Валентина Астапенко

Далеко ли до счастья

Валентина Астапенко

Живу в г. Усолье-Сибирское.

Член Усольского городского Литобъединения имени Юрия Аксаментова, 7-кратный лауреат МФ ВСМ; магистр МФ ВСМ – 2014 г., премьер магистр – 2015 г., лауреат МТОДа – конкурса «Улыбка лета» 2012 г., лауреат конкурса «Золотой листопад» – 2008 имени Юрия Егоровича Черных в номинации «В шутку и всерьёз».

Издавалась в сборниках: «Сказки из Сибири», «В мире сказок и легенд», в областных и местных изданиях.

Издала сборники стихов «Подснежник» и «Вот такие мы».

Далеко ли до счастья

Глава первая

В деревне Молчалино летней порой выходили бабы за ворота встречать скотину с пастьбы. Деревенские кумушки в затасканной одежонке, в разбитых обутках, а то и вовсе босиком, присев на брёвна у избы бабки Зины, словно куры на насест, спешили почесать языки.

– Слышьте-ка, у Верхозиных-то появился работник. Так хозяин ём не нахвалится, – начала судить-рядить бабка Зина. – Яков Василич его из станицы привёз, встренулись там на базаре. Грит, за что ни возьмётся, всё справно делат. А у их, чо греха таить, работы завсегда невпроворот.

– Да уж чо-то он больно невеликий собой. Я ить подумала, он совсем ишшо мальчонка, – поддержала разговор соседка Верхозиных, молодая вдовушка Анисья, высокая, сбитая, кажется, дотронься до неё – брызнет соком в разные стороны. Ясное дело, нерастраченные женские ласки распирали всё ее молодое тело.

– Ну, а чо, маленька-то собачка и до веку щенок, как говорится, – встряла в разговор старуха Матрёна. – Так что время не трать почём здря, – закончила она, двусмысленно покачав искорёженным указательным пальцем перед самым носом Анисьи.

– Ой, да бросьте вы, – зарделась та.

– Ну, кажисть, идут наши кормилицы. Чуете, уже голосят?

Не успели бабы с брёвен подняться, как на дороге появился тот, о ком только что балякали. Он вел под уздцы хозяйского коня. Парень и в самом деле был невелик собою: среднего роста, щуплый, жилистый, с огненно-рыжими кудрями до плеч, в холщовой рубахе навыпуск и босой. Поравнявшись с бабами, вскинул на них голубые лучистые глаза, но, застеснявшись, загасил их, будто светильники, отведя взгляд себе под ноги. Прошёл, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться с места и не побежать сломя голову от любопытных бабьих взглядов, насквозь пронизывающих враз вспотевшую спину.

А в это время Настёнка Гаврилова мельком выглянула в окошко и увидела рыжего паренька. Несколько раз уже приходилось ей любоваться со стороны голубыми звёздами его глаз, и с тех пор страстно хотелось увидеть их снова.

Спешно схватив коромысло с ведрами, выбежала на улицу, на ходу сдерживая дыхание и биение сердца. Поравнявшись с ним, притворно хохотнула и звонко окликнула:

– Эй, парень, как звать-величать-то тебя? Можно и по батюшке.

Чуть уменьшив шаг, он на ходу бросил шутя:

– А хошь горшком назови, тольки в печь не ставь. Воопче-то маманя Микишкой кликала, а для людей – кто как вздумат, тольки мне не в убыток.

– Ну, а я в таком разе Настёна буду, – её черные глаза, как крупные ягоды смородины, игриво заблестели. Осмелев, она добавила скороговоркой, чуть притушив голос: – Приходи, Микита, на вечёрку сёдни. Э-э-эвон у того анбара мы собирамся, – она махнула рукой, указывая место. – Приходи, у нас весело: гармошка, балалайка. Приходи.

Парень от неожиданности приостановил коня:

– Ну, а чо, погляжу, може, и прибьюсь к вам, – и, сверкнув глазами-звёздами, пошутил: – А рёбра-то мне не переломают на вашей вечёрке? Меня ить девки шибко любют.

– Не боись, в обиду не дадим! – отшутилась весело Настёнка. А у самой сердце от радости так затрепыхало, так запрыгало, что готово было вырваться наружу, словно пойманная птаха.

Никита как на крыльях летел в хозяйский дом. Хотелось скорее покончить с работой и встретиться с той, которая первой обратила на него внимание за два месяца проживания на новом месте. Там, откуда он приехал, не было ни одной зазнобы, покорившей его сердце. А вот Настя сразу его в полон взяла ласковой силой своих чёрных глаз. Но как отпроситься? Неудобно вроде…

Собрались к ужину. Помолившись, сели за стол. Под иконами – хозяин Яков Васильевич, смуглый, крепкий, с аккуратно подстриженной чёрной бородкой, благообразный. По правую руку, с краю – жена, сухопарая, улыбчивая. Из-под светлого батистового платка выбилась русая прядка кудрявых волос. Около неё – сын Анисим, подросток, круглолицый, краснощёкий, словно девица, и такой же, как отец, смуглый; две малолетние русоголовые дочери-погодки Нютка и Малашка и тут же Никита.

Яков Васильевич первый зачерпнул деревянной ложкой из общей глиняной миски горячую пшённую кашу, поднёс ко рту, старательно остужая её, смачно прожевал и одобрительно мотнул головой, глянув на жену. Ефросинья готовила кашу особо: добавляла сливки, яйца, сливочное масло и чугунок ставила в русскую печь. Каша томилась, заполняя избу духом, от которого текли слюнки.

Следом за хозяином дома неспешно окунулись ложки хозяйки, детей и работника. За столом – полное молчание. Слышно только, как возятся в углу кошка с котятами. Вдруг Яков Васильевич нарушил тишину, что случалось очень редко:

– Чо, мать, пора нам девок к труду приучать… А пущай гусей пасут, а? Всё ж-таки какá-никакá помощь…

– Тятенька, – жалобно заныла младшая, Малашка, – гуси-то шибко кусаются!

– Ан ничо, покусаются-покусаются да и перестанут, – строго возразил отец, нахмурив брови.

– А вы их прутиком, а вы их прутиком, они и усмирятся, – поддержала мужа Ефросинья. – Если чо, Анисим вам попервости подмогнёт, а там уж сами…

Доели ложками простоквашу с хлебом. Яков Васильевич, закончив трапезу, тщательно обтёр усы и бороду полотенцем, которое услужливо подала жена, и встал из-за стола. За ним тут же поднялись остальные, чтобы перекреститься и сообща сотворить благодарственную молитву:

– Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небесного Твоего Царствия…

Яков Васильевич напомнил Никите:

– Не забудь собакам вынесть.

Парень поперхнулся, не зная, с чего начать, как отпроситься на вечёрку.

– Яков Василич, – начал он смущённо, пряча глаза, – дозвольте сёдни… ради праздника Христова воскресения… сходить к ребятам. Приглашали.

– Хм, эвон как… Ну, чо ж, дело молодое. Сходи, доржать не стану, но крепко запомни: блюди себя. Не опозорь дом наш. Ты ведь мне таперь вроде как за сына будешь, и я за тебя ответствую.

Переодевшись в чистое, Никита оглядел себя в настенном зеркале и остался доволен. Хозяин пожаловал со своего плеча светлую рубаху-косоворотку и штаны, которые пришлось Ефросинье ушивать, да ещё и приличные ичиги. Он роговым гребнем неторопливо расчесал мягкие рыжие кудри, в последний раз заглянул в отражение своих больших голубых глаз и отправился на край деревни.

Сердце тревожно ныло. Словно в омут готовился прыгнуть, не зная, выплывет или нет. Как встретят его новые друзья-товарищи? Может, так, что живого места не оставят? Но желание увидеть Настёну перебороло все опасения, и он твёрдою походкой приблизился к ребятам. Там уже играла гармошка и девки пели весёлые частушки, чиркая по утоптанной площадке земли своими чирками: чирк-чирк, ширк-ширк. Частушки сыпались, как из корзинки горох.

– Нюрка, а чо ишшо услыхала с хозяйского граммофону? – выкрикнул кто-то. – А ну, вдарь!

Нюра, всеобщая любимица-певунья, гордо выпрямилась, отчего её и без того пышная грудь словно налилась ещё больше. Она с достоинством вышла в середину круга, ласково погладила треугольник балалайки, тряхнула русой косой, глубоко вдохнула и звонким серебристым голоском запела:

Ах, сижу я на крыльце

С выраженьем на лице.

Тырмана, тырмана, тырмана я,

Ты гуляй, душа моя!

Ой, люблю твою, ей-богу,

Перламутроваю ногу…

Но ей не дали допеть, зашикали со всех сторон:

– Ты чо же Бога-то всуе поминашь, бесстыдница!

– Дык это ж не я, а с граммофону услыхала… – Нюра сникла и чуть не разревелась.

Её обступили со всех сторон и стали успокаивать:

– Поёшь ты хорошо, только другой раз гляди, чо поёшь!

– Эй, Марфутка, а ты чо на хозяйском граммофоне слыхала?

Марфа, польщённая общим вниманием, затараторила:

– Как гости-то сойдутся в доме в праздник, такие песни ставят, такие песни, душа разрывацца. Я чо могу, то запоминаю. Вот каку заучила:

Эх, ты, доля, эх, ты, доля,

Доля-долюшка моя,

Ах, зачем ты, злая доля,

До Сибири довела?

– Я не всё запомнила, – словно извиняясь, проговорила она. Голос у Марфы низкий, глубокий, приятный, и ей легко подражать певицам народных песен. – А вот дальше слушайте:

Год в ту пору был голодный,

Стали подати сбирать

И последнию скотинку

За бесценок продавать…

Далеко село родное.

Ах, хотелось бы узнать,

Удалось ли односельцам

Эти подати сотдать.

Девки одобрительно кивали на Марфу.

– А кто пел-то, баба аль мужик?

– Да ба-а-ба… какá-то Плевицка ли чо ли. И поёт-то хорошо, как наша Аграфена Иванна.

Никита слушал песню внимательно, будто про его жизнь сказывалось в ней. Душа зарыдала, когда вспомнил своё житьё-бытьё в захудалой деревеньке Петровка. Жили беднее бедного. Избёнка гнилая, с подпоркой под маткой. Крыша соломенная, пол земляной. Печка по-чёрному. В подклети – ни телёнка, ни поросёнка. Голь перекатная. Родители старые. В семье, кроме Никиты, детей больше нет, старшие-то все померли Божьей волей ещё во младенчестве.

«Эх, маманя, голубушка ты моя, печальница моя! Покидал родну сторонушку, думал, свидимся ишшо… Вернуся, дом поправлю. Тятька-то один не осилит. Э-э-э… Всю жисть, как куры, в навозе прокопалися и ничо-то себе не поимели. Одно хорошо: жили полюбовно друг с дружкой. Вот ить как получилося! А таперь и не ведаю, когда мы встренемся…»

От тяжёлых раздумий оторвал его громкий хохот. Парни стояли табунком в сторонке и лузгали семечки. Среди девок выделялась одна, самая бойкая, востроглазая, громкоголосая. В ней Никита узнал Настёну. Его словно жаром обдало и сладко защемило под ложечкой. Он укрылся под тенью черёмухи и оттуда неспешно разглядывал её: невысокая, с тонким станом, подчёркнутым простеньким ситцевым платьишком в талию, с оборочками на груди и узким пояском. Было ещё довольно светло, а потому и видно, как на раскрасневшемся округлом лице девушки метали искры чёрные глаза-смородины, играли красивые широкие тёмные брови и неудержимо манил пухлый сочный рот.

Но вдруг она выскочила из круга и стала оглядываться по сторонам, кого-то ожидая. Наконец высмотрев Никиту, подошла и, улыбнувшись, схватила его за рукав, потянула к парням.

– Принимайте, ребяты, нового товарища, – весело и настойчиво сказала она.

Все сразу умолкли и с интересом, не стесняясь, стали крестить его взглядами, оценивая, словно жеребца на торжище.

– Васютка, поручаю тебе Микиту, – обратилась Настёна к черноглазому высокому парню. – Это мой брат, – кивнула она на Василия. – Ну, вы тут ознакомьтесь, а я пошла.

Никита весь вечер скромно простоял около ребят, приглядываясь и мотая себе на ус, кто каков есть. Уже за полночь разбредались по своим дворам. Никита украдкой отслеживал каждый Настёнкин шаг. Краем глаза приметил, что она с подружкой идёт недалеко от него.

Ночной ветерок вплетался в кудри черёмухи, а потом шелковым потоком приятной горечи неотступно тянулся за Никитой. Он жадно вдыхал этот густой аромат, пока не помутнело в горячей голове. Понял, что словно приворожила его девка своими глазами-смородинами. Ветерок усилился и принёс обрывки разговора:

– Не боишься, Настька, ведь скоро Федька-то вернётся?! Осень не за горами… Он от тебя ни за какие пряники не отвяжется… попомни моё слово!

– А я ему не жена и даже не невеста, – сердито дёрнула она головой, отчего тёмно-каштановая коса, как длинная толстая змея, ожила на груди. – С кем хочу, с тем и гуляю. Прицепился, как репей, не отдерёшь…

– Ты же знашь, какой он пакостный… какý-нить гадость сотворит, с него станется…

– Не боись, отобьёмся!

У Никиты всё внутри оборвалось, в глазах зарябило. «Вот те, баушка, и Юрьев день! Несвободна Настенька, несвободна… Думал, своё счастье встренул, а оно чужим оказалося».

Всю неделю он болел этой горькой мыслью. Как на грех, Настя куда-то исчезла, будто её никогда и не было. Проходя мимо её дома, напрасно косился на окна в надежде хоть одним глазком взглянуть на любимую.

Завтра светлый праздник Святой Троицы. Управившись с последними делами, Никита присел на предамбарник, с удовольствием вытянув натруженные за день ноги.

«Небушко-то как полыхат, быдто пожаром его обхватило!» – восхитился Никита. И верно, облака громоздились огромными горами, щедро облитыми багрово-рыжим золотом. Он долго дивился этому неисчезающему чуду, точно замерло оно навсегда. Ни ветерка, никакого движения. Тишина проникала в уши, просачивалась через кожу и забивала собой всё тело, а заполнив, пыталась выбраться наружу, отчего больно молотила по вискам. Никита слушал, как колотилось сердце, разгоняя по венам кровь и выстукивая: «Настя. Нас-тя. Нас-тень-ка. Нас-тя. Нас-тя. Нас-тень-ка»… Прилепилось имечко к самому нутру и осталось там жить, приголубленное.

– Настя! – вырвалось вдруг наружу заветное слово и будто камнем ударило в тишину. Послышались голоса ночных птах и бреханье собак.

До его слуха докарабкались знакомые голоса. Он понял, что разговор хозяев был о нём.

– Я ить чо его приметил-то… он того… на нашего Трофима, Царствие ему Небесное… не к ночи будь помянут… шибко похожий…

– И то правда, похожий, токо рыженький… Да, два года уж тому, как сгинул сынок наш от лютой болезти.

– Люб он мне стал, Микита. Я ить его наскрозь вижу: работяшший, ласковый. Даст Бог, оженится, помогу дом срубить и хозявством обзавестись. Ты как, мать, думашь, а?

– А чо тут и думать-то, моё сугласие завсегда с тобой…

От таких слов у Никиты сердце зашлось то ли от радости, то ли от боли и затянуло «голубые звёзды» солёной влагой.

Лет шестнадцати пришлось ему уехать из отчего дома вместе с переселенцами, искать лучшей долюшки. Дядька его раньше вышел в каком-то посёлке, а он поехал дальше и попал в казачью станицу. Работая у зажиточных казаков, горюшка хлебнул вдосталь: и побивали его, и наваливали на неокрепший хребет самую тяжкую работу, как на ломовую лошадь, не жалеючи. Мыкался Никита от одного хозяина к другому – и ничего-то себе не справил: ни кола ни двора, ни одёжки, ни обувки. Гол как сокол. Да вот привела путь-дорожка к Якову Васильевичу…

«Благодарю Тя, Многомилостивый, что вспомнил Ты в канун святого праздника о бездомном Микишке. Чую, как благодать Твоя приласкала меня… Скорей бы увидеть её, ладу мою. Настенька, голуба моя, душа моя! Всё выспрошу. И о Федьке тоже. Эх, дал маху, надо было проводить её до дому, и вот сейчас не рвало бы грудь на куски».

Назавтра поднялись чуть свет. Всей деревней, кроме старых да малых, которым дорога в пятнадцать вёрст не по силам, отправлялись спозаранку в станицу, в церковь, к обедне. Никиту оставили приглядывать за хозяйством.

Яков Васильевич устлал ходок свежескошенной травой, поверх неё расстелил холстину и осторожно, словно дорогих кукол, стал усаживать принаряженных домочадцев. Приятно пахло лугом и берёзовыми листьями от веток, ради праздника сломленных для украшения дуги. Хозяин попутно обстоятельно наказывал Никите, что и как делать в его отсутствие. Напоследок прибавил:

– Не серчай, другой раз тебя в храм Божий возьму, грехи свои исповедать да причаститься Святых Христовых таин. Ой, да каки ишшо твои грехи-то, парень!

По правде говоря, Никите было не по себе, ведь Настя наверняка в станицу пойдёт. Вот бы и представился случай её увидеть. С трудом заглушив в себе отчаянье, криво улыбнулся и ответил хозяину, хотя более всего для своего успокоения:

– Да ничо, у Бога дней много, ишшо не один праздник подарится.

– Вернёмся, вечерком к ребятам сходишь, – пообещал Яков Васильевич.

Выйдя за ворота, Никита унылым взглядом проводил разноцветные бабьи платки и новые картузы мужиков. Насти так и не увидел. Однако теплилась ещё надежда встретить её на вечёрке.

День прошёл в хлопотах, но рядом неотступно были с ним глаза-смородины, отчего всякая работа спорилась в руках.

Из станицы хозяева вернулись уже ближе к вечеру, уставшие, но насытившиеся каким-то душевным покоем и тихой радостью. Дочки-погодки сосали сахарных петушков и наперебой хвалили свои обновки. Анисим в купленной алой рубахе ещё более выглядел девицей с пунцовыми щеками.

Хозяин, улыбаясь, подозвал Никиту:

– Подь-ка сюды, Микита. Всё ли в хозявстве справно?

– Всё справно, Яков Василич.

– Слава Богу! А это… – он не торопясь развернул аккуратно сложенную рубаху нежно-голубого цвета, вышитую по низу и краям рукавов тёмно-синими цветками, – …а это тебе. Носи на здоровье. Вот прямо сёдни и надень.

– Спаси Бог, Яков Василич, премного благодарен, – довольный подарком, восхищённо проговорил он и почувствовал, как сердце его стало размягчаться, вытесняя и прогоняя прочь обиду.

Ужинали все с охоткой, будто неделю не евши. Яков Васильевич был в хорошем расположении духа. Как только Ефросинья прибрала со стола, он добродушно сказал:

– Ну, а таперь пойдёмте глядеть… чо купил я. Микита, сходи в сенцы, тама-ка яшшик чёрный стоит, граммофон называцца, а рядом ишшо сундучок с пластинками. Ташши в горницу.

Ефросинья и ребятишки подошли к покупке и во все глаза стали рассматривать диковину.

– И на кой ляд она, ета граммофона, нам?! Чо она, кормить-поить нас будет? – всплеснула руками хозяйка. – Ой, здря ты, отец, деньги на ветер выкинул! Ой, здря…

– И ничо не здря… У Прохора Вакеева есть така штука? Есть. У Евдула Пегова есть? Есть. Ну, а мы чем хужее? Сами сработали, чо жалеть-то? По всему видно, нонче урожай будет дивный. Бог даст, с него выручим до-о-о-бро, купим ишшо чо-нить… дельное. Да вот хошь прялку нашей Нютке на именины. В аккурат будет. Девке семь лет сполнится. Пора уж… Пока вы платки-то выбирали на базаре, я ить договорился с мастером, он сделат прялочку, точёную, с петухами, глаз не отвесть.

Яков Васильевич открыл ящик. Внутри оказался круг, как тарелка, покрытый чёрным сукном; около него – «змея» блестящая, головастая, с торчащим острым «зубом» – иглой. Хозяин осторожно приладил медную трубу, сверкающую ровно самовар, начищенный к празднику.

– А таперь, Микита, давай сюды и сундучок. Неси да не тряси, побьются пластинки-то.

На сундучке – две защёлки и замочек внутренний. В нём – чёрные круги в конвертах, что тебе блины настряпаны да аккуратной стопкой уложены. Взял Яков Васильевич один такой «блин» – и на «тарелку», накрутил не спеша ручку, опустил острый «змеиный зуб». Вдруг как зашипит «змея»! Никита, вздрогнув, даже отшатнулся, еле на ногах устоял от неожиданности. Нютка с Малашкой схватили от страха Анисима за руки и крепко к нему прижались. Из глубины трубы послышался женский грудной голос:

«Ах ты, голь, ты, голь перекатная,

Голь немытая, позабытая…

Голь в несчастие нарождённая,

Золотым перстом угнетённая…»

Слушает Никита: будто про него поётся… Растрогала песня душу.

На вечёрку собрался торопливо и чуть не бегом добрался до облюбованной им черёмухи. Настя не приходила. Не знал, что и думать. «Эх, Настя, зачем разбудила моё сердце?! Таперь все думки тольки об тебе. Пропадаю вовсе, как та ветка, отрубленная от дерева…»

Когда веселье было в самом разгаре, кто-то осторожно коснулся его локтя. Словно судорога охватила всё тело: Настя! Он резко обернулся – и зародившаяся вдруг в самом сердце волна внезапной радости замерла на лице. Перед ним стояла, как изваяние, неловко улыбаясь, Настина подружка, Нюрка, которая пела на вечёрке частушку про «перламутроваю ногу». Живые серые глаза глядели по-доброму и участливо.

– Настю не жди. Кто-то трёкнул ейному тятьке, что приглянулся ты ей. Велел сидеть дома. Вчерась Настька ревела белугой, а сёдни в станице была, как монашка, безголосая. Грит, Федька ей на дух не нужон. Родители ейные считают его вроде как за жениха. Оно верно, отец у Федьки богатый мужик, но и чо с того? Он ить Федьке запретил даже глядеть на её, «голодранку»… А таперь и вовсе в станицу отправил его к своёй родне, быдто бы по торговым делам. Известное дело: Настьку забыть. Ой, боюсь, как бы осенью Федька не засватал её, – и, вздохнув по-старушечьи, умолкла.

Вернулся Никита сам не свой, хоть плачь. Закручинился, загоревал. Всю неделю молчком работал, но упирался как вол. Домашние угадали: что-то с ним неладно.

Позовёт, бывало, Ефросинья к ужину:

– Микитушка, пойдём лапшичку похлебам. Удалась сёдни лапшичка-то, на молоке сварёна, поспела, шибко уж скусна с варку.

– Спаси Бог, Ехросинья Авдеевна, чо-то кусок в горло не лезет. Вот водицы, пожалуй, испью с устаточку.

– Гляди, вода-то и мельницы ломат, чо с её и толку…

Уйдёт он во двор, присядет у предамбара и кинет взор вверх. Туда, на простор небесный, душа его рвётся, только там ей хорошо и свободно. «Господи, одна надёжа на Тя, помоги в моём обстоянии! Если грешен в чём, прости и помилуй мя…»

Наутро встал он раненько, когда все ещё спали, приготовить упряжь для лошади. Вчера Яков Васильевич напомнил:

– Чо, Микита, денька через два-три пора зачинать сенокос. Добротны травы нонче уродилися, богаты. Послал Господь дожжычек ко времени. Придётся нам поднатужиться… Даст Бог, на будущий год наймём сезонников на подмогу.

Поднялся хозяин до ветру, глядь, а Никитка уж и на ногах. Похвально! Привалился к дверной колоде, почесал зудящуюся спину, тихонько покряхтывая от удовольствия, и подошёл к работнику.

– Бог на помощь! Верно, Микита, в народе-то говорят: «Ранняя птичка червячка клюёт». Одобряю. До жары надоть нам по хозявству управиться и приготовить всё для костьбы. Опосля завтрека сходи в кузню, нужна новая обувка для Ласточки, чтоб было всё как следоват.

Никита только что не подпрыгнул от радости выйти на вольный воздух, может… А то ведь совсем руки опустились… Снова загорелись его «голубые звёзды», полыхнули огнём щёки и шея. Чтобы не выдать своего волнения, склонился до самой земли, бестолково перебирая в руках вожжи.

Только вывел лошадь за ворота – что за диво? Навстречу ему Нюрка с полными вёдрами. Остановилась и, даже не сняв тяжести с плеч, торопливо запричитала:

– Ой, Микитка, как удачно, что свиделись с тобой! Вчерась заходила к нам Супрядчиха покалякать, дык многое порассказала. Грит, Федьку посадили в каталажку за каки́-то плохи дела. То ли мануфактуру гнилу продавал со своём дядькой, не то чо другое. А так ему и надоть, мордовороту эдакому! И оттель грозится он Настьке Гавриловой все воротья дёгтем перемазать. Дескать, ввек не отмоется. Быдто она его невеста. Вот ведь гад-то какой! Хвост защемили, дык он своёй мордой норовит ишшо и укусить. Настьку никуды не пущают пока, но она об тебе всё весточку ждёт… Дык чо сказать-то ей?

Никита неожиданно для себя вымолвил:

– Скажи, что люба она мне! – и скорым шагом подался прочь.

Вечером подошёл Яков Васильевич к предамбарнику, где любил посидеть перед сном Никита, присел рядышком:

– Чо, Микита, вижу, кака-то кручина тя в бараний рог согибат? Я ить не слепой, всё примечаю. Не девка ли кака со свету сживат, обуздала, что и не продыхнуть? Обскажи, може, чо и присоветую, – он мягко дотронулся до опущенного плеча Никиты.

Парень согласно кивнул и через силу выдавил из себя:

– Настю Гаврилову знаете? Шибко приглянулась мне. Спасу нет.

– Настьку? Гаврилову?! – живо отозвался хозяин. – Дык это ж дочка мово кума. Девка хороша, верно… небалованна. До работы хватка, да и на лицо приятна. Оно, конечно, с лица-то воду и не пить, но всё же… – немного помолчав, он вдруг озабоченно спросил: – А сама-то она как, не супротив?

– Не супротив, – уверенно подтвердил работник.

– Да, Микита, невесту выбирать – дело не пустяшное… на всю жисть… Как в притчах-то Соломоновых говорится, слыхал, нет? «Добродетельна жена – венец для мужа свово; а позорна – как гниль в костях его»… Вот и подумашь тута-ка… Чо ж, гуляй… – немного помолчав, добавил наставительно: – Гуляй-гуляй, парень, но себя соблюдай.

– Федька какой-то обхаживат её… слышал, – огорчённо заметил Никита. – Тольки он, говорят, таперь в каталажке сидит.

– Это, никак, сын Прохора Вакеева? Мордоворотом которого кличут? Он, чо ли?

– Кажисть, он и есть. Ну, беда…

– А какá така беда? До беды семь лет, не знай будет, не знай нет. Так от. Ладно. Утро вечера мудренее. Завтре схожу к куму, прознаю, чо к чему. Може, и сговоримся с ём. Но этой осенью, думаю, со свадьбой придётся погодить: работы нонче до самой зимушки хватит, лоб некогды будет перекрестить. А вот на будущий год… Бог даст, если всё образуется ладóм, так, може, и повенчаетесь… опосля Паски… надоть думать, в аккурат на Красну горку[1]. Не здря говорят: «Кто на Красной горке женится, тот вовек не разведётся». Так от.

Глава вторая

…Не думал не гадал Никита, а всё образовалось как нельзя лучше. Словно в воду глядел Яков Васильевич. Сосватали Настю Гаврилову по старинному обычаю. Повенчали молодых после Пасхи, «в аккурат на Красну горку».

Долгонько потом бурлила деревня, перемывая косточки не только Никиты-переселенца и Насти, но и самих хозяев, и каждого гостя порознь. Известное дело: всякую свадьбу три дня хвалят да три дня хают.

Бывало, соберутся бабы, как всегда, у избы бабки Зины, ожидаючи скотину с пастьбы, и вот уж слушают, и вот уж слушают, что она им в уши вливает. Коровы мычат, мотают головами, отряхивая мошку, телята тычутся мордами в колени хозяйкам, домой просятся, гремят ботала и тоненько звенят колокольчики.

– Вот уж была свальба так свальба! Меня да Анисью, суседку ихнию, позвали стряпать. Каких тольки пирогов мы не напекли: и с рыбой, и с куриными потрошками, и со всякой протчей начинкой, и финтиклюшки разные. Пироги получились здоро-о-вы, что твои чирки.

– А почто таки здоровы-то стряпали?

– А чтобы поисть так поисть. Свальба ить! Да… чушку закололи, так из мяса етого наварили-нажарили всего невперечёт. Однех коклет незнамо скоко налепили… Как на маланьину свальбу!.. А невеста, Настасья-то Прокопьевна… ой, хошь картину с её пиши! Наряд из станицы привезённый, обзавидуешься!

– А родители-то чо ей в приданое дали?

– Мать ейная свою машинку швейну отдала… «Поповску», от самой московской фабрики.

– Да ты чо?! – хором вскричали бабы. – Вот те и «голодранка»!

– Да… невеста шибко довольна была, видать, к душе ей пришёлся Микита Хролович, – рассудила рассказчица. – Но и сам весь сият, быдто пятак начищенный. А хозяин, Яков-то Василич, с ём как с ровней, быдто сына родного ожениват. Так от.

– А как же иначе-то?! Али запамятовали, кто Хросиных деток уберёг? Зимой-то етой? – вовремя напомнила старуха Матрёна.

Бабы согласились:

– Было дело, чо и говорить…

– Не приведи, Господь…

…И то правда: что было, то было. Случилось это перед Сочельником. У Верхозиных забили скотину, и Яков Васильевич почти за месяц до Рождества Христова уехал торговать мясом в город. Там жили родственники жены. Оттого и два дела можно было справить враз: деньжат выручить за торговлю, а заодно и проведать родню.

Только проводили хозяина, как на другой день свалилась Малашка. До этого всё жаловалась на горлышко, а тут вдруг ночью начался у неё жар. Позвала Ефросинья старуху Матрёну, потому как была Матрёна не только хорошей повитухой, но и местной знахаркой. Какая болезнь ни прилепится к людям, бегут к «бабке». Кому помогало её лечение, говаривали: «Слава Богу!», ну, а если нет – так «На всё воля Божья!»

Что только ни делала Матрёна: и травами поила, и золу горячую прикладывала к горлу – всё-то без толку. Отекла Малашенька, совсем недвижимой стала.

– Ты вот чо, Ехросиньюшка, замачивай-ка овёс на кисель, чтобы к поминкам приспел. Ох-ох-ох… – горько завздыхала «бабка» и, не прощаясь, ушла.

Ефросинья, осунувшаяся, почерневшая за эти дни, безжизненно опустилась на лавку и словно окаменела. Анисим пал на колени перед матерью, подошла Нютка, и они уткнулись в её обвисшую сухую грудь, как кутята.

Никиту внезапно осенило. Он погладил шершавую руку хозяйки и чуть не закричал:

– Ехросинья Авдеевна, я где-то краем уха слыхал: в соседней деревне Ивановке живёт сосланный поляк, пан дохтур. К нему надоть.

Она, вернувшись из забытья, посмотрела на Никиту невидящим взором; и вдруг забились в её больших серых глазах живые огоньки.

– И то правда… Есть такой… Никак, зовут его Станислав Гумовский али Гурмовский… Но это ж далёко отсель… Вёрст, поди, пять будет…

– А ежли напрямки, через Крюковку? – предложил Анисим, утирая глаза рукавом.

– Да с версту будет, не боле.

– Дак чо тута-ка и думать?! – подскочил Никита словно ужаленный и твёрдо сказал: – Надоть идти. Анисим, ты знашь дорогу в Ивановку?

– А то как же?! С тятькой много раз туды ходили.

– Сбирайся. Чо время-то терять, – и Никита, не мешкая, стал одеваться.

– Не завтракамши? Хошь чаю попейте, – засуетилась Ефросинья.

– Некогды. Мы однем духом возвернёмся. Торопись, Анисим!

…Скорым шагом добрались они до речки. Вчерашняя метель припорошила, припрятала протоптанную дорожку, а некоторые места чистёхонько вылизала, так что кое-где угадывались ледяные кочки. Солнечные лучи, падая на белоснежный покров, отражались от него и слепили глаза. Шли наугад, прикрывая нос от щипков лютого мороза овчинными рукавицами.

«Господи, помилуй… Спаси и сохрани младеницу Маланию…» – не переставая молился Никита, еле поспевая за Анисимом. Ещё несколько шагов – и берег.

Вдруг Анисим пронзительно взвизгнул и провалился в полынью по самые рёбра. Он судорожно стал хвататься за ледяную кромку, но та с хрустом обламывалась, не давая ему выбраться. Никита на мгновение замер, словно разбитый столбняком, потом, сбросив рукавицы, лёг на лёд и стал осторожно подбираться к подростку.

– Не спеши, ухвати мою руку и потихоньку выбирайся, – Никита пытался говорить спокойно, хотя его трясло едва ли не сильнее, чем Анисима.

Парнишка, перепуганный, сначала словно облитый кипятком, а потом прозябший до костей, наконец выбрался из полыньи. Никита, как смог, отжал мокрые полы овчинного тулупа, снял с Анисима катанки, вылил воду и переобулся в них (благо, что нога его не богатырская!), отдал парнишке свои, сухие; надел на иссиня-багровые руки подростка свои рукавицы. Ресницы Анисима покрылись инеем. В глазах ещё метался страх.

– Вот и молодцом! Таперь я пойду вперёд, а ты не отставай. Надоть обойти полынью, чтобы снова не угодить в воду. Ах, как омманулись мы!

Ступили на берег. Куда шагать дальше? На удачу, встретили какого-то угрюмого мужика, идущего к реке.

– Скажи, добрый человек, где изба пана дохтура?

Тот молчком указал на большой добротный дом, который выгодно выделялся среди неказистых избёнок, хмуро глядевших маленькими оконцами из-под засыпанных снегом крыш.

Постучали в ворота. Неистово загавкали собаки. Послышался мужской голос:

– Кто там?

– Мы из Молчалина. До пана дохтура мы.

Вышел сам пан Станислав, седовласый муж в накинутом на плечи тулупе. Как глянул на них, закоченевших, в обледенелой одёже, так и передёрнуло всего:

– Ой, Матко Божа! Промьёрзли ж вы, рэбьятки… Прошам до хаты… Да цыц вы! – прикрикнул он на собак и загнал их в конуру.

Еле шевеля одеревеневшим языком, за обоих поздоровался Никита. Анисим так дрожал, что было слышно, как стучали зубы.

В распахнутую дверь вкусно пахнуло свежеиспечённым. Хозяйка таскала из печи на лопате румяные калачи и клала их на стол. Взглянув на гостей, невольно опустила лопату, отставила её в сторонку; заохала, запричитала, пытаясь стащить с Анисима вставший коробом тулуп:

– Ах, детушки, и куды вас понесло об эту пору? Непогодь-то какая была вчерась? Нечто случилося чо?

Сразу стало понятно, что она не пани, а простая деревенская баба, каких полно в Молчалино.

Муж, помогая ей, тоже спросил:

– Зачэм вы пшишли до мне?

– Помирает сестра у него, – уныло пояснил Никита, кивнув на Анисима. И вдруг воскликнул горячо: – Христом Богом просим, помогите! Сделайте милость… Век будем молить Бога за вас! Пойдёмте скорее, пан дохтур!

– На то ест воля Божа, будет она здрова, нэт, а вы доужны согрэтца, просохнучь.

Анисима переодели в сухое, стали оттирать самогоном. Слёзы градом сыпались из его глаз; так ломило каждую косточку, моченьки не было терпеть.

Отпоили парней горячим травяным чаем. Ребята разглядели жену пана Станислава. На лицо она красивая, но малорослая и слишком грузная, много моложе его. Пан доктор, напротив, был высоким, статным, и не портили его даже орлиный нос и клочковатые брови. А неторопливый приятный польский говор действовал удивительно успокаивающе.

– Угошчайчэсь, хвопцы, – пригласил пан Станислав. Плеснул в два гранёных стакана водки с перцем, чтобы согреться нежданным гостям изнутри. – Вожмичэ, браточки… вудка фабрычна, пэршый сорт… станэт чэплей.

Никита отрицательно замотал головой. Доктор насильно заставил их выпить и закусить ядрёными груздочками и хрустящими огурчиками. Хозяйка подала горячие калачи:

– Откушайте!

Из горницы выглядывали любопытные ребятишки. Но вот они зашушукали, захихикали. Пан Станислав, повернувшись к ним, нахмурил сердито брови и приставил палец к губам: молчите, мол! Дети притихли.

Анисима укутали в козью доху, усадили около печки. Парень сомлел, прикрыл глаза и задремал. Доктор запряг коня, усадил ребят в сани, и по хорошему санному пути они к вечеру домчались до Молчалино.

Ефросинья уж все глазоньки проглядела, ожидаючи. Забрехали собаки. «Так и есть, дохтур приехал!» – обрадовалась она.

– Дзень добры! – поздоровался пан Станислав. – Гджэ джэвочка?

Ефросинья поклоном ответила на приветствие и кивком головы указала на русскую печь. Согревшись, доктор поднялся на ступеньку лесенки, ведущей наверх. Осветив больную фонарём, в ужасе вскрикнул:

– Матко Божа! Пчэму вы до мне не пшишли зараз?

– Дак… я бабку Матрёну звала, она понимат в болезтях, – угрюмо оправдывалась Ефросинья.

– «Бабку»! – грубо передразнил её пан Станислав и, сердито сдвинув брови, осуждающе произнёс: – Людзи гвупи!

Никита помог доктору спустить безжизненное тельце Малашеньки. Осмотрев девочку, пан Станислав понуро пожевал губами:

– Жауко, никак помочь…Диф-тэ-э-рит! – Он выпрямился и махнул рукой: – Помжэт она… Жичь не буджэт…

Доктор сел на лавку, в расстройстве обхватив свою голову, и так, в оцепенении, молчал. Ефросинья не утерпела, завыла, как волчица, потерявшая своего щенка. В другом углу жалобно заскулила Нютка. Тут пан Станислав заговорил неуверенно, будто рассуждая вслух скорее для себя:

– Ест едын спосуб… Дайчэ рыбэ… ржаваю, сольона… Воды не давачь… Быу едын хвопчык, ктурого я так… лэчил, тылько эта мэтода домова…

Как только Никита услышал эти слова, подхватился, засобирался:

– Ехросинья Авдеевна, дозвольте, я в лавку сбегаю!

– Чо ж, иди к Прохору Вакееву с поклоном… Хошь и не жалует он нас, сходи всё же, – сквозь слёзы вымолвила она.

Достала хозяйка четверть самогона; аккуратно обтерев её фартуком, подала Никите и приложила ещё денег.

Пан Станислав засобирался домой.

– Да куды ж вы на ночь-то глядя, пан дохтур? На дворе уж тёмно, оставайтесь до завтрева. Не побрезгуйте, откушайте водочки с солёными огурчиками. Счас я и ужин сготовлю, – стала уговаривать хозяйка.

Вскорости Никита принёс три солёных селёдки. Малашка как увидела рыбу, замычала, показывая на неё умоляющим взглядом, мол, дайте! Проглотила кусочек, попросила ещё. Наелась. Пить не захотела.

Ефросинья глядит на дочку и думает: «Пущай Малашенька перед смертушкой поест, чего душа требует».

Все домашние и Никита опустились на колени под образа молиться. Доктор отошёл в сторонку, достал католическую иконку, книжку и тоже стал молиться по-своему:

– Щьвента марыё, матко божа, мудлещэ за нами, гжешными, тэраз и в годзине щмерчи нашей. Амэн[2]…

Послушала Ефросинья молитву пана Станислава и стала корить себя: «И пошто я его позвала, он ить другой веры? Господи, прости и помилуй!»

Обессиленная вконец, крепко заснула. Ночью будто кто толкнул её в бок. Хотела подняться, видит: Никита около Маланьи молитву творит, осеняя её крестным знамением. Мешать не стала, прикрыла глаза.

Утром чуть свет первой поднялась хозяйка и сразу – к больной. А она, детонька, лежит розовенькая, отёки спали, глазки чистенькие, лежит и в носу ковыряет. Подошёл доктор, поглядел на ребёнка и, счастливо улыбаясь, сказал:

– И жи́ва, и здрова! Жичь будзешь, пташино. Ешчэ рыбэ давайче. Воды не надо.

Ефросинья принесла узелочек с деньгами, с низким поклоном подала пану Станиславу. Тот брезгливо оттолкнул узелок.

– Бронь, Божэ! Нэма за цо. То ест ласка Божа!

С аппетитом позавтракав, доктор тепло попрощался:

– Джэнькуэ… благодарью. До видзэня!

Провожая доктора, Ефросинья дала себе зарок: «Кажин день буду поминать в молитвах пана Станислава!»

И только он из ворот – подъехал хозяин. Никита не успел ещё в избу войти, как пришлось ворочаться.

– Здоров, Микита! – громко окликнул его Яков Васильевич.

Но парень, пряча глаза, непривычно глухо ответил на приветствие. Взял коня под уздцы и стал ласково оглаживать его красиво посаженную голову и широкую грудь, седые от инея.

– Чо-то не больно ты словоохотлив сёдни. Може… чо случилося? – затревожился Яков Васильевич. – Ето чьи сани-то тольки отъехали?

Выручила Ефросинья, выскочившая из избы, тем избавив работника от тяжёлых объяснений. С лёгкостью вздохнув, повел Никита распрягать Карьку.

– Мы ить чуть не похоронили Малашеньку… Захворала она, как тольки тебя проводили. Да и Аниська в полынью угодил: за дохтуром бегали в Ивановку. Слава Богу, Микита и сына нашего уберёг, и дочушку с того света возвернул, – взволнованно поведала жена о бедах, которые нежданно обрушились на неё после отъезда мужа.

Яков Васильевич затрясся весь, словно его лихоманка взяла, и заторопился в избу, на ходу проронив:

– Так я и думал. Вчерась недаром сон видел… нехороший… к большой беде.

Не раздеваясь, бросился к дочери. А она, Малашенька, дышит спокойно, спит. Подкосились у него ноги, ухватился за лавку, присел и, стянув со вспотевшей головы лисью шапку-ушанку, закрыл ею глаза; никого не стесняясь, заплакал навзрыд.

– Думал, сердце остановится… Слава Те, Господи! – промолвил Яков Васильевич, тяжело поднялся и прошёл в горницу. Он достал из тайника хорошей работы шкатулку и, держа её в дрожащих руках, осипшим голосом позвал:

– Ехросинья! Кликни Микиту… Пущай все идут сюды… да поскорей!

Вошёл запыхавшийся работник, затеребил в руках барашковую шапку, спросил:

– Звали, Яков Василич?

– Вот, Микитушка, доржи!

– А чо тако ето?

– Царски емпериалы, настояшше золото… Копил девкам на приданое и сыновьям, чтоб обжиться… Бери, надолго хватит. Да у тя… как-никак свадьба не за горами, пригодятся.

Никита отчаянно замахал руками, будто прогоняя страшное наваждение.

– Бог с вами, Яков Василич, за каку таку велику службу?

– За ребят моих, что не оставил их на погубление.

– Да вы чо?! Да за ето рази берут деньги?! Не по-человечьи ето… Да како золото? Я его в жисть не имел… Оно мне и не надоть вовсе, – запротестовал парень.

– Уважь, возьми, говорю, ради Христа! – настаивал хозяин.

– Нет! – отрезал Никита и хотел пойти вон.

– Погодь, не настырничай ты… Ну, не хошь червоно золото, тогды… – он поднял руку и, указывая на своих домочадцев по очереди, твёрдо, словно припечатывая каждое слово, закончил: – Тогды… вот те – мать, вот те – отец, вот те – брат, а вот те – сёстра.

– Спаси Бог… – смущённо прошептал Никита и не сумел обуздать нахлынувшие валом чувства: затуманились его «голубые звёзды». Рванулся он к Якову Васильевичу, и неуклюже ткнулась его головушка в грудь, ходящую ходуном.

…Прознали об этом в деревне, много подивились и ещё больше зауважали Верхозиных. Как же тут про свадьбу-то смолчать? У каждого было своё рассуждение.

– Вот ить я Анисье скока раз уж намекала: гляди, не проморгай свой случай. Такого жаниха упустить! А далёко ли было до счастья-то? – от всей души жалела старуха Матрёна вдовушку.

– Чо ни говори, бабы, а одно слово, всем свальбам – свальба! – подытожила бабка Зина долгие пересуды.

Данилова тайна

Дед Данила знал, что доживает последние годочки: они уже давно перекатились за девяносто. И пришло ему как-то на ум: «А не рассказать ли своим о давнёшней моей тайне? Али унесть её с собой?»

В этом году случилось несчастье с его зятем, и младшая из детей, дочь Вера, уговорила отца переехать к ней в город. Дескать, вдвоём-то веселее, вернее, втроём, потому как неженатый её сын все выходные был дома после занятий в институте. Да и за самим стариком уже глаз да глаз нужен. Четверо его сыновей тоже один за другим перебрались в этот же город, но навещают отца редко: некогда, крутятся-вертятся, как белки в колесе.

Дед Данила был могучего телосложения: высокий, плотный; руки как лопаты, в трещинах от вечной работы с землёй. Но вот ноги стали слабоваты. Передвигаются они всё осторожнее, будто исследуют почву, как бы не промахнуться и не оступиться. В поблекших карих глазах не осталось былого задора, огня, стал затухать интерес к жизни.

Однако не скажешь, что он дряхлый старик. Всегда ухоженный, с аккуратно выбритыми щеками, подстриженными бровями. Седых волос осталось немного, лишь вокруг лысины на затылке. Только чуть отвисшая нижняя челюсть выдавала его возраст: будто уже недоставало сил держать её в узде.

Дед Данила стал чаще уединяться, даже притворялся, будто спит, чтобы его не тревожили попусту. Походит по квартире, как потерянный, с угла в угол, потопчется около аквариума, жалея золотых рыбёшек, закованных в неволю, да и вон на свежий воздух, чтоб ветерком продуло да мозги прочистило. Сидеть, как зверюге загнанному, больше невмоготу. Того и гляди голова лопнет, душу наизнанку вывернет.

Эх, домой бы, в деревню родимую… Взяткино… Снег откидать от крылечка, поскрипеть катанками по дорожке к поленнице, прихватить охапку берёзовых дровишек, закинуть их в прожорливую печь, посидеть на кукурках возле неё да поглазеть, как она ловко управляется с берёзой, а та, пыхнув, будто порох, заполняет теплом всю избу. Вот где думается легко да рассуждается здраво!

…А тайна Данилова была в том, что досталась ему от деда с бабкой заветная шкатулочка с дорогими камешками. И велено ему было не касаться их, кроме как в крайней нужде. Об этом даже супруга ни сном ни духом не ведала.

Сколько раз порывался он раскрыться перед Фёклой, женой своей, любушкой-голубушкой, сколько раз признание обжигало рот и готово было скатиться с языка, но, поразмыслив, заглатывал его снова и крепко-накрепко замыкал рот на замок. «Не время ишшо. Обойдёмся, не баре! Люди живут, а мы чо, хужее их будем? Пусть себе лежат побрякушки, есть-пить не просют. Сами – уж как поработаем, так и полопаем», – уговаривал себя не раз. И только как на фронт уйти, всё-таки насмелился Данила:

– Давай укладывай мальца да выходи в сенцы. Дело есть, – его слова прозвучали каким-то особым, чужим для неё голосом.

У Фёклы от нехорошего предчувствия похолодело в груди. В её глазах, серо-зелёных, глубоких, словно списанных с иконы, застыли растерянность и тревога. Как только Николка смежил глазёнки в люльке, она поспешно выскочила к Даниле.

– Чо случилось-то? – зашептала, дрожа всем телом.

– Тут тако дело, Феклуша… Как батьки-то с маткой не стало, дед с бабкой поручили мне на сохранение одну штуковину. Сама понимать должна: один я у их, как перст, остался. Передаю таперь тебе ту шкатулочку из рук в руки. Мало ли чо со мной может случиться…

Угадав по её некрасиво дёрнувшимся губам начало бабьего воя, он приглушённым голосом, но жёстко предупредил:

– Замолчь. Приняла моё слово, пусть оно в тебе и замрёт. Гляди, рот не распахивай почём зря.

Данила быстро, по-воровски, огляделся по сторонам, будто проверяя, нет ли рядом кого, осторожно развернул тряпицу и обнажил металлическую шкатулку искусной работы, приподнял, сняв с крошечного крючка, узорчатую крышку – и оттуда вырвалось сияние от дорогих украшений. Они точно загорелись от солнечного столбика, просочившегося сквозь щель на стене. Фёкла просто окаменела, едва не ослепнув: будто искрами больно брызнуло в глаза. По правде сказать, ей и не приводилось ещё ни разу видеть этакую диковину. Не смея к ней прикоснуться, она крепко зажала обеими руками рот и с трудом попыталась задушить в себе безудержный восторг вкупе с непонятным страхом. Наконец, невольно выдохнула:

– Откудова это?

– Не твово ума дело, схорони и забудь! – и он стуканул кулачищем по воздуху, тем поставив в разговоре жирную точку.

Данила аккуратно опустил крышку, придавил её большой пятернёй, точно припечатал, замкнул на крючок, не спеша обернул шкатулку тряпицей и, словно просветлев лицом, торжественно вложил её в безвольные, будто неживые, руки жены. Неуклюже сграбастав Фёклу и крепко прижав к себе, прошептал мягко, совсем по-ранешному, по-родному:

– Прости ты меня, дурака, сорвался… А вещица ета деду дарёна была за каку-то велику службу. За каку – не сказывал. Просил сберечь её как памятку, – и, заглянув в ещё настороженные серо-зелёные глаза, с надеждой спросил: – Даёшь ли мне слово без особой нужды не расставаться с ей?

– Даю слово… сохраню, – словно оттаивая душой и телом, промолвила она.

…Вернулся Данила с фронта цел и невредим, ни одной царапины. Уберёг его Господь. Стали с Фёклой налаживать послевоенную жизнь. И как-то между делом напомнила о себе та самая шкатулочка с дорогими камешками.

– Ну, чо, жена, не порушила ли слово своё? – спросил он, улыбаясь, как бы шутя, уверенный, что так оно и есть. – Держи таперь ответ.

Фёкла вдруг с лица сменилась, побелела вся, дрогнули у неё губы, затряслись, но не разомкнуть их, не разодрать; попыталась силком выдавить из пересохшего горла:

– Дак я… я…

– Хватит мямлить, – вдруг вспылив, заиграл он желваками, – не ходи закавыками. Знашь, я этого не терплю. Говори напрямки, как есть.

Она упала в ноги мужу и, скуля, словно побитая собачонка, вытягивала из себя по словечку, точно каждое весило по пуду:

– Прости ты меня, Данилушка, Христа ради… Запамятовала я совсем, куды упрятала твою вещицу. Убей, не помню. Когда вакуировали нас, в наводнение-то, ополоумела я, не знала, за чо схватиться… Искала потом долго, но… как в воду канула шкатулочка.

– Ах, так твою растак, чёртова ты кукла! Не уберегла родителеву память!

Ну что, пошумел-пошумел Данила, отошёл-таки сердцем, досадливо махнул рукой – да на том и унялся.

– Ладно, не убивайся, Феклуша. Эка беда! Не жили богато, нече и зачинать, – он притянул жену к широкой груди и, гладя её по голове, как ребёнка, договорил спокойно и внушительно: – Руки-ноги есть, слава Богу, голова на месте – проживём как-нибудь.

Покачиваясь в сильных, но ласковых объятиях мужа, как в люльке, она затихала, всё реже сотрясая себя утробными всхлипываниями.

Фёклу так сильно отхлестали мужнины слова и невыносимо больно грызла ей нутро вина перед Данилой, что она слегла и несколько дней плашмя провалялась в постели. Недаром в старину говаривали: удар языка кости сокрушает.

Потихоньку история эта забылась, и зажили они по-хорошему, по-людски. Друг без дружки никуда. Детей плодили да, как могли, их растили.

«Вона какие, как сосны во бору вымахали, стройные да высоченные, силищи никому не занимать и на лицо ладные. Девки-то в драку за имя, как за дорогими пряниками… Тьфу ты, чтоб не сглазить, – частенько хвастался Данила самому себе. – Только вот Верка, подскрёбышка наша, и в кого така уродилася? Глядеть ить не на че: тонюсенька да малюсенька, а манерная вся из себя, как барышня. И за чо только ей нет отбою от парней? Одно хорошо, слава Богу, глаза ей маткины достались, Феклушины».

…Десять лет, как нет рядом Фёклы, а кажется, что и не расставались вовсе. Всё чаще она видится ему молоденькой: невысокая, лбом касалась его плеча; русая коса до пояса, большие задумчивые серо-зелёные глаза; пухленькие, как булочки, щёчки с ямочками… До сих пор передёрнет Данилу, когда вспомянет, как невольно зажигала она в деревенских парнях желание обладать ею. Не единожды приходилось ему обламывать бока слишком ретивым ухажёрам.

– А вот нонче-то, – вслух размышлял дед с горечью в сердце, сидя перед экраном телевизора, – молодь да бабы вовсе сдурели: накрасются, всю морду себе позамажут – глаз не видать, напялиют на себя чо ни попадя, запихают в рот дымные соски – и ходют, как клоуны, по городу. Одним словом, чучелы огородные. Как ни малюй курицу, а всё одно – павлиной не станет! Взясть бы добрый кнут да и отстегать их по голым задницам как следоват!

«Эх, Феклуша, любушка ты моя, голубушка… Как же быть-то мне? – тоскливо Данила вопрошал много раз на дню. – Рассказать ли ребятам о нашей тайне? Али ну её в баню!»

И чем бы ни занялся старик, о чём бы ни говорил, глядишь, а мысли уже опять в клубок собираются и долбят им бедную дедову головушку, пока он не придумает ответа на свой вопрос.

«Неровён час, станут ишшо искать камешки, так греха не оберёшься. Али того хужее, и впрямь найдут – передерутся все, перессорются… А нам это нá что с тобой? – он вдруг представил тёплые серо-зелёные глаза жены и терпеливо выждал в них её согласие. – Верно, пущай всё будет как есть. Заработанное-то своим горбом, оно много дороже да ближе к сердцу».

Уже ночью, словно закончив непосильно тяжёлую работу, дед Данила облегчённо вздохнул и тихонько поднялся с дивана; одобрительно крякнув в подтверждение правильности найденного решения, прошлёпал босиком на кухню, отмахнул большую краюху чёрного хлеба, щедро посыпал её солью и с аппетитом умял, запивая кружкой холодной сырой воды. Едва тяжёлая голова Данилы коснулась подушки, как богатырский храп победно прокатился по всей квартире.

…А спустя год в «Новостях» по центральному телевидению сообщили об интересной находке юных следопытов в деревне Взяткино, представляющей огромную историческую ценность. Кому принадлежало это драгоценное колье, ещё предстояло выяснить.

Но деду Даниле уже не суждено было об этом узнать.

Рассказ Аграфены Кондратьевны

– Ой, внучатки, да отвяжитесь вы от меня, Христа ради! Кой уж раз сказываю вам про детство моё! Никак по третьему кругу просите…

– Ну, бабушка… ну, бабусечка… ну, пожалуйста… последний разочек…

– Дайте хошь заделье какое-никакое взясти, грех ведь руки в праздности-то держать. Никитка, а неси-ка мне прялку. Где-где? Вона в углу-то стоит, не видишь, чо ли? А ты, Полинка, неси пошено, в буфете туесок стоит внизу. Вот переберёте всё, каши на молоке сварим, масличком заправим. Ах, как вкусно, язык проглотишь! Ну, вот и ладно. Теперь слушайте.

Родилась я ещё до революции в селе под Тобольском. Родители мои были совсем неграмотные. Жили мы очень бедно. Летом-то мама с отцом поедут в поле за несколько вёрст, а оставить нас, ребятишек, и не с кем. Напоят нас отваром мака, мы и спим, как убитые, по целым дням. А случалось и так, что дети от мака и вовсе не просыпались – умирали. Но, слава Богу, нас Господь миловал.

Стали мы подрастать. Зимой-то… ой, как морозно! На улицу голышком носа не высунешь. Катанки одне на всех ребятишек.

Старший брат Алексашка вперёд всех норовит в катанки прыгнуть, а мне с младшей сестрёнкой Дуняшкой весь день, почитай, в избе киснуть, в носу ковырять. А как охота на улицу поглядеть хошь одним глазком! Вот и придумала я: возьму у мамы пятачок, нагрею его на печи и приложу к окошку из коровьего мочевого пузыря. Кружочек оттает, и можно через него на мир Божий поглядеть.

Однажды вечером мама уже лучинку засветила и села за прялку. А она точёная, лёгенькая. Одной ногой прялку крутит, а другой младшенького братишку в зыбке за верёвку качает. Вбегает вдруг Алексашка, весёлый, краснощёкий от мороза: катался с мальчишками с горки на салазках. Обмёл аккуратно катанки веничком-голиком и поставил их к печке сушиться. Довольный, что набегался, накатался. Как мы ему завидовали! А он глядит, как мама прялку-то крутит, да ещё и шутки давай шутить:

– И куды, мамка, ты поехала?

А она тоже смеётся:

– На Кудыкину гору, сынок.

А немного погодя дверь широко растворилась и в избу повалили, как белые облака, огромные клубы морозного воздуха. Зашёл тятька, улыбается. Снял шапку и с порогу, словно гость какой:

– Мир дому сему!

А мы все в один голос:

– С миром принимаем!

Он похлопал катанками друг о дружку, пошлёпал их овчинными рукавицами и, стаскивая с ног, спросил:

– Ну чо, робяты, как она, жизня-то наша?

– Хорошо, тятенька… только на улицу страсть как хочется, – пожаловалась я.

– А нече там и делать, на улице-то. Того и гляди, Мороз Иваныч нос да уши отхватит.

Мама бросила своё заделье:

– Грунька, поди зыбку покачай. Я чугунок из печи достану. Да гляди мне тута, не пронянчий Дёмушку-то.

И мама стала на стол собирать. Положила кажному по яичку, деревянной поварёшкой влила гороховую похлёбку в большую глиняную чашку, поставила кулагу – кисель густой овсяный. Мы его очень любили и ели ложками.

– Идите к столу, а то еда простынет!

Перекрестились на икону Казанской Божией Матери, сотворили молитву «Отче наш», «Богородицу» и чинно уселись на лавках за стол.

– Ну чо, мать, рушай хлеб.

Мы сидели смирно и глядели, как мама резала круглый хлеб большими ломтями. А тятька подпёр правой рукой щёку, а левой теребил кудрявую бородёнку и смешно двигал по крутому лбу морщины. Никто не посмел даже руку протянуть к чашке, пока тятька не зачерпнул деревянной ложкой похлёбку.

Семилетняя Дуняшка то и дело хитренько улыбалась, а потом свела глаза к носу. Мы с Алексашкой как прыснем от смеха! Мама с укором покачала головой и указала взглядом на тятьку. А тот, очнувшись, словно от глубокого сна, понял, в чём дело, взял ложку да и треснул ею по лбу Дуняшке.

– Ты чо, тятенька, я же не смеюсь, – захныкала она.

– Чо-чо, ничо, а ну, быстро из-за стола!

Сестрёнку, как веником, смахнуло с лавки.

А отец вдруг, поскоблив затылок пятернёй, посмотрел маме в глаза:

– Слышь-ка, Марфа, я ить вот чо думаю. Сманивают меня на работу в Сибирь. Оно, конечно, далёко отседова, посёлок Адрияновка, но, кумекаю, хужее, чем здеся, не будет. Устроюсь рабочим на железную дорогу. Прозывается она Китайско-Восточна железна дорога.

Мама, услыхав про это дело, руками всплеснула и завыла, как по упокойнику:

– Куды ж мы со своёй ребятнёй в мороз-то лютый?! – но тут же одумалась, заметив, как у отца желваки забегали под кудряшками бороды. В отчаянье махнув рукой, бросила с обидой: – Да делай как знаешь… – слёзы застлали ей глаза и потекли через край, капая на колени.

Делать нечего, как хозяин решил, так и будет. Известно, жена под мужем ходит, а муж – под Богом. Не нами так заведёно, не нам и переиначивать.

…Приехали мы на новое место. Станция Адрияновка была в низине, в яме, как в чаше.

А вокруг – лес да горы. Простор диковинный. Через речку Магатуйка виднелись казачьи выселки – Кайдаловка. В нашем рабочем посёлке на высоком месте стояла большая красивая церковь. Улиц здеся было немного. И там, где мы поселились, пять домов к ряду оказались одинаковых. Не сразу догадаешься, который наш. Мама нарадоваться не могла: противу нашей хибарки в Тоболе дом ей казался хоромами. А какие уж там хоромы?! Обыкновенная изба с русской печкой в полдома.

Ребятишки тутошние всё смеялись над нами, что ходили мы в зипунах, кушаками перевязанные. А сами они носили какие-то тулупчики, душегрейки. Им одёжу родители из Маньчжурии привозили.

Алексашка показал мне наш дом и разрешил покататься с горки на салазках. А у меня платье длинное было, до полу, подол под салазки попал, оторвался наполовину, и пришлось его поддерживать. Я крепко тогда напужалась: вот тятька и задаст мне! Стою и хлюпаю носом. Да с перепугу ещё и разобрать не могу, который дом-то наш: все одинаковые! На моё счастье, брат из дома вышел.

– Ты чо, Грунька, дурёха така, я ж тебе показал наш дом.

Тятька по ту пору в избе был. Как увидел, что я подол оторванный в руках держу и за спину прячу, отхлестал меня ремнём, как сидорову козу. Мама в защиту встала, молчком закрыла меня собою, так он и её в сердцах стеганул:

– Не вступайся, заслужила – пусть-ка получает по заслугам. Дитё учить надоть, пока поперёк лавки лежит. Потом поздно будет.

…Начался Великий пост. Есть охота, а скоромное-то нельзя. Я украдом в амбар забралась и у молока мороженого макушку погрызла. Как только мама обнаружила это, позвала нас:

– Эй, ребяты, а подите-ка сюды, чо-то скажу. Дуняшка, чо ты, как варенец, еле тащишься. Шевелись! Открывайте рот пошире. Кто из вас зуб в молоке мороженом оставил? Сознавайтесь по-хорошему!

А я-то и не упасла, как зуб у меня выпал. Видит мама, что мой это зуб, да как даст этим кругом молока, так ещё два вывалилось. Правильно и сделала, в другой раз неповадно будет.

А раз уже летом дело было. Захотелось мне варенья свежего, ну, спасу нет. Ведь знаю, что без спросу нельзя, а вот насмелилась же, принесла деревянный бочонок из сенцев, на стол поставила и гляжу на него. Уже ложку взяла, а из угла Богородица с иконы строго так на меня глядит. Дай, думаю, накормлю сначала её вареньем, она маме ничего и не скажет. Намазала ей рот густо-густо. И вдруг мама дверь в избу открывает. Как увидела – давай прям с порога меня отчитывать-страмить:

– Батюшки святы! Ты чо эт, окаянная, удумала? Господи, прости наши души грешные… – и давай часто креститься да вытирать икону.

А меня словно ветром сдуло, убежала и в лопухах спряталась. До самых потёмок там просидела, но ночевать же на улице не останешься, так крадучись в избу пробралась. Мама увидела, что голова моя вся в репьях, обомлела. Давай мне волосья раздирать. Я орала тогда, как резаная.

А один раз был такой случай. Смотрела я в окно, как рабочие большую бочку по доскам наверх закатывали. И был там молодой рабочий. Все его звали Алексеюшкой. Бочка-то у их как-то вырвалась, покатилась и насмерть задавила парня. Я как закричу:

– Мама, Алексеюшку бочка задавила!

Она-то подумала, что это наш Алексашка, и повалилась со страху на пол. После этого мама совсем помешалась. Вот ить как словом можно загубить человека…

Бывало, мама закроется на крючок и нас не пускает. Тятька всё боялся, как бы она дом не подожгла. Из Читы врач приезжал её смотреть. Его обедом кормили, а мама набрала в рот вина да как брызнет ему в лицо… Тятьке было очень неудобно перед ним. Лечили маму в Томске.

Нам было тяжело. Тятька работал по шестнадцать часов, но получал, правда, золотом. Деньги такие были, золотые. Мы – небольшие. Ходила к нам женщина стирать и варить. Но как-то тятька приметил, что пропала мамина плюшевая жакетка на вате и кашемировая шаль из тонкой шерстяной нити, красивая такая, с узором, из Маньчжурии.

При царе-батюшке мы часто ездили туды за покупками. Почитай, кажные выходные. У тятьки билет был бесплатный на всю семью. Вывозить разрешали продукты, всё, кроме мануфактуры. Материю мы на себя, бывало, навернём, а сверху мама иголкой сошьёт её, как юбку, так и проезжали. А тётку, которая позарилась на мамины вещи, прогнали.

Мы голодные плакали днём. Маму полгода пролечили, и от неё стали приходить письма. Видно, кого-то просила писать. Нам их читал знакомый жандарм. Добрый такой дядечка.

– Ну, чо, ребятишки, плохо вам? – скажет. – Вот моя жена постряпала, отправила вам. Давайте я письмо почитаю от мамки вашей.

А когда мама вернулась, то привезла десять метров тонкой сарпинки. Ткань такая узорчатая на платья. Их в больнице заставляли ткать, чтобы проверить, нормальные они или нет. Десять метров ткали для больницы, а десять – себе.

А потом жила у нас старушка безродная, взяли её из милости. Она за жильё нам не платила, а отрабатывала: пол мыла, варила. Бывало, хлеб печётся в русской печке, а я стою спиной к нему.

– И цо ты к хлебуску-то спиной стоис, нельзя задом-то к хлебуску, – всё учила нас.

Хлеб-то шибко почитали в наше времечко. Без хлебушка – никуды.

А как-то мама послала меня к куме за чаем. У неё была своя лавка, по-нонешному – магазин. Насыпала она мне чаю в мешочек, я иду обратно, мешочком этим трясу. Домой-то пришла, а чаю нет, весь по дороге высыпался. Вот приходит кума к нам, а меня такая икота разбирает, что не унять. Она и говорит:

– И не стыдно тебе, Грунька, ты намедни (недавно, значит) почто гребёнку у меня украла?

– Да вы чо, тётенька?!

И икоты у меня как не бывало. А она смеётся:

– Я нарочно тебя разыграла, чтоб икота прошла.

А иногда она позовёт маму:

– Приходи, Степановна, кету привезли.

Мама меня и пошлёт. Я выберу кету и тащу её домой, а голова и хвост по земле волочатся. Рыба-то на плече широка, тяжёла, умотаешься, пока дотащишь. А какая же она вкусная, эта кета!

Подросли мы с сестрой, стали на Святки гадать, какой муж будет у кого. У нас на кухне стоял курятник. И вот ночью, когда все улеглись, мы с Дуняшкой выпустили курицу и петуха. А петух-то как зачал орать, как зачал орать! Курица по куте (ну, по кухне) летает, зерно рассыпала, воду разлила. Отец услышал и заругался:

– Вы чо, девки, совсем сдурели? Свово ума нет, так займите у кого! Да вот хошь у Мотьки-дурочки. Она ить сёдни, поди, умнее вас будет.

Мы вроде как поутихли с гаданьем, но назавтра к нам подружки пришли. Пошептались мы да и опять удумали гадать: башмаки кидать или катанки. Кто-то кинул башмак – так прямо Дуняшке в лоб угодил. Слёзы, рёв… Только уговорили её, успокоили да и опять за своё:

– Девчонки, а может, крутиться зачнём? В каку сторону упадём, оттуда и жених. Дуняшка, тебе первой. Иди крутись.

Сестрёнка-то раскрутилась, и опять неудача вышла: головой ворота чуть не вышибла. Снова слёзы да рёв.

А когда семёновцы у нас на станции стояли, мы продавали им пирожки и котлеты. И вот видим, одна офицерша вышагивает. Расфуфыренная, как кукла, на каблуках. Это не то что мы, как играем в барыню, привяжем катки от ниток к башмакам. Идёт, значит, эта кукла по рельсам, платье по земле волочится, так она подол-то придерживает, чтоб не наступить на него. Того и гляди запнётся. Купила у нас обед и пошла обратно. В руках тарелочки у ей. А перед самым вагоном как упадёт!

Тарелочки разбились, котлеты разлетелись, сама вся в бульоне. Вот уж мы посмеялись! Она больше и не пришла к нам за едой.

Приехал на станцию атаман Семёнов. А нам интересно. Но там было тройное оцепление, и близко никого не подпускали. Совещание они в школе устроили. Мы хотели с деревьев в окна подглядеть, да разве увидишь? Отец-то как узнал, что мы собираемся идти туды, так отлупил нас ремнём и пригрозил ещё:

– Только попробуйте пойти, засеку!

А когда «красные» были у нас, Сергей Лазо всех в комсомол агитировал. В этой же школе. Дали нам бумажки. Но вскоре опять «белые» пришли, и мы эти бумажки посожгли… Ну, ладно, хватит на сёдни.

– А дальше-то? Ну, бабулечка, пожалуйста!

– Сказала – нет, значит нет. И не молите, и не просите. Делу время – потехе час. В другой раз обскажу. Покажьте-ка лучче, хорошо ли пошено перебрали…

«Забелка»

В память о моей матери Вере Степановне Ивениной

– Была я молодой, – начала рассказывать баба Вера.

– Да красивой, – хором подсказывают ей внучата.

– Да. Молодой да красивой, всем девкам «забелка», – соглашается она.

– Как это – «забелка»? – удивляются ребятишки.

– А чай молоком забеливали, вот как! Бывало, ни на одно гулянье девки без меня не и́дут: «Без Верочки там делать нечего. Парни не при́дут». Прибегает раз Тоська Витява и говорит: «Верунка, там опять парни из-за тебя дерутся!» Кабыть я их заставляю…

Внучата с любопытством, будто впервые увидя, разглядывают бабушку. И не верится им никак, что баба Вера, такая сейчас морщинистая, беззубая, но ещё с блестящими чёрными глазами и ямочками на полных щеках могла кружить голову всем деревенским парням.

– Дед-то ваш, Виктор Фёдорович, когда нашёл меня (сам из другой деревни), зацепил как коршун и не выпустил. А я в ту пору гуляла с одним пареньком. Несмелый такой, стеснительнай.

– Верочка, что он всё сидит окол тебя, губы грызёт? – это подружки-то мне. – Что ты такого-т не найдёшь, что ль?

Я его и бросила. А два года гуляла с ним. Потом сáма моя подружка Талька, Наталья Маврёнкова, и вышла за него. Стала Дунина. А сама несинпатичная, лицо длинное, как подойник. Так и прожил с ней век, не любя. Но сначала я вышла за вашего деда, а потом она. Сидели как-то на брёвнах, Дунин всё плакал и пел:

– Эх, матанечка, брось сурьёзы, дай платочек, утру слёзы…

Молоденькой я и замуж вышла. А через три дня после свадьбы принёс свёкор муки. Не килограмм, не два, а, как бы не сохвастать, целую пудовку. А у их квашня была ши-и-рока-широка, на девять караваев. Замешивать – на ведро воды. Наклонилась я в квашню тесто месить, а меня-то и не видно за ей. А тятька, дедушка вашего деда, за живот взился́ и целы сутки так ходил: перживал, что хлеб спорчу. Такой уж у его карахтер был.

Утром встаю, а свёкор всё окол меня стоит, наблюдаит.

– Мама, – говорю свекровке, – лепёшки-то мужики любют?

– Любют, – отвечает.

Напекла я к завтраку лепёшек. А свекровка не подымалась – навозилась. Всё к одному: бабушка померла, наша свадьба, – и свалилась. Я уж её только спрашиваю:

– По скольку горстей на каравай?

А горсть в две руки бралась. Никак, «две горсти» сказала.

Свёкор тут окол меня мельтешит. Расшвырял головёшки, чтобы под накалился. Когда хлеб поспел, беру широку лопату. Вот эдак.

Баба Вера откладывает вязанье в сторону и показывает. Признаться, порой её руки и лицо рассказывают больше, нежели слова. Однажды, повествуя о какой-то Марфуше, деревенской дурочке, баба Вера расплела свою косичку и встала на стул, на котором пряла шерсть. Внучата с открытыми ртами следили за ней и воочию убеждались, как страшна была Марфуша.

– Достаю, значит, хлебы, ставлю на такие вот нары, мочу полотенце и мокрым закрываю, а сверху сухим, чтобы корки отмякли. А тятька, покойный (царство ему Небесное!), всё за живот держится. Дедов брат, Шура, – ширк полотенцы. Берёт нож, отрезаит. Как закрычит:

– Маманька! Ты такого хлеба никогда не пекла. Вкусный!

– Правда, Шурынька? – и тятька в первый раз руки отпустил от живота.

Потом пошли вчетвером корову доить. Вымище большое, молока много давала. Только примусь доить, она как полыснет – и куды чего разлетелось: куды я, куды ведро. Я схитрила: подою в горшок, золовке в ведро вылью, она в дом несет. Корове уж и хвост к ноге привязывали, и ноги-то путали, и рога-то к колоде. Было дело!..

Да… семья была, не то что ноне, шутка ли – пятнадцать человек.

– Вера, сёдни суббота, баню топить надоть.

– Ну, что ж, папаша, натоплю.

А меня как мама учила, не то учила, а как говорила, полну бочку щёлока наделала – мыть голову заместо мыла – экономили. Я счас пол вымала, веники заварила, жар весь подгребла… и в горнушку, кажись (вот уж и запамятовала, как называется), поддала, горечь вся сошла. Ну и прихожу домой.

– Чо так долго топила? – спрашивают мужики. Свекровка-то чуть истопит, вода нагреется, нет ли, щёлок еще не мылкий. Пойдут первы-те – и не напарются. Тот говорит, я пойду вперед, другой говорит, я пойду вперед.

– Сгорите, – говорю, – немножко погодите.

Приходют мои мужики, раскраснелись:

– Вера, спасибо. Спа-си-бо! Никогда так не парились.

Я думала, смеются.

– Да ладно-ти вам. Правда, что ль?

Тятька пришел последний, довольнёхонький:

– В кой день парются, в тот день не старются.

Все перемылись, а пару полно. Давай родню сзывать. Все перемылись, давай опять соседев звать – и еще пару полно. Вот тогда свёкор и сказал:

– Да… мал золотник, да дорог. А большая Федора – дура.

Вот вам и «забелка»!

На этом месте баба Вера всплеснула руками:

– Ба! Закрутили вы мне голову. У меня ить картошка на плите!..

Как гадали на Святки

Новый год, Рождество, Старый Новый год… Для нас, ребятишек, это самые долгожданные праздники. В доме – ёлка, пахнет лесом и мандаринами.

Мы рассаживались поудобнее на голубом сундуке дедовских времён, аккуратно застеленном самодельным покрывалом. (На мешковину нашивались разноцветные, одинаковой формы лоскутки. И выглядело такое убранство очень нарядно).

Управившись по хозяйству, мама брала вязанье и не спеша уводила нас в своё сказочное прошлое:

– Любили мы гадать с девчонками. Подслушивали разговоры. Если говорят про хлеб – жених богатый будет. А если про угли – за бедного выйдешь. Ну, а если в разговоре услышишь про мешок, про суму, тут уж точно жених нищим окажется. Горюшка с ним хватишь.

Накануне Старого Нового года наряжались мы кто кем и ходили по домам колядовать. Вот сговорились мы зайти в один дом. Там мужик с бабой жили вдвоём. Зажиточные были люди, но бездетные. В праздники никогда они не скаредничали, подавали щедро. А с нами-то увязался и брат подружкин, Тоски Ланковой – Енька, Евгений, значит.

Мы его так захвостником и звали. Приходим. Спели песню, вот уж и запамятовала, какую. Угостили нас пряниками да пирогами. Мы и подались со двора. Вдруг слышим: с крыльца мужик кричит нам вдогонку:

– Эй, ряженые, нате-ка вам ещё гостинцев на дорожку. Марфа, неси скорее суму!

А нам-то в головы втемяшилось: коли про суму говорят, так к худому. Мы сдуру-то и заорали как оглашенные да дунули за воротья, кабыть нас и не бывало. А Енька, не будь дурак, свою кошёлку-то, ну, корзинку такую, подставил да все гостинцы себе и собрал. А потом ещё и надсмехался над нами.

Ещё по-другому гадали. Ходили к проруби, ложились на спину, запрокидывали назад правую руку и доставали из воды камушки. Если светлый вытянешь – жених попадётся белый, красивый, а если чёрный, то и жених будет чёрным. Собрались девки на речку, камушки с полыньи доставать. И Енька с имя тут как тут. Я и говорю Клавде:

– Клавденька, достань и на меня. В одну руку – себе, в другую – мне.

Сама-то я не ходила: работы по дому полно, да и не верила я в это.

Прибегают, замёрзли все, как собачата, трясутся, вытаскивают из карманов камушки. У Еньки – маленький, кругленький, в пятнышках. У Клавди – слиток, как шлак, только чёрный. Разревелась, насилу успокоили. Показывает и мой камушек, белую опоку, на мел похож.

И вправду, Еньке жена досталась маленькая, толстенькая, веснушненькая. У Клавди жених был чёрный, корявый, рябой. А мой – голубоглазый, светлый. Не в поле обсевок, видный из себя.

А ещё мама моя, Матрёна Маркеловна, ворожила на Святки, в аккурат накануне Старого Нового года. Вот так: нащипала лучин, сложила их – и под подушку. Ночью снится ей сон. Кабыть приходит мужик по воду к колодцу, в кафтанишке из самотканого сукна. Но его не узнала, кто такой. В тот же год и замуж вышла. А немного погодя он и надел кафтанишко, в каком и привиделся маме.

А вот и ещё был случай. Девки собрались ворожить, а парни подслушали. Надоть было валенок бросить через забор. Куда носок валенка покажет, туда и замуж выйдешь. А ребята под забор-то и спрятались. Девки валенки бросили, а парни их собрали. Стали искать – ни одного не нашли. Визжали, плакали: идти-то не в чем, ноги околеют. Ну чо, парни похохотали-похохотали да и отдали.

Как-то я и сафьяновый сапог бросала, дак ить украли, не вернули и вовсе. А сафьян – это кожа такая, овечья или козья, тоненькая, мягонькая. Красили в яркий цвет. Загляденье, а не сапожки были! По сю пору жалко их.

И такое было гаданье. За тын (это частокол, ну, забор такой, значит) руками захватывали. Сколько тычек ухватишь, считали: любит-не любит. Дак я тогда чуть глаз себе не выткнула.

Вот ить как было… Ну ладно, девчатки, хватит болтать, языком-то масла не собьёшь. Надоть ужин варить. Вскорости уж и отец подойдёт. Доставайте-ка картошку из подполья да рыжичков из кадушки наловите. Полну миску, чтоб поесть так поесть, а не облизываться. Да беремя дров принесть… нелишне будет.

Где горе ни ходит, а нас не минует

Баба Вера умирала. Не думала не гадала, что это конец… всё надеялась поправиться.

Уже лет семь её мучил сахарный диабет. С каждым годом увеличивали дозу инсулина, но сахар в крови повышался. Отчего она завелась, эта болезнь, никто толком и не знал. Сама баба Вера рассказывала детям, что по молодости много пила сырой воды с вареньем – так её душила жажда. Потом вспоминала, что воспалялась у неё печень, врачи советовали есть больше сладкого. А может, из-за случая, когда её избодал поселковый бык и она долго не поднималась с кровати…

Вернее всего, приключилось это всё на нервной почве. Столько пережить за свою жизнь! Родилась она в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Бедность несусветная. Вечные нехватки-недостатки. Война. Потеряла четверых детей из-за болезней, которые были в те времена почти неизлечимы. Осталось в живых пятеро ребятишек. По сю пору за каждого душа болит.

– Эх, ребятки, какой палец ни укуси, всякий больно, – любила говаривать она.

И чтобы поднять на ноги свою ораву, а во время войны и без мужа Виктора, баба Вера ночами занималась рукоделием, вязала удивительной красы платки, скатерти, салфетки, а днём ходила на базар продавать всё это офицерским жёнам. Тем и сводила концы с концами.

Весь свой век прожила в заботах, в ожидании и печали. Муж вернулся с войны, думала – на счастье, а оказалось – на беду: стал пить. Праздников боялась, как чёрт ладана. Скандалы. Побои. Всё терпела, молчала. Соседки жалели её:

– Уйди ты от него, Вера, пожалей себя ради Христа!

– Да куды я пойду? У меня ить куча детишков. Кому я нужна с пятерыми-то? Ничего, пьяница проспится, а дурак – никогда.

Времечко идёт – как водичка течёт. Дети выросли. Младшая Людмилка в восьмой класс пошла. То ли чувствовал муж, что старость не за горами, то ли что-то другое, а стал меньше чудить – прикладываться к бутылке. Жили теперь дружнее. Но, как на грех, навалилась на него болезнь. Два месяца отваживались с ним врачи в больнице: не могли утихомирить высокое давление. Привезли домой. За неделю его и скрутило. Произошло кровоизлияние в головной мозг.

Оставшись одна в пятьдесят два года, баба Вера голосила день и ночь, так тяжко ей было. Вроде бы только-только белый свет стала видеть, и нá тебе! Ночами соскакивала с кровати в холодном поту: муж не давал ей покоя ни живой, ни мёртвый.

Утром рассказывала на работе женщинам:

– Вижу, какая-то площадь. На площади – водоколонка. Я подхожу, а рядом вижу бочку. Смотрю, в ней – коровья голова. Повернулась она и вздохнула. А я говорю: «Да почему она вздохнула, ведь голова-то мёртвая?» Глядь, а туловище-то – мужа моего! И тут вдруг сам-то вылез да и бежать. Бежал-бежал, схватил камень и как бросит его прямо мне в грудь. «Пойдём, – говорит, – теперь в баню». На том и проснулась.

Женщины толковали и так и сяк.

– Ну почто ты так убиваешься по ём? Мало он тебя забижал?! Что прошло, за тем не гонятся.

– Ты вот чо, Вера, съезди-ка с девчатами на кладбище да насыпь землицы с могилки себе за шиворот. Небось печаль-то и пройдёт. Чего так себя терзать: отрезанный ломоть к буханке не прижмёшь.

– Слышь-ка, Вера Степановна, я знаю верный способ, как от тоски избавиться. Сходи рано утречком к реке, умывайся холодной водицей да с верой-то во исцеление от тоски и говори: «Вода текуча, возьми мою болезнь болючую, тоску тоскливую с рабы Веры на раба Виктора».

…Через год расформировали посёлок. Баба Вера с дочерьми переехала в город, где жили двое её сыновей с семьями. Устроилась в ресторан техничкой, сама зарабатывала себе на кусок хлеба да ещё и детям помогала. За добросовестный труд получила удостоверение «Участник коммунистического труда».

Ей и квартиру благоустроенную выделили. И это на старости-то лет! Пока ноги носили да глаза видели, без дела не сидела. То после работы носки да варежки детям и внукам вязала, то на продажу что-то… Её без работы никто ни разу и не видел.

Девчата замуж вышли, у каждой теперь дети, но к матери забегают частенько: то укол поставить, то полы помыть, то просто о своём житье-бытье матери поплакаться. Сыновья тоже заглядывали, но реже. Хоть и не старались говорить о своих семейных дрязгах, чтобы не волновать её, но она чувствовала: что-то недоговаривают. И тогда обычно тихонечко выспрашивала:

– Чо случилось-то дома? Я сон нехороший видела. Лучше рассказывайте, не бередите мне душу.

Делать нечего – открываются.

– Вы, сынок, сильно-то не шикуйте. У денег глаз нету. Глядишь, ширк-ширк – и все денежки расширкали. Берегите копеечку. Без денег-то везде худенек. Вон уж пинжак у тебя… того и гляди локти вывалются. Небель да хрустали – что? Деревяшки да стекляшки. Главное, сынок, чтоб здоровье было. Копейку на питанье потрать. Не жалей.

…И вот как-то в морозные дни отключили тепло в квартире бабы Веры. Младшая её дочь Людмила дважды вызывала слесарей, но никто так и не пришёл. Один был пьян, а другой наотрез отказался идти не на свой участок: «Что нам, делать нечего? Пусть замерзает».

Баба Вера куталась в платки, кофты, в валенках по комнате ходила, а всё-таки простыла. Дети звали к себе, но она не пошла: не привыкла мешать кому-нибудь.

В шесть утра загремел будильник. Нужно встать, прокипятить шприц для укола. Чуть не упала, успела ухватиться за спинку кровати, так её кидало из стороны в сторону: кружилась голова, в груди всё горело. Опять легла на кровать.

Позвонили. Это старшая дочь Валентина, должно быть. Пришла поставить укол. Баба Вера, кряхтя и ойкая, пыталась подняться, но ноги почему-то отказывали, и она упала на пол, на колени, ползком добралась до двери, открыла.

– Мама, что с тобой?

– Не знаю, плохо мне.

Вызвали «скорую». Валентина не успела даже переодеть мать в чистую рубашку, как минут через пятнадцать прошёл в комнату молоденький врач.

– На что жалуетесь? – спросил он, брезгливо бросив взгляд на бабу Веру, вспотевшую, уже покрытую гнойничковой сыпью (сахар пошёл в поры).

– Ноги не ходют. Мокрая, как мышь. Весь платье, как клеёнка, стал. В грудях у меня горит, – с трудом, еле ворочая языком, пожаловалась она.

– Покажите язык… так…

Врач выписал аспирин, парацетамол и кальцекс. Баба Вера силком проглатывала таблетки, с трудом пережёвывала протезами мясо, которое надо было есть обязательно при её заболевании.

На следующий день ей стало хуже. От еды отказывалась:

– Не могу я… меня сорвёт, – и пыталась заплакать. Валентине до смерти было жалко мать, но слёзы распускать ей не позволяла, да и себе тоже.

– Ничего, мама, всё обойдётся. Вот только есть тебе нужно, с болезнью бороться, – говорила, а сама уже понимала, что дело совсем плохо. Ноги в стадии парализации, да и руки чуть шевелятся.

Дочь, дождавшись, когда мать стала засыпать, побежала на свою работу, оформила отпуск без содержания, там же обзвонила всех братьев и сестёр и опять вызвала «скорую». Бежала высунь язык к матери: нужно ещё приготовить обед, чем-то накормить больную.

Пришёл всё тот же молодой врач.

– Повернитесь… не охайте, мне нужно вас прослушать.

Баба Вера хотела было рассказать, как ей больно дышать, какая невыносимая ломота под рёбрами, но только застонала и от боли, и от обиды.

– Воспаления я не нахожу, – буркнул он и выписал антибиотик.

Температура не спадала всю ночь: тридцать девять и девять. Утром пришла средняя дочь Нина. Увидев мать в плачевном состоянии, разрыдалась. Валентина строго прикрикнула:

– Не смей! Прекрати сейчас же. Лучше иди на кухню да свари маме что-нибудь на молоке. Она ничего не ест, кроме яиц всмятку и бульона. Я побегу вызывать врача.

Не успела она выскочить за двери, как бабе Вере стало совсем плохо.

– Пить… Дай водицы глонуть… Нечем дышать… Открой окно и двери… скорей!

Нина укутала её шалями, минуты на две распахнула форточку. Взгляд матери стал блуждающим, неосмысленным. Она силком выталкивала из себя последние слова:

– Выноси цветы…

– Мама! – в ужасе припала к ней Нина. Она знала от матери, что живые цветы выносить, когда в доме покойник.

Позвонили. Это «скорая». Следом влетели Валентина и Людмила. Женщина-врач взялась за пульс больной.

– Почти не прослушивается… – мрачно и с сожалением выдохнула она. Вдруг жёстко, укоризненно покачала головой и повысила голос: – Что же вы мать довели до такого состояния?! У неё двустороннее воспаление лёгких. Срочно в больницу!

Девчонки обливались слезами. Они не сводили глаз с матери: та силилась что-то сказать, но язык уже не слушался.

– Не надо… в боль… пить…

Бабу Веру с большим трудом завернули в одеяла и унесли в машину. Людмила поехала с ними. Нина осталась в квартире (не смогли найти ключи), а Валентина – бегом на трамвай. У неё дома температурила маленькая дочка.

В больнице, прямо в приёмнике, делали какие-то уколы. Людмила, дрожа всем телом, словно в беспамятстве, всё твердила:

– У мамы диабет. Нельзя глюкозу.

– Уйди ты отсюда! Без тебя знаем, что делать. Да выгоните её отсюда!.. Придёшь позже.

…Через час дочери пришли снова в больницу, но бабы Веры уже не стало. На её лице так и застыла навсегда то ли полуулыбка, то ли укоризна. На груди покойно, впервые без дела, отдыхали натруженные руки.

Солдатенчиха

Вместо пролога

О жизни Солдатенчихи рассказала мне её внучка Татьяна, которая родилась и жила в Белоруссии до шестнадцати лет. Дочь Солдатенчихи Валя уехала в Сибирь по комсомольской путёвке работать. Татьяну отправили проведать тётку Валю, узнать, как она живёт там, в далёком краю, где, говорят, даже медведи гуляют по городу… Но Татьяна домой не вернулась. Приглянулся ей городишко Усолье-Сибирское. Поступила в медицинское училище и вышла замуж за хорошего парня. Однако каждый год навещает она свою родину.

* * *

– Цыпа-цыпа-цыпа… – ласково кличет Солдатенчиха кур, и тонкий золотистый ручеёк зерна медленно выливается из чашки на чисто выметенный, утоптанный кружок земли, разбиваясь об него и брызгая в разные стороны.

В открытую калитку влетели, наскакивая друг на друга, шесть белоснежных красавиц. Огненно-красный петух с лихо заломленным гребнем ревниво оглядел хозяйским глазом своё невоспитанное семейство и важно прошагал через двор. Заслышав знакомый голос, невесть откуда заявились во главе с вожаком две рябенькие гусыни. Последним приплёлся Марьин любимец павлин Пан Краса. Он держался всегда в сторонке, будто стесняясь своего великолепия. Для него Солдатенчиха упросила старика Ивана сделать отдельную кормушку. Толку от Пана Красы в хозяйстве не было никакого, но его держали ради «писаной красы».

– Откушай, милай… Ну-ну, не сярдись, – уговаривала она его, как малого ребёнка.

Управившись, Солдатенчиха тяжело опустилась на нижнюю ступеньку некрутого крылечка, глубоко вдохнула пьянящий аромат, густо пахнувший из сада, и легонько, посвистывая, выдыхала. Уже много лет её мучила астма, но она свыклась с этим недугом и будто не замечала постоянной одышки. Болезнь не смогла заставить её озлиться на весь мир, только отуманила белую голову: Марья смерти дожидалась. Давно заготовила всё на случай, когда Бог приберёт и её, и старика. Готовилась к последнему пути как к празднику. Кто платочек подарит красивый, какая рубашка приглянется – всё аккуратно укладывалось в старенький сундучок.

«Вся жизнь моя одинокая… Плодоносила, отцвела…» – подумалось ей. Она закашлялась. Концом тёмного платка обтёрла мокрые морщины под глазами. Жёлтое сухонькое личико от натуги бледно порозовело. Мяукнул кот, забравшийся от безделья на покосившийся забор.

– Антон, Антон, поди сюды, – позвала Солдатенчиха, – ах ты, ласка моя!

И лентяй улёгся у её ног, как верный пёс у порога. Марья осторожно приняла его на колени. От мягких прикосновений старческой руки, от солнца, разлившегося по всему широкому двору, кот зажмурил жёлтые глаза и, кажется, задремал. Не помнил рыжуха Антон на своём кошачьем веку, чтобы хозяйка когда-нибудь обидела его. С тех самых пор, когда он, выброшенный на улицу, никому не нужный, тыкался мордочкой в стылую землю и чуть слышно пищал около Марьиной калитки.

– Помирать нам пора, Антон, а усё скрыпим, топчэм зямлицу. Яшчэ и жить хочэтся. Хош день поживём, и то радость… – Солдатенчиха смежила отяжелевшие веки без ресниц. Сладкая истома расползлась по всему её маленькому телу, надёжно упрятанному от сквозняков в потрёпанную шерстяную кофтёнку, поверх неё душегрейку с разными пуговицами, в ситцевое линялое платье, тёплые рейтузы и суконные разбитые сапоги.

А ведь любила, было времечко, сохла Марья по хлопцу. Один он у неё в сердце, как зрачок в глазу. Вот и Кондрат уж скрючился весь, тоже одной ногой в могиле… А как мимо его окон проходить, так непременно новый платок на голову повяжет. Вдруг в поблекших глазах проснётся бесёнок, отчего они станут ярче и веселей, словно кто лет пятьдесят украдёт.

Как будто вчера ещё он, Кондрат, – молодой, светленький, ласковый, – обнимал её у речки. Она и по сей час чувствует его жаркое дыхание где-то за ухом. Весь бы век там и простояла с ним, любимым, на узенькой кладке[3]. Если бы не этот чёрт, Иван! И ведь пристал же как смола, не отскребёшь, не отлепишь. Огромный, что твой медведь, он сграбастал тогда супротивника своего и с маху кинул в воду… Такую силищу имел, не приведи Господь! С той поры и отвернулся Кондрат от неё, женился на другой. И стала для деревни Марья – Иванова, а Иван – Марьин. Да по-девичьи кличут ещё Солдатенчихой.

– Марья… Марья, – ей показалось, откуда-то изнутри её звал осипшим голосом Иван. – Да ты оглохла никак? Поди, говорю, сюды, подмогни.

Она ещё не встала, а уже закряхтела: так свело поясницу. Шевельнувшись, осторожно спустила наземь кошачье тело, охнула, взяла на крылечке лёгонький костылёк и, как на спицах, бочком, поволочила непослушные ноги в сад.

Иван копался с пчёлами. Пока дожидался подмоги, обронил крышку от домика и глухо выругался:

– Туды т-твою матушку… Табе тольки за смертью и посылать!

Марья не обиделась, незлобно огрызнулась про себя: «Брехай, брехай… волк собаки не боится, да не хочеть бреха слушать!» А вслух пробурчала:

– Я ж не молоденькая бягом-то.

Потирая корявой волосатой ладонью зашибленную ногу, старик медленно, намеренно растягивая слова, произнёс:

– А к чаму мне старая?! Кому старая-то мила? Я лучше на Домне жанюся. Дятей у Домны тоже чатырнадцать было, а не высохла, як ты. Вон одни цыцари[4], як горлачи[5] вясять.

Бабка запрокинула голову, дерзко взглянула: под косматыми седыми бровями плескалась голубая лукавинка. Угадав шутку, отмахнулась:

– Ой, да ладно языком-то молотить! Шо с языка не свалишь, усё какую-нибудь пакость… Иди хош сяйчас! – и поплелась под раскрылившуюся жёлто-нарядную липу. Скинув одежонку, осталась в одном исподнем: пусть пчёлы покусают, может, болезнь-то и отпустит немного. Но они, как на грех, только ползали по дряблому телу – ни одна не тронула.

Солдатенчиха неподвижно сидела, слушая, как ноют ноги и суставы во всём теле, и бессмысленно следила за неторопливыми движениями старика. Чуть сутулясь и прихрамывая, он переступал большими, как тумбы, ножищами. В чёрной, местами отбелённой солнцем робе, бородатый, с напяленной на голову сеткой, Иван скорее смахивал на медведя, вставшего на дыбы и зорившего улья.

Вскоре Марья уже клевала носом. Солнечные лучики прокалывали старую кожу, и в размякшее тело вливалось ароматное тепло. Бабкино сердце обмирало от удовольствия, а душа проваливалась неизвестно куда.

– Бабуня! Баба Маша! – сквозь дрёму уловила Солдатенчиха до боли знакомый голос. Она вздрогнула белесыми бровями и враз разомкнула веки. Гулко затукало в висках и груди. Кое-как натянула одёжку и заковыляла на зов.

– Бабуня, я до тебя, – внучка Татьянка сверкнула чернющими глазами, осторожно обхватила бабку Марью за худенькие плечи.

– Осподи! Приехала… – и слёзы покатились по её ожившему лицу. – Проходи, унучэчка, в хату. Я табе молочка налью, хлеб мядком намажу, – будто запела она и ещё больше осветилась радостью.

Татьянка, тоненькая, в пышном голубом платьице, стукнула каблучками по некрашеному крылечку.

Марья отставила теперь не нужный ей костылёк. На деревянном столе, сплоченном дедом давным-давно, покрытом новенькой клеёнкой, довольно скоро появлялось угощение. Внучка внимательно следила за проворными бабушкиными руками, затем отвела взгляд на аккуратно белённую печь, на выскобленную дожелта лавку у печи, где рядком стояла кухонная утварь.

– Ох, употела вся… Пойду ополоснусь, – откинув узенькой ладошкой чёрные колечки со лба, Татьянка обтёрла усталое лицо.

Вернулась освежённая, участливо спросила, заглядывая в покрасневшие глаза:

– Как здоровье-то, бабунь?

– Ой, да якое наше здоровье? – вздохнула та. – Ты ешь, милушка, ешь.

Налюбовавшись, как красиво Татьянка ест, Марья затеребила фартук дрожащими костлявыми пальцами и, потупив взор, вдруг насмелилась:

– Надолго ли, унучэчка?

– Да погляжу ещё. У меня ведь отпуск-то большой, – и сама, пряча глаза, вскочила, чтобы заняться посудой.

Бабка словно враз помолодела. А гостья вынула из чемоданчика искрящийся комочек и мгновенно, как фокусница, превратила его в японскую с люрексом косынку и подала в чёрные бабушкины руки.

– Это тебе, бабунь, носи на здоровье!

У старой заблестели глаза:

– Ой, да куды я в ей? Разве шо Полинку доить?! И то напужается – не признае. – Но подарок приняла с радостью, прижала к плоской груди.

– А это вот деду… туфли сорок последнего размера. Большего в магазине не оказалось, – пошутила внучка, поправляя высокую причёску из богатых, с переливом, волос.

– Спасибо за подарки. Чем отдаривать-то будем?

– Ну ты скажешь тоже, бабуня… Об этом даже и не заикайся! А дед Иван-то где? Не с пчёлами ли всё возится? – и в удивлении переломила ниточки-бровки. Дёрнулся аккуратный носик, дрогнули золотые безделушки в маленьких ушках.

«И як же на мяне похожа!.. Як молодая Солдатенчиха», – приятно отметила про себя Марья.

– Возится… шо яму сделается, чорту здоровенному! Пойди, унучэчка, поздравствуйся с дедом.

Татьянка захлопнула чемоданчик и выбежала во двор. А Солдатенчиха, возбуждённая от встречи, не могла найти себе места. Бочком прошлёпала в горницу, любовно огладила шершавой рукой дорогие подарки, зачем-то вернулась на кухню, постояла… «Ох, обняли мяне думки – и сябе потяряла!» Спохватившись, вышла за бойкой[6] и сметаной – затеяла сбивать масло. Работа плохо давалась слабым рукам.

– Бабунь, – впорхнула уже Татьянка, а с нею влилось столько света и тепла, что хата ожила. – Дай-ка мне поразмяться… Дед Иван сказал, что задержится, – и ловко отстранила старую. – Ты бы лучше рассказала чё-нить.

Марья обтёрла застиранным фартуком губы:

– А шо табе рассказать? Был у Солдатенчихи язык близко, а тяперь не вытянешь, – и подалась она в просторную светлую горницу. Мимоходом подправила подушки на царь-кровати, обломила увядший листок на герани. Отыскав корзинку с вязаньем, удобно уместила маленькое тело в самодельное, специально для неё сделанное дедом кресло и не торопясь, часто отдыхая, стала перебирать прошлое:

– Ты хутор-то наш знае, Солдатенковых?

– Это где груша стоит? – припомнила внучка.

– Во-во… жива от хутора тольки эта груша. Совсем одичала. Да крыница[7] под ей. Там моя молодость и осталась. В сямье нас было чэтвяро сястёр: я, Ходорка, Ганна и Полька. Мама робила у пана: полы мыла, стирала. Тата хомуты делал, кнуты вязал – я относила их пану. Тата был строгий, но добрый. Мы яго боялись, а уважали. Маму выдали не по своей воле. Любила яна другого. Уже было у яе чэтвяро дятей, як пошла яна на речку бяльё полоскать. Стоить на кладке, а к ей хлопец подходить. Склонила мама голову к яму и заплакала. А тата усё бачыл, но потом не поминал об этом никогда, – Марья отвела глаза от вязанья, задумалась. Татьянка терпеливо ждала.

– Пан у нас был добрый, по мояму разуменню. У яго три паненки, дочки́. Помню как сяйчас, нянька у их варенье варила вишнёвое, намазывала белую булку и давала панятам. И с такой неохотой яны усё это ели! А я стояла около и думала: «Хош бы мне кусочэк попробовать!» По двору у пана ходили паулины с пышными хвостами. Во дворе – речка. Светленькая – камушки видно и як рыба плаваеть. А зимой раз панят отпустили со мной гулять на горку. Яны увозюкались, разрумянились, есть захотели, и я их привяла к сябе в хату. Матка налила шчэй… запах! Нахлябались эти панята, пошли мы на панский двор. Яны и кажуть: «Мамка, якие шчы или у Марьюшки!» Пани раздобрится, достанеть белую булку, намажеть вареньем и подасть. «Ну, як же вы там или? Неужели укусно? И усё съели?» А я уж отшчыпну кусочэк, дяржу за шчакой… осолода[8] у мяне во рту разлилась. Посмаковала. Остальное нясу малым сястрёнкам. Одним разом тата и каже: «Хватить табе, Марьюшка, сядеть на нашей шее. Вялика стала – семь годов уже. Не потопаешь, донечка, не полопаешь». А время тады голодное было. День ядим, а няделю тольки и глядим: и паншчыну отдать, и самим прокормиться. Отдали мяне в город в няньки за три копейки в месяц. Хорошие попались хозяевы, что зря хаить. Кормили хорошо, не обижали. Было у их двое деток. Бóльшая, Дуня, дявяти годов, да дитё малое. Дуня плохо учылась, а я возле яе крутилась, сама научылась грамоте, и Дуне яшчэ помогала. Чытала я шустро, як семячки лузгала. И усё успявала в хате сделать, и дитё пригляженное. Наложуть яму целую миску, а съест мало, так мне усе остатки сладки. Полюбили мяне. Тата приехал забирать – хозяевы не отпущають. «Башковитая яна, отдайте Марьюшку грамоте учыться». А тата своё: «Нянчыться некому з сёстрами да и за учобу платить нечэм». Вот и весь сказ… – Солдатенчиха замолчала, стала разглядывать сочинённые ею кружева. – Подросла – ходила на игришча. Збиралась уся молодь в якой-нибудь хате. Плясали. Я ничаго была: коса ниже пояса, сама румяная. Усе были у нас сёстры красивые, но самая красивая – Ходорка. Ты не бач, шо я тяперь страшная, да руки трусятся, да очы ввалились. Хлопцы любили мяне. В праздники доставали из сундуков самое лучшее. Была у нас богатая девка Фёкла. Брат у яе за границей служил. Помню, купил ей шаль, платье дорогое. А юбка-то распушится, так усё грязное исподнее и видно. Тольки я уж в старом не пойду. Под юбку – сорочку беленькую з полотна, тоненькую. Сами усю зиму ткали. «Як зробите, так и будяте носить», – каже мама. Подъюбочницу кружавчыками обвязала. На три копейки тата привёз мануфактуры на кофту, ленту алую. Правда, на ногах лапотки. Но тата подгонить их всягда по ножке – аккуратненькие, онучки[9] беленькие. Пойду плясать, мне уж не стыдно. Я и так кручусь, я и так вярчусь. Заглядывался на мяне хлопец… и ён мне сподобался[10]: кудрявый, светленький. Прийдёть, сядем на окошке. Я веточкой машу. Ничаго в голове тады не было. Начнёть ён про коханье[11] мне казать, а я будто и не разумею. И шо з сябе ставила?! А чорт-то мой, Иван, як турханёть яго, бывало, плячом. И мяне дрожь по всяму телу пробьёть. Подойдёть – пойдём плясать. Пришло время мяне замуж отдавать. Посватался чорт-то мой, Иван. А за что посватался-то? У нас, правда, много было скота, навозу. Тольки злые языки няправду мололи: взял, мол, Иван Марью с приданым – навозом. У Ивана, дескать, зямли много, а удобрять нечэм. Нет, ён мяне любил. А яму отбою не было от девок. Въехала я к им во двор, а за мной три повозки навоза. Ни свадьбы. Ничаго. У их дятей много – шестяро сястёр. Да потом яго мать, вдова, сама вышла за вдовца с шастярыми дятями. А сама лянивая, нехваткая. Сто шастнадцать лет прожила. Ох, скольки же я перапахала там, один Бог знаеть! И усё им дай одеть, и усё отдай… А я сама ткала и шила. Как отдавать – сердце кровью исходило. А яны гульмя гуляли. Пока мы отдялились, горюшка я хлябнула…

Марья отложила вязанье, сделала усилие, чтобы подняться. Татьянка догадалась, помогла. Бабка бочком прошлась по чистой самотканой дорожке в горницу, вернулась на место. Пожевала тонкими сухими губами. Так и сидела, забыв о дорогой гостье. Помянула про себя добрым словом Ивана: плотник был отменный. Хату срубил и всякую необходимую мебель изладил. Стали они жить, детей плодить. Что ни годок, то едок. Первая Варварушка. Какой красивый ребёночек! Умерла в четырнадцать: корь задушила. Уж Марья как по ней горевала: была дочка первая помощница. Да слезами горю не поможешь.

Иван-то бил её, Марью, да журил. Побьёт да потом опять любит. Очи бы на него не глядели с его любовью! Умрёт ребёнок, его именем нового назовут. Так и осталось семеро. Ох, уж ты доля наша, доля чубатая!.. Хотя и детей много, а в хате всегда чистенько. Позамажет ямки на земляном полу, печку. Цветов полно, круглый год цвели. Детей приучала к порядку. У каждого по одной сорочке да штанишкам. Лягут спать, только голые пятки торчат из-под дерюжки, самотканого одеяла. Билась день и ночь. Дети стали подрастать – всё же помощь!

И ещё вспомнила Марья, как она родила Ганульку. Гражданская война началась. Иван в армии был. В ту пору рожь до земли склонилась. Убирать надо. А она рожать надумала. Доползла до баньки. Серпом пуповину перерезала, перевязала, нижнюю рубашку сняла и завернула дочку. Мученица на свет Божий появилась!.. Что ж, бабы жнут. Надо идти – останешься без хлеба! Взяла дочку, положила в сноп… и стала жать. А утром подняться не могла… кровью сошла. Варварушка уж за детьми доглядывала. Думала, Богу душу отдаст. Ничего, справилась.

Пришёл Иван. Пол сплотил из досок. Крышу подладил. Опять зажили. Дни казались длинными. Нынче вот встанет, возле печки потопчется, глядь: обед уже, а там и ужинать, и спать. А раньше-то: и в колхозе, и по домашности. Вставала с зорькой и ложилась…

Да верно люди говорят: «Лихо не сидит тихо!» В самую горячую войну Иван снова ушёл. Без него и родила дочку Валю.

…Татьянка заждалась. Усерднее заколотила бойкой. Осторожно спросила:

– Ну, и чо дальше-то, бабунь?

– Помню, немцы заняли нашу дяревню, – разлепив запёкшиеся губы, будто и не прерывала рассказа, продолжила Марья. – Был один, в полицаи к им подался. Паскуда! Надо мной усё издявался: «Вот куды нарожала стольки, семярых! Усё одно – подохнуть»… – и не выдержала, смочила морщины, торопливо потянулась за кончиком фартука. – Немцы посялились в панском дому. Тады яшчэ яны несильно лютовали. Один на гуслях играл. Светлый, улыбчивый. Васька мой пойдёть з торбочкой к яму, то пячэнья принясёть, то яшчэ чаго. Вот заболел мой сыночэк, кричыть, в жару мечэтся. Приходить немчык, чаго-то лопочэть по-свояму: «Вася? Вася где?» А як побачыл: вот-вот дых испустить, принёс большушчую таблетку. Наутро и поднялся мой Васятка. Немчык назавтре опять явился: «Яйка, масло, сало дай!»

Ну, шо было, достала. А як убачыл – у мяне дятей полная хата, достал свою хвотограхвию, тыкаеть пальцем: тоже сямья большая у яго дома осталась. Поклал обратно и яйцы, и усё… И яшчэ гусли приклал. Немец, а сердце мае[12], – Солдатенчиха глубоко вздохнула, со стоном выпустила из поднявшейся груди воздух, придвинула корзинку с вязанием. Крючок замелькал в её, ещё ловких, узловатых пальцах.

Татьянка заслушивалась, приоткрыв сочный вишнёвый рот и забывая бить сметану.

– А раз заключонных, пленных, пригнали в дяревню. Измучанныи, дохлыи… Кто совсем уж умярал, того разряшали брать насялению. И Вася мой привёл одного. Вымыли хлопчыну осьмнадцати годов. Ночей партызаны прийшли, ён и ушёл з ими… – и вдруг ни с того ни с сего обронила заветное: – Танюшка, дак ты надолго ли к нам? Може, погостюешь лето… а там и навовсе останесся?

– Бабунь, у меня же там работа… не знаю, прям, видно будет. Хочешь, сегодня у тебя ночевать буду, хорошо?

Бабка разгладила морщины, охотно согласилась:

– Приходи, ласточка моя, приходи.

– Ну, тогда принимай работу. Масло готово, – нарочито весело выпалила Татьянка. – Я пошла, да?! Тётку Варю навещу, – сказала и шагнула за двери.

«Знаю я твою „тётку Варю“: к жаниху, вот куды побегла, – ревниво подумала Марья. – Пусть идёть, може, за хлопчыка выйдеть. А муж от сябе не в раз оторвёт. И усё хозяйство перайдёт к ей, милушке. Другие-то ни дети, ни унуки глаз не кажуть».

…Вечером Марья с Иваном хлопотали во дворе: кормили, поили свою живность. Посумерничали[13] вдвоём и собрались на покой. Дед так ухлопался за день, тут же повалился на лежанку и захрапел богатырским храпом. Солдатенчиха с любовью оглядела царь-кровать с высоко взбитыми подушками, чуть ли не под потолок, с замысловатыми подузорниками и накидашками. Эту кровать берегли пуще глаза для дорогих гостей. Аккуратно, с наслаждением, разобрала её. Сегодня царь-кровать – для Татьянки.

…Вернувшись поздно ночью, внучка с разбегу утонула в пышной перине и зашептала:

– Бабунь, а чо потом-то было? Про немцев-то?

– Давнёшнее это дело было, унучэнька… но как сяйчас помню… Отбивались наши от их. Заташчыли пулямёт на крышу хаты нашей.

Дети мои в сарае ховались[14]. Хаты рядом уже сгорели. Наша тольки и осталась. А немцы были за сараем. Я з Васькой в дому: забяжала собрать барахлишко. Спряталась з им в подполье. Усе волосья на сябе изорвала: дети-то в сарае! Не зря кажуть люди: «Як одна бида йде, то й другу за собою веде»… Тут и гроза началась. Шаровая молния закатилась в хату, выбила стену. Усё и загорелось. Я посядела тады и умом тронулась. В окна манатки[15] выбрасываю, а про дятей и не думаю… Немцы отошли. Люди мне и кажуть: «Дети твои живые, Марья!» А я усё без памяти хожу, тряпки збираю… С тех пор болела долго, ляжала. Жили в сарае. Дети з торбочками побярались. Повешу торбочку, перакрашчу… и уйдуть. Три куска хлеба принясуть – вот и усё. От испуга приключилась у мяне сярдечная астма. Так по сей день и мучаюсь…

Марья глубоко вздохнула, медленно выпустила струю воздуха. Задвигала морщинами; сцепив зубы, поиграла желваками. Помолчала.

– Танюшка, ты не спишь яшчэ? – услышав «не-а-а», продолжила: – Любили немцы конятину. Усех коней в дяревне перарезали. И забили одного жарябца. Жалко было яго: хороший был, племянной. А Васятка и каже: «Мама, пойду конятины попрошу». Надоела крапива, щавель да лебяда. В животе усё урчыть. Дети поносють. «Иди, Вася, с Богом!» – разряшаю. Идёт мой Вася, прёт на палке чэраз плячо. Радостный. «Мама, немцы мяса дали. Побач, як много». Бедный, аж рубашонку снял. Разворачиваеть, а там усе конские неприличности. Надсмеялись над им. Сами ржуть, як жаребцы, над малым, шо ён ташчыл, упярался… Нашу дяревню усю попалили, и подались мы в бежанцы. А як тольки освободили нас, стали мы ворочаться вясной до хаты. Дошли до Дняпра. Посялились у одних. Заболела хозяйская дочь тифом и умярла. Умер потом и хозяин. Мой Васятка тоже тиф подхватил. Досужий был. Трое моих дятей яшчэ пераболели. Но остались усе семяро живы. Хозяйка и каже: «Оставь, Марья, хош кого. Як же мне тяперь одной-то горевать?» Но я позбирала деток в кучу, и мы пошли… Моста нет. Немцы спалили. Вода разлилась… мутная… брёвна плывуть… трупы… Люди-то делають плоты. А у нас не с чаго делать. Я и плавать не умела. Широкую доску нашёл сын Сярожа. Божа ж мой! Посадила Валю на спину Сяроже, к яму привязала, и ён поплыл. Я стою, очы закрыла и молюсь Богу… Слышу, далёко уж, два раза: «Мама! Мама!..» А ён назад ворочаеться. Усе дети пераплыли. Я на серядину доски лягла, а ён-то, Сярожа, сзади, на краешке, и поплыли. Бье, бье по воде, а у мяне и ноги-то отказывають… – Марья замолчала, судорожно глотнув застрявшие комья. Взгляд отрешён, ушёл куда-то внутрь… не сморгнёт. Но в потёмках этого не видно.

Татьянка только чувствует, что бабушке тяжело поминать старое.

А перед глазами Солдатенчихи как наяву: плетутся они по знакомой дороге в родную деревню. Семь хат осталось. У Марьи только сарай цел стоит. Как жить дальше? Как прокормиться?… Крапиву, щавель варили, всякую съедобную травку. На поле бульбу невыкопанную отыскали. За зиму вымерзла, расползлась. Выжмут её, а одёнки сварят.

– Оставалось в дяревне нямецкое кладбишчэ. В войну ров вырыли, немцев много туды накидали. Кресты и каски. Кажного охвицера хоронили в отдельности. Ночами возили. А у людей тады и душа радовалась: поболе бы! Вярнулись усе, кто жив остался. Предсядателем колхоза стал Фрол. Ён каже: «Усю эту нечысть – убрать!» А кое-кто отсоветываеть: «Пусть память будет, скольки фашистов здеся полягло!» Но Фрол опять за своё: «Память у нас и так останется, а на зямле яе оставлять никак нельзя!» Бульдозяром перапахали кладбишчэ. Посадили на ём кукурузу. Як лес, вымахала, до трёх метров! Вярнулся зимой Иван. Люди завидовали мне: сам прийшёл, сад сохранился, яблони плодоносили… Жили в сарае. Пчёл диких привадили. Иван строить хату, а я опять тяжёлая хожу. И так намаялась, шо лягла на стружки, уснула и родила во сне сямимесячную Соню. Чую: горячэе пишчыть в стружках. А это рябёночэк. Не жилец, думаю: кормить нечэм, молока в цицках[16] нету, коровы нету. Положила яе, сярдечную, в варежку з овчыны. Упросила суседей, шоб в пячурку поклали. Нехай богатый дивится, чем бедный живится! На счастье, прийшли з лесу в колхоз коровы. Двадцать шесть бездомниц. К людям прийшли. Изранянныи усе, измучанныи. И я напросилась пáсить их за литр молока в день. Коровы так привязались, ходу не давали. Налью молочка в свиной пузырь и накапаю Соне в ротик. Та молчыть да спить сябе. Так и прозвали Соней. Потом и голосок у яе прорезался. Стала жить. Вот жисть и прошла… Танюшка, ты спишь никак? – опомнилась Марья.

С царь-кровати донеслось лёгкое посапывание. Солдатенчиха полежала молчком. Охая осторожно, чтобы не разбудить внучку, сползла на пол, чуть ли не на четвереньках добралась до угла, где вместо иконки висела пожелтевшая фотография её детей. Встала на колени и зашептала:

– Осподи! Да исполни усем детям Свою Осподнюю благодать, да испошли мир в их дом. Успокой ты суятливую мою Варвару, дай, Осподи, ей сил крепиться да уразуми ты мужа яе, шоб ён не пил. Сними ты, Осподи, боль з ног у Веры… Як там дочушка, синяглазая Валя? Обливается моё сердце горючыми слязами, шо яна там одна в далёком краю… Испошли ей, Осподи, хороших суседей на новом месте… На путь праведный наставь донечку мою Ганулю… Сяроже испошли хороших начальников на службе, шоб ён был понятливым к людям. Васеньке не дай сгореть на партейной работе… А Сонечке – здоровья и коханья… Да исполни лучшую жисть унукам моим… Да испошли дожжык благодатный на зямлицу нашу. Мы усе дети Твои… Да научи унучку Танюшку, шоб осталась у мяне и жила бы здеся, як царица!

Успокоенная, отыскала свою кровать и затихла.

Гостинец

Анна проснулась вдруг. В маленькое оконце подкрадывалось весеннее солнце. Сон, такой сладостный в это время, не смог одолеть бедовую бабью головушку: душили заботы.

«Вот оно, богатство-то моё, – чиркнула тоскливым взглядом по комнатёнке, – дрыхнет моё богатство на печи, куча детишков. Глаза-то разуют, есть-пить запросют, заголосят в четыре голоса»…

Лежала неподвижно в углу, кутаясь в ветхое одеяло. Тяжёлые мысли сплетались в тугой узел, камнем тесня грудь. И такая жалость пробудилась к своей неудавшейся судьбе, что не выдержала, выплеснула наружу:

– Почто, муженёк, спокинул меня? Одарил оравой, а сам… без вести… на фронте. Как же я одна-то подымать их буду?! Пропаду с имя… Была помощница, Феодоська, дак в институты ей загорелося. Больно грамотная! А мать – как хошь! Самошенька! Друг мой единственный, – и слёзы, копившиеся много дней, найдя, наконец, лазейку, горячо и солоно увлажнили серые глаза, пролились через край, потекли обильными ручьями по сухощавому бескровному лицу. Уткнулась в фуфайку, что была под голову брошена. – Как голубил ты меня, Самошенька! Только раз-то и отстегал кнутом, когда Бурёнку не отдала со двора увесть… на колхозную пахоту. Родимый мой…

Наплакалась всласть. Отошла. Пройдясь по стылому некрашеному полу и словно отрезвев, загоношилась по избе. Оделась в простенькое ситцевое платьишко, аккуратно расправила воротничок, повязала отцветший фартук. Толстенная коса легла вокруг головы чёрным венцом. Ополоснувшись под рукомойником ледяной водой, засобиралась на подённую работу: сегодня подрядилась к мельнику на помочь, чтоб до вечера принести в фартуке крошечный свёрток с едой. Нынче ещё – и в ночь сторожить в экспедиции.

Не успела за порог ступить – ба! Таська-вертушка в дверях нарисовалась. Запыхалась, пухлые щёки разрумянились сочными яблоками. На светлых кудряшках модная шляпка, костюм шикарный, бостоновый, шитый по-городскому. В большущих, чуть навыкате, голубых глазах – нескрываемая радость. Над верхней густо крашенной губой наведена чёрная мушка.

– Никак ты это, Таисия Архиповна? Чо случилося-то? – опешила Анна, в испуге отступив на шаг, будто столкнувшись вдруг с привидением; сдвинула широкие, с красивым изгибом брови и побледнела ещё больше.

Красавица Таисия Архиповна, поселковая продавщица, а за глаза прозванная халдой или Таськой-вертушкой за сомнительное поведение, жила в полном достатке и редко захаживала в худые дворы.

– Я вот чо, тётка Нюра. Я того… в город еду. Может, Феодосии вашей гостинец какой свезть?

– Господи! Едешь-то когда? – всплеснула Анна загрубевшими мужицкими руками.

– Дак… отговорилась у начальства на три денька, купить чо-нить по мелочи. Через час на станцию пойду. Гостинец приносите прям туда, – Таська с достоинством развернулась и точно растаяла.

Анна потерянно крестила помутневшими глазами голые столы да лавки: чего бы отправить дочери? Дома шаром покати: всё подчистую продано за кусок хлеба. Вспомнила: в сундуке где-то спрятан отрез на кофту, голубой шёлк в белый крупный горох, ещё сам покупал, Самуил. Берегла как память о любимом муже.

Не мешкая более, метнулась к обшарпанному сундуку, когда-то крашенному в цвет небес, сдёрнула покрывальце, шитое из множества разноцветных лоскутков; как помешанная, стала выкидывать из него барахлишко. На самом дне отыскала дорогой отрез. Ласково приложилась к нему щекой, словно прощаясь навсегда, и кинула в ободранный чемодан. Как в забытьи, оказалась в избе соседа-мельника, бросилась ему в ноги, вымаливая взаймы калач.

Немолодой уже, но приятный на внешность мельник, никогда не имевший детей, хотя был женат дважды, не выдержал скорбного взгляда, пожалел вдову, отвалил сразу четыре штуки: большие, запашистые, мягкие. Анна сглотнула обильную слюну, не утерпела – отщипнула кроху. Хорош хлебец!

…На станции полно народищу. И всё люди какие-то чужие, почти одно мужичьё; пассажирских поездов не видать, стоит только товарняк. Из вагонов выпрыгивают парни, толпятся около торговок жареной рыбой и прочей снедью.

Анна приметила, что чужаки брать-то берут, расхватывают, а денег не платят. Таську уже обступили, скалят зубы:

– Деушка, а деушка! Поедем с нами, поездов всё равно не будет сёдни.

– Поедем, красавица! – а сами шарят жадными глазищами по ридикюльчику.

Анна почуяла неладное, протиснулась ближе, зашептала в самое ухо:

– Таисия Архиповна, голубушка, не езди ты, ради Христа! Это же ширмачи… бандюги!

Но Таська-вертушка и слушать не желала, всё хиханьки да хаханьки, подхватила чемодан и подалась к вагону. Десятки рук с готовностью потянулись к ней. У вокзала послышались истошные крики и брань:

– Мамоньки, грабют! Помогите!

– Куды ж ты, варнак, попёр без денег-то?

– Люди добрые, спаси-и-ите! Убива-а-ают!

Анну затрясло, как в лихорадке. И откуда только сила взялась: вырвала свой чемодан – и давай бог ноги!

Парни прыгали за уплывающей добычей, терзали лапищами чемодан в разные стороны. Но Анна, в расстёгнутой затасканной фуфайчонке, такая маленькая, тоненькая, простоволосая, с рассыпавшимися тяжёлыми прядями, зацепила своё добро мёртвой хваткой.

Кто-то полоснул по рукам опасной бритвой, потом ещё… ещё раз и трижды по щеке.

До Таськи вдруг дошло, в чём тут дело, дёрнулась было выскочить из вагона, а ридикюльчик – хлоп! – и раскрылся. Посыпались денежки… Ровно три тысячи… «купить чонить по мелочи».

Про Анну враз забыли, отстали. Опомнившись, она рванула с бешеной силой Таську за рукав шикарного костюма и, пачкая кровью, поволокла девку прочь…

Варюшка

Пришла Варюшка из школы, послонялась по комнате пустой из угла в угол (всю мебель продали), послушала жалобы своего животика. Старалась про еду и не думать: ещё тошнее станет.

Шла война. Голодно жилось семилетней девочке в отчем доме. Мать ночью сторожила в экспедиции – на день уходила работать по людям: кому постирать, кому побелить. А приносила что уж Бог пошлёт: то хлеба кусок, то картошки чуток. Да ещё люди добрые отдавали очистки картофельные (их пекли на дверке печи). Тем и живы были.

Занялась Варюшка самодельной тряпочной куклой. Завернула её в лоскуток и уложила на пол, на старую фуфайку. «Нельзя голодную спать укладывать, – она тяжело, по-взрослому вздохнула. – Э-э… чем же покормить-то тебя?» – и приложила куколку, словно дитя, к груди. «Баю-баю-баюшки…», – тоненько затянул голосок. Реденькие волосики закрыли большие тёмные глаза, бледные реснички незаметно сомкнулись…

Проспала Варюшка часа два, осторожно положила «дочку» в угол, одёрнула примятое платьишко, латаное-перелатанное во многих местах. Тошнота не улеглась, но голова болеть перестала.

«Ой, как есть хочется… Куда бы пойти?» – тоскливо подумала девочка.

У подружки Нины она уже была вчера. Та брала её с собой в пекарню, где работала её мать. Тётя Галя одарила тогда каждую ломтем горячего душистого чёрного хлеба, налила подсолнечного масла в блюдце, и девчонки, макая хлеб и озираясь по сторонам, как голодные собачата, наелись до отвала.

От таких приятных воспоминаний дурманящий запах хлеба защекотал нос. Стыдно снова идти к Нине, но непослушные ноги сами понесли её туда.

Она немного потопталась у дверей подружки и, наконец, несмело постучалась. Поняв, что её не слышат, повторила ещё раз, но уже настойчивее. В окно выглянула Нина, мотнула одобрительно смешной мордашкой: оттопыренные уши и нос пуговкой.

В посёлке квартиры не запирались, и Варюшка, как затравленный зверёк, осторожно, на носочках, шмыгнула в сенцы, подкралась к полатям и посмотрела на мешок с сухарями, который притаился среди всякого барахла. К счастью, он оказался на прежнем месте.

Девочка прошла в избу и присела на краешек лавки возле русской печки. Мешок с сухарями не давал ей никакого покоя. Лихорадочно соображая, как бы добыть хоть один сухарик, она живо представляла себе, что он уже во рту у неё. Варюшка наконец, проглотив обильную слюну, решилась схитрить:

– Нин, а Нин, а давай в прятки играть, а?!

«Хозяйка» радостно захлопала в ладоши:

– Ура-а! Ура-а! Только, чур, – я первая считаю! «Вышел немец из тумана, вынул ножик из кармана: буду резать, буду бить, всё равно тебе голить!» Фу ты! Опять я голю. Раз-два-три-четыре-пять – я иду искать!

А Варюшка уже мышонком юркнула на полати, затаилась там в укромном местечке, проковыряла побольше дырочку, сделанную ещё в прошлый раз, дрожащей худенькой ручонкой вытянула сухарик, положила его на зубок и сладко зажмурилась…

Нина измаялась вся, обыскивая дом.

– Ва-а-ря!.. Ва-а-рь!.. Варька, я с тобой не играю, так нечестно! – загундосила она, собираясь вот-вот разреветься.

А та не могла оторваться от лакомства, и его, как нарочно, некуда было положить: длинное платье с чужого плеча – без карманов. Судорожно зажав сухую корочку в кулачок, нехотя вылезла и засобиралась:

– Нин, мне домой надо, а то мама заругается.

Подружка вроде ничего не приметила, только обиженно фыркнула, задрав и без того курносый нос:

– Ну и уходи, чёрт с тобой!

С лёгким сердцем Варюшка выскочила на улицу, свободно вздохнула, крадучись затолкала кусочек в рот и с огромным наслаждением обсосала его до последней крошки. Однако чувство голода не прошло, а аппетит разыгрался ещё больше.

Теперь самое время наведаться к Надьке Зубковой. Отец её был директором базы «Заготпушнины». Дом у них большой, купеческий, украшен резным деревом. В одной половине – пекарня, а в другой – Надька с родителями.

Вошла Варюшка бочком, переминаясь с ноги на ногу, бросила растерянный взгляд на ковры, что закрывали стены и пол: не натоптать бы! Постояла молчком. Не в первый раз она здесь, а оторопь берёт. Наконец выдавила из себя:

– Надь, давай поиграем.

– Давай! – радостно захлопала в ладоши подружка.

Девочка пригладила и без того прилизанные прямые чёрные волосы, туго заплетённые в косы. Она выглядела очень нарядной и чистенькой: с большими атласными бантами, в пышном ситцевом платье с весёленьким рисунком. И радость её была искренней.

Уговорились играть в «Дом». Разложили новенькую кукольную посудку, усадили настоящих «магазинских» кукол.

– Надо дочек покормить, – насмелилась Варюшка, – принеси им чего-нибудь поесть.

Надя дёрнула носом:

– Да ну, неохота. Мы ведь понарошку играем.

Не может придумать Варюшка, как бы ещё намекнуть подружке, что ей ужас как есть хочется. Всё-таки додумалась, проговорила жалобно:

– Наденька, я домой пойду: кушать уже пора.

– Ну и уходи! – рассердилась девочка.

Делать нечего. Чуть не плача, поплелась Варюшка восвояси несолоно хлебавши. Ну, к кому теперь подашься? Хотя… есть, правда, ещё одна подружка… Но к ней – нет! Ни за что на свете: жадина эта Римка, буржуйка!

Сегодня утром они вместе шагали в школу. Римма – круглощёкая толстушка, похожая на отъевшегося хомяка, в настоящей школьной форме, с кожаным портфелем в руке. А Варюшка – тощая, бледненькая, в каком-то хламье, с холщовой сумкой, как у побирушки… Римма держала кусище хлеба, жирно намазанный сливочным маслом, а сверху посыпанный сахаром. И не было никаких сил отвести заворожённый взгляд от этой вкуснятины.

«Вот сейчас… сейчас угостит…», – ожидала Варюшка.

Но хлеб неумолимо быстро исчезал.

– Рим, а Рим… Ну, Риммочка, дай хоть разок куснуть, а?

– Самой мало. Видишь? – слова еле выкарабкивались наружу из переполненного рта.

– Ну, Ри-и-иммочка… один только разочек!

– А… фиг тебе на постном масле! У, попрошайка! – ловко выпалила Римма, уже дожёвывая кусок и прицеливаясь к новому.

На пути у школьниц – дыра в заборе. Римма полезла первой. Портфель – вперёд, потом – сама, а рука с хлебом – позади, прямо перед самым Варюшкиным носом. Не понимая, что делает, Варюшка проворно отхватила добрую половину того, что ещё осталось в Римминой руке. Давясь, пыталась заглотить всё разом. Даже слёзы выступили от натуги.

Римма, тут же обнаружив пропажу, отвратительно завизжала:

– Варька, гадина! Воровка! – и, замахнувшись, ударила её по голове портфелем, да так, что у девочки в глазах замельтешили искры. И тогда Варюшка с перекошенным от боли и обиды ртом, набрав побольше воздуха в лёгкие, выкрикнула:

– А ты… а у тебя мамка сидит в тюряге… за кражу! И дед твой – буржуйское рыло! И бабка твоя – ворюга несчастная! Обворовала всю больницу. Тётка Лукерья сама сказывала. А ты… обжора ты толстопузая, вот кто!

– А?!.. – Римма чуть не задохнулась от возмущения. – А ты зато… – ноздри у неё раздулись, глаза страшно округлились, – а ты зато – голь перекатная! И ещё… – подыскивая самое гадкое, обидное словечко, дрожала в истерике, скорчив при этом омерзительную гримасу, и, словно плевок, бросила в Варюшкино лицо: – и… вшивая! У, вшивая! Вот тебе, на – выкуси! – и показала перепачканный маслом и сахаром длинный розовый язык.

…Да, дорога к Римке отрезана навсегда. Варюшка до боли закусила губу и умчалась прочь, за сараи, где никто не помешает ей рыдать… одной. И не было в те минуты несчастнее человека, чем она, Варюшка.

Живи, Снегурочка

(повесть)

«Равнодушию – бой!»

(девиз отряда 3 «б» класса)

…Потемнел снег. Днём стало заметно пригревать, но по утрам и вечерам было ещё морозно. Приближалась весна. Дед Мороз и Снегурочка коротали свои последние деньки у парадного крыльца школы.

Валерия Викторовна, учительница третьего класса «Б», уже приготовилась было встать на первую ступеньку, как вдруг невольно отдёрнула ногу, точно от удара, случайно взглянув на снежные фигуры. То, что она увидела, было ужасным… А мимо шли и бежали ученики. Спешили учителя. И никому никакого дела не было до этого…

Учительница по привычке быстро открыла кабинет, разделась и занялась подготовкой к уроку, но перед глазами всё ещё стояла она, бедная Снегурочка. Прозвенел звонок.

– Одну минутку, ребята, – Валерия Викторовна подняла руку, призывая к тишине. – Я шла сейчас на работу…

Дети, приподнявшиеся было с мест для приветствия, шумно сели. На подоконник приоткрытого окна уселась любопытная птаха, деловито и настойчиво спросила: «Чечевица есть? Чечевица есть?»

Класс молчал. Молчала и Валерия Викторовна. Она крепко, до побеления, сцепила пальцы рук, а затем нервно потёрла ладони. На её шее выступили красные пятна. Это означало, что она, их любимая учительница, чем-то очень расстроена.

– Вы не заметили, что с нашей Снегурочкой случилась беда? – после этих слов все ребята как один повернулись, чтобы посмотреть на Лизу Смолину. Валерия Викторовна знала, что ребята прозвали тоненькую, как балерина, девочку Снегурочкой за белое личико, за косу соломенного цвета, за ярко-голубые глаза и нежный голосок. Да она и сама для себя назвала её так же. Сообразив, что дети неправильно её поняли, учительница уточнила:

– У снежной Снегурочки около школы… И поднялась же рука у кого-то… Это был не человек – это был… зверь! – её голос дрожал, а грустный вопрошающий взгляд серо-голубых глаз поочерёдно останавливался на каждом, ожидая ответного чувства.

– Нэт, нэ зверь… – донеслось с последней парты. Это глухо отозвался «новенький», недавно приехавший в город с далёкого Кавказа. Его отец-инженер прибыл с семьёй из Грозного по распределению на работу в Ангарск.

– Что-что, Самир? Повтори, пожалуйста.

– Нэт, ничего… – замотал он кудрявой головой и, похлопав красивыми пушистыми ресницами, сконфуженно опустил глаза.

Тишина была недолгой. Вдруг загалдели все враз, каждый что-то горячо предлагая, но что именно – не разобрать. Шум нарастал с удивительной силой и быстротой.

Неугомонная птаха ещё раз попыталась задать свой единственный вопрос, но, испугавшись, выпорхнула на волю.

Класс гудел, а Валерия Викторовна терпеливо ждала, не мешая ребятам обсуждать случившееся. Наконец все затихли, и тогда она заговорила твёрдым, почти металлическим голосом:

– Командир Ивашов, твоё мнение.

– Я думаю… – вышел из-за парты коренастенький светлоголовый мальчишка. Он возбуждённо, но довольно рассудительно, как и подобает настоящему командиру отряда «Непобедимые», провозгласил своё решение: – Я думаю, нужно сегодня же ночью тайно пробраться к школе и исправить положение.

– Отлично, Коля. Допустим, так. Но с некоторой поправкой: не ночью, а часиков примерно в семь вечера. Нас никто и не заметит в это время. Возьмите пару вёдер и лопатки. У кого есть, наденьте тёплые перчатки и прихватите с собой резиновые. А наш разговор, – учительница приставила указательный палец к губам и перешла на полушёпот, – держать в строжайшем секрете.

…Вечером повалил снег, мягкий, большими хлопьями, словно пух из огромной, во всё небо, вспоротой подушки. Валерия Викторовна, взяв за руку трёхлетнего сынишку Лёвушку, поспешила к условленному месту сбора заговорщиков. Пятилетняя дочка Иринка бежала рядом, попутно изучая все кустики и ямки. В школьном саду, как в сказочном лесу, уже мелькали между деревьями таинственные тени.

– Добрый вечер! Как настроение? – почти шёпотом произнесла учительница.

– Бодрое! – за всех ответила так же тихонько Лиза Смолина.

– Лизавета! – ахнула Валерия Викторовна. – Это что такое?! – и, нахмурив брови, строго взглянула на неё. – С ума сошла, в такую даль прибежала! Ведь ещё неделя не прошла, как ты переболела. Немедленно отправляйся домой. И без разговоров!

– Ну, пожалуйста… я минут десять побуду, не больше.

Её чудесные огромные глаза на круглой мордашке, не мигая, умоляли не отказывать в просьбе и словно выворачивали душу учительницы наизнанку. Почему-то до смешного было жаль это создание, маленькое, хрупкое, но уже способное совершать поступки, достойные уважения.

– Ладно, только десять минут… – сдалась-таки Валерия Викторовна.

Подбежали мальчишки, до этого игравшие в догонялки и напрочь забывшие о конспирации. Увидев её, удивились:

– Ой, какая вы!

– Какая?

– Какая-то не такая… Вы всегда нарядная и красивая, а сейчас – в ва-а-а-ленках…

– В мужской шапке и куртке-е-е… – нараспев описывали её дети.

– Я же не на урок пришла, – рассмеялась Валерия Викторовна. – Кстати, мальчики, а Самира не видели? Жаль, опять его нет…

– Я здесь! Здесь я! – задохнувшись от волнения, торопливо и радостно выпалил «новенький» где-то рядом. Всегда аккуратненький, прилизанный, приглаженный своей заботливой мамочкой-домохозяйкой, он частенько отлынивал от общих дел класса. Вот отчего учительница сейчас довольно улыбнулась.

Она вынесла из школы два ведра воды, и вся компания дружно двинулась к месту происшествия. Дети плотным кольцом обступили Деда Мороза и Снегурочку. Обезображена была только фигурка девочки из снега: на месте головы торчал острый кусок льда.

– Бедненькая… – пожалела её Маша Петрова, и на глазах девчушки даже навернулись слёзы.

– Ничего, это дело поправимое, – сказала учительница. – Ребята, кто в тёплых перчатках, разбирайте и надевайте поверх их резиновые. Я принесла, сколько смогла. Ну, а теперь, друзья, вперёд!

И работа закипела.

Валерия Викторовна суетилась больше других, то и дело поправляя сползающую на глаза шапку, и требовала, как хирург на операции:

– Воды! Снега! Лопату!

Ребята наперебой предлагали свою помощь. Самир, который пришёл в рукавицах, вопреки запрету классной руководительницы пытался лепить голыми руками. Валерия Викторовна устала отгонять его от вёдер с мокрым снегом. Ледяная вода обжигала мальчику кожу. От холода катились слёзы. Стиснув зубы, он мужественно превозмогал боль и, отогревая замёрзшие руки горячим дыханием, настырно продолжал трудиться.

У ребят раскраснелись щёки. Волосы под шапками взмокли от пота. Но никто не обращал внимания на такие пустяки. Увлёкшись затеей, каждый хотел быть участником общего, очень важного дела.

И надо же – чудо произошло! Вот она, Снегурочка, стоит, как и прежде, чуть наклонив головку и приветливо взмахнув ручкой. Но только теперь она казалась немного необычной: ещё красивее, ещё роднее, что ли…

Поправили и чуть подтаявший бок Деда Мороза. А снег падал и падал, ласково укутывая тёплым пледом и снежного деда, и его внучку.

Вроде бы всё уже сделали, даже взяли в руки каждый свою лопатку или ведро, но расходиться по домам не было сил: как зачарованные, любовались они своей работой. А на светлых, счастливых лицах ребят Валерия Викторовна читала: «Живи, Снегурочка!»

– Ребята, сегодня мы потрудились на славу. Молодцы! Особенно отличился Самир. Давайте завтра напишем о нём в школьную стенгазету… как о лучшем бойце нашего отряда! Согласны?

– Да! – не раздумывая, сразу отозвались дети.

Но отчего-то герой дня, через силу сдерживая слёзы и путаясь в словах, хмуро произнёс:

– Нэ надо в газету… – и, громко всхлипнув, добавил: – Это… я… я Снэгурочку… палкой…

Все, словно онемев, застыли на месте и только изумлённо глядели на «новенького».

– За… за что-о-о? – поперхнувшись, осипшим голосом едва вымолвила Валерия Викторовна.

И тут Самира будто взорвало: в истерике он закричал, никого не стесняясь:

– Лиза… Лиза Смолина нэ захотела сидеть со мной за одной партой… Она дружит с Ивашовым… Она же Снэгурочка… И я отомстил ей…

Захлёбываясь от рыданий, как маленький обиженный ребёнок, у которого отняли самое дорогое для него, он попытался мёрзлыми рукавицами вытереть слёзы, но, поняв, что это бесполезно, стряхнул их с рук.

Мальчик замолчал. Но вдруг, опустив голову и понизив голос, заговорил снова:

– Я плохо сделал: девочек бить нэльзя. Дома я сам расскажу об этом. И пусть папа меня накажет.

Валерия Викторовна подошла к нему, по-матерински ласково прижала к себе и, успокаивая, сказала:

– Всё будет хорошо, не плачь… Только больше так не делай.

К ним несмело подошла Лиза, сняла свои пуховые перчатки, тёплыми ладошками обхватила его окоченевшие пальцы и прошептала чуть слышно:

– Я знаю, ты хороший… Хочешь, я не буду больше дружить с Колей Ивашовым? Хочешь?

Самир посмотрел на девочку большими блестящими глазами и, облегчённо вздохнув, радостно прошептал:

– Да, Снэгурочка!

Отличница

Ах, с каким нетерпением ждали своего выпускного ребята десятого «Б»! А уже сегодня ровно в четырнадцать ноль-ноль можно заслуженно почувствовать себя свободными людьми. День прощания со школой. Выпускной бал.

Приподнятое настроение поддерживалось ещё одной приятной новостью: приедет поздравить свой бывший отряд «Непобедимые» любимая учительница Валерия Викторовна. Она с семьей уехала работать на БАМ, поэтому шесть лет общалась с ребятами только через письма. Чаще других писала Снегурочка, Лиза Смолина. У неё были на то свои веские причины. Из её последних посланий стало известно, что она круглая отличница и прошла по конкурсу на факультет журналистики в МГУ.

Очень трогательно Лиза рассказывала о своей дружбе с Самиром, ещё с третьего класса влюблённым в неё без памяти. Постепенно их детская дружба переросла в первую любовь. Однако уже в восьмом классе им пришлось расстаться: его родители уезжали на родину, на Кавказ. Тогда Лиза и Самир поклялись никогда не разлучаться после его приезда на выпускной через два года.

И сейчас было от чего сердцу девушки лихорадочно выбивать дробь: объявляли начало торжества. Лиза то и дело поглядывала на двери в актовом зале школы, даже в момент, когда называли имя золотой медалистки Елизаветы Ивановны Смолиной.

Вот она, Лизонька, из маленькой, хрупкой беленькой Снегурочки превратившаяся в высокую стройную блондинку, стояла на сцене. Она улыбалась. Но эта улыбка была наигранной. Лиза продолжала сторожить заветную дверь неусыпным взором.

Валерия Викторовна, сидевшая в первом ряду для почётных гостей, неотрывно следила за каждым движением своей любимицы. Она как никто из собравшихся в зале безошибочно угадывала растерянность и тревогу Снегурочки.

«Что?» – спросил её понимающий взгляд.

«Не приехал…» – в ответ заблестели слезами огромные голубые глаза.

Всё дальнейшее для Лизы перестало существовать. Она вдруг разрыдалась и убежала. Валерия Викторовна бросилась за ней и с трудом разыскала свою бывшую воспитанницу. На третьем этаже была запасная лестница. И вот именно там, на широкой пыльной скамейке, убранной за ненадобностью, она нашла горько плачущую Снегурочку.

– Лиза, что случилось? Успокойся, пойдём, умойся и возвращайся, не надо так расстраиваться. Может быть, он ещё напишет или приедет. Ведь расстояние неблизкое. Да мало ли что могло произойти…

– Не напишет и не приедет, – всхлипывая, уверенно проговорила Лиза. – Валерия Викторовна, вы идите, я лучше… домой.

– Лиза, что ты такое говоришь?! Ты такая нарядная, ты будешь королевой на выпускном балу. Если бы тебя видела твоя мама, то… – но вдруг, осёкшись на полуслове, она осторожно взяла руку Лизы в свои и виновато добавила: – Прости, я не хотела…

– Ничего, я привыкла. Мамы нет уже два года. А вот папа не смог привыкнуть…

– Знаешь, всё же давай поговорим, – настойчиво сказала Валерия Викторовна. Предварительно протерев пыльную скамейку носовым платком, она присела, нежно прижав к себе девушку. – Я чувствую, что у тебя наболело на душе. Расскажи. Ты ведь мне как дочка. Я читала твои письма о том, как учишься, как дружишь с Самиром, как ждёшь от него писем, но ты ведь многое недоговаривала…

– Да, конечно. Дома ничего хорошего, папа пьёт. Одна у меня радость была: написать Самиру, излить душу, а потом получить письмо от него. И он все время писал, что дождётся, когда мне исполнится восемнадцать, и заберёт меня в Грозный. А там мы поженимся. Я ради этого и жила, и училась. Но вот уже год, как он не пишет. Совсем не пишет! А ведь обещал… Он не мог нарушить своё слово!

Валерия Викторовна слушала не перебивая, но терялась, что ответить. Она понимала: не помогут сейчас Лизе никакие слова утешения. Они проговорили довольно долго.

– Я и училась, и отличницей стала, и медаль получила только для него. А он не приехал…

– И что же, у тебя совсем никого не было из ребят? Я имею в виду просто друзей.

– Что вы говорите, Валерия Викторовна! Какие мальчики! Если бы не вы, я бы, наверное, в петлю залезла! – созналась она и, видимо, вспомнив что-то мучительно-горькое, потёрла виски тонкими пальчиками.

– Лиза, ну уж это ты слишком! Не смей так даже думать! – в голосе учительницы послышались металлические нотки: – Выдумала чего! Да в жизни ещё, знаешь, сколько таких разочарований будет!

– Не будет. Он у меня один и на всю жизнь! Вот здесь, на этой самой скамейке, мы поклялись быть вместе навсегда. Только кому я могла пожаловаться? Подружкам? Они не поймут. Вам начинала писать и… всё в мусор. Об этом надо говорить, а не писать. А теперь… – она вытерла слёзы, не заботясь о том, что размазывает тушь под глазами, и решительно договорила: – А теперь я буду учиться, и, как всегда, на «отлично». Обязательно стану журналисткой и попрошу направление на его родину. Я разыщу Самира. Пусть он скажет мне всё прямо в глаза… Я ведь только из-за этого и на журфак пошла. Извините, Валерия Викторовна, весь вечер вам испортила своими разговорами и жалобами. Распустила нюни, самой противно… Просто за эти годы столько накипело… Если бы я вам не высказала всё, то не знаю…

– Я понимаю, – тяжело вздохнула Валерия Викторовна.

Лиза внимательно посмотрела на свою бывшую учительницу и только сейчас разглядела её. Такое же, как и прежде, доброе милое лицо, правда, прибавилось морщинок у глаз и на лбу. Тёмно-каштановые волосы аккуратно уложены в причёску. Приталенный по стройной фигуре нежно-сиреневый костюм с выглядывающими белоснежными воротничком и манжетами. Всё подобрано со вкусом. «Красива и нарядна, как и всегда», – с уважением и даже с некоторой завистью отметила для себя Лиза.

В актовом зале уже вовсю гремела дискотека, когда Лиза с Валерией Викторовной, никем не замеченные, покидали школьную ограду.

– А знаешь, Лиза, я ведь совсем забыла сказать: мы с мужем возвращаемся сюда обратно. Вот уладим все дела на Севере, и с этого учебного года я снова буду работать здесь, в нашей школе… Если что, ты всегда знай, что можешь рассчитывать на мою помощь. Надеюсь, ты наш девиз помнишь? «Равнодушию – бой!»

– Спасибо большое, – Лиза благодарно погладила тёплую руку своей спутницы.

«Только такой Снегурочки у меня уже не будет», – с грустью подумала учительница, обнимая Лизу.

Снегурочке нужно помочь

Валерия Викторовна устало опустилась в кресло, и безжизненные руки повисли плетьми на подлокотниках.

– Всё. Я сделала, что могла. Прости меня, Володя. Ты вправе уйти, но иначе мне поступить было нельзя.

Долгим взглядом, будто прощаясь навсегда, она посмотрела на мужа, такого по-домашнему близкого и родного. Как маленькой, беззащитной девочке, неудержимо захотелось подойти и прижаться к его груди. С трудом сдерживая душевный порыв, до боли закусила нижнюю губу.

– Что, надежды нет никакой? – участливо спросил он.

– Нет. Банк, куда я положила деньги, лопнул, и теперь вкладчики будут отвоёвывать свои сбережения через суд, а это может занять несколько лет. У меня на это уже нет никаких сил. Да и вообще… – она в отчаянье махнула рукой и упавшим голосом прошептала: – Я не хочу больше жить…

– Ну, ты вот что, Лера, голову-то не вешай, – вдруг твердо сказал Владимир. – Я заберу заявление о разводе.

Эти слова заставили Валерию Викторовну от неожиданности вздрогнуть. Она знала, что муж очень вспыльчив и нескоро отходчив. А он продолжал:

– Прости, что все это время я не поддерживал тебя. На самом деле я тобой горжусь. Прости меня, пожалуйста. Прости, если можешь!

– Это ты меня прости. Я же разорила нашу семью: мы сидим в долгах, ни машины, ни гаража, ни северных сбережений, а ведь Иринке и Лёвушке надо как-то жить.

– Но ты же сама говорила, что материальное – это не главное, что если мы поможем Снегурочке, то это будет во сто крат ценнее, чем машина или дача. Я, надеюсь, найду ещё для себя работу, и мы снова поднимемся. И не важно, что ты уволилась из этой школы. Ничего страшного, устроишься в другую. Не плачь, Лерочка… – пытаясь утешить жену, он тем самым убеждал не только её, но и себя и растрогался от нахлынувших чувств.

– А что же теперь будет со Снегурочкой?

– Не знаю, наверное, власти помогут, – предположил он.

– Не помогут, – уверенно заключила она. – Они мне прямо сказали, что с террористами не может быть никаких переговоров. А ее телеканал вообще отказался обсуждать возможность оплаты выкупа.

– Ведь так не может быть. Кто-то же должен быть неравнодушным!

– Я, Володя, проиграла бой равнодушию. Деньги для людей значат теперь намного больше, нежели отдельно взятая жизнь человека. Кстати, – добавила она, помолчав, – мне намекали, что помимо выкупа я должна дать большую взятку одному генералу.

– Откуда же взять эти деньги?! – ужаснулся он. – Сколько там выкуп?

– Сначала требовали пятьдесят тысяч долларов, потом тридцать, а мы набрали всего десять.

– Что-о-о?! – вскрикнул Владимир и, подскочив со стула, большими шагами принялся мерить комнату. Тапок слетел с его ноги, а он, не замечая этого, продолжал ходить, нервно размахивая руками. – Тебе же говорили, чтобы ты не кидалась на эти дутые проценты в проклятом банке!

– Но жизнь Лизы в опасности… – её голос задрожал, и она опять чуть не расплакалась.

– А подожди-ка… подожди… – он потеребил затылок обеими руками, словно выцарапывая из пышной чёрной шевелюры нужную мысль. Его карие глаза вдруг заблестели, лицо оживилось. – У нее ведь тоже должна быть квартира. Ты продала всё наше имущество, а если продать и ее квартиру… с согласия ее отца, разумеется? – предложил он вариант, надеясь на удачный выход из положения.

– Володя, о чём ты говоришь? Об этом не может быть и речи! Ее отец давно уже пропил квартиру и живет где-то на помойке с бомжами.

* * *

Вот уже год, как Валерия Викторовна, посмотрев по телевидению репортаж о захваченной в Чечне в заложники российской журналистке Елизавете Смолиной, за которую требуют выкуп, давала бой равнодушию. Телеграммы и телефонные звонки первой учительницы собирали вместе бывших одноклассников. В каждой телеграмме, в каждом возгласе в трубку слышался знакомый девиз пионерского отряда «Непобедимые»: «Равнодушию – бой!»

И наконец-то любимый класс снова в сборе. Все уже знали: их собирают не на очередную годовщину выпуска, а потому, что их Снегурочке нужна помощь.

– Вы уже в курсе того, что Лизу похитили чеченские боевики и требуют выкуп в пятьдесят тысяч долларов. Частный телеканал даже не обсуждает эту возможность, государство на переговоры с боевиками не идет принципиально. Значит, выручить Снегурочку должны мы с вами. Помните девиз нашего отряда: «Равнодушию – бой!»?

Все подавленно молчали. Директор школы начала первой.

– Лиза – золотая медалистка, она заслуживает, чтобы школа ей чем-нибудь помогла. Вы сами знаете: время сейчас трудное, но мы изыскали всё-таки возможность и делаем свой вклад в ее спасение. Вот, Валерия Викторовна, – торжественно произнесла она, – примите конверт с нашим вкладом от школы и всех учителей – 500 рублей. Я надеюсь, что и вы, ребята, окажете посильную помощь. А теперь, – развела она руками, – извините меня, пожалуйста, но я должна идти на совещание.

Эта речь была самым большим плевком в душу, который пришлось пережить Валерии Викторовне. «Неужели нельзя было поднять на ноги общественность города, попросить помощи у комбината, наконец?… – мысленно ругала она руководителя школы, и возмущению её не было предела. – Спокойно, Лера… спокойно! Где твои выдержка и мужество?! Главное сейчас – не падать духом!» – уговаривала себя учительница.

– А что ты думаешь, наш командир и комсорг? – обратилась Валерия Викторовна к Николаю Ивашову, нажимая на слово «ты».

Тот с трудом выскреб из-за парты тучное неповоротливое тело, выпрямился во весь свой невысокий рост и расстегнул верхние пуговицы сорочки. Отдышавшись, он не спеша поправил на дорогом итальянском костюме массивную золотую цепь и только тогда со злорадной ухмылкой бросил в ответ:

– Я думаю, что Лизка сама голову в петлю запихала, пусть сама и выпутывается. Поехала искать своего чеченца, вот и нашла, что искала!

– Не смей так говорить, Ивашов. Ты – гордость школы, командир отряда и дружины, комсорг, ты…

– Хватит мне тыкать, Валерия Викторовна, – огрызнулся он и, направив короткий указательный палец прямо перед собой, начал, точно расстреливая, рассекать им воздух в такт своим словам. – Я уже давно не тот мальчик Коля – я, как-никак, всё же… – он хотел ударить себя в грудь для пущей важности, но от волнения рука соскользнула на обвисший живот, отчего желаемого эффекта этот жест на окружающих не произвёл. – Я – авторитет в городе, Николай Петрович Ивашов. Что было, то быльём поросло и благополучно похоронено. Я ей сколько раз говорил, – его маленькие глазки вдруг забегали по лицам бывших товарищей, словно ища поддержки, – ведь говорил же ей: дружила бы со мной, жила бы сейчас – как сыр в масле купалась. – И, повысив голос чуть не до крика, съязвил: – А она, дур-р-ра, потащилась за своим хахалем, этим чеченом. Того и гляди, снесёт ей башку, как в третьем классе Снегурке!

– Да что бы ты понимал в этом! – сердито выкрикнул кто-то из парней. – Сам от армии отмазался, как последний…

Но Ивашов, брезгливо скривив губы, оборвал его:

– А я горжусь, что не был в армии!

Бывшая классная руководительница смотрела на него с сожалением и думала: «Эх, Коля, Коля, в кого же ты превратился?! А ведь так хорошо начинал свою жизнь… Как мне теперь стыдно за тебя!..»

Еле сдерживаясь от желания влепить ему хорошую пощёчину, она глубоко вздохнула, затем медленно, что называется, «выпустила пар» и только потом обратилась к нему:

– Послушай, Николай, что я тебе скажу. Не смей при мне произносить такие оскорбления. Нет плохих наций, есть плохие людишки. И мы уподобимся им, если оставим Лизу в смертельной опасности.

– Ладно. Короче, у меня времени нет тут с вами лясы точить, у меня бизнес, время – деньги. Честно говоря, и так уже задёргали: то одно нужно школе, то другое. А мне, как понимаете, раскручивать бизнес надо. Все бабки в деле. – Ивашов аккуратно вытащил из дорогого кожаного портмоне тысячную купюру, победно взмахнул ею, как флагом, потом небрежно бросил на стол: – Вот вам штука рублей – и будет с меня. – Он резко развернулся, пружинистой походкой подошёл к выходу, пинком распахнул дверь и, выскочив, громко хлопнул ею.

Все непроизвольно вздрогнули. Наступила тягостная тишина, которую нарушила, наконец, Маша Петрова, со слезами на глазах выкрикнув:

– Кто бы говорил о бизнесе?! Знаем мы этот бизнес… – она с отвращением поморщилась: – Ничтожество! На спирте деньги наживает, спекулянт!.. Спаивают людей… брат у меня вот не просыхает…

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы:

– Верно! Сколько точек имеет?!

– Да весь город об этом гудит!

– А он, гляди-ка, ав-то-ри-тет! Отрастил себе ряху, мафиози несчастный!

– Ладно. Как говорится, к пустому колодцу за водой не ходят. Но сейчас не об этом, – остановила распалившихся ребят Валерия Викторовна. – Главное – помочь Лизе. – На её лице и шее от нервного напряжения закраснели знакомые всем с детства пятна.

Немного удалось собрать денег. Клали сотни и полусотки и уходили. А ведь еще два года назад этот самый класс собирался на пятилетие со дня выпуска. И все были так дружны и рады увидеться! А Лиза показывала свой красный диплом, и её засыпали вопросами о Москве, о том, как она станет работать на столичном коммерческом телеканале. Юную журналистку манили неведомые дали. Один только Николай Ивашов пытался ей объяснить, что работать спецкором на Северном Кавказе – это безумная, очень опасная затея. Он считал, что лучший вариант для неё – выйти за него замуж.

На краю пропасти

Пленница очнулась от тяжёлой дремоты. Она не понимала ничего. Время для неё перестало существовать. Давно уже перепутались день и ночь, число и месяц тоже превратились в абстрактные понятия.

Девушка лежала на голом бетонном полу, накрепко связанная, с кляпом во рту. Руки и ноги ей уже не принадлежали. Лишь иногда освобождали правую руку и рот, чтобы можно было поесть. Вернее, едой эту серую жидкую кашу из муки и кукурузы назвать было трудно.

Сначала она надеялась, ждала помощи, потом ей было страшно, а теперь стала просто ко всему безразличной. Сколько времени её с тремя мужчинами перевозили в багажниках машин и кузовах грузовиков, она уже не считала и привыкла быть с завязанными глазами. Её попросту таскали и бросали, как мешок.

Нет, так было не всегда. Раньше к ней относились намного лучше: сытнее кормили, не кричали и даже давали матрац. Только с того времени, как двое её товарищей по несчастью исчезли куда-то, с ней стали обращаться хуже. Несколько раз заставляли сказать на видеокамеру, что ей очень плохо, и попросить о помощи.

Но, казалось, с тех пор прошла целая вечность. И вот теперь узница проснулась в этом сыром и холодном, неизвестно котором по счёту подвале от голосов, что-то негромко обсуждающих. Невольно прислушавшись, Лиза вдруг поняла: разговор идёт на ломаном русском языке. Внезапно её сердце забилось впервые за долгое время безразличия, в которое она впала.

Судя по голосам, разговаривали трое.

– …Группа временной дислокации на перевале… Отряд ушёл в тень, – сообщил собравшимся молодой голос с хрипотцой.

– Тише, Самир, мы здесь не одни, – предупредил второй.

Как только ухо Лизы уловило знакомое слово «Самир», оно, это слово, так резануло по сердцу, что девушка чуть не лишилась чувств. Неужели это её Самир, ради которого она сейчас здесь? Но другая мысль уже перечеркнула первую: конечно же, нет; видимо, просто совпадение.

– Аслан, что ли живой товар у тебя?

– Да, подторговываю немного, – ответил тот.

– Послушай, Аслан, кончать надо эту писаку, – покашливая, вмешался в разговор третий. – Только кормим её, а толку нет. Мы больше потеряем. Ты и так двадцать штук сбросил. Не хотят – как хотят.

Удивительно, но Лизу не расстроила эта реплика, её сейчас более всего занимало другое: кто этот человек – Самир?

– Что так мало за нее просишь? Бывало, получалось и больше взять, – удивлённо спросил тот, кого назвали Самиром.

– А у нее родных нет, кто нам больше даст?

– Кончить никогда не долго, ты попробуй из нее выгоду извлечь, – посоветовал Самир.

– Какую выгоду? Ее никто у меня не купит. Она работать больше уже не сможет, зато бегать сильно любит, три раза убежать хотела. Что только с ней не делали! И поговорить она тоже любит. Раньше – позже сдохнет…

– Купит. Помогу тебе как лучшему другу. Есть один, он их скупает.

– Дай мне его, там видно будет, может, и скину еще.

– Не скидывай, он свою выгоду имеет.

– Ладно, договорились.

– А покажите-ка мне ее… и дайте документы. Этот араб, он особенно не идет на разговор с теми, кого мало знает. Мы с ним воевали, меня он уважает.

Лиза горячо молила судьбу, чтобы своими глазами увидеть этого Самира. Только бы узнать: он это или нет? Остальное теперь не имело значения. Кровь прилила к голове и гулко застучала в висках, словно отчеканивая слова: «Он или нет?… Он или нет?… Он или нет?…»

Началась какая-то возня, и немного погодя заговорил Аслан:

– Вот документы. Елизавета Ивановна Смолина.

После недолгого молчания послышался требовательный голос с хрипотцой:

– Отдайте мне ее. Я сам этим займусь.

– Втёмную ты, что ли, играть хочешь?

– Больше за нее взять хочешь? – загудели возмущённые голоса.

– Нет. Я вам говорю, он никому не доверяет, – поспешил оправдаться Самир. – Деньги я вам передам раньше, а вы мне эту писаку.

– Вот и забирай ее сразу, а там хоть продавай, хоть женись, – обрадовался друг.

– Не надо мне жены от каферов[17]! – прохрипел Самир. – Завтра я деньги привезу.

– Все сразу?

– Да.

– Откуда у тебя такие деньги? Слушай, брат, ты, что ли, хочешь меня обмануть? – недоверчиво спросил товарищ.

– Вы с ним, что ли, заодно? – откашлявшись, поддержал его третий.

– Деньги я кровью своей заработал, – вспылил Самир, – а если они тебе лишние, то разговор окончен. Этот человек не пойдет с тобой на сделку.

– Но ты же тоже процент имеешь? – осведомился Аслан.

– Это уже наше дело, – сухо ответил Самир.

– Слушай, Аслан, – дороже ты ее не продашь, какая тебе разница, соглашайся, – стал уговаривать его «кашлюн».

– Ладно, согласен, – сдался тот.

* * *

На следующий день Лизу снова погрузили в багажник и куда-то повезли. Ужас, безразличие и надежда сменялись в ее сердце. То она думала, что сбежит при первой же возможности, то ей опять становилось глубоко всё равно, что её ожидает. Она понимала и чувствовала: сил осталось только на то, чтобы лежать пластом, неподвижно.

В другом подвале, где она оказалась, было тепло и сухо. Сначала её волокли по каменным ступенькам, а потом положили на что-то мягкое. Дверь захлопнулась, и в замке повернулся ключ. Через какое-то время она открылась снова, и вошёл человек.

Он развязал Лизу и вынул кляп изо рта.

Заложница, приглядевшись, сумела различить в полумраке высокую бородатую фигуру в камуфляже. Таких людей она уже привыкла видеть.

– Ты – Елизавета Смолина? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Да, – с трудом разомкнув непослушные губы, ответила девушка. Ей даже показалось, что этот голос принадлежал не ей.

– Ты где школу кончала?

– В Сибири, в Ангарске.

– Значит, это все-таки ты… Снегурочка? – Лизе почему-то показалось, что он не только удивился, но и обрадовался.

– Самир? Самир Ахмадов?! – вырвалось у неё, хотя этот человек с седой бородой скорее выглядел стариком, нежели тем самым Самиром, которого она знала.

– Тебя трудно узнать: одни кости… – направив ей в лицо фонарик, вместо ответа сказал он огорчённо, но тут же тепло заметил: – А вот глаза… глаза – твои.

Она от непривычно яркого света зажмурилась.

– Отчего тебя так крепко скрутили?

– Да помогла одному товарищу сбежать… ещё и сама пыталась.

– Понятно.

– Что теперь будет? – слёзы не дали ей договорить.

– Что будет, что будет… – Самир бессмысленно несколько раз повторил эту фразу, словно собираясь понять её значение.

– Ты меня продашь? – испытующе взглянув ему в глаза, напрямую спросила Лиза.

Он нервно зашагал вдоль стены, словно пойманный в ловушку, а затем, думая о своём, медленно проговорил:

– …А ты же умерла!

– Как умерла? – поразилась Лиза такой новости.

– Мне письмо передали от твоего отца.

– Когда? – ещё больше удивилась она.

– Ну, тогда… Я и писать перестал. Мне плохо было. Я совсем седой стал… Потом… женился.

Последняя фраза особенно больно царапнула её, но, с трудом сдерживая волнение, нашла в себе силы перевести разговор на другое:

– Нет, мой папа не мог написать, он не знал твоего адреса.

– Кто-то написал. Вот письмо.

– Я не вижу, что здесь написано. Посвети, пожалуйста.

Лиза, прищурившись, долго рассматривала измятую потемневшую бумажку, но ничего не могла в ней разобрать. Буквы, как заколдованные, расплывались, не желая собираться в слова. И вдруг, выронив листок, она тихо заплакала.

– Ты что?

– Почерк, я узнала…

– Чей?

– Ивашова Кольки.

– Вот сволочь! Крыса партийная! Он мне всю жизнь поломал. Если бы мне сейчас попался, я бы… – скрипнув зубами, он взмахнул кулаком и, озлившись, ударил им по стене.

– Ты уже однажды оторвал голову Снегурочке… в школе, что тебе – мало? – полушутя-полусерьёзно напомнила Лиза страничку из их детства.

– А ты помнишь?

– Как ты можешь так говорить… Забыть?

– А я хочу все это забыть. Очень сильно хочу, да ты не даёшь! – мрачно заметил Самир и смущённо пробормотал: – Вот я, как дурак, все письма с собой таскаю.

Он достал грязную связку бумаг из кармана.

– Я же чуть с жизнью не покончила… если бы не Валерия Викторовна, – призналась Лиза.

– Кто это?

– Как? Учительница наша!

– Я не помню, как ее звали.

– Ты же обещал приехать на выпускной!

– К кому бы я приехал?… – раздумчиво начал было Самир, но неожиданно заговорил о другом, процедив сквозь зубы: – А у тебя с этой крысой было что-то?

– Да неужели… – её голос обиженно задрожал, – да неужели ты думаешь, что я могла смотреть на других?

– А он бы тебя не спросил. И откуда у него мой адрес, а? – как бы обрадовавшись своей догадке и наливаясь гневом, он почти прокричал: – Что ты на это скажешь?

Лизу охватил страх, когда она заметила, что его рука вдруг потянулась к автомату. Испугавшись не на шутку, девушка торопливо стала объяснять:

– Да ничего у нас не было. Адрес я хранила в учебнике литературы. Однажды учебник исчез. Я думала, с ума сойду, потеряв твой адрес, перевернула в классе всё и нашла книгу в столе у Ивашова. А там еще лежало мое письмо к тебе. На мой вопрос он ответил, что, видимо, перепутал книжки и взял мою вместо своей. Я тогда этому не придала значения, а оно, значит… вот зачем он это сделал, негодя-я-яй!

– Вы с ним что, за одной партой сидели потом? – подозрительно спросил он.

– Нет, но парты были рядом.

– А с кем ты сидела? – продолжал Самир как на допросе.

– С Аней.

– С какой?

– С Аней Маловой, ты что – не помнишь? Она с чёрными косами одна в классе была, за ней ещё все мальчишки бегали.

– Припоминаю. А что потом было? С кем ты дружила из парней? – в его вопросе почувствовалась ревнивая нотка.

– Я уехала после школы, поступила в МГУ на журфак, училась с одной мыслью: стать журналисткой и добиться направления в Чечню, чтобы… – Лиза замолчала, но, с трудом переборов смущение, договорила: – …чтобы разыскать тебя.

– Правда? – Самир, неожиданно смягчившись, оживлённо задвигал бровями, наклонился и погладил её по щеке кончиками пальцев, словно утешая и вытирая слёзы, как и раньше, когда они прятались ото всех на своей скамейке в школе. От этого прикосновения Лиза смежила глаза, и ей показалось, что не было никаких расставаний с любимым. И не она сейчас полулежит в грязном подвале: еле живая, в жалких лохмотьях.

«Милый мой, родной мой…» – так хотелось назвать его ласково вслух, но не посмела: перед ней был не пылкий нежный юноша пятнадцати лет, а взрослый мужчина, повидавший жизнь, с огрубевшими руками и, может быть, уже с мёртвым сердцем… Придя в себя, девушка опять заговорила:

– Я закончила с красным дипломом и устроилась на коммерческий канал. Меня направили в ноябре. Пока оформила документы, пока доехала, а тут война началась. Ну, и…

– Можешь не рассказывать. Я все это видел, – он выпрямился и прислонился к стене, понуро опустив голову.

– Однажды я упросила местных проводить меня по твоему адресу, но там всё было разбито.

– Раз-би-то… – судорожно сглотнув слюну, повторил он с невыразимой горечью. – И мать, и отец под домом погибли, сгорели живыми…

Они замолчали, каждый по-своему переживая случившееся. Первой заговорила Лиза:

– Потом меня эти люди там бросили. Я пошла наугад, а меня сзади схватили, в масках они были. Мне даже показалось, что это были совсем ещё мальчишки.

После недолгой паузы, словно очнувшись, Самир подтвердил:

– Да, подростки этим промышляют. Потом перепродают.

– Самир, неужели и ты людьми торгуешь? – ужаснулась девушка, и её впалые щёки густо покрылись лихорадочным румянцем.

– В принципе – нет, – последовал сдержанный ответ.

Но, охваченная сомнениями, она всё же спросила с недоумением:

– Тогда что ты делаешь здесь, с этими людьми?

Он выпрямился и сказал с невозмутимым спокойствием:

– Я сюда по заданию своего амира[18] приехал.

От этого признания немного полегчало у неё на душе, и Лиза продолжила разговор:

– А сколько я здесь?

– Когда тебя взяли? – ответил он вопросом на вопрос.

– Был март девяносто пятого.

– А сейчас август девяносто шестого.

– Как?

– Так.

– Значит, прошло полтора года?

– Значит.

– И что дальше будет?

– Думаю, как тебя отсюда безопасней вытащить, инша Аллах[19]!

– А поедем вместе? – облизнув пересохшие губы, насмелилась сказать Лиза и даже попыталась приподняться, но тут же безжизненно опустилась на место. – Или у тебя… жена здесь? Прости.

Ответил не сразу. Стиснул зубы. По щекам забегали желваки.

– Жену мою… убили. Нет, Снегурочка, – решительно заявил Самир, – я не поеду. Сейчас я родине нужнее. Мы должны свободу завоевать.

– А Россия что же… – почти простонала она, – меня не освобождает?…

– А ты ей нужна?

– Но я же работала на коммерческом канале!

– И что?

– Не знаю. Кто-то же должен за меня бороться? – от волнения у неё перехватило горло.

– Я не в курсе. Сам по делу сюда приехал.

– Как мне теперь жить? – девушка растерянно покачала головой: – Я всё потеряла: ни работы, ни семьи, ни жилья.

– Тебе совсем не к кому приехать?

– Валерия Викторовна, правда, всегда говорила, что я могу на неё положиться.

– И ты еще веришь людям?

– У меня нет другого выхода. Я столько испытала, столько ужаса и смерти повидала… У меня нет ничего. И тебя я потеряла. Но, может быть… – девушка замялась, не смея произнести вслух заветные слова. Он понял, что она имела в виду, и жёстко возразил:

– Нет. Жизни у нас с тобой уже не будет. Я тоже многое пережил.

– Я не хочу с тобой больше расставаться, Самир! – Лиза, жалобно посмотрев ему в глаза, с надеждой в замершем сердце протянула к нему тонкие измождённые руки и ждала его решения. Но он резко оборвал её:

– Придётся. И хватит об этом! – эти слова прозвучали окончательным приговором.

Убитая ответом, Лиза умолкла. Теперь предстоящая свобода вовсе не радовала её, как минуту назад. Она погрузилась в полное безразличие к себе и к своей будущей судьбе.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Лиза вернулась из небытия. Наконец, рассудив, что изменить ничего нельзя, собрала последние силы и напомнила о себе:

– Самир, Самир, ты ещё здесь?

– Здесь, – отозвался он откуда-то из темноты, что-то с грохотом перекладывая с места на место.

С усилием, но внятно, она медленно выговорила:

– Послушай, ты меня за большие деньги выкупил. Как же я расплачусь с тобой? Мне надо будет работать всю жизнь. А где я тебя потом отыщу?

Подойдя к ней вплотную и направив фонарик прямо в лицо, Самир наклонился так низко, что Лиза почувствовала его горячее прерывистое дыхание. В свете фонарика ей очень хорошо было видно его лицо. Она только успела подумать: «Какие же у тебя красивые глубокие глаза! А ресницы… пушистые, как и прежде», – а он уже приставил указательный палец к её груди и, сурово сведя брови и раздувая ноздри, раздражённо спросил:

– Откуда ты знаешь про деньги?

– Я слышала ваш разговор, – будто извиняясь, робко объяснила Лиза.

Он посуровел ещё больше и строго, почти грубо приказал:

– Так, значит, Снегурочка. Слушай и запоминай. Меня ты не знаешь. Разговора никакого не слышала. Поняла?

– Да, но как же деньги? Ты, наверное, отдал последнее? – настаивала на своём Лиза.

– Никак. Считай, что это не твоё дело… Буду живым, инша Аллах, я снова заработаю эти деньги, а мёртвому они не нужны. А потом… ты что, забыла девиз отряда «Непобедимые»: «Равнодушию – бой»?

– И ты помнишь это?! – воскликнула она с жаром.

– Я это не могу забыть… – Самир немного задумался о чём-то, затем досказал скороговоркой: – А про деньги не беспокойся, мне их не жалко. Только теперь… – он резко поднялся: – теперь наши дороги разошлись. Тебе нечего здесь со мной таскаться, а мне никак нельзя уехать. Я помню наш девиз и поэтому не могу смотреть, как страдает мой народ…

Успокоившись, он вдруг опустился на колени перед девушкой, сухими горячими губами припал к её руке и прошептал:

– Прости меня, Снегурочка!.. Не бойся, я оставлю тебя у надёжных людей. Они о тебе позаботятся, а потом передадут «вашим». Тебя я вытащу, инша Аллах! Так что… живи, Лизонька. Живи, Снегурочка!

Горемыки

Бабка Варя глянула в окошко и ахнула: куры разбрелись по всему огороду и вольничали, где хотели. Она шустро, как молоденькая, выскочила во двор, на ходу ругая себя:

– Ба! Калитку забыла на вертушку закрыть. Ах, беспамятная… И куда глаза-то мои глядели?

Грузная фигура хозяйки в стареньком платье-балахоне, схваченная фартуком, словно огромный сноп, неуклюже заметалась по междурядьям. Ситцевый линялый платок, завязанный узлом сзади, взмок от пота и, сбившись на затылке, едва не сваливался с головы.

– Кыш вы, кыш, окаянные! Да куда вас несёт-то, ироды?

Но непослушные куры носились как полоумные прямо по грядкам, вытаптывая зелень. Наконец, захлопнув калитку в огород, она, отпыхиваясь и обтирая на ходу фартуком красное лицо, подошла к крашеному крыльцу и присела на вторую ступеньку: подняться выше не было сил.

Скрестив на коленях мужицкие натруженные руки, уткнулась в них и впала в забытьё. Перед глазами как наяву – картинка, которая прокручивается ежедневно: за столом – пятеро сыновей, пять её кровиночек «толкут в ступе воду». Управляет собранием старший, Иван:

– Ну, что, давайте думать, как нам вырулить из ситуации. Я бы, конечно, девчонок к себе взял, но Вера Александровна моя, сами понимаете, женщина с норовом и никому спуску не даст. Может, Афанасий, ты приютишь племяшек?

– Нет, ребята, увольте, у меня своя куча-мала, от этого добра не знаю, куда самому бежать.

– Понятно… А ты, Лёва, как? У тебя, глянь, какие апартаменты в городе! Живёшь – кум королю: свои магазины имеешь!

– Вы что, смеётесь?! Зинка совсем затюкает девчонок. Да у неё и опыта никакого – с детьми нянчиться. Если материально – завсегда пожалуйста.

– Ладно. А ты, Кирюха, что скажешь?

– Да что я…

– Ясно. Колян, я тебя и не спрашиваю: верный ты дружок зелёного змия… Слушай, мать, раз такое дело, может, пристроить их куда-нибудь… ну, в интернат, что ли, какой… пока. Ведь им учиться надо.

Смолчала Варвара Авдеевна, сглотнула обжигающие нутро слёзы, горестно опустила голову и вышла во двор.

…Очнувшись, бабка Варя вдруг заволновалась:

– Да Шурка-то где? Отпросилась ить на час только в клуб. С женихами небось хороводится… Узнаю, космы-то повыдеру. Анютка-а-а! – крикнула она, чтобы младшая внучка услышала её в избе. – Зачерпни водицы ковшом да вынеси сюда!

Но пятилетняя девчушка играла с куклами в дальней комнате и не слышала. Пришлось бабке Варе сбросить разбитые тапки и пойти в избу. Большими глотками, с громким бульканьем, она жадно влила в себя почти весь ковш воды и устало опустилась на широкую крестьянскую лавку, как раз напротив сиротливо выглядевшей давно не белённой русской печи.

Вдруг распахнулась дверь и влетела запыхавшаяся Александра. Большие серые глаза лучились какой-то особой радостью.

– Баб, я немного задержалась. Обсуждали мои стихи, говорят, в печать отдадут, – она то и дело отбрасывала прилипавшую ко лбу чёлку и продолжала стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу, не зная, как вести себя дальше в присутствии строгой бабушки.

– Пропечатают, говоришь? – она взмахнула правой рукой и принялась нещадно сечь воздух. – Вчерась у тебя волитбол, позавчерась – ишшо чо-то, сёдни – стихи. Стихами твоими, девонька, сыт не будешь. Глянь-ка ты, кака обчественница! Тута поливка, прополка опять жа. Ты, бабка, хошь разорвись! Да стирки вон накопили целый воз. Стирай, старая, марать есть кому! Нет чтоб хотя печку вот подбелить, дак носится как угорелая, – её голос почти срывался на крик, но вдруг, осёкшись, перешёл на шёпот, и она договорила скорее самой себе: – Свалились вы на мою головушку, прости, Господи!.. Ой, батюшки, поясничку-то как секёт…

Бабка Варя не притворялась, её и без того непривлекательное лицо искорёжилось от боли.

– Дай-ка, Шура, мне мазь… на полочке в комнатке лежит.

Хорошо, что бабушка отправила её по делу, иначе бы она не стерпела и разревелась. Унизительно, гадко выслушивать бабкины напраслины. И первой мыслью всегда было в таком случае – убежать, убежать куда глаза глядят, всё равно куда, превратиться в маленькую мошку и забиться куда-нибудь в щель, чтобы ничего не слышать и не видеть. «Вот закончу школу – и уйду. Непременно уйду. Стану работать. И заживём вдвоём с Анюткой», – успокаивала она себя всякий раз, когда бабка Варя бранила её.

Но вдруг Александра представила тоскливый бабушкин взгляд. «Как же она с хозяйством своим управляться будет? И ведь её не бросишь. Ну, покричала да покричала… с кем не бывает?»

Через силу сдерживая слёзы, Александра подала мазь и пошла переодеваться. Сняв модное летнее платьице, накинула халатик и оглядела себя в зеркале старого шкапа: ладная фигурка, симпатичная мордашка. Вытерла мокрые глаза ладошками.

Подошла Анютка и с восторгом стала рассказывать про свою игру в «Дом».

– Девчонки, подите-ка сюда, – позвала бабка Варя. Она успокоилась немного, неторопливо провела краешком фартука по глазам, будто снимая с них пелену, и перевязала платок на голове. – Сейчас сходите в огород, прополите грядку морковки. Да рот не разевайте, чтоб кур не запустить, – сказала она тоном, не принимающим никаких отговорок.

Сестёр как ветром сдуло. Наконец-то избавят свои уши от надоевших нравоучений!

Бабка Варя выглянула в окошко и, удостоверившись, что её теперь не побеспокоят по крайней мере полчаса, кулём упала на пол, здесь же, около лавки; захлёбываясь слезами, пыталась облегчить душу:

– Господи, прости меня, грешную, и помилуй… Что дальше делать – ума не приложу. Остались ить горемыки без родителев… Ах, доченька, доченька, младшенькая ты моя… Камень-то какой на душе у меня… Не хочу, чтобы внучки хужее других были, от рук отбилися… больно вольными стают. Шурку уже дома не удержишь, вона какая она… видная у нас, как картинка! Нечто я не понимаю: из окошка-то нашего весь мир не оглянешь… – она тяжело вздохнула, но вдруг твёрдо самой себе ответила вслух: – Ладно, поживём – увидим. На всё воля Божья… Будет день – и будет пища.

Варвара Авдеевна поднялась, держась за лавку, как за спасательный круг, и пошла уверенной походкой к рукомойнику смывать следы облегчения своей просветлённой души.

Дедова промашка

В одной деревеньке жили себе дед и бабка. И всего богатства-то у них было – земли клочок. С него и кормились. Случилось как-то ранней весной сильно захворать старой. Лежит себе на русской печи, греет косточки, ломоту прогоняя, но никак не дают ей покоя думки о делах огородных. Подошло время семенную картошку из подполья вытаскивать, чтобы клубни проклюнулись.

– Антип, – через силу позвала старуха мужа, – пора картошечку солнышку показать: ить скоро посадка.

– Хорошо, Дуня, сделаю, – а сам, чего греха таить, закрутился по хозяйству да и позабыл о данном слове, точно память у него начисто отшибло.

Быстро полетели денёчки. Не успел Антип глазом моргнуть, а соседи уж картошку сажают, и только тогда он вспомнил про семена. «Ах, чучело ты гороховое! Всё-то у тебя шиворот-навыворот!» – напустился он на себя. Но жене ни словом не обмолвился про своё беспамятство: зачем её, хворую, тревожить?! Скорёхонько вытащил клубни на свет божий и давай их расталкивать в положенном месте. А земля у них никудышная была, болотистая. Вскоре пошли дожди, а следом и холод припожаловал…

– Антип, чо там на огороде-то делается? – кутаясь в шубейку, спросила однажды бабка.

– Да всё ладно, – успокоил он, а сам глаза спрятал, будто украл что.

Убралась наконец восвояси недобрая весна, и послало небо лето сухое да жаркое, а хворой – ещё и избавление от лютой болезни. Стала Евдокиюшка поправляться. Вот уже и с печи спустилась да по стеночке добралась до окошка. Глядела-глядела она на картофельную делянку, но ни одного всхода не приметила. Что за напасть такая?! Дождаться не могла, когда старик управится с работой во дворе, окликнула:

– Антип, а Антип! Подь-ка сюды. Чо эт с картошкой-то нашей? Ты, може, не садил её?

– Как не садил? – обиделся тот. – Садил!

– А ну-кось, пощупай земельку, чо там?

– И верно, долгонько засиделись семена, – согласился дед.

Раскопал он ряд – а, батюшки, пусто! Другой, третий – как не было, так и нет ничего! Одна только гниль по рукам тянется… Обомлел старый, свету белого не взвидел. Вот безголовый! Жить бы им как у Христа за пазухой, а теперь по его промашке впору хоть волком выть да по миру идти. Опустились у него рученьки, онемели ноженьки. Совсем сгорбился Антип, будто мешок с каменьями навалили ему на хребет. И так уж он убивался, бедолага, так убивался, что и рассказать трудно, а к вечеру и вовсе слёг: свалила его печаль-заботушка, придавило уныние.

На другой день Евдокия, недолго раздумывая (и откуда силы-то взялись?!), поднялась чуть свет, принесла остатки картошки, на еду оставленную. «Вот и проросла в самый раз! – порадовалась она. – Это хорошо. Чо ж, будем, благословясь, сызнова садить».

Выгребла хозяйка из каждой лунки гнилое, а новое, живое, вложила. До самых потёмок трудилась, где на коленках, где на четвереньках, где стойком, где ползком… И что же вы думаете – как на опаре взялась картошечка в рост, усердно политая горючими слезами да солёным потом, весело зазеленела, закудрявилась. Так что, слава Богу, без урожая не остались старики. А ведь неспроста люди молвят: «Гони от себя уныние и никакой работы не страшись: глаза боятся, а руки делают».

Бабья причуда

Дед Никита, положив на широкую скамью возле русской печи старую телогрейку вместо подушки, прилёг и, разомлев от тепла, мирно задремал. Вошла бабка Матрёна, а за ней увязался в дом ледяным хвостом морозный воздух. Дед поёжился, приоткрыл один глаз и плотнее прижался к печи.

Бабка Матрёна, в чём пришла из стайки, не раздевшись, бухнулась на табуретку, потом, торопливо сняв варежки, взяла со стола очки, усадила их на кончик носа и трясущимися от радостного возбуждения руками аккуратно вскрыла конверт.

– Никита, глянь-кось: младшенькая-то наша, Нюрка, письмо отписала.

После продолжительных положенных здравиц, во время чтения которых старик лениво зевал и покашливал, она вдруг замолчала. Её взгляд, как заговорённый, то и дело опускался и поднимался по строчкам, отчего дед, потеряв всякое терпение, заметил ей:

– Ну, дык чо там? Беда, чо ли, какая? – и, кряхтя, присел на скамье.

– Беда не беда, а покрутиться нам придётся с тобой! – вздохнула бабка Матрёна и расправила худенькие плечи. Карие глаза заблестели слезами, а морщинки отчего-то собрались на лице в счастливую улыбку.

– Говори толком: дык чо случилося-то? – рассердился дед Никита.

– Чо-чо! Все дети вместе с внуками да правнуками едут, вот чо!

– Сёдни, чо ль? – опешил дед и, подскочив по-молодецки, забегал по дому – маленький, щупленький, как подросток, то и дело заглядывая в разукрашенные морозом окна, словно высматривая там горящими, как уголья, глазами входящих во двор гостей.

– И чо ты, Никитка, замельтешил, ещё путём ничего не узнамши! Охолонись, говорю: не сёдни и не завтра, а летом, в июле… Только я чо-то никак в толк не возьму: почто эт они удумали все враз, одним гуртом, а?

– Погоди… – он резко остановился, точно боднула его вдруг догадка. – У меня ить нониче любилей будет! Прибрось-ка, старая, восемьдесят годов тому, как на свет Божий народился, да пошти шиисят, как с тобой мучаюсь.

– Мучишься, мучишься, не мученик, а мучитель ты мой… – незлобиво ответила она на шутку.

– Слышь-ка, Матрёна, чо делать-то будем, а? Надоть бы брагу ставить!

– Давай, давай, прям счас и ставь! Поди, как раз выходится… Ой, да разве доживёт твоя брага, а? По стакашке-то будешь хлебать: готова ли? Да ишшо друзья понабегут, помогут. Впервой, чо ли?! – справедливо кольнула жена, в сердцах махнув рукой и уже намерившись освежить его «девичью» память.

– Ну, ладно, мать, не серчай, – насупил дед Никита кустистые седые брови. – Чо было, то быльём поросло. Давай лучше подумаем, сколь браги ставить. – Он подсел к столу, поскоблил лысый затылок, что-то прикидывая в уме и загибая тонкие узловатые пальцы перед самым носом бабки Матрёны, затем сказал вслух: – Я так располагаю: нагнать чистенькой… хм-м… фляги… на три чтоб получилося.

– Да ты чо, родимый, совсем ума рехнулся? – всплеснув руками, теперь она подскочила с табуретки, точно кто шилом ткнул. – А не обопьётеся ли? – сбросила грязную затасканную фуфайку прямо на пол, небрежно скинула растоптанные катанки-«выходцы», и сухонькая её фигурка в серой шерстяной шалюшке, завязанной узлом за спиной, заметалась по кухне.

– Ты, Матрёна Марковна, не кипятися почём зря. Глянь-кось сюда: однех детей, почитай, в полстола усаживать надоть. Как-никак девять душ. Да ещё внуков… да правнуков сколь?!

– А правнуков-то почто считать, тоже самогоном поить будешь? – возмутилась расходившаяся не на шутку супруга. – Сымай их с общего счёту. Ни к чему это.

– А родня понаедет из деревень, а? А соседев как не пригласишь? А-а! – он назидательно выставил указательный палец и потряс им: – Ить уважение надоть ко всем иметь, редьку те на закуску! – эту приговорку дед всегда выпаливал при сильном волнении.

– Оно… конечно… «надоть»… – передразнила его бабка Матрёна и недовольно пробурчала: – Как же!.. Да дружков своих закадычных не забудь к тому же… Петьку Босого да Ильку Хромого. Тоже мне… дегустаторы…

До позднего вечера судили-рядили, но наконец сошлись на одном: нагнать тридцатишестилитровых три фляги.

Как словом, так и делом. И вот уже к началу лета готовая продукция стояла в сенцах, аккуратненько прикрытая изношенной скатёркой. Бабка Матрёна хотя и бдительно следила за безопасностью «горючки», однако в один прекрасный вечер приметила непорядок: скатёрка была накинута с изнанки. Заподозрив неладное, решила убрать дедово искушение куда подальше от греха.

Тщательно разработав план, хозяйка, лёгкая на ногу, быстрая, хваткая, немедля принялась за его воплощение в жизнь.

– Никита, а чо эт ты веники не ломаешь для баньки, а? До Петрова дня ить надо управиться! – как бы между прочим во время ужина напомнила она.

– Да я и сам вчерась подумывал об том же, – дожевав кусок, отозвался хозяин.

– Гляди, бабы уже ближние-то берёзы все почикали, придётся тебе на дальнюю деляну тащиться. Давай-ка завтра с утречка и начни. А я как раз к обеду подбегу к тебе… на подмогу.

– Хорошо, мать, договорились, – погладив посеребрённые усы и короткую жиденькую бородёнку, согласился он.

Не успел дед калиткой хлопнуть, как бабка Матрёна уже принялась за благое дело. Вытащила из-под крыльца лопату поострее и, проворно юркнув в огород, стала спешно копать на тропе три глубокие ямы. Управившись с земельными работами и едва обтерев головным платком потное лицо, засеменила к своей надёжной подружке. Хорошо хоть, Прохоровна жила недалеко.

Итак, с помощью Прохоровны, в которой силищи было что у быка, фляги живёхонько перекочевали в огород. Чисто заметя следы «подпольного дела», заговорщицы остались вполне довольны и прошлись, усердно пританцовывая, по тропе несколько раз. А уже к обеду спасительница драгоценного напитка, прихватив с собой тележку, подошла к лесу.

Приплелись старые домой ни рук ни ног не чуя. Уж на что бабка Матрёна моложе мужа почти на десяток лет, а тоже просто с ног валилась. Пока гоношилась с ужином, дед прибрал веники к месту и нырнул в сенцы «проведать» «золотой» запас. Однако, не обнаружив его, дико завизжал:

– А-а-а!.. Матрёна, редьку те на закуску, где фляги?

И только сейчас она вспомнила о злополучной «горючке», но ничем не выдала себя:

– Да ты чо, и в самом деле? – вбежала в сенцы и давай охать да ахать: – Ах, окаянные, чо сотворили – обокрали! – и тут же, безо всякого перехода, напустилась на мужа: – Вот, Никитка, какой ты мужик непутёвый: нашёл место! Нет чтобы подальше убрать с глаз долой, так выставил же напоказ! – бабка Матрёна, как истинная актриса, картинно раскланиваясь на три стороны, укоризненно, нараспев, продолжала донимать деда: – Приходите, люди добрые, кому не лень, да и разбирайте чужое добро, кому чо надо… – закрыв лицо тряпкой, которую случайно прихватила с собой из кухни, и натурально всхлипнув, договорила плаксивым голосом: – Не так твоей «горючки» жалко, как фляги люминиевые… Где теперь их возьмёшь?… Считай, пропал твой «любилей»!

– И верно, ду-р-р-ра-а-ак! Чо теперь делать-то, мать? Чо делать? Опозоримся ить перед гостями-то, редьку те на закуску! – а сам руками машет, словно крыльями бьёт, и носится по двору, что квочка, потерявшая цыплят.

– Ну, чо теперь делать, – присев на скамейку и глубоко вздохнув, супруга сокрушённо покачала головой, – будем покупать. Думаю, что Нинка-торговка не откажет, пособит в нашей беде. Завтра же поговорю с ней.

– Нет уж, Матрёна Марковна, будь любезна, прям счас и сходи, – начал упрашивать дед Никита. – До завтрева, редьку те на закуску, сердце моё зайдётся, не выдержит.

– Ладно, схожу, дай хоть отдышаться-то малость.

Вдоволь насмеявшись с Прохоровной, вернулась через полчасика домой и как ни в чём не бывало принесла добрый ответ:

– Ну, чо, Никита, договорилась, будет тебе «горючка», как раз приспеет к сроку.

…Гости прибыли на два дня раньше намеченной даты: сюрприз имениннику. Радоваться бы хозяину, но его словно кто обухом по голове хватил, сам себя потерял: людей на дворе – тьма тьмущая, а на столе – шаром покати, одна тоска! Отозвала его бабка Матрёна в сторонку и шепнула:

– Иди, Никитка, за лопатой.

– Почто за лопатой-то? – растерялся дед.

– Ямы копать будешь.

– Чо? Каки ямы-то? – глаза у него округлились, а брови ещё больше затопорщились.

– Увидишь счас, пошли в огород.

Указала она место, где «клад» был зарыт:

– Копай здесь! – сказала строго, и ни слова больше.

Глянул на неё дед Никита непонимающе, пожал плечами, но подчинился бабьей причуде и ткнул лопату в землю на тропе. А как только услышал «звеньк» о крышку фляги, понял всё, от радости прослезился и на коленки пал:

– Эх, редьку те на закуску!.. Спа-а-сибо, Матрёна Марковна!

Примечания

1

Самый популярный день для венчания в дореволюционной России.

2

Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас, грешных, ныне и в час нашей смерти. Аминь.

3

Кладка – дощечка.

4

Цыцари – груди.

5

Горлач – подобие крынки.

6

Бойка – приспособление для изготовления масла.

7

Крыница – колодец.

8

Осолода – слюна.

9

Онучки – портяночки.

10

Сподобался – понравился.

11

Коханье – любовь.

12

Мае – имеет.

13

Посумерничали – посидели без огня.

14

Ховались – прятались.

15

Манатки – мелкие вещи, пожитки.

16

В цицках – в грудях.

17

Каферы (кафиры) – неверные (не мусульмане).

18

Амир – командир.

19

Инша Аллах – дай Бог.

Content

Валентина Астапенко
Далеко ли до счастья

Далеко ли до счастья

Глава первая

Глава вторая

Данилова тайна

Рассказ Аграфены Кондратьевны

«Забелка»

Как гадали на Святки

Где горе ни ходит, а нас не минует

Солдатенчиха

Гостинец

Варюшка

Живи, Снегурочка (повесть)

Отличница

Снегурочке нужно помочь

На краю пропасти

Горемыки

Дедова промашка

Бабья причуда

Примечания