ненадолго» для Александры казалось длиною в «круг по циферблату».

– Этот старик живет один. Он пишет письма своей гражданской жене, которую боготворит и лелеет в памяти. Она пережила инсульт в 30 лет. Последствием стала прогрессирующая амнезия… Она помнила выборочно, отрывками. Это было большим стрессом для них обоих… Он действительно отправился с ней по миру… Всё, что он писал якобы тебе, было посвящено ей! Он напоминал, рассказывал то, что они пережили…

Владимир нахмурил брови, словно приводя в порядок свои мысли, и продолжил уже более связно:

– Она с каждым днем помнила всё меньше и меньше… А в один день забыла и его… Он был рядом всегда: когда она забыла, как держать вилку, как и куда ходить по нужде… А потом он сломал ногу… Поскользнулся, когда торопился со связкой шариков к её дню рождения… Объявились соцслужбы. А там – племянники её нашлись. Сняли дом, в котором сейчас живём мы и наняли ей сиделку… А он на костылях приходил к ней, пока племянники не запретили ему даже близко подходить к этому дому.

– Почему?

– Они сочли его за нищего, которого из жалости смотрит в их доме та самая сиделка. А он ничего не смог доказать… Оставалось только писать ей письма и надеяться, что они будут прочитаны для неё вслух… Скоро надежда растаяла по причине смерти адресата…

– А он не знает?

– Знает, конечно… Но в помощи психотерапевтов не нуждается, это тебе я говорю. Как ты просто читала «сказки», так он просто вспоминал на бумаге. «Пишу…» – говорит, – «и как будто заново проживаю то счастливое время… как будто чувствую её… Не знал, что в этом доме теперь кто-то живёт. Не подумал. Прошу прощения. Больше вас не потревожу»… Виноватым себя чувствовал…

Александра глубоко и тяжело вздохнула. Было стыдно, было неловко, немного раздражительно, а затем – легко.

– Ты представляешь себе такое дело… – словно исповедь, начала просветленная одним мигом женщина, – Как оно всё воспринялось мной… Оксфорд… Разве я мечтала об Оксфорде? Нет… это интересно и красиво для всех и каждого, и я приняла на себя то, что хотела принять: сказку… Ах-ха – засмеялась, – теперь зато понятно, откуда взялась тайга, ружьё и дед Иван… Боже… Как можно всё примерить на себя, даже если размер не подходит категорически!.. Списывала неточности на обостренную оторванность от реальности…

– Я не психолог… да и плевать на все эти учения: говорю, что чувствую, а я тебя чувствую! Голод духовный посредством вины перед Ильёй привели тебя к желанию понимать неверно… Точнее, к нежеланию понимать верно, замечать противоречия. Как глоток воздуха были тебе эти письма, где ты была всецело и всем!..

– Знаю, что я для тебя всецело и всё, Владимир… Но ты прав. Мои мысли понимать следует именно так…

Александра села за стол и двумя руками накрыла голову.

Владимир присел рядом и, положив голову на колени супруги, подвел итоги:

– Моя вина велика! Очень… Я тоже хочу сказку для тебя. Мы-то исцелимся… Да и ты была права: Илье действительно нужна была помощь – ему помогут, даст Бог… Старику этому я позволил писать письма на этот адрес, если ему захочется, но он обещал прийти к нам в гости лично и рассказать тебе много «сказок-историй», которые прожил… А ты уже послушаешь их по-другому. Свободнее… Так вот… – Владимир поднял на Александру язвительный, но добрый взгляд, – Простите меня, доктор?..

Дитя

Всевышняя духовность полнит плоть?

И не попустим грех, что пал намедни?

Над нами, с нами и за нас Господь?

Уже не вера, но ещё не сплетни…

Изводит мысль о том, как краток век,

Изводит здравый дух хмельное зелье

И зов сердечный: «Добрый Человек»,

Уже не честь, ещё не оскорбленье…

Сторонники красивых небылиц

Мы как угодно помним о бывалом,

Друг к другу через занавес границ

Уже не с пулей, но ещё с оскалом!..

Не прижилось адамово ребро!

Не от того ль смирение стращает?!

Искусы: похоть, власть и серебро

Уже вершат, ещё не насыщают…

Всевышняя духовность полнит плоть?

Не повторится грех, что пал намедни?

Над нами, с нами и за нас Господь?

Уже не вера, но ещё не сплетни…

«Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мат. 18:3).

Мудрее, наверное, в чувствах… это я про детей. Мудрость в честности. Ой, сто раз подумайте, прежде чем назвать малютку «несмышленышем»!

Что так восторгает в невзрослых людях? Правда. Им ни к чему сдерживать слезы, когда обидно; они не боятся непроизвольного искажения лица, когда кусают лимон; забывчивы в обидах и «горестях»: плачу – смеюсь. Капризны, потому что не могут идти против чувствования: хочу именно это. Конечно, мы отучим их от подобного рода «глупостей»… скоро… Не останется и следа… Нет, останутся… только следы: сны, внезапные порывы пошалить, ну и конечно – глаза матери… Спасение в этих глазах и истина: мы ангелы, мы дети…

Набрать бы целые карманы конфет… да шоколадных… и выйти к ребятне!

– Эй, малыш, научи меня засыпать рано, спать не тревожась, не думать скверно, смотреть не подозревая!

Как многослойный торт тяжела от пропитки: знания, правила, истории, опасения. Я знаю, что не так, поэтому всё внутри содрогается, когда слышу: «Никому не верь, дитя!», «Это не твоё дело!», «Ни у кого ничего не проси!».

Дети, они чувствуют, что красота и благо гнездятся в душе каждого иного. Они доверяют, потому что хотят доверять, и им искренне интересна жизнь всякого, кто вошёл в их историю. Это истина, которую они взяли с собой из ангельских обителей, которую прихватили во чрево матери и которую всё ещё крепко держат здесь… будучи в живых.

Что ж это такое? Любим и веруем, но подобно ревнивцам лишаем их истины! Да, мы даруем им знания и красивую земную мораль – хорошо, но!.. Мы учим жить так, чтобы восприятие порождало уныние; допускаем одиночество и отрешенность… Важно, что скажут люди, но не важно, как и что творится в судьбах тех самых людей!

Дети… принимают всё как должное, как единственно верное, идеальное. Благодарность есть свет в сути человека, а дети благодарны: вороне – за то, что она смешно прыгает по подоконнику; солнцу – за то, что щекочет носик бархатными лучиками-пальчиками; маме – за тепло и за молоко; дождю – за то, что капает… и хорошо от этого… Дети сами не знают, за что они благодарны и кому. Мы же – знаем, кому и чему ДОЛЖНЫ быть благодарны… но УЖЕ не чувствуем. Не чувствуем… и учим, учим, учим! Душа, не лишенная врожденных истин, облагороженная опытом, видением и памятью, мудрость постигшая – совершенство!

«Братия! Не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор. 14:20). Принимаю. Принимаю, ибо для меня – это истина: быть проводником в этом мире для вновь родившегося; показать ему благообразный мир; дать советы добрые и ценные, дабы укрепить то, что от природы дадено, и подарить силу разумения.

…А они смеются… корчат рожицы… лопочут… Их дух ещё в пелене чистой, в пелене истины. Чувствуют…

Ах, а мне бы горсть конфет да во двор: может, научат?..

«Пустите детей приходить ко мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него. И обняв их, возложил руки на них и благословил их» (Мар. 10:13–16, Лук. 18:15–17).

Пятеро за столом

Там, куда указуют персты,

Послесловие… Последействие…

Тишь без тщетной мирской суеты,

И обещано благоденствие…

Там меча не подымет народ,

И любовь обуздает воинственность!

Там за гранью великих высот

Во спасение царство возвысилось.

Там, где вера – венец красоты

Ни порока, ни смерти, ни бедствия…

…Там, куда указуют персты,

Послесловие… Последействие…

Пятеро за круглым столом. В тусклом оранжевом свете виднелись лишь лица собравшихся и, собственно, сам стол.

Лина залпом выпила крепкое вино из хрустального бокала и нарушила тишину неизбежной исповедью:

– Хороший хрусталь… У нас такие бокалы в серванте стояли… из них пили только по особым случаям и особые гости.

Лина вытянула руку с бокалом вперед и прищурила левый глаз, бордовый блеск капель вина на дне подарил эстетическое наслаждение. Но присутствующие никак не отреагировали на сие действо: они ждали слов. И Лина, шумно выдохнув, продолжила: – У меня была красивая жизнь! Всё кругом было красивым… Мой отец был профессором психологических наук, а мать преподавала в университете философию. У нас была огромная пятикомнатная квартира с настоящей столовой и просторной гостиной. Я росла в окружении нянечек и воспитателей… Не помню, чтобы моя мама когда-нибудь возилась по кухне или прибиралась: каждому своё! Я чувствовала своё превосходство над теми, кто подавал мне манную кашу к завтраку или заплетал мне косы. Конечно, я позволяла себе разговаривать с этими людьми без уважения и лишних прелюдий… Если мне подавали что-то, чего мне не хотелось – это тут же оказывалось на полу, и мне нравилось смотреть с высоты детского стульчика, как взрослая женщина на корточках вытирает с пола то, что недавно другая женщина тщательно перемешивала в кастрюльке… У меня были все игрушки, которые только может пожелать маленькая леди: фарфоровые куклы, замок для кукол, бархатная цветная бумага и прочее… Я не нуждалась в друзьях-сверстниках: ни с кем не нужно было делиться своими игрушками, потому что со мной играли взрослые… Я знала, что мои родители достигли неких высот, до которых тем, кто варит каши и вытирает полы, не добраться ни в жизнь! Иногда наши прислуги (мне очень нравилось произносить это слово) приводили с собой своих детей, потому что тех, видишь ли, не с кем было оставить. И эти дети были такими же жалкими, как и их родители: молчаливые, некрасиво одетые… И мне жутко не нравилось, когда они смеялись и радовались жизни, потому что я знала, что у них нет на это причины, повода, права!.. Поэтому я восстанавливала справедливость и всякий раз напоминала этим детям: кто они и чего стоят. Мне нравилось наблюдать за тем, как их мамаши перекашивались в лицах от злости и обиды, но никогда ничего не смели мне сказать, потому что мои родители им хорошо платили за их глупую работу!

…А папа возлагал на меня большие надежды, а мама просто любила, как могла: сухо, но честно. В юности у меня не было много поклонников, потому что все они чувствовали, что я не их поля ягода, но меня это не тревожило. Я дважды в год ездила на море и там веселилась, как могла (а могла я позволить себе многое). Ах, как же здорово вспоминать: танцы, рестораны, украшения… Всё было красиво!..

Лина замолчала, и лицо её застыло в кривой усмешке.

– И это всё? – нарушила тишину Анна – остроносая женщина лет тридцати, сидящая напротив, – Всё, что Вы можете рассказать о своей жизни? Ничего не было больше?

Лина явно была недовольна замечанием незнакомки, но своё недовольство выразила только огрызающимся взглядом.

– Хорошо училась в школе, поступила в университет (сперва мне сказали, что не поступила, но папа уточнил – и информация оказалась ошибочной). Нет, не подумайте, что я была глупее кого-то! – словно оправдываясь перед собой, воскликнула Лина. – Тогда все находили себе место согласно статусу отцов!.. Филолог… Я устроилась на работу в серьёзную литературную газету, где проработала десять с половиной лет… Родила сына… Всё как у всех.

– Нет, не всё как у всех! – заметила Анна. – Вы пылко рассказывали про своё ограниченное детство, проведенное за унижением всех и вся, а про своё дитя рассказать не сочли нужным! – Анна явно негодовала. – У Вас всё?

– Кто ты такая, чтобы говорить со мной так?

– Оставьте эти самохвальные возгласы, а лучше ответьте мне вот на какой вопрос: у Вашего сына тоже были «прислуги»?

Лина сделала вид, что вопрос не к ней, и тогда Анна сама ответила:

– Нет… Не было у Вашего сына никаких прислуг! И наверняка он не рос в пятикомнатной квартире, где есть столовая и огромная гостиная! И из игрушек у него наверняка были только солдатики, подаренные каким-нибудь Вашим собутыльником!

Лина наливалась гневом до самых краев сути, но Анна не умолкала:

– Море, веселье? Со скольких лет Вы стали пить до полной дезориентации?.. Отцовские заслуги в виде квартиры, дачи и прочего были проданы за гроши?

– Ну не стоит так… – вмешался мужчина пятидесяти лет по имени Рауф, – это жестоко…

– Это правдиво! – как отрезала Анна и снова обратилась к Лине. – Я не права? Права! После смерти родителей Вы сочли, что квартира слишком велика для Вас и наверняка невыгодно продали… Деньги прогуляли и снова продали уже не шикарную жилплощадь! В итоге, где вырос Ваш нежеланный сын?

Лина хотела встать из-за стола, но знала, что это невозможно и ей ничего не оставалось, кроме как отвечать на все эти вопросы, как и было велено:

– В однокомнатной квартире… Но мой сын был желанным, и я любила его!

Но Анна как будто не слышала этих слов и хладнокровно продолжала «допрос»:

– А работа в литературной газете наскучила, ибо требовала ответственности, и посему пришлось Вам с неё уйти… и устроиться?..

– Сторожем в школе…

– Прекрасно! Подытожим: поколениями до меня были достигнуты определенные высоты – пародировала голос Лины Анна, – но уже в детстве я дала всем понять, что не смогу приумножить или хотя бы сохранить маломальскую часть данного. Я ела, пила, плевала в ладони, подающие мне хлеб, и в этом была красота! Но случилось ужасное: всё стало на круги своя, и я получила то, что заслужила за СВОЮ историю: опухшее от дешевого вина лицо, покупные салаты из пакетов (а готовить я не умела ибо «не по статусу»), и забытье… Или Вы дороги кому-то?..

– Сыну!

– ?

Лина долго смотрела на Анну, словно пыталась убедить в том, что имеет право на надежду, но, в конце концов, ослабла, и слёзы горечи впервые пролились из её тусклых глаз.

Все молчали. Успокоилась и Анна. Утешать Лину никто не стал: незачем.

Свет по-прежнему предавал эмоции и равнодушие на лицах собравшихся.

Нужно было продолжать, потому, как тишина становилась всё весомее и весомее. Понимали все, но каждый старался оттянуть момент: опущенные глаза, собранная мимика.

Не выдержал Рауф:

– А я своё детство красивым не могу назвать… Мать и отец разбились на мотоцикле, когда мне было четыре. Меня и двух братьев забрали в детский дом… Дом, где каждый на виду… Скрипящие, полуразваленные двухъярусные кровати, немытые окна, да ещё и с решетками; голод: не хватало хлеба, не хватало компота, не хватало тепла… Мы с братьями решили бежать и нам это удалось.

Рауф замолчал, прикрыл глаза, словно проматывал в памяти все подробности тех дней, и, раскрасив длинное сухое лицо странной усмешкой, продолжил:

– Сбежали мы, конечно, домой. Дом принял нас… Помню, как замерли мы у калитки, и дыхание наше замерло: ветер свистел над трубой, у порога над крылечком шевелил усами неспелый виноград, на траве лежал мамин халат, который она повесила сушиться на веревке перед последним уходом из дому… Старший брат заплакал, и мне стало неловко… Мы забрались через окно в кухню и стали рыскать по шкафам. Очень обрадовались засохшей буханке белого хлеба: разделили его по-братски. Нашли малиновое варенье, но не знали, как открыть банку, поэтому разбили её на столе и обмакивали в малиновой гуще хлеб. Мы были счастливы в тот момент – точно! А ночью мы забрались на холодную беленую печь и грызли сушеные груши. Разговаривать не хотели, но я уверен, что мысли у нас были общими… Ну а под утро нас, конечно же, вернули обратно в детский дом. Я помню, как в полудреме услышал, как у двора остановилась машина, и тут же разбудил братьев. Мы врассыпную бросились по дому. Я ринулся к окну, но успел выскочить только наполовину, и меня за ноги вернули обратно.

Рауф недовольно сморщил лоб, будто словил себя на неверной или ненужной информации.

– И во что же вылилась Ваша обида на судьбу? – осмелилась прервать недолгое молчание Анна.

– В страх! – Не медлил с ответом Рауф. – Я боялся бедности, я боялся стать хоть на время для кого-то ненужным… Моих братьев из детского дома забрал дядя, но меня не забрали, объяснив, что дядя попросту не сможет прокормить всех нас. Это было очень больно! Остаться наедине с горем можно, когда ты один; делить горе с теми, кого оно коснулось – проще и вернее… Но я остался один. Мне было очень жаль себя… Помню, как спустя год к нам в детский дом привезли белокурого мальчишку, который то и дело мочился в штаны и плакал. Я почувствовал какую-то лёгкость, превосходство что ли… Подошёл к нему и, тыча в его дорогую хлопковую рубашку пальцем, повторял: «Ты жалкий маменькин сынок, здесь ты не нужен никому!» Мальчик перестал плакать: то ли испугался меня, то ли обдумывал мои слова…

А то чувство превосходства мне стало наркотиком… Я часто тешил себя тем, что показывал слабакам их место. В зрелом возрасте эта отрада мною скрывалась: я давил на больное тонко, дипломатично, якобы ненароком… Я узнал, что мои братья живут в деревне, в которую забрал их дядя.

Рауф засмеялся:

– Я одел свой лучший костюм и приехал на могилу матери в её день рождения. Приехал даже не к ней: я знал, что братья будут там… Они были в протертых штанах, неглаженых рубашках, рядом с ними стояли такие же непутёвые женщины, и я снова почувствовал радость превосходства. Мы поговорили о том, как я хорошо устроился, а когда они пригласили меня на ужин – я равнодушно отказался, сказав, что не имею на это времени.

…А ещё я любил женщину! – будто осенило Рауфа; Я встретил её уже в зрелом возрасте, когда точно знал, какой должна быть женщина рядом со мной… но ей было мало моего внимания… Она была танцовщицей в цыганском ансамбле. На моё тридцатилетие друзья сделали мне сюрприз и пригласили в ресторан, где мы отмечали, цыганский ансамбль. Я не особый любитель сюрпризов, но этот мне понравился, и причиной была она… Черноглазая, стройная, улыбчивая; она покорила всех! Все собравшиеся мужчины не отводили от неё глаз, но она улыбалась мне! Я заплатил ансамблю, чтобы они остались до конца торжества, и попросил её присесть рядом со мной к столу. Я помню, как она опустошала бокал за бокалом, и выпитое красное вино красило её щёки и губы. Она много танцевала, и я поймал себя на мысли, что беспокоюсь: как она будет чувствовать себя завтра после этих плясок в винном угаре…

– Вашу пассию не Линой величали? – ехидно поинтересовалась Анна, но Рауф решил продолжить в режиме монолога – не ответил.

– Когда мы стали жить вместе, она ушла из ансамбля – это было одним из моих условий. Я любил её, я любовался ею. Мне нравилось возвращаться домой, осознавая, что она ждет. Но этот рай длился недолго. Она стала меняться на глазах: могла не расчесывать волосы целый день, если не собиралась выходить из дому; стала курить; улыбалась редко и неестественно. Однажды мы с товарищами после работы решили отметить сделку у меня дома, и как же мне было стыдно, когда она встретила нас в спортивных штанах, явно великих ей по размеру, и в рубахе, запачканной ни то вареньем, ни то соком… Друзья тоже были удивлены, ведь там, в ресторане, они помнили её совсем другой: яркой, страстной, роскошной… Потом она призналась мне, что нуждается в работе, и я позволил ей найти работу по душе. Мне было интересно, вернется ли она к прежнему образу жизни, или выберет нечто более стоящее, но она разочаровала меня, избрав танцы в ресторанах. Да, она стала выглядеть как прежде: красила губы в красный цвет, лила на себя цветочный парфюм, возвращалась с блеском в глазах, но мне было горько, что этот блеск зарождается не со мной! Я понимал, что она принадлежит всем и не видит счастья по-иному… Конечно, это выводило меня из себя: я провоцировал её, ждал какого-то признания, подозревал… даже ударил однажды… Она не могла понять одного: я никогда не был избалован любовью и теплом… Рос один, боролся один, и теперь, встретив человека, с которым собирался строить всё по-своему, этот человек лишь возвращается ко мне, но не отдает мне всю свою любовь.

– Какая откровенная чушь!

– Снова Вы, Анна?! – вспылил Рауф, даже не взглянув в сторону, откуда раздался возглас.

– Конечно я!.. Но всё-таки прошу продолжить!

– Я попросил товарищей с работы сходить в ресторан, где она должна была выступать, дабы убедиться в обоснованности своих подозрений… В тот вечер она вела себя крайне непристойно: танцевала вульгарно, позволяла дотрагиваться до себя, вызывающе хохотала. Я был унижен – конечно, ушёл.

Рауф, после досадного повествования, всё-таки улыбнулся и добавил:

– Но в моей жизни было полно веселья, роскоши, красот! Я всё помню и за всё благодарен…

– Оправдался он! – Завершила Анна. – Ладно, полагаю, что в данном случае обсуждения неуместны.

– Почему же – Если Вам есть, что добавить – прошу!

– О, Рауф! Вы так хотели убедить всех в том, как несчастны, обижены, что навряд ли от моих замечаний что-либо изменится.

– И всё-таки! – Едва сдерживал неприязнь Рауф.

Анна засмеялась.

– Хорошо, расскажу о том, как это вижу я… Действительно, Вы столкнулись с трагедией в своем детстве, оставшись без родителей. Вас осталось трое. Вы все были в одинаковых условиях. Ваш дядюшка забрал из детского дома только двоих? Он выкормил, вырастил, избавил от многих лишений двоих Ваших братьев! Но Вы не были рады этому, ведь куда лучше, когда страдают ближние. Разве Вы думали о возможности найти приют в доме дяди? Нет… Но когда такая возможность выпала на долю Ваших братьев, Вы возненавидели всех и вся.

– Я был ребенком!

– Это правда… И это многое попускает. Но ведь Вы рассказывали нам свою историю, жалея себя и обвиняя братьев, будучи взрослым мужчиной!.. Все мы жалеем себя – неизменно… Но! Что мы имеем дальше? Вы признаетесь в том, что испытывали радость, унижая других…

– Это было признание греха! – вступилась Лина.

– Не-е-т! – обрезала Анна. – Признание не предполагает оправдания, но предполагает раскаяния! Даже рассказывая о том, как он издевался над плачущим мальчиком в детском доме, Рауф объясняет нам причину сего поведения, хотя никакой причины взрослый человек на то не найдет! Мне даже страшно подумать, как нужно относиться к матери, чтобы приехать к ней на могилу, дабы показать превосходство над братьями!.. И женщину эту Вы не любили!..

– Позвольте, но этого Вы знать не можете! – ударил кулаком по столу Рауф.

– Да? Вы же знаете, то я права! Не знаете? О-о-о… Ну тогда объясню: Вы начали свой рассказ о любви с фразы «Я точно знал, какой должна быть женщина рядом со мной!». Рядом с Вами – Вы выбирали себе очередную составляющую будничности, которой могли бы позавидовать друзья. Это Вы сами сказали, зачем-то заметив, как «все мужчины не сводили с неё глаз, но она улыбалась мне!». Мне! Мне!.. Вы так хотели верить в собственную исключительность, что заставили её бросить танцы ради Вашего спокойствия о том, что её красота – Ваше богатство, которое можно демонстрировать коллегам по работе, пригласив их на ужин. И конечно, Вам не по нраву пришлось её увядание.

– Она вела себя распущенно! – Подал голос ещё один мужчина за столом, доселе не участвующий в диспутах, и почему-то не раскрывающий глаз. – Он хотел избавить её от грязных развлечений и недостойного поведения!

– Извольте! – Рассмеялась Анна. – Недостойное поведение заключено в цыганских танцах? Мне всё стало ясно уже на моменте, когда Вы, Рауф, заметили, как подозревали её, как провоцировали, как хотели выудить признание в каком-то пороке. Вы ждали от неё этого, просили её об этом, а значит что?.. Значит, Вам нужно было утешение в том, что творили сами, не так ли – Она была у Вас единственной?

Рауф явно не ожидал вопрос и потому растерянно задергался на месте.

– Узнав Вас, не трудно понять и причины Ваших действий! Чтобы внушить себе, что Вы безукоризненны, по-прежнему преданы, нужно было убедить в этом и того, кто рядом. Так Вы признаетесь, наконец, что она была у Вас не одна?

– Но только после того, как перестала ухаживать за собой, демонстрируя, как я неинтересен ей, как не заслуживаю её красоты!

– Верите в это – значит, нет никакого смысла говорить с Вами дальше! – Отчетливо проговорила Анна и устремила на Рауфа взгляд, полный непрощения и осуждения. – Но Вы всё ещё верите, что можете быть прощенным, и только по этой причине будете каяться: не во имя истины, но во спасение себя!

Рауф действительно боялся неизвестности, ожидающей его. И всё время думал только о том, как можно оправдаться в том, что тревожило.

– Я был с другим человеком. Был.

– С человеком?.. Почему Вы так сказали?.. О-о-о! – Анна закрыла лицо руками и, не разжимая ладоней, добавила, – Мужеложец!..

Все надеялись, что Анна зашла слишком далеко в своих обвинениях, но Рауф не опроверг данное заявление, но добавил:

– Моя судьба не во власти Вашего осуждения! Я верю в то, что говорю, а значит, я прощён!

И снова тишина. Лина долго боролась с желанием, но всё-таки потянулась за бокалом вина. Рауф расстегнул пуговицы рубашки, и стало видно, как при глотании слюны, пульсирует кадык. Мужчина, который сидел с закрытыми глазами, время от времени вздрагивал и поворачивал голову то вправо, то влево, словно ощущая чье-то угрожающее присутствие. Никто не знал, что было за спиной этого мужчины, потому как никто не знал, что таилось за их спиной: темнота кромешная, а свет – только над столом… круглым столом. Анна успокаивалась, глядя на трепещущий огонёк свеч, и иногда проводила указательным пальцем сквозь согревающую стихию. Ещё над столом виднелась кудрявая макушка маленькой девочки. Правда, девочка не могла усидеть на месте и потому периодически спрыгивала с высокого для неё стула и пропадала в темноте. Когда малышка в очередной раз скрылась из виду, мужчина, предпочитающий сидеть с закрытыми глазами, бархатным баритоном прервал молчание: – А я вот не уверен в том, что могу быть прощён… Пётр – моё имя… Сколько себя помню – всегда чего-то опасался, чего-то ждал, чем-то был недоволен… Гордый был очень… Воспитывала меня мать, потому что отец обзавёлся другой семьёй. Помню, как будучи мальчишкой (лет шести-семи), я поссорился с классным руководителем, отказавшись убирать в школьном дворе листья. Тогда учитель отчитал меня при всём классе и предупредил всех ребят, что я ненадёжный товарищ, считающий себя лучше и выше каждого. Я не принял это близко к сердцу, но ребята перестали со мной разговаривать, а когда закончились занятия – одноклассники подкараулили меня и высыпали на голову мешок палых листьев. Отряхнувшись, я оглянулся и увидел, что из окна учительской за всем этим делом наблюдал, улыбаясь, мой классный руководитель. Я был разгневан и пообещал себе: во что бы то ни стало отомстить!.. Мы жили в деревне, где все друг-друга знают, все соседи. Дом моего учителя находился на самой окраине деревни. Там же – его конюшня. Ночью, когда мама уже спала, я выбрался из окна в огород, чтобы не услышал верный сторожевой пёс, и огородами ринулся к дому учителя. Была холодная ночь, но меня согревала жажда мести. Я бежал и предвкушал, как одержу победу в этой игре интересов… Я поджёг конюшню учителя и, убедившись, что пламя глотает метр за метром, полный гордости вернулся домой… Все только о том и говорили, как сгорела конюшня Семёна Ивановича – кажется так звали моего учителя, – а мне было отрадно. Хотелось признаться всем, что это я! Я совершил такой недетский поступок, никого не боясь! Но не признался… За ужином мамка рассказала мне, что Семён Иванович не смог спасти свою лошадь, а лошадь эта была его старым другом… «Породистая», – сожалела мама, – «Это лошадь его дочери…». Как оказалось в последствии, все знали, что дочь Семёна Ивановича не могла ходить, и чтобы девочка не боялась операции и имела веру в выздоровление, отец исполнил её мечту – подарил лошадь, пообещав, что однажды девочка обязательно станет хорошей наездницей… Конечно, я был испуган… то ли из-за несчастия, которое принёс в дом учителя, то ли от страха быть разоблаченным. Но никто ничего не узнал… Операция, кстати, не поставила на ноги дочь Семёна Ивановича…

А я жил дальше… Поступил на теологический факультет… Хотел найти ответы на вечные вопросы. Хотел утешения. Моя мама перед смертью призналась, что чувствует холод и то, как греховность пожирает клетка за клеткой её плоть и душу. Я был напуган. Конечно, можно объяснить, что всё это просто физиологические процессы, что страх перед смертью и предрассудки религии способствовали такому толкованию ощущений, но мама сказала так, как сказала!..

Я наглотался наук, теорий, истин, но утешения не постиг. Сомнения и волнения всегда были со мной… Я лгал, пил и ел не в меру, но молился и учил Заветы… А потом…

Пётр потянулся к стакану воды, который до этого никто не замечал, и, сделав два больших глотка, всё так же, не открывая глаз, продолжил:

– Однажды на Пасху, после исповеди, я вышел во двор храма, где служил батюшкой, подышать свежим воздухом и услышал, что меня кто-то окликнул. Я обернулся, но не сразу заметил того, кто говорит: на инвалидной коляске сидела молодая женщина и, искренне улыбаясь, обратилась ко мне:

– Благодарю Вас за добрые слова и прекрасную службу… Сегодня такой день!.. Спасибо Вам за то большое дело, которое Вы вершите с Божьей помощью!

И уехала… покатилась по тротуару в сторону сквера. А я остался на месте, глотая горечь какого-то внезапного стыда и страха.

– Прекрасный человек! – раздался рядом со мной голос брата Михаила, – Она пожертвовала на строительство этого храма все свои накопления, когда ей отказали в операции… Чтобы рядом с её домом был настоящий храм…

– А сколько пожертвовал ты, Михаил? – выплеснул горечь я, зная ответ.

– …!

Конечно, ни я, ни брат Михаил ни копейки не пожертвовали на сие строительство, но нас благодарит эта бедная женщина «за то большое дело, которое мы вершим… с Божьей помощью»…

Какое большое дело?.. Наверное, эта история не так впечатлила бы меня, будь женщина на ногах… Прошлое дало о себе знать.

Я ушел со службы, полагая, что так будет честно. Стал работать младшим медбратом в реабилитационном центре. Охотно выполнял любую работу… особенно грязную: мне нужно было наказать себя, усмирить. И первое время это помогало: чем больше уставал, тем больше я чувствовал лёгкость в груди…

Женился… – Пётр опустил голову, стыдливо разрумянился, но не заставил собравшихся долго ждать продолжения: – У моей супруги не было ног… Мы познакомились в реабилитационном центре: я ухаживал за ней во всех смыслах: помимо цветов, конфет и комплиментов, я дарил ей чистую палату, капельницы и уколы… Любовь?.. Конечно… но не совсем истинная. Моя любовь – это сострадание, опека, жертвенность, корысть.

Корысть… ибо я думал о себе, по-прежнему нуждаясь в утешении. Всё, что я делал, всё, о чём думал – было напоказ… Всё излучало: смотри, Всемилостивый, я не так уж плох! Но в это не верил я, а значит, никто не верил.

Супруга была счастлива со мной… Вот уж, что я знаю наверняка. Нет, я не был честным мужем до конца: измены и похоть не обошли стороной моей истории. И, конечно, я понимал, что с каждым днём мне всё противнее видеть своё отражение, слышать собственную ложь… Я, наконец, довёл себя до состояния, когда точно почувствовал, что на коленях перед жизнью…

А когда я оказался здесь… понял, что не могу открыть глаза, потому что боюсь. Меня, как и каждого из вас, сопроводили сюда со словами: «каждому по вере его»… А я не знаю, во что верил… верю… и страшно узнать правду…

– Это Ваше право, Пётр… – еле слышно отозвалась Анна, – но… могу лишь обещать, что это было бы лучше для Вас – решиться. Решите, во что хотите верить и тогда не страшно будет открыть глаза…

Пётр улыбнулся, и благодарно пообещал:

– Я постараюсь понять, во что хочу веровать…

Анна огляделась: слово за ней.

– Прежде, чем начать свой рассказ, я хочу, чтобы вы знали, что жизнь моя была порочной не в меньшей степени, нежели у любого из вас. Вообразите себе все самые страшные и подлые деяния – и это будет на моей вине.

– И Вы не расскажете? – удивился Рауф. – Мы все рассказали!

– Да! Но зачем? Разве нам дано было право слова для того, чтобы вспоминать эту грязь? Это самое важное, что было в жизни? Это наша тяжесть, вина… Оправдывать себя, точно так же, как и винить – нужно ли теперь? Лина… Вы оправдывали себя всю жизнь, закрывая глаза на суть пороков, но внимательно отыскивая несуществующую причину. Рауф… Вы были уверены в собственном превосходстве и пытаетесь увериться в том же здесь… Пётр… Не позволяли радости снизойти на Вас, ибо считали себя недостойным. Искали ответа у Бога, но говорили с собой… И теперь, здесь, всё осталось неизменным… Всё!

Я лишь хочу, чтобы вы не подумали обо мне, как о ком-то, кто чище, лучше или мудрее вас. Это не так. Я предупреждаю, что грешна, что уродовала будничность поступками и мыслями недостойными зваться благочестивыми! Знайте это!..

А рассказывать я буду о счастии жить!

Многого я не могу помнить в деталях: благодать от рождения, удивления от новоявленности… Но я знаю, что это было! Само собой разумеется!

Мои родители держали маленький магазин пряностей. Я помню, как насыщенный аромат впивался в грудь, стоило только войти… Перец, кардамон, карри, фенхель, базилик и прочее… Не «купи-продай»: имела место настоящая церемония выбора пряностей. Помню, как мать с улыбкой встречала посетителей, выражая интерес к их желаниям; дело отца – предложить лучшее, продемонстрировав многообразие выбора. Со временем я знала о специях всё и с неподдельным энтузиазмом помогала родителям в работе…

Помню свой дом: кирпичная многоэтажка… Утром солнечно было на кухне, а после обеда – в зале. Как здорово было проснуться зимой ни свет ни заря и тихонечко, чтобы никого не разбудить, идти на кухню заваривать чёрный чай и ждать пробуждения солнца… И как только – пробираться через длинную штору к окну и чувствовать скольжение по лицу и плечам солнечных лучей, прогоняющих мурашки озноба…

Помню, как любила: открыто и несдержанно. Как счастлива была ловить себя на мысли, что интересы и желания любимого многозначительнее собственных! Любовь моей жизни (как это теперь не банально звучит)… имела связь с музыкой… Мой человек играл на рояле. Ах, как он играл! Всем нам знакомо чувство катарсиса от услышанной музыки… в нужное время, в нужном месте, расслабившись, без отягощающих мыслей… Музыка возносила моё существо, вдохновляла! Я чувствовала, что прикасаюсь до чего-то Божественного, великого… и я сама становилась частью этого величия!..

Помню воду в озере… тёмную, но чистую… Помню холод, которым обвивали ноги проточные течения… А потом – забота ветра: высушить капли на теле…

Помню, как будоражат первые капли дождя, и как греет и веселит заставший врасплох ливень, когда чётко знаешь: не удастся сбежать.

Помню первую истинную молитву – за дитя… за рождение его здравым, за справедливость пути его… Молитва ежедневная, ежеминутная, как способ дышать, – одна долгая молитва на протяжении всей последующей жизни…

Помню, как пекла пироги к Пасхе, и как маленькие ручки помогали мне плести узоры, путавшись в липкой дрожжевой материи… Ах, как отчетливо слышен детский смех – голос счастья!

Помню землю… дышащую, живую… Как пахнет земля!.. Пряно, с легкой горчинкой… В этом аромате память: покорность, надежда, тайна, сила… У меня был свой огород, и я любила руками, без перчаток, проникать внутрь земли, перебирая в пальцах прохладу её структуры, ощущая запах самой жизни… И я думала, что это правильно предавать земле плоть человека после… Я знала, какой будет звук ударяющихся о гроб недр… Не могла помнить, но знала… Само собой разумеется!..

Анна усмехнулась, потому что заметила, что закончила историю с тех же слов, с которых начала…

«Неизменно… вот так и в вечности, должно быть, с чего начал – к тому и придёшь…»

За столом снова появилась кудрявая макушка.

– Кто там такой непоседа? – ласково спросила Лина, и в ответ над столом появилось симпатичное девичье личико.

– Я играю с бабочками! – смело отозвалась малышка.

Все умилялись сквозь остро ощутимую досаду: почему она тоже здесь?

Тишина… Все немо задавали один и тот же вопрос: что дальше?

– Вопрошай… – расслышал каждый, – И будет отвечено.

Голос не звучал привычно, но звучал отчётливо и для каждого: внутри.

«Помнят ли меня?» – первой подумала Лина, и вопрос был услышан всеми, как и ответ на него: – «Сын твой помнит о тебе, ибо ты того желаешь».

Лина закрыла глаза руками и сквозь слёзы смеялась.

«Могу ли быть оправдан?» – осмелился Рауф.

«Нет. Оправдан гордыней, но не успокоен. Ты ведаешь, но отвергаешь. Чувствуй!»

Рауф впился в голову ногтями и, расшатываясь на стуле, заговорил в себе:

«Больше всего я хочу бытия! Пустота страшит меня, и я истинно верю, что не попущу больше того, в чём каюсь!»

«И будет так…»

«Открой глаза!» – слышал Пётр, и не ослушался.

«Утешься, ибо чувствуешь!» И Пётр чувствовал: Анна напомнила ему о радости жить, мудрость отразила все истинные ошибки.

«Почему не дано нам шанса продолжить… зная то, что знаем теперь? Осознавая это и принимая…» – не то с обидой, не то со страхом помыслила Лина. Рауф и Пётр единовременно вздрогнули, ибо был задан вопрос, который сами они не посмели предоставить во всеуслышание.

«А чего вы не знали прежде? Разве всё это не было известно каждому из вас? Продолжить, отчётливо помня всё, что происходит здесь и сейчас? Это не будет честно. Это не будет жизнью. Сейчас в каждом из вас страх быть разоблаченным, наказанным, страх не получить некого вознаграждения, услады, покоя. И вы готовы теперь исполнять осознанное, но чтобы выслужиться и получить благо взамен. Нет. Во что, чему, кому вы веруете теперь – вот, что важно теперь».

«Дитя, ты впитала предупреждения сих судеб и, поступая так же неверно – будешь чувствовать горечь как зов одуматься. У тебя будет своя история для меня…» – обратился голос к Лере.

«Она не вспомнит о том, что здесь было?» – спросила Анна, не сводя глаз со свечи.

«Нет. Чувства помнят всё, если слушать!.. Молитвой матери, верой ближнего она будет крепнуть…»

«Верой…»

«Верой, Анна… Ты видишь эти свечи?.. Но их нет, как нет и бокала вина, и бабочек, и огня за спиной Петра и отражения…»

И всех охватил страх… Действительно, только Лина видела хрустальный бокал; только Анна видела резной подсвечник; только Пётр страшился огня, ощутимого за спиной; только Рауф был уверен, что стол зеркальный и страшился своего отражения. И всё пропало…

«И всё пропало…» – озвучил голос внутри каждого, – «Ибо веры нет, а значит и яви нет…»

«Что видишь ты, дитя» – обратился голос к девочке.

Лера то пропадала, то появлялась у стола, смеясь и кружась, словно ничего не страшило её.

«Большой бальный зал… Светлый и оплетённый цветами… Маленький стол в уголке, где сидят четверо взрослых… Бабочки…»

И все увидели то же.

«Анна! Боясь верить в вечность, ты проповедовала её, и в слова твои поверило множество. Теперь каждый из них верит, что ты есть. А ты есть?.. Их верою! Твоя молитва о ребёнке была излиянием веры и желания. И ты знала, что слова твои сильны. Но веровать в бытие вечное не смела, ибо не желала быть обманутой предрассудками. Не желала веровать только из-за страха смертности, но мечтала о вере по зову истины. Боялась оскорбить „кого-то“ эгоистичным соглашением: я поверю, а ты мне вечность… Но позволь „кому-то“ самому решить оскорбляться или нет… Ты не рассказала о своих страхах и пороках этим людям, и словом памяти каждому дала то, что необходимо… как и слова этих людей напомнили тебе о главном… Чураешься и теперь помыслить о забытьи пороков и вины своей… так чураешься, что готова к забытью собственной сути. Но это не есть благородство или служение истине, но это есть служение гордыне. Не принимаешь пощады и даров? Что ты дашь себе сама?.. Итак… ты веруешь, Анна, в бытие после?»

«Ибо по вере вашей будет дано вам…» – не то ответила, не то продолжила Анна…

Content

Анна Мартынчик
Время другое

«В истоках – деревня, где высился дуб-истукан…»

Чувство собственного достоинства?

«А чего не имеет для веры людская ватага?..»

Глаза

Люди Бога Ведают

Гнев

Ветер

Русь

Руси

Время другое…

Я всё знаю?

Знает, чертовка!

Путь

На повороте

Кроет измену туман

Доктор

Дитя

Пятеро за столом