Ольга Погодина-Кузмина

Герой

Автор благодарит за помощь в работе над книгой Юрия Васильева, Наталию Дорошкевич, Эльмиру Айнулову и всех участников кинопроекта

Дети Франции, когда враги будут побеждены и когда вы сможете свободно собирать цветы на этом поле, вспомните нас, ваших русских друзей, и принесите нам цветы.

Надпись на военном кладбище в Сент-Илер-ле-Гран

© Погодина-Кузмина О.Л., 2016

© ООО «Продюсерский центр «Синема Продакшн», 2016

© ООО «Медиа Арт Студио», 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Глава 1

Затмение

Свет хлынул с неба белым потоком. Льдистые иглы обожгли лицо – что это, откуда? Едва различимые в снежной мгле явились тени. Лошади, повозки. Люди в шинелях. Измученные серые лица, сжатые губы. Безмолвное шествие двигалось сквозь ледяной мертвый ветер. Сон или бред? Куда и зачем они движутся между землей и небом, средь снежного ада?

Андрей зажмурился, смаргивая слезы, передал кому-то из механиков стеклянный фильтр, через который смотрел на солнце. Мир вернулся к привычным очертаниям – ворота гаражного бокса, через сто метров бензиновая заправка. Круг старой покрышки, которая летом станет цветочной клумбой. По шоссе неслись машины, дальше тянулся квартал новостроек, работал подъемный кран. Теплый на редкость март, весна.

Но раскаленный диск солнца с черным краем, надкушенным луной, все дрожал перед глазами, и к сердцу подкатывал холод. Люди, лошади, снежная пурга. Куда и зачем они шли? Андрей словно по ошибке попал в чужую жизнь. Раньше с ним не случалось ничего подобного.

После ледяного света сумрак гаража казался особенно густым, и голос, прозвучавший из темноты, заставил его вздрогнуть.

– Любопытное явление природы. Говорят, солнечные затмения предшествуют историческим поворотам. Но я, признаться, не верю. А вы?

Голос принадлежал плотному, высокому и осанистому человеку лет пятидесяти, одетому в спортивные брюки и куртку дорогой марки. Его бритая голова поблескивала в полумраке, как бильярдный шар слоновой кости. Во взгляде читалось спокойное любопытство.

Андрей включил свет. Незнакомец протянул ладонь.

– Мишель Теренс.

– Андрей Куликов.

Крупная, мягкая и влажная рука незнакомца стиснула ладонь Андрея. Солнце с откушенным краем мигнуло перед глазами и наконец исчезло.

– Я к вам с деловым предложением, – пояснил неожиданный гость. – Но для начала о себе. Я – меценат, предприниматель, коллекционер. Так сказать, гражданин мира. Родился в Аргентине, учился в Англии, живу во Франции. Но у меня русские корни и большой интерес к российской истории. Люблю старинные автомобили. Как и вы.

Он еще раз обвел взглядом гараж, кивнул на горбоносый «москвич», недавно покрашенный по заказу клиента. Поднял руку и начал перечислять, загибая пальцы.

– В моей коллекции есть всё, Андрей. Лимузин Элвиса Пресли, «испано-суиза» князей Юсуповых, «форд», принадлежавший австрийскому эрц-герцогу Фердинанду. «Волга», на которой ездил Гагарин. «Мерседесы» я не считаю… У меня нет только этой машины.

Он вынул из папки фотографию, наклеенную на мелованный картон, протянул Андрею. Тот будто снова увидел ожившие тени давно исчезнувшего мира.

Полдень, насквозь просвеченный солнцем. Осанистый барин с бородкой, в тугом воротничке, с увесистой золотой цепочкой, соединяющей пуговицу с жилетным карманом, – вероятно, отец семейства – сидит очень прямо, локтем опираясь о дверцу машины. Его окружают женщины в белых кисейных платьях. Кажется, три сестры, но если внимательней приглядеться – мать и две дочери. Все три – красавицы. Мать улыбается сдержанно, с затаенной грустью. Старшая дочь смотрит с насмешливым и гордым прищуром. Младшая – юная, худенькая, почти подросток, крутит руль автомобиля. Глаза веселые, озорные, уже готова соскочить с подножки и броситься бежать куда-то или же прыгать от радости, обнимая отца, целуя его бороду.

Глядя на поблекший снимок, Андрей не заметил, как вернулись механики, как гараж наполнился звуками. Кто-то из ребят, надев защитный шлем, распиливал болгаркой ось – краем глаза Андрей поймал сноп искр из-под режущего диска.

Ни надписей, ни даты на фотографии, но по очертаниям кузова можно было сразу узнать автомобиль. Андрей поднял глаза и посмотрел на Мишеля с недоверчивой улыбкой.

– Но это же «руссо-балт»? Первый в истории русский автомобиль. В родной сборке сохранилось всего четыре экземпляра…

– Пять, – Мишель явно наслаждался производимым впечатлением. – Мои люди нашли еще один, совсем недавно. Я занимаюсь поиском редкостей. Не только автомобили. Этрусская бронза, фарфор, работы Фаберже… И вот, представьте, такая удача.

– И в самом деле. Так вы хотите, чтобы я помог вам оценить машину?

– Я хочу, Андрей, чтобы вы помогли мне получить эту машину. Мне сказали, вы один из лучших в своем деле. Молодой, целеустремленный, хваткий… Про вас в журналах пишут.

Андрей почувствовал себя польщенным. Было чем гордиться, что тут скрывать?

Отец-инженер привык чинить свой старенький жигуленок сам, по книжкам. Андрей лет с десяти с ним вместе разбирал узлы, изучал устройство механизмов, учился по звуку определять болезнь карбюратора или коробки. Жили скромно, отец любил повторять, что счастья за деньги не купишь. Умер в гараже. Легко, будто уснул – сердечный приступ. Андрею было четырнадцать.

Мать выбивалась из сил, чтобы поднять их с сестрой, вывести в люди. На двух работах, по вечерам готовка, стирка. Пока ровесники сидели за компьютерными играми, водили девушек в кино, Андрей пробился в команду автокартинга. Сам обслуживал машину, побеждал в районных соревнованиях. Взрослея, понимал, что отец его – обыкновенный неудачник. Жалел мать и обещал себе, что у него-то будут и деньги, и счастье. За этим и поехал в большой город, в Петербург.

Никого знакомых, в кармане – только диплом техникума. Начинал механиком в чужом боксе, первые полгода работал по восемнадцать часов, брал халтуру на стороне. При этом съемная квартира, обеды в кафе, машина в кредит – как без нее? Откладывать получалось так мало, что временами думал бросить все, купить обратный билет. Но спортивный опыт держал – нельзя сдаваться. Наконец, повезло встретить нужных людей, подкинули выгодный заказ, второй, третий.

Город принял его. В двадцать шесть лет он уже владелец пусть небольшого, но собственного бизнеса. Взял квартиру в ипотеку – далековато от центра, зато работа рядом. Даже поступил на заочное в университет.

Со временем обустроится, перевезет и мать с сестренкой. Пока что звонит им каждую неделю, высылает деньги. Отправил по почте и журнал со статьей, с большой фотографией в полный рост, с рассказом о его увлечении ретро-автомобилями.

Мишель достал из кармана портсигар – старинный, похоже золотой, с эмалевым вензелем. Неторопливо вынул сигарету, постучал по крышке.

– Видите ли, хозяйка «руссо-балта» не знает его настоящей цены. Я приводил к ней своих экспертов… Но ей почему-то хочется, чтоб автомобиль оценили именно вы. Показала мне статью в журнале – там ваш портрет и самые лестные характеристики. Говорит, у вас хорошее лицо. Знаете, эти бывшие княгини, кто их поймет… Она чуть ли не из первой волны эмиграции. Редкий экземпляр.

Мишель хотел прикурить сигарету от золотой зажигалки, но Андрей остановил его жестом, попытался вспомнить отчество.

– Михаил…

– О, просто Мишель, без церемоний!

– Извините, у нас не курят – техника безопасности.

Гость на секунду сощурил глаза, лицо сделалось брезгливым, неприятным. Но тут же овладел собой, смял и отбросил сигарету.

– К делу. Ваша задача – осмотреть машину, назначить цену… в пределах, скажем, трехсот тысяч евро. И убедить хозяйку продать автомобиль только мне.

Андрей рассмеялся.

– Триста тысяч за «руссо-балт»? Да ему же цены нет!

– А вы не думали выкупить этот гараж?

Глаза нежданного гостя блеснули золотой, эмалевой искрой и Андрей понял, что это не шутка. История странная, фантастическая. Найти «руссо-балт» для коллекционера – это как для археолога откопать гробницу фараона. Но нет ничего невозможного, особенно для человека с деньгами.

– Когда можно посмотреть машину?

Мишель усмехнулся.

– Вот это деловой разговор. Машина за границей. Выезжайте, как только оформите визу. Вас встретит посредник, мой человек, он представит вас старухе… Само собой, я оплачу расходы на дорогу и проживание. Вы бывали в Париже, Андрей?

– Нет.

– Ну, вот и случай. Так вы согласны?

Кто-то из механиков стукнул киянкой, словно ударил молотком невидимый распорядитель аукциона – сделка утверждена. Скрепили договор рукопожатием. Андрей снова удивился влажной мягкости руки Мишеля. Но холеные пальцы вдруг стиснули его кисть, как мускулистые щупальца.

– Я не люблю нечестной игры, Андрей. Ву компрёне?[1]

Теренс направился к выходу. Андрей окликнул.

– Я пока оставлю фотографию себе?

– Возьмите совсем. Вам позвонят…

Андрей остался стоять посреди гаража, глядя вслед иностранцу. Странно, что тот говорил на чистом, без ошибок, без всякого акцента русском языке, лишь непривычно, на старинный манер, растягивал гласные. Что это – розыгрыш, авантюра, счастливый случай? Почему Мишель обратился именно к нему? Есть же авторитеты, эксперты с именем, коллекционеры со стажем. Или Теренс постеснялся предлагать им нечестную сделку? И что это за княгиня, которая сегодня, в эпоху телевидения и Интернета, не может узнать настоящей цены «руссо-балта»? Впрочем, что бы там ни было, нужно подписать с Мишелем договор и постараться исполнить задачу.

Куликов снова взглянул на поблекший снимок. Девушка в соломенной шляпке улыбалась ему, словно давнему знакомому. Ясный день, полный света и зелени парк, дом с колоннами, лодка на пруду – когда все это было? Как звали девушку? Как долго нет на свете этих людей, живы ли их внуки и правнуки, хранят ли их портреты в сафьяновом альбоме с тисненым узором? Или память о них развеял, разметал ветер времени?

Андрей подумал: что, если он и правда сможет выкупить гараж со всем оборудованием? На аренду уходит половина прибыли, без этих расходов можно расширить линейку услуг, открыть производство нестандартных запчастей. Можно взять еще одного механика, увеличить объем заказов. Да, счастье не в деньгах, но он-то знает, какое несчастье – нехватка денег. Уже представляя, как позвонит матери и расскажет о своих успехах, Андрей прикрыл глаза и снова увидел огненный шар солнца, с нижнего края надкушенный наползающей луной.

Глава 2

Автомобиль

Дневник княжны Ирины

Какой же славный сегодня день!

Мы с Верой гуляли в парке, у ней все детские шалости. Залезла высоко на дерево и читала облакам поэмы Guillaume Apollinaire[2]. Ей всё видятся в небе белые рыцари, которые скачут, чтобы ее спасти неизвестно от каких несчастий. А затем мы увидели папа́, который ехал через мостик на новом авто. Вера кинулась вниз, чуть не разбилась – и ну бежать к дому. Я за ней, неслись как оглашенные – что уж подумали о нас рыбаки на озере или гуляющие в лодках, бог весть. Конечно, прическа растрепалась, платье измялось, но мама́ уж было не до нашего вида. Автомобиль!

Голубчик папа́, как я люблю его!

Теперь у нас личное авто, прямо из Риги от господина Фрязиновского. Та же модель, которая в прошлом году победила на гонках в Монте-Карло. Вечером chauffeur[3] рассказывал прислуге, что «руссо-балт» впервые покорил вершину Везувия, куда раньше не добиралась ни одна машина. Разгоняется до шестидесяти километров! Говорят, Peugeot, который купил count Sumarokov-Elston[4], на хорошей дороге едет и семьдесят, но папа́ считает, что французские покупают только для шику, а русская техника самая надежная. Нам нужно развивать свою industry, это слова Государя, и я с ним совершенно согласна.

Чертенок Вера тотчас забралась на главное сиденье, крутила руль, дергала рычаги. Теперь ей хочется научиться ездить как вожатый (мне больше нравится шоффер, хотя это слово значит не управляющий машиной, а истопник).

Мама́ старалась делать вид, что не очень довольна, потому что папа́ делает много расходов и нельзя ездить с такой бешеной скоростью. На самом деле душенька была счастлива так же, как и мы все.

После мы катались вокруг дома и по парку. Обедали поздно и долго еще обсуждали покупку – решили завтра ехать к Зубцовым, удивить крестную.

В институте привыкаешь к дисциплине и скромной жизни, но здесь, на даче, так и хочется лениться, баловать себя. Стыдно об этом писать, но я так люблю комфортную обстановку – тонкий фарфор, цветы в хрустале, камеи и шелковые платья. Когда я думаю, что могла родиться в простой крестьянской семье и мне пришлось бы, как все крестьянки, доить корову, жать рожь на солнцепеке и замуж выходить в пятнадцать лет за бородатого мужика, мне смешно и страшно. Надо ценить это счастье, что мы богаты и знатны! Но у барышни свои заботы – лень, скука, и замуж хочется за военного, а сватаются всё смешные господа с брюшком и лысиной. Лучше уж совсем не выходить, я так и говорю папа́, но он все смеется.

Да, совсем забыла! Управляющий Василий Никанорыч снимал нас в машине на фотографический аппарат, и завтра будут портреты. Я жду, что выйду сущей растрепкой. Скорей бы увидеть!

Май 1914 года

Глава 3

Париж

Тесный переулок был заставлен автомобилями, таксист остановился на углу и показал рукой на вывеску отеля. Андрей расплатился, взял из багажника свой чемодан и направился вверх по улочке.

Половину тротуара оккупировали столики кафе. Андрей пробирался между ними, невольно поглядывая на жующих туристов, оживленно болтающих на разных наречиях. Шел не спеша, старался не подавать виду, что это его первая поездка за границу, что он успел заблудиться в аэропорту, понервничать при взлете и посадке.

Париж слегка ошеломил его многоязычием, суетой, цветовой палитрой лиц и глаз – от темно-коричневой умбры до цинковых белил. Он пока не ощущал той романтической атмосферы, которой славился город высокой кухни и моды, великих художников и шансонье. Смятые жестяные банки вокруг переполненной урны, жареная картошка и гамбургеры на тарелках в закусочных, девушки в удобных кедах и джинсах. Жизнь и здесь была стандартизирована по общему шаблону, разве что небо казалось светлей и выше и между крыш то появлялся, то прятался знакомый силуэт ажурной башни. Ну и главное, конечно, – здесь в апреле начиналось лето, цвели деревья и зеленела трава на газонах.

Он шел неторопливо, поглядывая по сторонам, уже понимая, что за пять дней не успеет ни толком разглядеть Париж, ни разгадать его загадку. Цветочный горшок внезапно упал ему под ноги и с тяжелым звоном развалился на черепки.

Андрей не успел испугаться. Остановился, глядя на клубок упругих корней, которые словно вырвались наружу из тесноты и темноты. Красные соцветия растения все еще дрожали от удара. Андрей успел подумать: еще полшага, и вместо нежданного отпуска он мог бы оказаться в парижской больнице с тяжелой травмой головы. Сверху послышался перепуганный звонкий голосок:

– Mon dieu, j’ai failli vous tuer! Je su is terriblement dé solée! C’est un horrible accident![5]

Андрей увидел только золотые волосы, струящиеся над балконом. Видение мелькнуло, исчезло. Он решил продолжить путь, но через минуту светловолосая девушка в легком платье догнала его, лепеча свои непонятные извинения.

Андрей развел руками.

– No Franche! English…[6]

Перепуганная виновница происшествия перешла на английский.

– You speak English? I am so sorry… Are you o’key?[7]

Туристы за столиками наблюдали за нелепой сценой. Наверное, сожалели, что горшок пролетел мимо цели, – куда забавней было бы, если б попал. Андрею не нравилось быть в центре внимания, он поторопился отделаться случайными, первыми пришедшими на ум английскими словами.

– Thank you. Sorry… I am fine.[8]

Нелепые несчастья имеют свойство умножаться. Девушка не заметила, как вслед за ней из подъезда вылетел толстенький мопс, иссиня-черный, как спелый баклажан, и на удивление стремительный для своей комплекции. Пес проскочил под ногами жующих туристов. «С них пора уже собирать деньги за представление», – подумал Андрей.

– Бижу! – вскрикнула девушка и побежала ловить собаку. Но куда там! Пес юркнул между ножками столиков и понесся вверх по улице.

Андрей оставил чемодан и, споткнувшись о черепки горшка, бросился наперерез собаке, устремившейся к дороге, прямо под колеса проезжающей машины. Тяжелый и гладкий мопс извернулся, пытаясь вырваться из чужих рук, но Андрей крепко ухватил его за ошейник, передал подскочившей хозяйке. Не на шутку испуганная, девушка вновь перешла на французский:

– Merci, Monsieur! О, grand merci![9]

За суматохой Андрей не успел разглядеть незнакомку. Сейчас только заглянул в ее лицо – скуластое, худенькое, большеглазое. Из кафе звучала популярная мелодия, электронный бит. Глядя в голубые глаза девушки, Андрей вдруг ощутил странный холод в области сердца, совсем как в тот раз, когда смотрел на солнечное затмение. Пес на руках незнакомки тихонько заскулил, девушка смутилась, отвела глаза. На секунду Андрею захотелось удержать ее, что-то спросить, завязать разговор. Только как это сделать? Красивая парижанка, живет в самом центре, в престижном районе. Балкон весь заставлен цветами, и мопс по кличке Бижу. Может быть, она замужем или встречается с каким-нибудь успешным парнем. А он, Андрей, – простой механик, знающий по-французски лишь пару слов: «бонжур», «мерси», «шерше ля фам». Он шагнул к своему оставленному посреди тротуара чемодану (вот еще два французских слова!), быстро кивнул девушке и пошел своей дорогой.

Перед входом в отель, обернувшись, увидел, как она с жалостью поднимает с асфальта сломанный цветок.

Отель был небольшой, но уютный и чистый. Андрея ждали, сразу выдали ключи от номера в мансарде. Он поднялся по скрипучей деревянной лестнице, бросил вещи, встал под душ, чтобы смыть дорожную усталость. Одеваясь, обнаружил в номере балкон, с которого открывался вид на крыши Парижа – синие в наступающих сумерках, украшенные остроконечными башнями, решетками и трубами старинных дымоходов. Нагнувшись вниз, Андрей сообразил, что его окна выходят на ту самую улочку, по которой он шел к отелю. И почти напротив – квартира с цветником на балконе, откуда на него свалился горшок.

В окнах той квартиры горел свет, он видел часть комнаты – малиновые стены, картины в старинных рамах, кисейные наряды на безголовых манекенах. Девушка все еще была там, примеряла шляпку с лентами, дурачилась и сама себе строила рожицы перед высоким зеркалом. Теперь Андрей смотрел на нее с теплым чувством, как на близкого человека. Ее лицо и тонкая фигурка и в самом деле казались ему странно знакомыми. Сердце его на секунду сжалось, как бывает, когда мечтаешь о далеком и несбыточном. Андрей помахал рукой, но незнакомка, конечно, не увидела его. Лишь Бижу, лежащий в золоченом кресле, заметил и завилял куцым хвостом. Жаль, что собаки не умеют говорить.

Глава 4

Офицеры

Только в средней русской полосе на повороте весны к лету бывает разлит в воздухе этот крепкий медвяный запах цветов и трав. Природа наша неброская, листва деревьев пышна, но окрашена одним скучным цветом. Зато как украшают траву полевые цветы и какое надо всем стоит небо – высокое, будто праздничное. И как хор славословия, поднимается к небу нескончаемый звон кузнечиков и птичьих голосов.

В первый по-настоящему жаркий майский день у озера собрались на пикник молодые офицеры. В тени деревьев был брошен на землю ковер. Вытянув ноги в щегольских сапогах, полулежал на траве блондин лет тридцати пяти, с насмешливым, слегка одутловатым от излишеств жизни, но все еще красивым лицом. Раздавались короткие возгласы.

– Валет. Иду в дефиле!

– Бросаю в огонь дивизию!

– Пошли пулеметы. Козырем!

Компания собралась почти случайная. Блондин – штабной адъютант барон фон Ливен. Напротив него – гвардии пехотный капитан Михайленко, присланный из военной академии. Третьим игроком был вечно рассеянный, близорукий и толстощекий штабс-ротмистр Соболевский. Все трое заядлые картежники, за две недели межвойсковых маневров они каждый вечер сходились на квартире Ливена, вели баталии в сигарном дыму, словно разыгрывали наступление армий.

Молодой подпоручик лейб-гвардии Конного полка Алеша Репнин был взят на пикник за компанию, по доброте Соболевского, который имел какие-то дела с его отцом, богатым помещиком, и по этому случаю опекал юношу. Подпоручика не брали за карточный стол – барон смеялся: «Куда черту садиться с младенцем», – зато обучали другим офицерским премудростям: пить по две бутылки шампанского за вечер, держать пари, обсуждать достоинства лошадей и местных барышень. В карты не играл и другой офицер-кавалерист, поручик Андрей Петрович Долматов, молодой человек лет двадцати шести с открытым и привлекательным лицом, с небольшой бородкой, отпущенной по моде на турецкий манер.

Долматов оказался на пикнике почти против воли, из-за спора о лошадях. Теперь он стоял на берегу и смотрел на озеро, чувствуя неловкость своего положения малознакомого и не участвующего в карточной игре человека. Ему не нравились штабные офицеры, особенно фон Ливен, высокомерный и насмешливый, позволявший себе вслух ругать армейское начальство и отпускать цинические замечания о женщинах. Поручик давно хотел распрощаться с товарищами и вернуться к себе на квартиру, но молодой Репнин, с которым они были дружны, горячо просил его остаться. К тому же Долматов недавно прочел статью Соболевского о кавалерийских рейдах и рассчитывал здесь, на свободе, подробнее расспросить об этом.

Алешу Репнина больше занимала поэзия, чем военная наука. Он захватил с собой тетрадку стихов и, откинув кудрявую светлую голову, читал восторженно, упоенно:

Два верных спутника мне жизнью суждены:

Холодный снег, сиянье белизны, —

И алый гиацинт, – его огонь и кровь.

Приемлю жребий мой: победность и любовь!..

Долматов заметил, как вздрогнула на последней фразе белая, с тонкими щиколотками, кобыла барона. Казалось, она пытается выразить свое восхищение стихами, пока другие лошади равнодушно щипали траву, хвостами отгоняя мух.

Соболевский сбросил карты, добродушно выругался, поднялся на ноги. Михайленко напряженно вглядывался в невозмутимое лицо барона, пытаясь угадать, блефует тот или ведет свою игру.

Долматов слышал, что барон фон Ливен начинал службу в их же полку. Отличился во время несчастной Японской войны, был переведен в Главный штаб и в тридцать два года состоял уже в чине подполковника и носил флигель-адъютантские эполеты. Начальство его отличало, он имел успех у дам, ему завидовали. Но он, казалось, совсем не ценил своей счастливой карьеры. Пристрастие к картам, злой и насмешливый ум вечно толкали его на ссоры с товарищами. Долматов слышал про его дуэли, после одной из которых только случай да покровительство какого-то важного генерала спасли барона от разжалования.

Капитан Михайленко все не решался сделать ставку.

– Барон всегда выигрывает! Он счастливчик, баловень судьбы, – не к месту восторженно заметил юный Репнин.

Михайленко раздраженно дернул головой, нахмурился и все же заявил. Фон Ливен расхохотался, оскалив зубы, и медленно, наслаждаясь эффектом, стал выкладывать свои карты на ковер. Капитан побледнел с досады, поднялся, резкими движениями отсчитал ассигнации.

– Извольте получить, барон. Уж не знаю, кто вам подыгрывает, ангел или черт, но я с вами больше не сяду.

Барон лениво протянул белую руку, спрятал деньги, но остался лежать на траве. С лица его не сходила самодовольная улыбка. Он придирчиво выбрал из стоявшей рядом вазы гроздь винограда, начал обкусывать ягоды, с хрустом давя их во рту.

Долматов обратился к Соболевскому; заговорили о тактике кавалерийских рейдов, стали вспоминать успешные примеры из истории.

– Полноте, господа! – на полуслове оборвал их Михайленко. – Эти прекрасные батальные картины, которые вы тут обсуждаете, оставьте живописцам минувших веков. В будущей войне кавалерийские атаки, да и весь блестящий героизм с шашкой наголо, будут умножены на нуль, то есть зеро.

Он подошел к красивой лошади фон Ливена с влажными и умными, почти человеческими глазами. Похлопал кобылу по холке.

– Лошадок скоро истребит двигатель внутреннего сгорания. Какой там эскадрон гусар летучих против эскадрильи аэропланов, которая за час может разбомбить двухмиллионный город! Один снаряженный бронепоезд сто́ит всей вашей драгунской отваги.

– У бронепоезда маневренности нет, – возразил Соболевский.

– Зато она есть у бронированных автомобилей на гусеничном ходу. Проходят и по снегу, и по болоту. В новой войне дело решать будет не личная доблесть, а телефонная связь, беспроволочный телеграф и точная работа артиллерии. Я уж не говорю о новейших химических видах оружия.

– Это вы про отравляющий газ, который немцы изобретают? – уточнил Репнин. – Кто ж его решится употребить? Это как заражать чумой колодцы: сам же первый и погибнешь.

– Что ж, бациллы, микробы – это уже будущая ступенька развития. Нынче все ученые мира работают на войну. Кто знает, может, изобретут такую бациллу, которая воздействует только на людей с голубыми глазами. Или напротив, с черными. Вы смеетесь, Ливен?

Барон пожал плечами.

– Отнюдь. Я и сам предполагаю, что грядущая война будет такой механистической, кровавой и жестокой, какой еще не ведал мир.

– С кем же будем воевать, неужто с Германией? – подпоручик Репнин улыбался то ли от нелепости своего предположения, то ли просто от счастья своей молодой силы, от тепла погожего дня. – Вы ведь, Иван Карлович, немец. Неужто пойдете против своих сородичей?

– Чепуха! – рассердился барон. – Какой я немец? Немец – человек порядка, а у меня бессонница, тоска. Предки мои переменили подданство, служили царю Петру, женились на уездных барышнях. Если что и было немецкого, все испорчено русской кровью.

– Не выпить ли нам, господа? – предложил примирительно Соболевский.

Молодой солдат, кухонный работник с хитроватым крестьянским лицом, за расторопность взятый прислуживать на пикнике, откупорил бутылку, разлил шампанское по бокалам.

– За отечество и государя императора. Ура! – провозгласил Михайленко.

– Все же я не согласен с вами, капитан, – запоздало решился возразить Долматов. – Личная отвага важна в любой войне. Техникой тоже управляют люди, значит, исход сражения по-прежнему будет зависеть от простого солдата. От его духа, воли, боевых и моральных качеств.

Михайленко собирался ответить, но тут фон Ливен поманил пальцем услужающего солдата.

– Как тебя звать, голубчик?

Тот бойко отрапортовал:

– Ефим Щепкин, ваше высокородие!

– Из каковских будешь?

– Тульские мы.

Долматов подумал, что хитроватое лицо Ефима выдает в нем человека битого, привычного к неожиданным поворотам судьбы. Таким представлялся ему солдат из сказки, ловко обманувший черта. Весь он был составлен из окружностей: туловище-дыня и приставленные к нему огуречики рук и ног. На круглом лице моргающие, выпученные от усердия глаза, округлый нос картофелиной, толстые губы.

Щека барона нервно подергивалась, но речь текла спокойно и плавно.

– Тула – город знаменитый. Там ружья отличные делают…

– На что лучше! – улыбался Ефим.

– А скажи-ка, солдат, ты сам-то воевать горазд? С саблей против пулемета? А то и под шрапнель голым брюхом? Хватит у тебя на это духу, воли и моральных качеств?

Долматов догадался, что Ливен охвачен тем злым, щекотным раздражением против любой высокой мысли, часто вызывающей недоверие у образованного и пожившего человека. Ефим все улыбался, показывая, что понимает шутку офицера и готов ее поддержать. Почему-то в эту секунду Долматов подумал, что на некоторых лицах можно прочитать их судьбу.

– Насчет воли, это, ваше высокоблагородие, мы понимаем! Свобода, значится. Либерте, эгалите, фратерните![10]

Фон Ливен захохотал. Долматов не успел заметить, как он взял с подноса яблоко, но увидев красный и румяный плод в руке барона, почувствовал внезапное напряжение всех нервов.

– Свобода! Либерте! Вы слышали, господа? Встань-ка сюда, Ефим, – в одну секунду барон сделался хмур и сосредоточен. – Подпоручик Репнин! Помнится, вы говорили, что я баловень судьбы?

Яблоко установилось на круглой, под ежик остриженной голове тульского мужичка. Фон Ливен вынул из кармана браунинг.

– Вот и поглядим, чьи будут козыри. Кому нынче свобода быть убитым, а кому – идти в Сибирь…

Репнин потерял дар речи. С мальчишеским испугом он смотрел, как барон прицеливается в яблоко на голове солдата. Соболевский уронил с носа пенсне, Михайленко сделал порывистый шаг вперед, но барон оскалился, процедил сквозь зубы: «Не мешать, не то промахнусь!»

Долматов оглянулся на Ефима. Тот все еще держал в руках поднос, на котором дрожали, позванивали хрустальные бокалы. Солдат Щепкин был не столько испуган, сколько изумлен невероятностью происходящего. Он быстро моргал глазами, глядя прямо в дуло нацеленного ему в голову браунинга.

Долматов видел, что Ливен пьян, что действовать нужно решительно. Он заступил за спину барона и, бросившись вперед, вздернул руку с браунингом вверх. Прозвучал выстрел, а за ним, как показалось Андрею, чей-то крик. За кустами сирени мелькнула женская фигура в белом платье.

Будь он человеком суеверным, решил бы, что это тень покойной матери явилась предупредить его. Но, верно, померещилось. Яблоко упало, покатилось. Ефим уже бежал вверх по дороге, сжав руками свою круглую голову.

– Не сметь! Вы мне ответите за это! – барон уставился в лицо Долматову бешеными, налитыми кровью глазами. Долматов чувствовал, что и сам готов вскипеть, но воспоминание о матери вернуло ему благоразумие.

– Вы пьяны, Ливен. Езжайте спать.

Фон Ливен скрипнул зубами, рванулся вперед, но тут уже опомнились Репнин, Соболевский, Михайленко. Поймав за локти, удержали адъютанта.

Господа, господа!

– Иван Карлович! Андрей Петрович… Прошу вас, ради бога! – чуть не со слезами умолял Алеша.

«Что ж, теперь дуэль», – мелькнуло в голове Долматова, и он удивился собственному спокойствию. Отвязал своего коня, поклонился кивком головы.

– Я к вашим услугам, барон.

Фон Ливен смерил его тяжелым взглядом. Долматов поднялся в седло. Конь, чувствуя шпоры, тут же пустился в галоп.

* * *

Княжна Вера бежала со всех ног в сторону дома. Ей хотелось скорее кинуться к мама́, с головой накрыться ее кашемировой шалью, прижать к щекам теплые, душистые мамины руки. Но что тут расскажешь? Как объяснишь, что она, Верочка, вовсе не хотела подглядывать за офицерами, которые играли в карты на берегу озера. Вот важность, офицеры, будто она их не видала? От них всегда противно пахнет табаком, сапоги у них большие, с железными гвоздями. На Рождество она сама видела, как один офицер, приглашенный на вечер, потихоньку пнул сапогом его величество Людвига Баварского, или попросту Людоеда, сибирского кота мама́. Что ему сделал бедный Людвиг? И что хорошего сестрица Ирина находит в этих офицерах?

Вот и сейчас они затеяли непонятную Верочке злую шутку. Барон фон Ливен, который в Петербурге приходил к ним в приемные дни, степенно пил чай, вел негромкие разговоры с сестрицей Ириной, – зачем он хотел стрелять в человека? Бедный этот лакей с подносом, у него было такое опрокинутое лицо! Это ведь даже не Людвиг Баварский, а живой настоящий солдат. Может быть, в деревне его ждет жена или невеста. Как хорошо, что тот, другой, незнакомый офицер помешал барону!

Вера недавно прочла «Детство» и «Отрочество» Толстого, и хотя многое из этих книг примеряла на себя, все же смогла понять, что мужчины, даже мальчики – существа загадочные, живущие одним самолюбием и первобытными инстинктами. Деревенские мальчишки вечно дрались друг с другом и били гимназистов, гимназисты сами затевали сражения до крови, с обидными прозвищами и долгой затаенной местью. Она думала – зачем мужчинам драться, спорить, стрелять друг в друга, когда на свете и без того столько опасных приключений? Можно наняться юнгой на корабль, по ехать в Африку или в Боливию, покорять индейцев. Можно отправиться на золотые прииски и вернуться домой через двадцать лет богатым и неузнанным, как Монте-Кристо.

Этими мыслями она как-то поделилась с кузеном Алешей, и он на словах с ней согласился. Но теперь он сам сделался подпоручик и тоже участвовал в этой глупой шутке! Наверняка там было pari, офицеры вечно спорят и заключают пари, папа́ часто смеется над этой отсталой привычкой.

Вера бежала, прижимая к груди букет полевых цветов, которые собрала еще до всего увиденного и о которых совершенно забыла теперь. Мысли в ее голове мелькали быстро, будто проносились мимо деревья аллеи. Она все расскажет сестрице Ирине, пусть знает про барона, какой он злой и дерзкий человек. Недаром барона не жалует Людвиг Баварский, уж он-то разбирается в людях! Вот интересно, что бы он сказал про молодого офицера, который помешал барону стрелять?

Перед глазами Веры все еще стояло лицо с темной бородкой, которое ей трудно было описать. «Дышащее справедливым гневом» – вот правильное выражение, хотя и немного книжное.

Кровь стучала в висках; запыхавшись от бега, Вера не услышала топота копыт с боковой дорожки. Гнедой разгоряченный конь вдруг вырос перед ней, мелькнули в воздухе подковы. Молодой офицер едва успел осадить жеребца.

Вера споткнулась и села на траву. Цветы рассыпались – как она забыла про букет, собранный для мама́?

– Ради бога простите, я напугал вас! Вы расшиблись…

Молодой офицер, тот самый, что помешал стрелять барону, соскочил с коня и бросился к ней. На лице его читалась растерянность. «Совсем как виноватый гимназист!» – успела подумать княжна.

– И вовсе не напугали! – возразила она спокойным тоном, подражая взрослой даме. – Просто здесь никто не ездит, это наш парк!

На коленке, измазанной грязью и зеленой травой, лопнул чулок. Вера одернула подол, строго взглянув на офицера. Он казался смущенным больше нее. Но спохватился, подал руку.

– Я страшно виноват, если бы я знал… мой полк недавно расквартирован…

Представился с поклоном:

– Лейб-гвардии Конного полка поручик Андрей Петрович Долматов.

– Вы теперь будете драться с бароном на дуэли? – спросила Вера, тут же поняв, что выдала себя. И, вспомнив о приличиях, присела в реверансе.

– Княжна Чернышева. Вера Александровна.

Она принялась собирать рассыпанные цветы. Молодой офицер помогал ей, по его щекам разливался смуглый румянец. «Какое у него хорошее, доброе лицо, – думала Вера, – папа́ его сразу полюбит!» Но в ту же минуту она поняла, что не стоит рассказывать о происшествии в парке никому, даже отцу.

Конь нетерпеливо заржал, поручик взял поводья. Вера, коротко поклонившись, пошла в сторону дома.

Неужели на этом все? А вдруг он завтра погибнет на дуэли и она никогда его больше не увидит?

– Приходите к нам! – крикнула княжна, обернувшись. – Приходите с Алешей, он наш двоюродный брат!

Долматов стоял, рукой в перчатке похлопывая коня по холке, и улыбался ей вслед.

«Никому не расскажу!» – снова подумала Вера, решив, что это будет ее первый по-настоящему взрослый секрет.

Глава 5

Чиж

Трезвонил телефон на тумбочке у кровати. Куликов схватил трубку, ответил по-русски: «Да, слушаю». Тут же вспомнил – он в Париже, в гостиничном номере. Портье передал трубку посетителю, ворчливый голос напомнил звук скворчащей на огне яичницы.

– Чиж, это Чиж! Что же вы, Андрей Петрович, я жду в нетерпении!

Вчера Андрей лег во втором часу, зато успел проехать на туристическом автобусе по всем парижским достопримечательностям, потолкался в толпе у Эйфелевой башни, увидел Нотр-Дам, погулял по ночному Монмартру. Но почему-то из всех впечатлений, перемешанных в его голове, он ярче всего запомнил разбитый горшок и девушку с легкими светлыми волосами. Сейчас ему казалось, что незнакомка смотрела на него как-то особенно, словно с ожиданием. Почему он не задержался, не спросил ее имя? Не предложил встретиться вечером в кафе?

Перед тем как выйти из номера, Андрей открыл балконную дверь. Цветы в горшках приветливо покачивались, кивали ему как старому знакомому, но в окнах квартиры незнакомки было темно.

По коридору плыл запах кофе и тостов. Андрей с сожалением подумал, что не успеет позавтракать. По тесному холлу возле стойки портье нервно расхаживал небольшой человечек с подвижным, выразительным лицом, с головой, увенчанной седыми кудрями. Он держал двумя пальцами окурок сигары.

– Ну, наконец-то! – кинулся он к Андрею. – Здравствуйте, здравствуйте. Я Чиж, Лев Эммануилович… Антиквар, краевед, посредник в разнообразных делах.

Андрей смотрел на антиквара с некоторым недоверием – уж очень комично тот выглядел и держался. Поднеся ладонь ко рту, Чиж сообщил заговорщицким шепотом:

– Я от Мишеля. Ву компрёне?

По лестнице спускалась высокая дама с двумя большими собаками на поводке.

– Собаки! – воскликнул посредник, изображая лицом трагическую маску. – У них больше прав, чем у человека! Мир сошел с ума. Скоро собаки будут заседать в парламенте!

Он выразительно посмотрел на портье за стойкой, который усмехался одними глазами.

– Если бы я был собакой, мне бы разрешали курить везде!

Энергично схватив Андрея под руку, краевед повлек его к дверям. Через минуту они уже мчались в старенькой машине по кривым парижским улочкам. Чиж быстро крутил руль, вертел головой по сторонам, поправляя запотевшие очки с толстыми линзами. Что-то выкрикивал в адрес зазевавшихся пешеходов. Одновременно рассказывал:

– Моя бабушка, графиня, все потеряла в революцию. Дворцы, особняки, поместья – все реквизировали, вплоть до мебельной обивки. В эмиграции она бредила Петербургом, мечтала когда-нибудь вновь пройтись по Фонтанке… Вы еще так молоды, Андрей Петрович, и, наверное, не слышали тот знаменитый в мое время куплет: «Чижик-пыжик, где ты был?»…

Андрей, немного оглушенный болтовней антиквара, пожал плечами:

– «На Фонтанке водку пил»?

– Совершенно верно! Бабушка вышла замуж за моего дедушку потому, что его фамилия – Чиж – напоминала ей о днях счастливой юности… Да, взгляните направо. Лувр, величайшая сокровищница мировой живописи.

Андрей повернул голову, но вид уже закрывал высокий парапет набережной. Он подумал – странно, что Мишель, солидный клиент, предприниматель, ведет дела с таким оригинальным персонажем. Впрочем, собиратели – особый народ. Андрею приходилось встречать немало странных персонажей среди коллекционеров старинных автомобилей. Один искал по свету марки машин, на которых ездила Мерилин Монро, – «форды», «понтиаки», «кадиллак-кабриолет». Он и квартиру завесил портретами Мерилин. Другой построил на своей даче в Подмосковье трассу с полосой препятствий и регулярно устраивал гонки на трехколесных велосипедах. Третий покрасил «запорожец» камуфляжными пятнами, установил на крыше фанерную башню и танковый ствол. На этом фоне Лев Эммануилович выглядел вполне безобидным чудаком.

За разговорами они довольно быстро оказались в парижском предместье. Чиж остановил машину перед забором небольшого особнячка с черепичной крышей. Домик, будто из сказки Андерсена, увитый плющом и диким виноградом, прятался от посторонних глаз за кустами живой изгороди.

– Главное, вы должны понравиться княгине, – наставлял Андрея Чиж, надавливая кнопку звонка на воротах. – Иначе она и разговаривать не станет. Оригинальная дама, из первой волны эмиграции. Представьте, «руссо-балт» стоит у нее в гараже почти сто лет, и ни одна душа не знала об этом.

– Сколько же ей самой? – удивился Андрей.

– Это неделикатный вопрос, я никогда ее не спрашивал, – нахмурился Чиж.

Они звонили уже минут пять, но в доме не было заметно признаков жизни. Наконец, заглядывая через забор, Андрей решился спросить:

– Нас точно ждут?

– Ну, конечно! Я предупреждал, писал… Как это не похоже на Елизавету Ивановну, обычно она пунктуальна, как часы английской королевы!

– Может, позвонить по телефону? – предложил Андрей.

– Княгиня не доверяет всем этим новшествам: мобильники, Интернет. – Чиж в последний раз нажал звонок, задумался на секунду. – Впрочем, я знаю, где мы ее найдем!

– Где?

– На кладбище!

Андрей принял слова антиквара за шутку и был удивлен, когда Чиж и в самом деле привез его к воротам кладбища, названного по имени близлежащего селения – Сент-Женевьев-де-Буа. Он, конечно, слышал об этом месте и знал, что здесь похоронены русские эмигранты, бежавшие от революции 1917 года. Но всерьез этой темой он никогда особенно не интересовался. И не был готов к тому, что краевед начнет экскурсию по некрополю.

– Вот здесь, молодой человек, вы видите настоящий русский Париж! Какие люди, какие судьбы! Белогвардейцы и дети красных комиссаров… Всех примирила вечность!

Лев Эммануилович переходил от могилы к могиле, сыпал именами и датами. Он действительно много чего мог рассказать о семьях, покинувших Россию после Октябрьского переворота.

– Князь Юсупов и купец Елисеев, Бунин и Алеша Димитриевич… Вы не слышали, как поет Алеша Димитриевич? Так вы ничего не слышали в жизни. Зал рыдал без перерыва на антракт!

Он даже устроил небольшое представление, задорно выплясывая между могил и распевая нетвердым фальцетом:

– Не для меня приде-о-от весна, не для меня Дон разолье-отся!..

Свежая зелень деревьев бросала ажурную тень на гранитные памятники. Андрей видел ухоженные могилы с цветами в оградках, видел простые холмики, заросшие травой, над ними – безымянные кресты. Ему пришло в голову, что Лев Эммануилович вовсе не торопится знакомить его с загадочной княгиней, показывать «руссо-балт». Похоже, краевед решил навязать неопытному туристу свои услуги. Сколько, интересно, он запросит за экскурсию по кладбищу? Или он так развлекается? А что, пожилой, одинокий человек, выдумал княгиню, как-то убедил Мишеля в существовании загадочной машины. Ведь это невозможно, чтобы «руссо-балт» пылился у кого-то в гараже сто лет. Это даже не булавка Фаберже в шкатулке с пуговицами, таких чудес не бывает.

– Лев Эммануилович, а вы сами видели эту машину? Она вообще существует? – решился наконец спросить Андрей.

Чиж едва не уронил очки с носа.

– Молодой человек, кель кестьон?![11]

Авто принадлежало то ли отцу, то ли дяде княгини… Кстати, мой дядя, грузин по национальности, дожил до ста лет. Помню, однажды он говорит мне: «Лёва, когда я умру, похороните меня на Сент-Женевьев. Я хочу лежать рядом с Буниным». А я ему отвечаю: «Дорогой дядя, я исполню вашу просьбу, если вы исполните мою. Лично я хочу лежать рядом с вашей женой». А дядя, нужно сказать, женился пять раз и всегда на молодых роскошных женщинах… Представьте, как он удивился! «Но ведь она еще не умерла?»

Увлеченный рассказом, Лев Эммануилович повернул на узкую дорожку между крестами. Андрей, рассеянно оглядываясь, следовал за ним.

– «То-то и оно! – говорю я дяде. – То-то и оно».

Словно чья-то невидимая рука толкнула Андрея в грудь – он увидел на одном из памятников знакомое лицо с печальным взглядом. Та самая девушка из соседнего окна, уронившая цветок на мостовую, смотрела на Андрея со старинного памятника. Он прочел надпись под овальной фотографией: «Княжна Вера Александровна Чернышева, 1898–1919».

Странный сон, увиденный этой ночью, о котором Андрей успел забыть, вдруг быстрыми картинами промелькнул перед глазами – офицеры, ссора, солдат Ефим, послушный и умный гнедой конь Листопад. Он – гвардии поручик Долматов. И девушка в кисейном платьице, с букетом полевых цветов – та самая княжна.

На овальном портрете дрожала капля росы, будто слеза на щеке. Андрей протянул руку и коснулся милого, печального изображения.

Глава 6

Домашний праздник

«Он будет непременно», – думала Верочка, проходя через гостиные, оглядываясь и не узнавая привычные комнаты. Как ей нравится все вокруг! И убранный цветами большой зал с навощенным паркетом, и мама́, которая, вся в драгоценностях, встречает гостей у двери. С ней рядом голубчик папа́, веселый и молодой, без той морщинки на лбу, которая появляется, когда он за завтраком читает депеши из департамента. А как Верочке нравится именинница, сестрица Ирина, вся в белом, такая красавица, что невозможно сказать словами! Вот она стоит у двери на террасу в окружении молодых офицеров. И с каким достоинством принимает поздравления! Разве можно в нее не влюбиться?

Сестрице только исполнилось восемнадцать лет, а к ней уже сватались раз пять или шесть – и князь Коковцев, и молодой промышленник Сургучев, и тот важный сенатор с большими бакенбардами. Папа́ до сих пор шутит, что отдаст Ирину за того старичка, если она не будет слушаться мама́.

А как Верочке нравится свое взрослое платье от парижской портнихи с чудесными вышивками и декольте! Она всякий раз оглядывает себя, проходя мимо зеркала, и всякий раз краснеет от смущения. Взрослая барышня! Ее уже пригласили на котильон и мазурку, она записала в книжечку имена кавалеров. Но первый вальс пока никому не обещан.

Играют музыканты, лакеи разносят мороженое и шампанское. «Как умна мама́, что решила устроить этот бал», – думает Вера, глядя в доброе и милое лицо матери. Как радостно, как светло, кажется, и цветы улыбаются празднику! Ей казалось, что все люди вокруг счастливы, даже строгий камердинер папа́ бывший унтер-офицер Савелий. Верочка точно знала, что нынче все они – слуги, господа, молодые офицеры, соседка-помещица с тремя дочерьми, старичок чиновник в засаленном фраке – раз и навсегда полюбили друг друга и больше не перестанут любить. Если бы все люди на земле почувствовали то же, что она, то в одну минуту прекратились бы распри и войны, даже домашние ссоры. Ведь это так просто – любить друг друга, никому не желать и не делать зла!

Княжна Ирина тоже ощущала душевный подъем от музыки, от блеска драгоценностей, от взглядов окружавших ее молодых офицеров, в которых читался восторг и безнадежное томление. Но это было тщеславное, победительное чувство, а вовсе не любовь ко всему свету. Изображая веселую рассеянность, она вместе с тем подмечала и кислое, завистливое выражение на лицах проходящих мимо дам, и шепот двух щеголеватых чиновников во фраках, которые передавали друг другу свежие сплетни о присутствующих. Ирина видела, как с каждой минутой мрачнеет от ревности сосед помещик, рыхлый блондин, студент университета, с которым она взяла привычку гулять по саду и обсуждать прочитанные книги.

Ирине нравилось играть La Belle Dame sans Merci, безжалостную красавицу, хотя она и понимала, что победы ее по большей части детские и смешные. Человек, который по-настоящему занимал ее, известный буйным нравом и отчаянной гордыней барон фон Ливен, не подчинялся правилам ее игры. Она видела, что очень нравится барону, но никак не могла разжечь в нем ревность и добиться признаний. На ее дерзости он отвечал своими, насмешливые замечания оборачивал против нее. Но эта пикировка была куда занимательней многозначительных взглядов и вздохов соседа.

– Все говорят, Иван Карлович, что вы настоящий баловень фортуны, – Ирина прямо и смело улыбнулась барону. – А я вот не могу понять, в чем это выражается? В карточных выигрышах? Или в том, что у вас самая красивая лошадь в полку?

Тот отвечал с примерным нахальством.

– Весьма польщен, княжна, что всякий раз становлюсь мишенью для вашего остроумия. Однако моя лошадь не только красива, у нее дикий норов. Я люблю укрощать необъезженных лошадей.

Княжна Вера глядела на фон Ливена с тревогой. Она не знала, чем разрешилась ссора в парке у озера, когда поручик Долматов помешал барону выстрелить в лакея. Вероятно, на другой день все разъяснилось и кончилось примирением. Офицеры ссорятся, когда пьют шампанское, но не всегда же эти ссоры оборачиваются бедой. Нынче дуэли запрещены правительством, это пережиток прошлого – она нарочно расспросила про это папа́. Но если у барона хватит дерзости прямо здесь, на балу, потребовать от поручика сатисфакции? Вот будет ужас!

Верочка видела, что соседка-помещица и две ее дочери не одобряют той смелой простоты, с которой держится сестрица, при этом каждая из них мечтает оказаться на ее месте. Нет, нет, сегодня все должны быть счастливы! Вот младшую из дочерей Марьи Петровны, самую бойкую и хорошенькую, ангажировал на вальс капитан Михайленко. А старичок чиновник склонился к матери и что-то шепчет. Наверное, комплимент? Ах нет, он советует непременно попробовать чудодейственную силу пиявок. Гостья смеется, обмахиваясь веером, оглядывая зал.

«А вдруг он вовсе не придет? – вздыхает Верочка с упавшим сердцем. – Может, он и думать обо мне забыл?» И тут же возражает себе: «Двоюродный братец Алеша, он дружен с ним, он обещал. Но отчего ж они так замешкались? Пора бы, ведь скоро начнется бал».

Чинный Савелий объявляет нового гостя:

– Михаил Иванович Терещенко!

Этого господина в отлично сшитом фраке, с перстнем на пальце Верочка немного побаивается. Он еще не старый, моложе папа́, но очень солидный, как директор гимназии. Отец его был из купцов, но женился на девушке хорошего рода, получил личное дворянство. Сам Михаил Иванович учился в Лейпцигском университете, много путешествовал по миру, был даже в Южной Америке. Он тоже сосед, построил дачу на другой стороне озера – не дом, а целый дворец. Когда он приезжает к ним обедать, то вечно спорит с папа́ о народе, о реформах правительства и политических партиях, а государя императора называет просто «царь».

Терещенко быстро окинул зал своим тяжелым, пронзительным взглядом и, поздоровавшись с мама́, направился к Ирине. Коротко поздравил, склонился к руке, но не остался стоять в кружке ее кавалеров.

Мама́ говорит, за Михайло Ивановичем идет охота среди невест. Старшая дочка помещицы прямо бросила свой платок ему под ноги, но он не заметил или сделал вид. Кажется, Ирина тоже раздосадовалась, что он не остался подавать ей мороженое и осыпать комплиментами. Обернувшись к барону, она негромко произнесла:

– А я вот думаю, что настоящий баловень судьбы – это Михаил Иванович. Говорят, он сказочно разбогател на концессиях железной дороги. Деньги дают власть над миром, не правда ли, Иван Карлович?

На лице барона застыла улыбка.

– Счастье для вас измеряется в деньгах?

– Барон фон Ливен, я суетна, как всякая женщина. Я люблю наряды, безделушки. Поэтому я никогда не выберу в мужья человека недостаточно богатого, чтоб исполнять все мои прихоти…

Ревнивый сосед решил вмешаться в разговор.

– Господин Терещенко дурно воспитан, он циник и позер. Конечно, все мы любим хорошие обеды, театры, скачки, но в жизни есть не только оперетта. Основой жизни каждого человека должен быть труд. А этот господин – жертва своих денег и своего происхождения, ему недоступна подлинная культура. То, что он говорил про «Даму с камелиями», невозможно пересказать в порядочном обществе!

– Зачем же вы пересказываете? – зло усмехнулся фон Ливен.

Савелий объявил:

– Фрейлина ее величества, ее сиятельство графиня Надежда Павловна Зубцова!

Вера бросилась через зал к придворной даме, одетой богаче остальных гостей.

– Крестная!..

Графиня троекратно расцеловалась с мама́ – они институтские подруги. Подала папа́ руку, унизанную бриллиантами. Ирина, следуя этикету, подошла, присела в реверансе. Зубцова обняла ее за плечи, поцеловала, заботливым взглядом осмотрела прическу, туалет и украшения и, не найдя никаких изъянов, всплеснула руками.

– Душечка, ну до чего же хороша! Верьте слову, в будущем сезоне она затмит всех придворных красавиц!

Дошла очередь и до Верочки, она любимица Надежды Павловны. Обняв ее, крестная шепнула:

– В этом платье ты совсем взрослая барышня. Невеста!

Господин Терещенко тоже подошел приветствовать высокопоставленную гостью. Подавая руку в перчатке, фрейлина спросила:

– Михаил Иванович, а вы что скажете про это ужасное убийство эрц-герцога Фердинанда?

– Мы, люди реальной политики, намерены требовать от царя принятия чрезвычайных мер, – ответил коммерсант, целуя ее руку. – Победоносная война – вот лучший способ поднятия патриотического духа.

Папа́ нахмурился, возражая.

– Война, господин Терещенко, нужна лишь вам, крупным промышленникам. Да нашим европейским соседям, которым процветание России – кость в горле… Бог не допустит такой беды.

– Aide toi et le ciel t’aidera[12], – усмехнулся Терещенко. – Допускает же он существование деспотической власти в стране, где лучшие умы, такие как Толстой и Чехов, проповедуют на весь мир идеалы свободы, братства и социальной справедливости.

– Уж вы-то, деловой человек, лучше других должны понимать, как опасны ваши идеи для русского мужика. В нашем народе под внешней покорностью вечно кипит дух бунтарства, разбойного удальства. Вы сами ведь жаловались, как трудно бывает найти умелого и честного работника, зато у каждого кабака встретишь перехожих, бродяг, босяков, которым не писан никакой закон. На их-то плечах вы хотите поднять социальную революцию? Вы снова, как в пятом году, разбудите в народе страсть к разрушению всех основ, а нам снова придется останавливать эту стихию потоками крови и общим страданием!

Князь поймал взгляд жены, оглянулся и замолчал, сконфуженный. Достал платок, вытер испарину со лба.

– В Вене я говорила с эрц-герцогом, он замечательно относился к сербам, – произнесла Надежда Павловна. – Говорят, за этим убийством стоят англосаксы.

– Господам офицерам, наверное, не терпится повоевать на Балканах? – блестя глазами, произнесла Ирина. – Что вы скажете, Иван Карлович?

– Я кавалерист, а не пророк, – неожиданно серьезно ответил барон. – Знаю только, что с нынешними средствами вооружений война достигнет планетарного размаха и принесет страшные разрушения.

– А вы читали Ричарда Бекка, «Космическое сознание»? – вмешался в разговор сосед помещик. – Автор предсказывает, что в ближайшем будущем человечество неизбежно ожидают три революции. Экономическая революция произойдет с развитием воздухоплавания и упразднением границ. Социальная революция уничтожит собственность и освободит землю сразу от двух громадных зол, от богатства и бедности. И, наконец, психическая революция откроет для всех людей мистериальное понимание законов вселенной. По сравнению с этим обычные исторические процессы покажутся прямо мелкими.

– Охота же повторять этакий вздор! – расхохотался в лицо помещику Михаил Иванович.

– Как ни спорь, а высшее провидение распорядится по-своему, – вздохнула фрейлина. – Правда ведь, Александр Дмитриевич?

– Я тоже не пророк, – пожал плечами хозяин дома. – Но тем, кто верит в приметы, могу сообщить, что двадцать первого августа сего года наступит большое солнечное затмение. Его полоса разделит надвое Скандинавский полуостров, пройдет через Ригу, Минск, Киев, восточную часть Крыма и далее – через Турцию и Персию. Полное затмение будет длиться больше двух минут.

– Ваше министерство теперь назначили и над звездами смотреть? – улыбнулась графиня.

– Bien sûr, madam.[13] Мы выделяем средства Пулковской обсерватории на снаряжение астрономических экспедиций в Ригу и в Феодосию.

«Верно, он уж не придет», – с грустью подумала Верочка. Старичок чиновник намеревался и к ней обратиться с рекламой целительных пиявок, но княжна укрылась за большой цветочной вазой у окна. Оттуда виден был зал и входные двери.

Тем временем поручик Андрей Петрович Долматов вместе со своим товарищем по полку молодым подпоручиком Репниным входили в дом князя Чернышева. От Алеши Долматов знал уж всю историю семьи. Князь Александр Дмитриевич в молодости также служил в конной гвардии, участвовал в скачках, кружил головы дамскому полу, но, женившись, сделался примерным мужем и отцом, обожающим свою супругу Ольгу Андреевну и двух дочерей. Теперь он занимал высокий пост в военном министерстве, имел дом в Петербурге, лесные угодья в Орловской губернии и вот это загородное имение в тридцати верстах от Царского Села. Старшая его дочь Ирина начала выезжать этой весной, но уже считалась в свете одной из первых красавиц. С младшей Верочкой Алеша был дружен с детства и считал ее ребенком.

Долматов не рассказывал товарищу о встрече в парке с молодой княжной, хотя не раз вспоминал ее милое лицо и простодушные слова. Ее вопрос о дуэли с бароном так и не был разрешен. Фон Ливена поручик не видал с того дня. Впрочем, надеялся, что, протрезвев, адъютант сожалел о происшествии на берегу озера и предпочел о нем позабыть.

Репнин, оказалось, тоже думал о том случае. Отдавая саблю и фуражку слуге, он предположил, что барон фон Ливен наверняка тоже приглашен на именины.

– Что ж из того? – спросил Андрей.

– Поручик, вы смелый человек, ей-богу, очень смелый! – покачал головой Алеша. – Все удивляются, как вы решились помешать барону? Он дрался на дуэли пять раз! Он бесстрашный, как черт. Его обожают в полку.

– Не надо бесстрашия, чтобы стрелять в безоружного лакея.

Репнин не ответил – их объявили. Вслед за Алешей Долматов вошел в сверкающую зеркалами большую гостиную. Князь, с которым Андрею приходилось встречаться в академии, крепко пожал его руку и представил жене.

– Вот, душенька, Андрей Петрович, сын моего полкового товарища и сам отличный офицер. Видел его в деле, на маневрах. Нынче молодые люди готовятся к войне планетарного размаха, а на лошади сидят как собака на заборе, – князь смеялся одними глазами. – А этот ничего, выправка и ловкость. И что еще важно – с вышестоящими сдержан, а с солдатами прост. Говорит разумно, по-русски, без крику и лишней фанаберии, и слушаются его, и дисциплина в роте образцовая.

Долматов поклонился княгине, отмечая про себя, что эта моложавая дама держится немного чопорно. Она оглядела Долматова весьма придирчиво, но, кажется, осталась довольна осмотром – улыбнулась лучистыми глазами.

– Мы очень рады. Алеша про вас рассказывал.

«Значит, княжна не рассказывала», – подумал Долматов, еще не зная, чувствует ли разочарование или, напротив, радость осознания их общей тайны. Он оглядел гостей, отыскивая глазами Веру. На него смотрела другая сестра, ничуть не похожая на младшую – высокая, статная, надменная красавица. Поручик встретился глазами с бароном.

Застывший взгляд серо-голубых, полуприкрытых веками глаз не обещал ничего хорошего. Долматов почувствовал, что барон изнутри кипит злостью, вызванной не его появлением, а другими, возможно случайными, причинами. Но тот явно ждал повода на ком-то сорвать свое раздражение. Долматову вспомнился восторженный голос Алеши: «Он дрался на дуэли пять раз!»

Играла музыка, но было слышно, как между нарядными дамами и кавалерами прошел общий возбужденный ропот. Гости, повернув головы, наблюдали, как фон Ливен, снимая с руки перчатку, направляется через зал прямо к только что вошедшему гвардейскому офицеру. Больше всего Долматов теперь опасался показаться смешным, сделать неловкость, которая может быть принята за трусость. Он прямо смотрел в глаза барона, ожидая чего угодно – издевательской шутки, прямого оскорбления или даже брошенной в лицо перчатки. Привычный к безнаказанной дерзости фон Ливен мог решиться на это и при хозяевах.

Голоса вокруг затихли, слышался только чеканный шаг офицерских сапог по паркету.

– Крестная, я все видела! Никто не виноват! – княжна Вера со всех ног бросилась к сидящей на диване даме.

Долматов успел подумать, как стройна и легка княжна в бальном платье, как было бы весело закружить ее по паркету в кадрили вместо этой тягостной необходимости отвечать на вызов барона и тут же, откланявшись, уходить.

– Барон, он пошутил, он не думал стрелять! – торопливо, звонко объясняла даме княжна. – И Андрей Петрович… Он же спас барона! Крестная, милая, скажи им, чтоб они тотчас помирились!

Гости переглядывались, по залу шел гул насмешливых голосов. Фраппированная выходкой дочери княгиня пробормотала:

– Vera, tes manières m’agacent![14] Надежда Павловна, простите великодушно…

Фрейлина возразила, повышая голос так, чтобы могли слышать и другие.

– За что же? Устами младенца глаголет истина.

И, обратившись к застывшим друг напротив друга барону и поручику, потребовала властно:

– Не знаю, о чем ваш спор, господа, но обещайте мне, что немедленно примиритесь.

Неожиданно для Долматова барон протянул ему руку.

– Графиня, я и сам намеревался… Поручик Долматов предостерег меня от самого нелепого поступка в моей жизни.

Долматов смотрел в глаза фон Ливена. Он ждал, что, сжимая его ладонь, барон прошипит: «Я пришлю к вам своих секундантов». Но, кажется, Ливен искренне ждал примирения, да и спора между ними не было. Офицеры пожали руки и разошлись, по залу прошел вздох разочарования. Княжна Вера порывисто обняла графиню.

– Спасибо, крестная!

Фрейлина улыбалась.

– Ну и давайте шампанское пить.

Проходя, Долматов слышал, как в кружке офицеров обсуждают происшедшее.

– А младшая Чернышева недурна. Каков характер, выскочила мирить двух офицеров! Будет о чем посудачить нашим кумушкам…

– Мила, но совсем дикарка. Как же хороша Ирэн! Вот кто умеет себя подать.

Долматов подошел к дивану, отдал поклон старшим дамам.

– Вера Александровна, должен вас поблагодарить за ваше милое заступничество. Поверьте, я очень его ценю.

– Верочке давали слишком много свободы. Она забыла, что здесь la soсiété[15], а не классная комната с гувернанткой, – строго заметила мать.

Вера не слушала. Она смотрела на Долматова таким счастливым сияющим взглядом, что он забыл и барона, и завтрашнее выступление походным лагерем, и всеобщую тревогу о приближающейся войне с Германией. Все беспокойства обыденной жизни отступили перед чувством ясной и глубокой радости.

– Боюсь, все ваши танцы расписаны, и я опоздал…

– Мой первый вальс свободен, – пробормотала она едва слышно.

Распорядитель бала вышел на середину зала и объявил начало танцев.

– Mesdames et Messieurs, le bal est ouvert![16]

Дневник княжны Ирины

Проснулась рано, все в доме еще спят, а я уж пишу в дневник возле раскрытого окна, как девица из романов. Вчера отмечали мои именины с домашним балом. Были соседи, офицеры, штабные и N-ского полка, мои подруги по классу, А. и Д., которые терпеть меня не могут еще с гимназических лет, но зачем-то притворяются, что любят. На Д. было зеленое платье, точь-в-точь как обивка бильярдного стола. Напрасно ее отец слишком часто возил семью в Гомбург, где играют на рулетке.

Приехала крестная, фрейлина Зубцова. Как ей тяжело сейчас, когда всё общество, включая великих князей, так жестоко настроено против императрицы. Как приходится страдать бедняжке! Цесаревны – наши с Верой ровесницы, мы могли быть подругами, если бы Семья не жила так замкнуто, в вечной тревоге за наследника.

Папа́ говорит, Семья окружена льстецами и ревностными обожателями, которые все фальшивы, а за спиной царских особ плетется заговор.

Из офицеров, которые приглашены, мне нравится один капитан Михайленко. Прочие скучны и несносны. Барон фон Ливен постоянно говорит мне дерзости, словно хочет, чтобы его совсем прогнали с глаз. Был еще Алеша Репнин, наш милый кузен – он уже подпоручик, пытается растить усы, а я помню его румяным карапузом в коротких штанишках. Еще был В., который страшно ревновал к барону. Но разве между здешнею молодежью найдешь хоть одного человека, который был бы похож на Михаила Ивановича Терещенко? Я, признаться, немного боюсь его взгляда, пронзительного и полного власти. Кажется, такому человеку, если он спросит, откроешь все свои тайные мысли. Нет, я никому не открою свои!

Да, у нас новость. Верочка влюблена, и кажется, взаимно. Этот поручик Долматов недурен собой, он хорошего рода и умеет держать себя. Но сразу видно, что это очень уж правильный и безупречный молодой человек рыцарского воспитания. Невозможно как скучно! Я бы с таким кавалером не смогла говорить и полчаса. Он как Маврикий Николаевич из «Бесов» Достоевского. А я как Лиза, мне подавай Ставрогина.

В этом дневнике я стану писать не каждый день, а только когда будут из ряда вон выходящие впечатления.

Глупышка Вера уж час как спит, а я все смотрю на луну и мечтаю, сама не знаю о чем.

Июнь 1914 года

Глава 7

Долматов

Андрей Петрович Долматов рано потерял мать; отец его, гвардии полковник, погиб под Мукденом, когда молодой офицер заканчивал учение. Как по отцовской, так и по материнской линии Алтуфьевых семья его дала России немало славных воинов и государственных людей. Предки Долматова служили еще Борису Годунову, царь Петр наградил их землей в Петербурге при начале строительства города. Не имея высоких титулов, Долматовы были в родстве с княжескими семьями Нарышкиных и Гагариных. Никогда не бывали слишком богаты, но состояние свое считали достаточным, дела вели рачительно, поместья их приносили доход. После смерти старшего брата Андрею Петровичу советовали выйти в отставку, жениться и заняться хозяйством в деревне, но ему нравилась служба. Он любил лошадей, любил общество товарищей. Он был молод и полон сил и считал себя обязанным отдать эти силы на пользу отечеству.

Долматов не причислял себя к людям романтического склада, не писал стихов как Алеша Репнин, из поэтов ценил Пушкина да Лермонтова. Не расположен был к разгульному гусарскому веселью, умерен в карточной игре, и многие считали его человеком приземленным. Но сам он знал, что судьба когда-нибудь подарит ему необычайное событие, которое целиком изменит его жизнь, наполнит ее смыслом и обозначит ее предназначение. Теперь ему казалось, что событие это – любовь.

Когда он читал о любви в книгах, чувство это представлялось там или небесным, лишенным всех человеческих свойств, или же плотской страстью, на огне которой требовалось сгорать без остатка. Но его чувство к молодой княжне было совсем иным. С первой их встречи Долматову казалось, что он понимает каждое движение ее души и Вера так же видит его душу до самой глубины. Они быстро стали друзьями. Ни одному из товарищей Долматов не поверял тех вещей, какие мог рассказать этой девушке, почти ребенку. Он удивлялся, как она знает жизнь, как верны ее суждения о самых разных предметах, как она чувствует в людях малейшую неискренность и ложь.

Долматов теперь бывал у Чернышевых часто. Заметив, что прогулки в парке младшей дочери и молодого офицера сделались регулярны, Ольга Андреевна попросила его на разговор.

– Мы успели полюбить вас, Андрей Петрович, вы дружны с Алешей, князь хорошо знал вашего отца. Я вижу, вы прекрасный молодой человек и можете составить счастье любой невесты. Но, надеюсь, вы понимаете, что дочь наша – дитя. Еще в прошлом году она писала письма ей же выдуманному Белому Рыцарю. Прятала их в дупле старого дуба, как Маша в «Дубровском». Верочка росла в любви, она не знает обиды и зла.

Долматов ответил, что его чувства к Вере Александровне и намерения самые серьезные, но он понимает, что для нее их дружба может быть лишь детским увлечением. Узнать, так ли это, поможет только время, и он согласен ждать.

– Конечно, следует подождать. К тому же вы должны знать, что младших дочерей не выдают замуж прежде старших. Пока Ирина не сделала своего выбора, все должны быть терпеливы. Мы либеральные родители, Андрей Петрович, и хотим счастья нашим дочерям.

Андрей был рад этому откровенному разговору и той определенности положения, которую назначила княгиня. Теперь он мог объясниться с Верой и, услышав ее согласие, ждать сколько потребуется. В октябре Чернышевы возвращались в Петербург и встречи их с княжной уже не могли быть такими частыми и свободными, как здесь, в пышном парке, где они катались на лодке, гуляли по аллеям и пересказывали друг другу детские секреты.

Для объяснения он выбрал жаркий день в середине июля, заранее получил увольнительную у полкового командира. Он знал, что навсегда запомнит эту дату, когда лето поворачивает на осень, и его жизнь может повернуться к будущим счастливым переменам. Когда он подошел к воротам парка, Верочка ожидала его на скамейке, которую они в шутку называли «скамьей философских раздумий». Она любила полевые цветы и теперь перебирала их на коленях. Сразу обратилась к Долматову с вопросом.

– Вы умеете плести венки, Андрей Петрович?

– Нет, – признался он.

– Хорошо, я вам сама сплету. Вы думаете, мне пойдет венок? Я буду похожа на древнегреческую вакханку?

– Нисколько, – усмехнулся он.

– Почему?

Долматов хотел пояснить, что вакханки простоволосы, неблагородны. У них грубые пятки, а щеки красны от вина. И если уж сравнивать княжну с мифическими образами, из всех богинь она больше похожа на юную Диану, покровительницу луны, лесов и полей. Но рассуждения эти показались ему не слишком подходящими, и он промолчал.

Они пошли по аллее парка, Вера стала рассказывать о домашних делах. Утром на летней кухне варили малиновое варенье в медном тазу, мама 2 сама помогала кухарке, учила Веру снимать пенку и класть в сироп смородиновый лист. А еще из деревни принесли две корзины маслят, а сын кухарки поймал ужа и пугал им горничных.

Андрей почти не разбирал слов, только смотрел в ее милое улыбающееся лицо и думал: «Вот за тем поворотом я скажу ей. Нет, лучше у моста». Но они проходили поворот, и мост, и лестницу, а он все не решался заговорить.

На солнце нашла туча, послышался сухой раскат грома, на дорожку упали первые тяжелые капли дождя. Вера и не думала прятаться, даже напротив, подставила лицо теплым каплям и закружилась со своим букетом, смеясь и дразня Долматова. Но когда ливень шквалом обрушился на кроны деревьев, поручик протянул руку княжне и они вместе побежали к стоявшему на аллее раскидистому дубу.

«Сейчас откроюсь», – подумал Долматов, глядя, как в ее светлых волосах сверкают дождевые капли.

– Вы, наверное, думаете, Андрей Петрович, что я совсем глупая барышня, что у меня на уме только игрушки и развлечения, – обнимая рукой шершавый ствол, проговорила Вера. – А я уже читала все взрослые романы! Даже Мопассана, хотя мама́ почему-то его прячет от нас…

– Вера Александровна, – начал он. – Вера. Я должен сказать вам…

Она подняла лицо, губы ее дрожали, и Андрей испугался, что она сейчас рассмеется и убежит от него, не дослушав. Но княжна смотрела с беспокойным и радостным ожиданием.

– Что, Андрей Петрович?..

Он решился, полетел как с горы.

– Я знаю, что смешон, глуп… Что не должен надеяться. Но каждое утро я просыпаюсь с одной только радостной мыслью – о вас. Я думаю – как хорошо, что вы живете на свете! Как хорошо, что нам суждено было встретиться!

Княжна смотрела доверчиво и просто. Кажется, она и не думала смеяться.

Поручик замолчал. У него не хватало слов, чтобы передать огромную радость, нежность и волнение, которые он испытывал. Он наклонился ближе, и Вера потянулась к нему. Глаза ее сияли. «Неужели я сейчас поцелую ее?» – успел подумать Долматов, чувствуя, как быстро и горячо бьется сердце.

Но в эту секунду далеко, в казармах, зазвучал тревожный горн. Княжна обернулась, услышав приближающийся стук копыт и отдаленный возглас. По аллее скакал на своей каурой Ночке подпоручик Репнин. Размахивая фуражкой, Алеша что-то радостно кричал. Он вымок под дождем, но юное лицо его сияло восторгом.

– Свершилось! – провозгласил он, приближаясь. – Век спустя после разгрома Наполеона мы, русские, вновь примирим Европу и установим повсюду мир и благоденствие! О, как я мечтал об этом!

Лошадь гарцевала под ним, он едва удерживал поводья, не замечая, что помешал объяснению.

– Да что случилось, Алеша? – в тревоге воскликнула Вера.

– Война, кузина! Вильгельм послал нам вызов… Государь император объявил войну Германии! Поручик, вы слышали?! Война!

Сейчас только Долматов заметил, что кончился дождь, снова явилось солнце. Вера обернулась к нему, словно ждала, что он возразит Алеше, одним своим словом отменит войну и разлуку. Но поручик уже понимал, что на них надвигается будущее, которого никто не в силах отменить.

Глава 8

Княгиня Езерская

Андрей Куликов все так же стоял посреди русского кладбища, прошло не более минуты. Раньше никогда воображение не захватывало его так ярко, и он не мог понять, что за неведомая сила развернула перед ним эту широкую картину прошлого – бал, офицеры, княжна, объяснение в парке. Начало войны.

Чиж ушел вперед. Кажется, он продолжал свои рассказы, не замечая отсутствия слушателя.

«Сплю на ходу? Или схожу с ума?» – спросил самого себя Андрей, снова вглядываясь в портрет давно умершей девушки. Он заметил на памятнике еще одну надпись в старинной орфографии, но буквы были закрыты высоким вьюнком. Андрей наклонился к памятнику, отвел рукой зеленые побеги и прочел: «Вечной памяти Андрея Петровича Долматова, ротмистра лейб-гвардии Конного полка». Вместо даты жизни и смерти над именем был вырезан странный знак. Меч, пересекающий окружность с острыми короткими лучами – то ли моток колючей проволоки, то ли яростный солнечный диск.

– Здесь похоронены ваши родные? – раздался за его спиной мелодичный голос. Куликов обернулся и увидел пожилую даму в темных очках и широкополой шляпе. Она сидела на скамеечке у соседнего памятника и, видимо, давно уже наблюдала за Андреем.

– Нет, – он пожал плечами. – Просто портрет девушки… И эта надпись без даты, без времени.

Дама поднялась.

– Да, здесь много прекрасных лиц. И печальных судеб. Раньше верили – каждый павший за отчизну требует памяти и воздаяния. Поэтому здесь, на Сент-Женевьев, так много пустых могил…

Андрей догадался, о чем она говорит, он как-то слышал об этом.

– Значит, человек мог погибнуть где-то далеко, а памятник ему стоит здесь, на этом кладбище?

Дама величаво кивнула. Они вместе пошли по аллее кладбища вдоль рядов самых разных надгробий – пышных и скромных, ухоженных и забытых. Над куполом церкви в синем небе кружили птицы, апрельский день казался по-летнему жарким.

– Так часто делали близкие. Ведь на Родине у белогвардейцев нет могил. Ни одного креста.

Дама говорила по-русски почти без акцента, но слова произносила четко, выделяя гласные, на старомодный лад. «Наверное, из семьи каких-то знатных эмигрантов», – сообразил Андрей. Она неспешно продолжала.

– Может быть, их души до сих пор кружат над родной землей. Ждут по себе молитвы, пролитой слезы…

Лев Эммануилович спешно направлялся к ним по аллее, размахивая руками, что-то выкрикивая издалека. Пожилая дама остановилась, глядя на комическую фигуру краеведа.

– Елизавета Ивановна, голубушка, мы ведь договаривались! – с упреком обратился к ней Чиж. – Я звоню, ищу вас, бегаю от Кутепова до Нуриева!

Дама протянула руку.

– Здравствуйте, Лев Эммануилович.

Андрей уже понял, что перед ним та самая княгиня, владелица «руссо-балта». Чиж галантно поцеловал ее руку.

– Вы уже познакомились? Это Андрей Петрович Куликов, тот самый молодой человек. Лучший специалист по старинным авто, из России. Имею честь представить – Елизавета Ивановна Езерская…

– Очень приятно, – кивнула княгиня. – Прошу прощения, совершенно вылетело из головы. Хорошо, что вы меня нашли.

– Что ж, друзья мои, идем смотреть машину? – поторопил Чиж, потирая руки.

Открывая ворота каменной пристройки, Езерская пояснила, что при бывших владельцах тут был овощной склад. После покупки дома отец княгини оборудовал в пристройке гараж, теперь же помещение служило кладовкой для садового инструмента и старых домашних вещей. Княгиня исчезла в полумраке, включила свет и пригласила их войти.

Андрей осмотрелся. У стены – облупленные венские стулья, на полках – покрытые слоем пыли стеклянные банки с какими-то травами, статуэтки без рук и голов, треснувшее кашпо. Предметы эти долгие годы не двигались с места, по углам блестела паутина. Скрытый брезентовым чехлом автомобиль стоял посреди гаража.

– Прошу извинить за беспорядок, я давно сюда не заглядывала. Сын мой говорит, что нужно собраться с духом и выбросить весь этот старый хлам, но мне дорога здесь каждая вещь. Раньше думала – пусть они доживают свой век вместе со мной, но теперь обстоятельства переменились…

Окидывая взглядом очертания машины, Андрей все еще не мог поверить, что под брезентом скрывается раритет, за которым охотятся коллекционеры всей планеты. Но когда с помощью Льва Эммануиловича он начал поднимать пыльный чехол, пришлось поверить собственным глазам. Он увидел полукруглые фары, деревянные спицы колес и бронзовые буквы на решетке бампера. Перед ним и в самом деле был «руссо-балт», открытая модель «кабриолет» – точно такой, какой был изображен на фотографии Мишеля.

– Признаюсь, мне жаль продавать машину, это память о моем отце, – отмахиваясь от летучей пыли, проговорила княгиня. – Но я затеяла проект, который требует инвестиций, – так ведь говорят деловые люди? Одним словом, мне срочно требуются деньги.

Чиж, успевший забраться на высокое водительское сиденье, возвел глаза к деревянным балкам потолка.

– Елизавета Ивановна! Если вы найдете на этой земле человека, которому не требуются деньги, разбудите меня ночью, я приду на него посмотреть пешком. Нет, я лучше дочку за него выдам. Сразу двух.

– Насколько мне известно, ваши дочки, Лев Эммануилович, благополучно живут со своими мужьями, – с мягкой улыбкой возразила княгиня.

– Ради такого случая можно пойти на развод.

Андрей тем временем подробно осматривал машину – залез под днище, подсвечивая пороги фонариком и делая фотографии, открыл капот. Он изо всех сил старался скрыть свой восторг и волнение. Автомобиль был в прекрасном состоянии для своих ста с лишним лет. «Нет, это что-то другое, это чудо, этого не может быть», – повторял он про себя. Но в подлинности раритета не было никаких сомнений.

Езерская смотрела с тревожным ожиданием.

– Что скажете, Андрей Петрович? Мишель Теренс… Вы же знаете Мишеля? Он обещал заплатить приличные деньги.

Андрей осторожно закрыл капот, вытер тряпкой руки.

– Елизавета Ивановна, мне нужно пару дней, чтобы подготовить экспертное заключение.

Вздохнув, пожилая дама улыбнулась своей задумчивой и нежной улыбкой, заставляя думать о том, что в молодости княгиня Езерская была пленительно хороша.

Оказавшись в номере своей парижской гостиницы, Андрей Куликов первым делом бросился отыскивать в чемодане папку с документами, которые передал ему Мишель. Он достал старинную фотографию. Тот самый «руссо-балт»! По крайней мере, очень похожи очертания корпуса, полукруглые фары, деревянные спицы в колесах. Только теперь Андрей разглядел на заднем плане старинный дом.

Откуда ему знакома эта лестница с колоннадой? И люди на снимке – он знает их! Вот князь Александр Дмитриевич Чернышев, осанистый, с небольшой бородкой, с веселой искрой в глазах. Вот княгиня Ольга Андреевна, по-девичьи стройная, с притворной строгостью и с нежностью глядящая на мужа. А вот жестокая красавица Ирина… И Вера, так похожая на парижскую незнакомку. Это же персонажи его снов!

Андрей усмехнулся про себя. Всего только старая фотография да несколько прочитанных когда-то книг так увлекли его воображение былой прекрасной жизнью, балами и офицерскими дуэлями! Все просто. Но тут же он вспомнил про памятник на Сент-Женевьев. Ведь они существовали на самом деле – княжна Вера Чернышева, гвардейский офицер Андрей Долматов… Откуда он-то знает эти имена? И как они похожи – девушка на старинной фотографии, княжна с портрета на памятнике и незнакомка, уронившая на мостовую цветочный горшок. Или ему только кажется, и нет никакого особого сходства?

Андрей поставил фотографию на тумбочку возле кровати. Вышел на балкон, надеясь увидеть свет в квартире незнакомки. Что, если прийти к ней и задать все эти вопросы?.. Но окна были темны, только фары проезжающих машин бросали на стекла смутные отблески.

Ночной Париж сверкал огнями, из уличного кафе звучала музыка. Задумавшись, Андрей не сразу понял, что это звонит телефон в кармане его куртки, висящей в шкафу.

– Удалось увидеть машину? – деловито поинтересовался Мишель.

– Да, я все подробно осмотрел. Настоящее чудо. «Руссо-балт», в оригинальной комплектации, в отличном состоянии… Удивительно, как он мог сохраниться?

– Надеюсь, вам хватило ума не выказать свои восторги при княгине? – резко оборвал его Мишель.

Задетый его тоном, Андрей возразил:

– Я сказал хозяйке, что должен провести экспертизу… Думаю, мне нужно еще раз увидеть машину. Это займет три или четыре дня.

– Работайте, Андрей Петрович, – Мишель словно отдавал ему приказ. – Только помните, я не терплю нечестной игры.

Он повесил трубку. Андрей почувствовал досаду. Теперь, когда он познакомился с княгиней, было вдвойне неприятно осознавать, что в этой ситуации он выступает обманщиком, фактически мошенником, который собирается воспользоваться доверчивостью пожилой дамы. Машина стоила гораздо больше трехсот тысяч. Честно сказать, «руссо-балту» было место в музее. И лучше бы он оказался в Петербурге или в Москве, где его смогут увидеть все те, кто интересуется русской историей и автомобильной промышленностью. А сейчас он попадет в коллекцию к этому «гражданину мира». Понятно, что Мишель не выпустит машину из рук. Поставит в закрытом боксе, чтобы хвастаться перед такими же, как он, тщеславными богатеями.

Впрочем – Андрей остановил свои мысли, – мир устроен несправедливо, не он же это придумал. Да, счастье не в деньгах, но деньги решают почти все проблемы. Какой смысл воевать с ветряными мельницами? Мишель заплатит, Андрей выкупит свой гараж и забудет всю эту историю. Бизнес – та же война, каждый сражается за свои интересы.

С этими мыслями Андрей Куликов умылся, лег в постель и почти сразу уснул.

Глава 9

Война

Дневник княжны Ирины

Вот и наступил Новый год, от которого все ждут перемен и обновления. Я перечла свой старый дневник, который был заброшен на два с лишним года. Не от недостатка событий – напротив, наша жизнь так переменилась, что событий хватило бы на целые тома. Причина другая: больше ни о чем нельзя сказать, не помянув о войне, которая стала главным центром и смыслом мира.

Помню, тогда, в августе 14-го, общество так заразилось патриотизмом, что дворники, подметая улицу, насвистывали победоносные марши. В гостиных только и было разговоров, что про отечество, народ и возвращение Константинополя. И как же быстро надоели эти споры: за союзников и против союзников, о рыцарской доблести генералов и стратегических ошибках командования, о каких-то чудесах, явленных в небе.

Как же несносно было это геройство болтунов в теплых комнатах! Даже наш швейцар, у которого трое сыновей ушли на фронт, укорял свою жену, что та плачет по своим детям. Мол, они «обчее добро пошли защищать». Но что это за «обчее добро» и почему его нужно защищать ценой их жизней, объяснить мне не могли ни швейцар, ни газеты, ни папа́, ни даже Михаил Иванович Терещенко. Он, впрочем, теперь редко у нас бывает. Занят тем, что днем и ночью движет составы по железной дороге, чтобы кормить, одевать и снабжать оружием эту огромную массу людей, оторванных от своих домов и брошенных куда-то в зимние поля убивать друг друга.

Пишу и думаю, как все это скучно и как надоела эта война. Неужели убеленные сединами генералы, министры в своих министерствах и сам император не понимали с самого начала, что этого безумия допускать нельзя никак? Не могли же они быть так наивны, как наш кузен Алеша, который в своей фантазии уже скакал победным галопом через всю Европу, обращал турок в православие и укрощал Берлин?

Но ведь то же, наверное, было и в Германии. Такие же восторженные Алеши в своих фантазиях несли свет цивилизации в Лондон, Париж и Петербург.

Notre vie est folle[17].У нас во всем винят немцев, а немецкие газеты обвиняют Англию и Россию. Тем временем свидетельства этого всеобщего безумия – разрушенный Антверпен, взорванный Реймcский собор, бомбы над Louvre и Notre Dame и вся Европа, превращенная в горящий дом.

Теперь пожар грозит перекинуться и к нам. Мы уже отдали Варшаву и взятые с геройством Перемышль, Гродно и Ковно, о которых писали, что это неприступные крепости. Немецкие пушки стоят у наших границ, и куда покатятся дальше их колеса, один Бог ведает.

Теперь уж победоносных речей не слышно, в обществе растерянность и молчание, в народе бунты и демонстрации. Те самые фабричные, что ходили крестным ходом с хоругвями и «патретами» царской семьи, теперь подняли другие лозунги. Когда случайно проезжаешь мимо, боишься смотреть в их лица, с таким озверением они ненавидят нас, высшее сословие, которое винят во всех своих бедах.

Вся атмосфера нашей жизни стала тяжела и скучна. Папа́ с утра до ночи пропадает в своем министерстве. Мама́ пытается внушить нам бодрость, но по вечерам тихонько плачет, запершись в своей комнате. Убили дядю Николая, ее младшего брата, который был инспектором Красного креста.

Наша Верочка еще в начале войны пошла на курсы медсестер. Теперь она все дни проводит в госпитале, который устроила в своем доме великая княгиня Елизавета Федоровна. Ротмистр Долматов, уже получивший два Георгиевских креста, все пишет ей, и она прилежно отвечает и шлет ему на фронт шоколад, яблочную пастилу и теплые носки. Ей все сочувствуют на словах, а в душе понимают, что и его скоро убьют. Ведь сотни тысяч офицеров уже поубивали, а ее жениха судьба и так хранит слишком долго. Барон фон Ливен умнее, он после ранения устроился при штабе и часто бывает в Петрограде. Заходит к нам, и я, признаюсь, рада его посещениям. Il accélère l’atmosphère lourde dans notre maison.[18]

На Рождество собирались в Финляндию, но тут случилось убийство Распутина, роспуск Государственной думы. Папа́ никак не мог ехать, и мы все остались дома, унылы и тревожны.

Как жаль мне прошлой жизни, жаль родного Санкт-Петербурга, который нынче перекрещен в казенный Петроград. Казалось бы, простая перемена названия, а как много значит. Как будто прежний город провалился в бездну, а всем его жителям пришлось переселиться в чужое и страшное место, где чуть не каждый день узнаешь о смерти знакомых, где в опере и на концерте видишь одних только стариков и женщин в траурных лентах. А как жаль нашего авто, который папа́ пожертвовал на нужды армии!

Господи, дай нам сил дождаться конца войны и сохранить рассудок в этом бреду.

Февраль 1917 года

Княжна Вера теперь почти совсем переселилась в госпиталь, перевезла необходимые вещи в свою комнатку под самой крышей. В жару в тесной спаленке было душно, в холод зябко, ранним утром на скат цинковой кровли с шумом крыльев и стуком коготков садились голуби. Но партии раненых все прибывали, и часто усталость была такая, что по вечерам княжна, едва успев раздеться, падала на постель и проваливалась в сон. Мама́ удивлялась, как быстро дочь привыкла ко «всем этим ужасам» и к простому труду, но Вере куда тяжелее казалась скучная однообразная жизнь дома, где тревога за Андрея и мысли о страданиях других солдат не покидали ее ни на минуту. В госпитале она заглушала эту вечно ноющую тоску работой, и сознание своей полезности давало ей силу, бодрость и надежду.

Но нынче она ночевала дома. Сослуживец Долматова с оказией ехал через Петроград и передал ей письмо. Сидя у окна, Вера снова и снова перечитывала летящие по бумаге строки. На это время она будто переносилась за тысячи километров, слышала, как вдалеке привычно погромыхивают артиллерийские орудия, видела, как, увязая в грязи, проходят подводы с ранеными. Как солдаты несут на кухню дрова или ведут в штабную палатку пленного. Долматов писал:

Дорогая, милая Вера! Как благодарить мне Вас за все внимание и заботу, которую я чувствую каждую минуту своей жизни? За ящик с подарками, который пришел прямо к Рождеству, а главное – за Ваши нежные, светлые и дорогие мне письма. Как много они значат здесь, среди бестолковой походной жизни!

Все эти долгие три года, в походе, в окопах я живу только Вами, только мыслями о Вас. Мне кажется, нравственную трудность войны сильней переживаешь в тылу, чем на передовой. Здесь мы сосредоточены на том, как избавить себя от опасности и вместе с тем причинить наибольший вред врагу. Много внимания невольно уделяешь бытовым условиям жизни, которые не всегда хороши. Больше всего от них страдает пехота, поистине святое воинство. Два с половиной года боев и отступлений, в мороз и в жару, в окопной грязи, с постоянным сознанием завтрашней смерти – видно, какая огромная усталость от войны накопилась в пехотных войсках. Даже в нашей дивизии, которая считается счастливой, пехота несет большие потери. Когда на фронт прибывают эшелонами новобранцы, невольно думаешь, что войну не случайно сравнивают с неким ужасным божеством, которому приносят человеческие жертвы.

У нас много раненых, много холерных больных, для которых теперь стоят отдельные бараки. Приказы начальства противоречивы, ощущается нехватка во всем – в снарядах, орудиях, обмундировании, – и в этой суматохе спокойно принимаешь события, от которых в другое время пришлось бы содрогнуться.

Родная моя, пишу все это так подробно, чтобы Вы не тревожились обо мне. Я вполне здоров и благополучен. Рождество мы встретили недурно, хоть уже и не так весело, как в прошлом году в Галиции, когда весь наш городок источал запахи шоколада, рома и коньяка. Но после недель постоянных переходов и самая простая обстановка – печка, крыша над головой, мягкая постель – кажется вершиной комфорта и невиданной роскошью. Трудно передать, что это было за счастье, когда с холода вошел поручик Г-ой и сообщил, что привез письма и ящики с посылками! Письма тут же были жадно прочитаны, яства сложены на общий стол, и устроилось великолепное пиршество. Все мы возносили благодарность женам, матерям и невестам за эти «дары волхвов», полученные так кстати. За столом говорили о том, как много нашим женщинам приходится выносить страданий в эти трудные времена. Какие примеры мужества вы показываете всему свету.

Какое это блаженство – пить чай с лимоном возле жарко натопленной печки, разворачивать синюю бумагу с пирожными и думать о том, что ее касались Ваши милые проворные руки. Простите, что пишу о столь прозаических вещах, но для меня сейчас эти признаки обывательского уюта как символы рая, утраченного, может быть, не навсегда.

Иногда мне кажется, что на войне жизнь и смерть подвластны нашей воле, и если чувствуешь, что не имеешь права умереть, значит, непременно будешь жить.

Пишите о себе – где бываете, кого видите из знакомых. Прошу Вас, не изнуряйте себя работой! Все это, положим, благородно и правильно, но жизнь у Вас одна и отдать ее всем сразу невозможно. Я эгоистично хочу, чтобы Вы сберегли частицу вашего сострадания и нежности для меня – это мой путеводный факел, и я верю, что цел до сих пор лишь благодаря Вашим молитвам. И еще потому, что непременно хочу увидеть Вас снова.

Внизу была торопливая приписка карандашом:

Спешу сообщить, что получил наконец недельный отпуск и еду в Петроград. Прибуду в феврале или в начале марта. Жду минуты, когда мы сможем свидеться.

Спрятав письмо на груди, Вера прошла по комнатам. Странно было чувствовать эту раздвоенность – в госпитале, в письмах Андрея, в газетах, на улицах – повсюду была война, а в доме все оставалось как прежде. Мама́ с Ириной собираются в оперу. В гостиной пьет чай господин Терещенко. Михаил Иванович, у которого теперь на визитке написано «попечитель» и «благотворитель», одной рукой организовывал шумный сбор помощи пехотным войскам и службам Красного Креста, за что был восхваляем газетами, другой же рукой открывал удачные концессии по обеспечению военного заказа, что, по слухам, утроило его и без того внушительное состояние.

Как он прекрасно одет – серый фрак, кремовый галстук, бутоньерка в петлице. А взгляд невеселый и хищный. О таких людях Долматов писал, что они «как щенки присосались к матери-войне и пьют ее молоко с кровью». Но Вере жалко и Михаила Ивановича. Говорят, его отец был страшно скуп, растил детей в черном теле. Разве тот, кто не знал голода и нищеты, имеет право осуждать обездоленных?

Отец продолжал привычный уже, тяжелый спор.

– Намерения вашей политической группировки, господин Терещенко, давно ясны. Вы ведете свою войну. Не против Германии, а против Государя и собственной страны! И это в такое время, когда из забора уже выдернуты столбы. Качни – и все повалится…

Михаил Иванович постукивал ногтем по золотому портсигару.

– Самодержавие есть форма правления отжившая. Только упразднив архаичный царский строй, доставшийся России от византийских времен, мы сможем встать на европейский путь прогресса… Свобода, Александр Дмитриевич, нам нужна свобода!

– Не свобода вам нужна, – возражал с горячностью отец. – Вам нужна власть!

Вера подошла к окну. Над белым заледеневшим каналом висела снежная морось. По набережной вразнобой шагал взвод новобранцев, немолодых бородатых мужиков. Позади колонны духовой оркестрик нестройно трубил походный марш. Глядя, как на солдатах неловко топорщатся шинели, Вера думала о своем далеком возлюбленном. «Только ты вернись ко мне, – заклинала она. – Помни, ты обещал вернуться».

Вошла Ирина в вечернем туалете, в драгоценностях. Вера знала, что ей тоже жаль убитых солдат, обездоленных жен и невест. Но больше сестра страдала оттого, что самый расцвет ее красоты пришелся на такое несчастное время. Война, как ревнивая соперница, мешала ей насладиться своей молодостью, дерзким нравом, властью над мужчинами.

– Ты решительно не хочешь ехать? – спросила она, протягивая руку в длинной перчатке Вере, чтоб та помогла застегнуть браслет. – Мейерхольд в страшной моде. Чуть не на люстрах висят, мест не достать. Один просцениум стоил восемнадцать тысяч.

Вера соединила на тонком запястье сестры две половинки бриллиантовой застежки.

– У меня дежурство в госпитале.

Вошла мама́, тоже одетая для выхода.

– Верочка, ты напрасно не едешь. «Маскарад» – чудная пьеса.

– Сестрице нужно нести свой красный крест, мама́, – пояснила Ирина. – Да и как можно веселиться, когда кругом ежеминутно происходят всяческие ужасы?

Княгиня не услышала иронии в голосе дочери, поторопилась оправдаться.

– Кто же спорит, милая моя, война ужасна! Но ведь надо как-то жить. Нельзя отказывать себе в привычных радостях, иначе мы все сойдем с ума. К тому же, солдаты служат своему отечеству, это их долг, а наш долг…

– Не хочу больше слышать о долге, – перебила Ирина, – и об этой противной войне!

Она повернулась к Терещенко и объявила:

– Михаил Иванович, мы готовы.

Отец спросил растерянно:

– Аринушка, а что же Вера не едет с вами?

– Мне не хочется, папа́, – улыбнулась Вера.

В прихожей, надевая шубку, поданную горничной, Ирина быстро говорила с улыбкой на свежих губах и с досадой в голосе:

– …Отправляет ему по три послания в неделю. Представляю, какие там глупости! Слава богу, нынче почта теряет половину писем.

Надевая перчатки, княгиня укоряла дочь:

– Cherie[19], откуда столько злости?

– Может, я ревную, мама́? Может быть, я тоже влюблена в этого ротмистра Долматова?

– Ирэн! – княгиня сделала «страшные глаза».

Терещенко глядел на Ирину тяжелым, пронзительным взглядом.

– Я слышал, штаб-ротмистр Долматов награжден вторым «Георгием» с веточкой… И вот досада – за эту войну столько наделали крестов, что на Монетном дворе кончилось серебро, а своего Николай давать не пожелал. Думаю, не так приятно получить орден из простого железа?

Он рассчитывал позабавить Ирину, но та вдруг побледнела, глаза ее стали совсем ледяными.

– Пока эти болваны кормят вшей в окопах и гибнут за кресты из простого железа, вы ездите по театрам и ресторациям с нарядными дамами… Вы это хотели сказать, господин Терещенко?

Княгиня всплеснула руками.

– Ирэн, как можно!..

Но Михаил Иванович только усмехнулся, кивая швейцару, который уже распахнул перед ними дверь. Толстый одноглазый кучер подстегнул пару вороных, лоснящихся от сытости, и легкий экипаж подъехал к самому крыльцу.

Вера с отцом стояли у окна, обнявшись, глядя на отъезжающий экипаж, на заметенную снегом мостовую. Мальчик-газетчик, зябко кутаясь в дырявый башлычок, разносит вечернее приложение. За ним бежит свора тощих собак. Сырой петербургский, теперь уж петроградский февраль. Год 1917 только начинается – что-то он принесет, новое горе или нежданную радость?

Новостями от Андрея Петровича Вера делилась только с отцом. И в этот раз князь рассеянно выслушал весть о скором приезде Долматова, ласково погладил своей теплой широкой рукой затылок дочери.

– Прекрасно, козочка, я очень рад. Впрочем… нужно еще дождаться.

Отец прошел по гостиной, нагнулся к камину, поправляя горящие поленья. Прижал к губам кулак, удерживая мучивший его в последние дни грудной кашель. Вера с тревогой заметила, как он потихоньку расстегивает жилетные пуговицы. Сердце ее сжалось. «Бедный папа́, как он исхудал и поседел за эти месяцы».

Теперь князь приезжал из своего министерства поздно, иногда за-полночь, и даже в воскресные дни курьеры все несли на дом срочные телеграммы. Фронт был как паровозная топка, сановные кочегары днем и ночью закидывали в его пламень орудия и снаряды, продовольствие, мануфактуру, а главное – человеческие жизни, черный уголь войны.

Газеты на все лады ругали тыловых чиновников, которые наживаются на подрядах, поднимают цены на хлеб, осыпают золотом своих любовниц, с которыми гуляют в котелках по Невскому проспекту. И в этом было много справедливого. Война прожигала людей насквозь, как «царская водка», которой проверяли пробу золота. Но в честности и самоотверженности отца Вера не могла сомневаться. Она видела, с каким напряжением сил он делает работу, которую считает своим долгом.

– Тебе надо показаться доктору, папа́. И не нашему Августу Юльевичу, который не признает новых лекарств и рентгеновских лучей, а настоящему специалисту. Давай пригласим к тебе доктора Короткова. Он большой ученый, мы в госпитале пользуемся его методом измерения кровяного давления…

Отец задумался.

– Коротков?.. Он, кажется, хирург при Благотворительном доме для солдат-инвалидов. Помню, говорил с ним. Дельный человек.

– Так я его позову?

– Непременно, козочка. Вот закончу доклад в министерскую комиссию… Недели через две.

«Бедный мой, – подумала Вера, целуя руку отца. – Бедные мы все. Когда же все это закончится?»

Дневник княжны Ирины

Как глупы девицы! Les terribles sottes![20]

Для чего воспитывают нас в розовом чаду, чтобы потом бросить в жизнь со всей ее грязью, несправедливостью и унижением?

Признаться, сегодня я получила урок, который навсегда избавил меня от иллюзий. Я-то называла глупышкой Веру, а мне и самой мерещились в облаках сказочные рыцари! Пишу со слезами стыда, но так должна быть наказана каждая fille enthousiaste[21], которая возомнила, что имеет над мужчинами власть.

Случилось вот что. Вчера явился днем господин Терещенко. Никого не было дома, мне доложили, я вышла. Увидела, как он поднимается по лестнице в своей бобриковой шубе и цилиндре.

– Здравствуйте, Ирина Александровна!

Я сказала, что отец в министерстве, он кивнул: «Знаю». Достал из кармана ювелирную коробку и подал мне со словами:

– Смею надеяться, мой подарок будет принят благосклонно.

И что в голове у девицы, воспитанной на романах и поэмах? «Наконец-то он решился сделать предложение! Но пусть же помнит, что перед ним княжна и наследница древнего боярского рода. Помучаю его, сделаю удивленный вид. А после, может быть, откажу».

Но, открыв коробку, вместо обручального кольца я увидела серьги и подвеску – впрочем, весьма красивые, кажется, работы Перхина. Александриты, мои любимые камни, большие и чистые. В полумраке они казались серо-зелеными, как его глаза, смотрящие на меня с жадной и нескрываемой похотью.

Примечательно, что он не сказал при этом ни слова, будто был уверен, что я все пойму. Впрочем, я поняла. Но постаралась казаться спокойной и не выдать своих оскорбленных чувств, хотя обида и униженная гордость кипели во мне. Я сообщила мой ответ.

– Сударь, если я говорила, что люблю роскошь и никогда не выйду за человека бедного, это не значит, что теперь я стану принимать подарки от всякого бывшего лавочника.

Он взглянул на меня так, что сделалось страшно.

– Этот лавочник завтра будет держать в руках судьбу империи.

Бог знает, чего мне стоило гордо повернуться и уйти! Мне все казалось, что он бросится на меня, а я не смогу даже закричать, парализованная его ужасным взглядом. В своей комнате я без сил опустилась на постель.

И какое же наказание эта зима – долгая, холодная, страшная! Беспорядки продолжаются с начала февраля. По Невскому все идут военные машины, за ними студенты и курсистки с красными флагами. Стреляют. Кто, в кого? У булочных стоят хвосты, у Исаакия казаки с нагайками. Трамваи не ходят, говорят, рабочие останавливают и отнимают ключи у вожатых, разбивают вагоны. Пишут, что в Кронштадте и Гельсингфорсе убито больше двухсот офицеров. И в Петрограде восстания в полках.

Я решила пока никому не рассказывать про Терещенко, а с ним делать вид, что ничего не произошло. Вера теперь живет в госпитале, мама́ устраивает какие-то благотворительные утренники, я сижу одна дома и зачем-то читаю Метерлинка, который так же тяжел и скучен, как и все происходящее с нами.

Март 1917

Глава 10

Князь

Князь Александр Дмитриевич Чернышев до последнего времени почитал себя человеком удачливым. Он рос в любящем доме, женился по страстной любви, вдобавок получив за невестой хорошее приданое. Девочек своих он обожал и баловал, к жене продолжал испытывать самые возвышенные чувства. Службу почитал своим гражданским долгом, его уважали в министерстве, и продвижение в чинах шло своим чередом.

Противостояние с Германией и Австрией он принял как неизбежное зло, которое нужно перетерпеть, стараясь по мере сил быть полезным отечеству. Но война, эта коварная гостья, едва ступив за порог, начала требовать к себе все больше внимания, а затем и поклонения. И как ни старался князь оградить от этой повинности свою семью, всем им пришлось подчиняться новым порядкам. Раз и навсегда было нарушено привычное течение их жизни, а теперь – князь уже отчетливо понимал это – война готовилась сокрушить и все устройство государства Российского, от верхушки до самого низа.

Позорное отступление 1915 года принесло едва ли не больше жертв, чем принесла бы верная позиционная стратегия. Армия разложилась, в войсках действовали подстрекатели и разного рода авантюристы от политики, уже готовые сцепиться в борьбе за власть, падающую из рук царя. Их обещания земли и воли, призывы к прекращению войны и братанию с неприятелем находили поддержку у солдат.

Энергичный болтун Керенский, речи которого были полны наивным мальчишеским вздором, фарисей Милюков, придворный интриган Родзянко – все представители демократического лагеря без оглядки нападали на военное министерство, сыпали проклятиями в адрес кабинета, призывали серу и огонь на голову царицы.

С началом февральских выступлений стало очевидно, что беспорядки на улицах Петрограда большей частью организованы и довольно щедро оплачиваются из каких-то неизвестных источников. Крупные промышленники поддерживали думцев и саботировали подвоз хлеба в столицу. Забастовки парализовали работу фабрик, возле очередей к хлебным лавкам выступали ораторы.

Зуд ораторства распространялся в обществе как болезнь. Повсюду звучали негодующие речи – в газетах, в гостиных, на улицах, на передовой. Молчал один император. Взяв на себя командование, он так и не объявил ни новой стратегии движения войск, ни новых политических решений. Даже события 26 февраля – восстание Петроградского гарнизона, захват Арсенала и городских тюрем, расправы над полицейскими – не вызвали никакого отклика со стороны императорского двора и самодержца. «Прогрессивным силам», объединившимся вокруг Таврического дворца, это молчание казалось выражением презрения не только к голосу народному, но и к требованиям образованного общества. Вокруг высочайшей семьи сгущалась атмосфера ненависти.

Фрейлина Зубцова привозила неутешительные вести из Царского Села. Императрица ждала чудес на могиле Распутина, которого в ее окружении теперь называли не иначе как «мучеником». Рядом с ней явились новые целители и пророки, а в их числе и ставленник Распутина премьер-министр Протопопов, тоже ревнитель мистических божественных откровений. Но чудес не случается, наследник болен корью, император срочно вызван к сыну из ставки в Могилеве.

Впрочем, Надежда Павловна не теряла присущей ей бодрости духа и природной насмешливости. Сидя в гостиной Чернышевых, подбавляя в кофе сливок, графиня с простодушным видом допрашивала Терещенко, который вместе с другими лидерами Прогрессивного блока вошел во Временный комитет Государственной думы.

– Невозможно понять, что значит эта революция. Скажите, Михаил Иванович, нас теперь выгонят из домов и поселят там рабочих?

– Comtesse, n’exagérez pas[22], – отвечал тот с благодушнейшей усмешкой. – Февральский кризис лишь показал бессилье царского правительства. Но мы, патриоты отечества, имеем программу спасения России…

– Программа известная, – с горечью замечал князь. – Свержение законной власти, а за ним – позор и гибель страны.

– Мы в тысячный раз повторим: «С этим правительством Россия не может дальше вести войну и не может дать войне окончание».

Предвидя новый спор, княгиня подняла на мужа быстрый умоляющий взгляд, улыбнулась гостю.

– Подайте свою чашку, Михаил Иванович, я вам налью еще кофе.

– Благодарствуйте, не откажусь.

Князь мельком заметил, как Ирина, до того сидевшая в кресле со скучающим видом и смотревшая в окно, сверкнула глазами на Терещенко, наклонившегося к столику с чашкой. «Вот еще забота, – подумал князь. – Влюблены они, что ли, друг в друга? Надобно наконец поговорить с Аринушкой».

Михаил Иванович оказывал Ирине знаки внимания еще перед войной, но тогда его оттеснил барон фон Ливен, которого принимали весьма благосклонно. Терещенко перестал бывать, однако в последние два месяца снова начал появляться в их гостиной чуть не каждый день, привозил ананасы и персики из своих оранжерей, доставал контрамарки на модные представления. Княгиня говорила мужу, что Михаил Иванович не сегодня, так завтра сделает предложение и нужно предоставить решение Аринушке. Все в доме знали, как она своенравна, и боялись возражать, чтоб не поступила назло.

– Вы все справедливо говорите, Михаил Иванович, – вмешалась фрейлина Зубцова. – В правительстве мало дельных людей. Но кроме вашей политики есть и высший промысел. Бог не оставит нас.

– Графиня, все русские беды от того, что мы привыкли полагаться на «авось», то есть на божью благодать, которая, по-нашему, превыше юридических законов и даже простых законов бытия…

– Нет, наши беды от того, что мы мало веруем! Что взяли привычку смеяться над священными идеалами! – воскликнул князь, забыв о данном жене обещании не затевать ни с кем горячих споров. Недавно доктор установил у него опасную болезнь сердца и вместе с пилюлями прописал покой, хотя рецепт этот был решительно неисполним. – Но русский народ набожен и терпелив! Он не пойдет за вами, отвергнет соблазнителей… Я верю в русского солдата!..

На этих словах вошел Савелий, объявил:

– Штаб-ротмистр Андрей Петрович Долматов желает видеть вашу светлость.

Княгиня оглянулась на мужа.

– Проси!

– Долматов – это тот офицер, который все писал Верочке с фронта? – улыбнулась графиня Зубцова.

– Вот он вам, собственной персоной, русский герой! – не без патетики воскликнул князь. – Два Георгиевских креста и медаль! Честь гвардии, достойный сын отечества. Прошу любить и жаловать!

Терещенко продолжал усмехаться, но лицо его сделалось несколько кислым. Вошел Долматов, который в своем мундире, с орденскими колодками на груди и в самом деле служил живым образцом героя-офицера. Пылкого юношу воспитала война, дала ему прямой и твердый взгляд со щепоткой горечи, прочертила складку меж бровей, добавила металла негромкому голосу. Князь крепко пожал его руку, оглядывая с выражением отеческой гордости.

– Чрезвычайно рад, Андрей Петрович! Наслышан о вашем мужестве, поздравляю с новым чином и наградой.

Княгиня тоже подошла приветствовать Долматова.

– Очень мило, что навестили нас, Андрей Петрович. Надеюсь, вы дождетесь Верочку. Она целыми днями пропадает в своем госпитале… Представляю, каких ужасов она там насмотрелась! И ничего нам не рассказывает, буквально ничего!

– Нынче все девушки пошли в медицинские сестры, это общее увлечение, даже в императорской семье, – начала было графиня, но отчего-то не стала продолжать.

Долматов общим поклоном приветствовал дам и Михаила Ивановича. Достав из кармана золотой портсигар и постукивая по нему папиросой, Терещенко кивнул в ответ.

– Рад видеть вас в добром здравии, Долматов!

– Ну, пойдемте в мой кабинет, – князь взял офицера под руку.

Они сразу начали говорить о положении в армии, вернее, говорил князь, доставая из орехового шкапчика графин и рюмки.

– Знаю, голубчик, положение на фронте тяжелейшее. Война – как ржавчина, разъедает, разрушает все человеческое в людях. Мы начинаем звереть. Если не опомнимся, когда-нибудь война погубит всю цивилизацию…

Он рассказал, как ему довелось выехать с инспекцией на фронт и его, закаленного человека, поразил чрезвычайно сильный запах разлагающихся трупов, который стоял повсюду, хотя боевые действия в этом районе окончились с неделю назад. Князь сидел с генералами, его угощали обедом и чаем, но он не мог проглотить и куска, недоумевая про себя, как другие привыкают к этому запаху.

Он говорил о том, что человечество не предвидело последствий той массовой поражающей силы современных орудий убийства, и эта война должна стать порогом, за которым навсегда окончатся любые войны.

– Тут уже не рыцарская схватка, не испытанье молодецкой силы. Это бойня! Я слышал, немцы роют километровые траншеи моторными плугами и сбрасывают убитых. Французы обливают поля сражений керосином и жгут. Порой мне кажется, что все это не мог придумать и осуществить человек, за этим стоит какая-то дьявольская воля.

Долматов молчал, и князь спохватился.

– Ну, расскажите, голубчик, как вы, что?

– Назначен в отпуск после ранения, – доложил молодой офицер, приподнимаясь с места. – А главное… Имею надежду говорить с Верой Александровной. И осмелюсь просить руки вашей дочери.

Князь про себя изумился переходу. Пока он рассуждал о том, что вся Европа превратилась в мертвецкую, в душе его собеседника разворачивались совсем другие картины и мысли. Это было так же странно, как чаепитие среди поля боя.

– Что-что? – переспросил на всякий случай князь.

Стук в дверь не дал Долматову ответить. Савелий сообщил, что к его светлости явился нарочный из штаба генерала Войкова.

Вера видела, как нижний чин с депешей поднимался по лестнице. Пока горничная помогла ей снять пальто и ботики, она смотрела на себя в большое зеркало в прихожей – исхудалое, усталое лицо, волосы убраны как у монашки. Не козочка, серая мышка. В зеркале отражалась вешалка – Вера заметила шелковый цилиндр г-на Терещенко, меховую шубу крестной на крючке. Значит, снова гости. Снова будут расспросы о госпитале, с насмешкой и приподнятой бровью.

Она уж не раз слышала, что молодой девице неприлично находиться среди раздетых мужчин, что после войны на медицинских сестер будут смотреть как на кабареточных певиц. Это было так далеко от правды, что она даже не чувствовала себя задетой. Каждый день ей приходилось видеть, как санитары обтирают новоприбывших бензином, чтобы избавить от насекомых; она и сама срезала ножницами пропитанное кровью и присохшее к телу нижнее белье. Иногда, перевязывая выздоравливающего, она замечала, как его дыхание становится чаще, как он старается невзначай коснуться ее или же гонит от себя: «Ступай, сестричка, я сам уж тут». Но ничего в этом не было постыдного или нарушающего ее целомудрие. В госпитале думалось только о том, как облегчить страдания людей.

С этими мыслями она все приглаживала волосы и все смотрела на офицерскую шинель на вешалке. Шинель, над ней фуражка. Сабля.

– Он? Приехал?

Не помня себя, Вера побежала вверх по ступенькам.

Он приехал!

Она влетела в гостиную и сразу бросилась к Долматову, выходящему из дверей отцовского кабинета.

– Андрей Петрович!..

Офицер порывисто шагнул ей навстречу, и хмурое лицо мгновенно осветилось радостью.

– Вера, c’est pas possible[23]! – княгиня одернула дочь. – Так влетать в комнату при посторонних!

Но Вера видела только Долматова. Он! Приехал! Живой, невредимый. Ей столько хотелось сказать, так много она передумала и перечувствовала за это время, но слов не находилось. Он тоже молчал, глядя на нее радостно, растерянно и словно немного виновато за то, что не приехал раньше. За то, что взвалил на ее худенькие плечи этот огромный труд большой любви.

Двери кабинета за спиной Долматова внезапно распахнулись. Князь сделал несколько шагов. Листок депеши с гербовым орлом дрожал в его руке.

– Все кончено… Пропала Россия. Государь император подписал отречение от престола.

Воротник душил его, скованные судорогой пальцы пытались расстегнуть, сорвать крепкую пуговицу, но костяной кружок выскальзывал, ребром впивался в горло, и боль пронизывала все тело от затылка до пяток. Воздуха не было. Все пропало… Это катастрофа. Конец…

Князь падал на ковер. Вера первая бросилась к отцу. Княгиня закричала:

– Ирина, воды! Послать за доктором!

Поднялась суета, над которой прозвучал торжествующий голос Терещенко.

– Николай отрекся… Наконец началось!

Графиня Зубцова прижала к губам руку в серой замшевой перчатке.

– Боже мой… Что будет с императрицей?

Глава 11

Договор

По ночам, иногда и наяву Андрей Куликов переживал эпизоды чужой жизни, полной тревог и глубоких чувств, которых сам он никогда не испытывал. Как ни пытался он убедить себя, что это всего лишь игра воображения, разбуженного находкой «руссо-балта» и романтическим воздействием парижского воздуха, это не объясняло реалистической силы видений. Понять, почему картины прошлого являются ему в таких мельчайших подробностях, о которых он и не догадывался до этого момента, Андрей не мог.

На душе лежал и еще один груз – осознание того, что он поступает против совести. За эти дни он успел еще два раза встретиться с княгиней Езерской, снова осмотрел автомобиль и составил экспертное заключение. Мишель, прилетевший в Париж накануне, изучил и одобрил бумаги. Андрей заикнулся было о том, что коллекционный «руссо-балт» стоит намного дороже трехсот тысяч долларов, и чтобы выяснить это, достаточно посмотреть пару сайтов в Интернете. Но Мишель не разделял его беспокойства.

– Я говорил с княгиней, вы произвели нужное впечатление – молодой, простодушный. Она доверяет вам. Смотрите на вещи с правильного ракурса. Княгине давно пора очистить гараж от старой рухляди, и мы поможем ей в этом. Пусть скажет спасибо, что я плачу триста тысяч, другой на моем месте отделался бы и десятью.

– Но ведь рано или поздно она узнает настоящую цену машины, – возражал Андрей. – Она может оспорить сделку.

– Пускай попробует! Нет уж, что ко мне попало, то я не выпущу из рук, – Мишель уставился на Куликова тяжелым и пронзительным взглядом серо-зеленых глаз. – Я плачу хорошие комиссионные. Они утешат вашу совесть, если вы об этом.

Андрей вспоминал этот разговор в небольшой и уютной гостиной княгини, сидя у стола, покрытого вязаной скатертью. Лица со старинных фотографий, развешанных по стенам комнаты, смотрели на него как будто с укоризной. С чувством вины он наблюдал, как Езерская расставляет чашки, приносит из кухни домашнее угощение – ароматные булочки, варенье, яблочный пирог.

Мишель, как всегда невозмутимый, стоял у окна с сигаретой. Лев Эммануилович угощал компанию очередным рассказом о своих мифических родственниках.

– В нашей семье было несколько знаменитостей. Например, мой двоюродный брат бросился с Эйфелевой башни. О нем говорил весь Париж…

– Андрей, вы любите чай с ромашкой? – заботливо спросила Езерская. Куликов кивнул, отводя глаза.

Булочки, варенье, чашки из сервиза с золотым ободком – все это так напоминало детство, каникулы у бабушки. Что, если бы его бабулю или мать вот так же обманул какой-нибудь «молодой и простодушный» советчик?

Но Мишель выразительно посмотрел на Андрея: «начинай», и Куликов раскрыл папку с документами.

– Елизавета Ивановна, вот… я подготовил экспертное заключение.

Чиж шумно отхлебывал чай, с аппетитом уминая второй кусок пирога. «Его-то не мучит совесть, – подумал Андрей. – Хотя, он и не готовил липовых заключений».

Езерская внимательно изучила бумаги, подняла глаза. Андрей уже не мог выносить ее всегдашней сдержанной улыбки.

– Ну что ж, триста тысяч – большие деньги…

Мишель поднялся, открыл свой портфель.

– Предлагаю не откладывать с подписанием договора.

Тут же на столе рядом с булочками явился договор на продажу машины и толстенькая пачка купюр, которые Мишель положил сверху.

– Здесь аванс, ваши тридцать процентов…

Езерская смотрела на Андрея, словно чего-то ждала от него – слова, поступка. Чиж невозмутимо поглощал пирог.

– Да, деньги мне очень нужны, – княгиня повернулась к Мишелю Теренсу. – Дом сильно пострадал, но что-то еще можно спасти…

Чиж пояснил:

– Княгиня занялась восстановлением родовой усадьбы, так сказать, дворянского гнезда. Тургенев, знаете ли, Бунин – все это описано у классиков. Дядя моей жены тоже был писателем…

Езерская с улыбкой покачала головой.

– Лев Эммануилович смеется над моей затеей – на это нужны миллионы!

Мишель придвинул к ней договор, достал из кармана авторучку с золотым пером.

– Елизавета Ивановна, подписывайте – и деньги ваши.

Езерская взяла авторучку и готовилась прикоснуться к бумаге.

В душе Андрея разворачивалась мучительная борьба. Он видел перед собой лицо княжны Веры. В ее взгляде читалась печальная укоризна. Черты ее стали таять в воздухе, и Андрей понял, что она готова исчезнуть из его снов и реальности навсегда.

– Не подписывайте! – воскликнул Андрей Куликов и, выхватив договор, порвал его раньше, чем Мишель успел что-то сделать.

– Что это за выходка? Что вы себе позволяете?! – опомнился коммерсант.

Андрей бросил смятый договор на стол.

– Елизавета Ивановна, я вас обманул – простите, если можете. Ваша машина стоит больше трехсот тысяч. Намного больше. Вы можете продать ее с аукциона… за два, три миллиона. Это очень редкий и очень ценный автомобиль. Коллекционеры охотятся за ним по всему свету.

Езерская улыбалась растерянно, Чиж внимательно смотрел на Куликова из-под очков. Андрей снял со спинки стула свой рюкзак и направился к двери. Мишель преградил ему дорогу; серо-зеленые глаза горели бешенством. Он прошипел:

– Ты еще пожалеешь об этом, щенок!

И тут же обратился ко Льву Эммануиловичу.

– Выйдем-ка, поговорим?

Чиж, исполненный достоинства, поднялся во весь свой небольшой рост. Чашка дрожала в его руке, но голос прозвучал весьма твердо.

– Я еще не допил свой чай.

Глава 12

Барон фон Ливен

Князя Чернышева отпевали в храме Воскресения на Смоленском кладбище. Провожающих было немного, и речи на могиле, и разговоры вокруг шли не столько о покойном, сколько о положении на фронтах, о голодных бунтах, поджогах, неясной будущности. Генералы при звездах и дамы в душистых мехах распрощались у ворот, расселись по экипажам. Ехали по вымершим проспектам, усыпанным обрывками листовок и объявлений нового правительства. Полоскались на промозглом ветру красные полотнища, агитировали за Интернационал, за избирательные права для женщин. Пробегали бродячие псы, скакал к Таврическому взвод казаков. Лежал на мостовой мертвец, едва прикрытый рогожей, с торчащими вверх босыми ступнями. Тело караулил жандарм.

Дамы закрывали лица платками, генералы кивали седыми бородками: «Последние времена».

От Чернышевых Долматов с фон Ливеном вышли уже в десятом часу. Барон позвал ехать в Удельную, где всю войну не закрывалась ресторация с цыганами. Там подавали в чайниках запрещенную сухим законом водку, варили ханжу с опием. Долматов подумал и согласился – не хотелось сейчас возвращаться в офицерскую гостиницу, быть одному со своими мрачными мыслями.

По дороге Ливен рассказывал о нравах молодых штабных офицеров, которые нынче с коньяка все перешли на кокаин и морфий, а в содержанки берут теперь не толстых немок и расчетливых француженок, а дворянских дочек, измученных голодом чистеньких гимназисток.

– Библейские времена, Долматов. Иной раз думаешь, где там Саваоф, что ж он медлит?

– Я не узнаю Петербурга, – признался Долматов. – Как все разрушено, искалечено. Витрины забиты досками. Словно попал в другой город.

– Он и есть другой город, – рассмеялся Ливен. – Петроград! Да только и сюда бегут людишки, в деревнях-то еще страшней. Знали поручика Шингарева? После ранения уехал в свое имение в Орловской губернии.

– И что с ним? – спросил Долматов, уже ожидая худого завершения.

– Отказался отдать крестьянам под вырубку парк со столетними дубами. Сожгли ночью. Его, престарелую мать, жену, десятилетнюю дочь и сына-младенца. Вот он весь перед нами, народ-богоносец. Вот такая ему нужна «земля и воля». Жечь, грабить, убивать.

– Во всем виновата война, – ответил ротмистр.

Извозчика обогнала пролетка. Нетрезвая компания чиновников и студентов, очевидно, направлялась в то же заведение. С ними были женщины.

– Да здравствует свободная Россия! – размахивая кружевным предметом дамского туалета, кричал, надсаживая голос, юноша в очках.

– Ура, господа! – вторил ему человечек в клетчатом костюме, с мефистофельской бородкой. – У нас будет такая революция, какой еще нигде не видали! Все будем висеть на фонарях, господа!

– Газетчики, – барон длинно сплюнул в сторону обогнавшей их пролетки.

Подъехали к деревянному длинному дому с резными наличниками. Лакей в фартуке подбежал, стал помогать швейцару высаживать из экипажа подвыпивших гостей. Нищий на костыле, в латаной солдатской шинельке, просил подаяния у крыльца. Проходящий газетчик толкнул его, да так сильно, что калека повалился под ноги мохнатой извозчичьей лошади. Долматов едва успел выдернуть хромого из-под копыт. Не найдя медных монет, сунул ему в руку серебряный рубль.

– Бросьте вы возиться с этой сволочью, Долматов! – крикнул с крыльца барон.

Хромой солдат с поклоном взял деньги. На лице его, комковатом и бледном, словно вареный картофель, не выражалось ни испуга, ни благодарности.

Неказистый, приземистый калека показался знакомым Долматову, за время войны он перевидал тысячи таких крестьянских лиц, полубессмысленных, изможденных. Вот он, русский солдат, ничуть не похожий на того богатыря, которого газетчики наделяли сказочной доблестью и добротой, от которого ждали спасения. Это его генералы гнали в лобовую атаку, под немецкие пулеметы, это он гнил заживо в сырых глиняных окопах под огнем неприятельской артиллерии. Сколько раз и Долматов отдавал ему приказ: «Вперед!», пуская свой кавалерийский взвод вслед за пехотой, по трупам и раненым. Не этот ли солдат, вернувшись в свою деревню в Орловской губернии, и сжег поручика Шингарева с малыми детьми?

Долматов думал, кому и зачем были нужны эти тысячи и тысячи бессмысленных жизней? Для чего матери рожали в муках своих детей, отцы растили их в холоде, голоде, в нужде – для того ли, чтобы они приняли бесславную гибель в чужой земле? Или же, как этот, стояли на морозе у крыльца ресторана, слушая визгливый женский смех и пьяные выкрики, выпрашивая медяки у сытых, тепло одетых и обутых подлецов, которые завтра в своих бульварных листках снова назовут русского солдата согражданином и богатырем и снова потребуют, чтобы он отдал свою жизнь за их благополучие.

Впрочем, и сам Долматов мог служить диалектическим материалом для подобных рассуждений. И сам он шел под пули, зная, что смерть его станет такой же бессмысленной жертвой.

– Ефим я, ваше высокоблагородие, Ефим Щепкин, – бормотал калека, словно что-то хотел напомнить Долматову.

Фон Ливен закричал с крыльца:

– Господин ротмистр, идемте же пить водку!

Долматов поднялся по деревянным ступеням, вошел в зал.

Ресторанное меню весьма сократилось в видах военного времени, но все же давало простор для выбора, от которого ротмистр давно отвык. Стерлядки, птица, кулебяки трех сортов, уха и даже спаржевый суп. Выпили водки, помянули князя, но вскоре разговор снова сбился на политику.

– Долматов, хоть вы понимаете, чего они хотят? – поглядывая по сторонам с выражением всегдашней высокомерной брезгливости, спрашивал барон. – Только и слышишь: «Долой!». Ну, допустим, нас «долой»… А что взамен? Эти клетчатые? Или, того лучше, господин Терещенко? Впрочем, вот кто умнее нас всех! Хапнул на военном займе десять миллионов золотом. Видели, как он на кладбище подъехал? В упряжке вороные, как два дракона, на козлах кучер в шелковой рубахе… Знаете, что я думаю? За этой войной придет совсем новое время. Скоро из жизни исчезнут все вещи и понятия, из которых нельзя извлечь прямой коммерческой выгоды. Долг, честь, благородство, все, что так мило вашему сердцу. Моему, впрочем, тоже. Даже культура. Моцарт, Толстой, Леонардо – их поместят в дешевый балаган для толпы, вместе с карликами и бородатым младенцем. А все, что нельзя употребить к добыванию немедленной выгоды, будет упразднено.

– Мне кажется, вы рисуете слишком мрачную картину, – возразил ротмистр. – Я думаю, после войны люди поймут ценность каждой человеческой жизни. Будут разрушены, уже разрушаются социальные границы между сословиями. Общество предоставит всем гражданам равные права.

– Да вы социалист? – зло рассмеялся Ливен. – О, нам уже предоставили равное право, господин ротмистр, право к обогащению. Или нет, это даже не право, это теперь гражданский долг. Что же поделать, если у одного есть сотни тысяч на подкуп министров и биржевые спекуляции, а у другого – одна дыра в кармане. Впрочем, у солдат теперь есть винтовки, у рабочих – камни, у крестьян – вилы и топоры. Выбор средств для достижения целей обогащения весьма разнообразен.

Они пили, закусывали, барон переполнялся давнишним, больным ожесточением. Долматов не хотел касаться в разговоре Чернышевых и своих дальнейших намерений, хотя мучительно размышлял об этом. Любовь его к Вере после их встречи и всего произошедшего стала осязаема и пронзительна, а чувство вины так тяжело, что он предпочел бы обойти эту тему молчанием. Но фон Ливен признался ему искренне и просто:

– Знаете, ротмистр, я ведь давно, безумно, бешено люблю Ирину Александровну. Как у Достоевского, помните, Свидригайлов не мог слышать шум Дуниного платья. Так же я Ирининого! – По лицу барона прошла судорога, он усмехнулся. – Конечно, она не догадывается, и я намерен унести эту тайну с собой в могилу. Все проклятая гордость! Отец мой промотал два состояния, я повенчан с бедностью, как святой Франциск. Впрочем, теперь уж это не важно! Она теперь достанется негодяю Терещенко, как военный трофей. Он уж, верно, посватался. Такое время – сословия упразднены, оковы благородства пали, плевать на все… И пусть все катится к черту!

Прибывали новые завсегдатаи, какие-то сомнительные личности в углу передавали из рук в руки пачки купюр, за другим столом шумно отмечали удачу коммерческого предприятия, заключавшегося в получении громадной субсидии из опустевшей казны. Явились цыгане.

Долматов и Ливен расплатились, вышли на воздух. Там, отирая снегом лицо, фон Ливен вдруг заявил:

– Эх, Андрей Петрович, был бы я на вашем месте – схватил бы Веру Александровну, посадил на коня да поехал бы в Америку, любоваться небоскребами. Когда б меня любила такая барышня…

– Идет война, Иван Карлович, – возразил Долматов. – Мы давали клятву.

– Война проиграна, Андрей Петрович, – проговорил фон Ливен с какой-то ленивой, усталой небрежностью. – Крах наш неизбежен, и мы не в состоянии ничего изменить. А насчет клятвы… Так мы присягали служить царю, а царя больше нет. И России прежней больше нет… А этим новым господам – Терещенко и прочим – я служить не обязывался.

– И что ж, отдать Россию немцам? – боль прорвалась в восклицании Андрея. – Пусть нет царя, нет прежней России, но в душе моей навечно вырезано: «Вера, Честь и Отечество». Можно вырвать эти слова только вместе с сердцем. Кто, если не мы?

Фон Ливен молча махнул рукой, направился к дороге. Извозчик высаживал у крыльца новую компанию веселых клетчатых пиджаков, которые кричала «ура!», «долой!» и требовали водки.

«Ефим, ваше высокоблагородие, Ефим Щепкин», – комариным зудом звенел в ушах Долматова голос калеки. Ротмистр кликнул извозчика и догнал фон Ливена, шагающего по дороге.

* * *

Небо розовело, мартовский ветер волновал все чувства обещанием весны. Барон дремал в пролетке, Андрей думал о Вере. Что-то их ждет? Какие новые удары судьбы? Проезжая через Новую деревню, он услышал колокол к ранней заутрене и вспомнил, что нынче воскресенье. Но город показался непривычно пустым. Изредка поворачивал из-за угла извозчик, по набережной Карповки спешили к монастырю черные старухи-богомолки. На проспекте рабочие забивали досками витрину бакалейной лавки. Под их ногами, будто куски мутно-серого неба, похрустывали стекла.

Фон Ливен звал его к себе, но Долматов решил ехать в офицерскую гостиницу. Распрощались с бароном за Литейным мостом. Неподалеку от Рождественской части Андрей Петрович отпустил извозчика. Трамваи не ходили. Где-то слышались выстрелы, их заглушал звон колоколов Знаменской церкви. Поворачивая с проспекта, Андрей услышал в переулке звуки ударов и приглушенные возгласы.

– Люди добрые!.. Ох… Помогите! – звал слабый женский голос. – Караул!

Долматов прибавил шаг. Револьвера при нем не было, только шашка, которая не спасала от пули рыскавших повсюду дезертиров, но он полагался на страх, который пока еще внушало появление офицера. Молодка в цветастом платке, в разорванном ватном салопе ползла вдоль стены. Завидев ротмистра, запричитала громче:

– Помогите, батюшка!.. Душегубы убивают!.. Ради Господа Христа!

В створе полутемной подворотни двое бандитов в рваных заячьих тулупах и солдатских обмотках били, одновременно обшаривая, присевшего к земле осанистого купца в мерлушковой шапке.

– Насосался рабочей кровью! Ишь, пузо наел при царях!.. Щас кишки пущу наружу! Кольцо сымай…

Купец ворочался, пытаясь отбиваться, заслоняя лицо от ударов.

– Ироды проклятые! Что ж вы делаете, христопродавцы…

Завидев Долматова, грабители замерли на месте, впились в него настороженными, звериными глазами, но не отпустили купца. В глубине подворотни ротмистр заметил третьего бандита. Тот рвал бархатную шубейку на груди дрожащей от ужаса купеческой дочки.

– Эй, вы! – крикнул ротмистр громко, как на плацу. – Немедленно отпустите женщину!

Пьяный молодой бандит в бушлате и в морской тельняшке, очевидно, главарь, осклабился кривыми зубами:

– Не лезь, ваше благородие! Ступай себе, пока тебя новым крестом не наградили – деревянным!

Заячьи тулупы одобрительно подвыли главарю. Сзади кинулся на шею Долматова четвертый, крупный, одноглазый, обмотанный вокруг груди рваной шалью. Главарь завизжал:

– Ша, андола! Подрежем офицера!

Ледяным огнем блеснуло лезвие ножа, Долматов стряхнул с себя одноглазого, выхватил шашку. Рубить не стал, ударил плашмя, выбил нож. Замахнулся над тулупами. Невдалеке послышался свисток дворника.

– Бежим, братва! Полундра!

Пнув напоследок осанистого купца, грабители с топотом скрылись в темноте подворотни. Молодка в шелковом платке завыла:

– Убили! До смерти убили!

– Раскудахталась! – буркнул привычно купец, с помощью Долматова поднимаясь на ноги. Крикнул в гулкую пасть подворотни. – Ты цела, Мария?

Белое и румяное личико девушки, явившейся на свет, было мокро от слез, но губы улыбались. Застегивая крючки шубейки и оправляя шаль на голове, она глядела на Долматова темными, ярко блестящими глазами, как дети смотрят на рождественскую елку.

– Мати Всеблагая Владычица, Господь Вседержитель, Отец Небесный! – причитала молодка, отряхивая доху купца от снега. – Прости нам согрешения вольные и невольные… Спаси и сохрани, даруй прощение по грехам нашим!

Купец чинно, в пояс, поклонился Андрею Петровичу.

– Благодарствуйте за помощь, ваше высокоблагородие. К заутрене шли, за сына помолиться… Сын у меня хворает. Мы сами из купечества, лавки держим, трактир. Вот жена моя, Настасья, век Бога молить за вас будет… А это дочь, Мария. Не побрезгуйте знакомством.

Офицер поклонился в ответ.

– Лейб-гвардии Конного полка штабс-ротмистр Долматов.

– А по батюшке как прикажете? – вскинулась молодка.

– Андрей Петрович.

– Век буду молить за вас Отца Небесного и предстателя Андрея Первозванного! И ты молись, Машенька. Руки целуй спасителю нашему!

Купеческая дочка склонила румяное личико, колени ее подкосились, словно она и в самом деле хотела поцеловать у Долматова руку. Офицер поднял девушку, чувствуя, что она все еще дрожит от потрясения.

Явился к шапочному разбору дворник, купчиха снова взялась причитать, осеняя себя крестным знамением, купец обстоятельно описывал детали происшествия. Долматов сообщил дворнику адрес своей гостиницы.

Он направился вдоль по улице, дойдя до угла, обернулся. Купеческая дочка Маша глядела ему вслед.

Глава 13

Ефим

На целковый, полученный от молодого офицера, Ефим Щепкин снарядился ехать к себе на родину, в Тульскую губернию. На войне часто он вспоминал родные места – жирную весеннюю пашню, по которой неспешно выхаживают грачи, важные, как царские сановники, тихую речку, в которой ловились толстые икряные щуки и большеротые окуни. Представлял, как вернется домой веселым героем, каких рисовали в газетах – с гармошкой, в медалях, с кудрявым чубом. Как поднимется на гору, где стояла его деревня, и увидит далеко вокруг распаханные поля, черные от навоза дороги, разбросанные по склону большого оврага слободы и мельницы. И хотя оставила его война безвестным калекой, а вместо кучерявости рваный картузишко натер на лбу проплешины, но все же тянуло его к родной земле. Сосала тоска, которую хоть раз испытывал всякий русский человек.

Родители его давно померли, но жив был богатый дядька, лавочник, державший в долгу половину большого села. Ефим надеялся, что дядька примет его в дом – какой ни есть, а своя кровь, хоть увечный, а все же работник. Они, щепкинские, порода двужильная, даром хлеба есть не будет.

Выносливость да смекалка не раз спасали Ефима от гибели на войне. Как поднимут взвод в атаку, он побежит, да упадет вместе с раненым, чужой кровью измажется, вроде как тоже пулей сражен. Отлежится, а к ночи выползет к своим. Окоп себе рыть снарядился глубоко да узко, как щель. Как полетят снаряды, Ефим в глину зароется, глиной станет. Земля вокруг дрожит, клокочет, словно каша в котелке, а ему ничего, спасался. Как стали отступать, на марше тоже обстреливали, даже по ночам. Бомбы бросали с дирижаблей и с аэропланов. Ефима лес укроет, бывало, и канава выручит – чужая, а все земля. В глину ляжет, глиной станет. А глядишь, поднялся живой.

Не брала его война, и пострадал он не от вражеских снарядов. Уже под Ригой бригада артиллеристов поднимала орудие в горку, и что там у них случилось – то ли лошади не сдюжили громадного веса, то ли постромки порвались, а только гаубица назад покатилась. Другие отскочили, а Ефим не поспешил, раздавило ему левую ступню.

В госпитале лежал недолго, как кости начали срастаться, доктор признал Ефима Щепкина негодным к дальнейшей службе и выписал ему полное увольнение. Садись на поезд до Петрограда, а там ступай на все четыре стороны.

В Петрограде покрутился он возле армейских складов, у воинских частей. Везде спрашивал, нет ли какой должности. Да все места при кухнях, при раздачах были заняты. Мордатые повара, выплескивая помои на жирную землю, только смеялись над ним. «Нашелся умник! Ступай, парень, откуда пришел».

Потерся у кабаков, возле ресторанов. Искал места, заодно просил милостыню у чистой публики. Подавали. Швейцары гнали от дверей, зато у черного хода судомойка, бывало, вынесет хлебных корок, костей с объедками мяса, а то и плошку щей. Порой угощали ветерана разгульные люди. Сыт был, копейка водилась, да только намыкался стынуть на ветру, спать по ночлежкам. Больную ногу выкручивало, дергало, свербило под мокнущей тряпицей, словно проворачивали ее через котлетную машинку, которой в первоклассных заведениях приготавливали из мяса фарш.

И все же Ефим рад был и этой боли, и объедкам, и веселым ночлежным людям, ворам и душегубам, которые рассказывали по ночам сказки то жуткие, то смешные. Это была жизнь, а война помнилась ему как всеобщее ожидание смерти, будто жутковатое писание про пещных отроков. Трех ребятишек посадили в горящую печку, а не сгорели они только заступничеством Пресвятой Девы.

Сам Ефим не был человеком богомольным. Пожив подле офицеров, он отстал от деревенских привычек, в церковь не ходил, отвык. Видел, как другие солдаты в окопах клали кресты, молились, слушали божественные разговоры старичка-старообрядца. Один носил на груди газетную вырезку с иконы Ченстоховской Божьей Матери. Да только и этих всех, и ченстоховца, и старичка поубивало как мух, а он, Ефим, остался жив.

Иногда в ночлежке, почесывая ногу под тряпицей, он задумывался, почему те, люди хорошие и угодные Богу, сгорели в пекле войны, а он, пехоты рядовой, ни рыба ни мясо, остался на земле продолжать свой путь. Думал, нет ли в этом скрытого смысла, не потому ли они ушли, что все необходимое поняли о жизни, а ему еще требуется что-то постичь. Но затем вспоминал он других погибших, совсем молодых: безусого прапорщика или двух близнецов, крестьянских парней, всякую шутку или непонятное им слово встречавших дружным гоготом, сразу после прибытия убитых в одном бою. Что уж такого они могли понять про жизнь, которая для них едва началась? И Ефим раз за разом приходил к мысли, что не погиб он лишь по счастливой случайности да благодаря своей прирожденной хитрости.

За месяц блуждания по Петрограду медных денег у Ефима уж скопилось порядочно, до пяти рублей, их он спрятал в подкладку шинели. Целковый зашил в пояс. С бумагой, полученной в госпитале, напросился в санитарный поезд. Но состав доехал только до Царского Села, там пошел на запасной путь.

В Царском Ефим зазевался на золотые купола, замешкался на дороге, и его стегнул нагайкой проезжавший казак. Крестьянин, продавший сено, взял его к себе в телегу и довез до своей деревни. Места эти были знакомы Ефиму, тут неподалеку перед войной стоял на маневрах гвардейский полк, где он служил при кухне. Он часто вспоминал то время – сытное, веселое. Вспоминал, как чистил котлы, ложкой выскребая со дна пригар похлебки или сладкой пшенной каши. Как весело было прислуживать на пикниках. Подал, накрыл да полеживай на травке. Или допивай шампанское из бокалов. А не то пой песни вместе с офицерами: «Стройся, гвардия, рядами, гренадеры, строй каре!»

Деревня, в которую завез Ефима мужик, тоже была ему знакома. Неподалеку озеро. У этого озера штабной офицер поставил Ефиму на голову яблоко и хотел было стрелять из пистолета. Помешал ему гвардии кавалерист, шибко похожий на того, который возле трактира подал Ефиму целковый. Впрочем, лица офицеров в памяти Ефима все сливались в одно, а то довоенное лето порой мнилось и не бывшим вовсе.

Крестьянин, пока вез Ефима, рассказал, что двух его старших сыновей-работников тоже забрили в солдаты, что сам он видал не раз и царицу, и сибирского колдуна Гришку Распутина. Рассказал и о том, что нынче вокруг их деревни стали пошаливать лихие люди. Ефим напросился к нему ночевать в сенной сарай, но уснуть все не мог, ворочался на сене, слушал, как пробегают по стенам мыши.

За-полночь поплыл над деревней запах гари. Ефим вышел на двор. За рощей на горке полыхало зарево пожара. Хозяин его запрягал телегу. Ефим тоже потянулся вместе с деревенскими мужиками и бабами поглазеть, как разбойнички жгут княжеские амбары.

На телеге Ефим подъехал к барскому дому, освещенному всполохами огня. Хозяин с другими мужиками встал в темноте поодаль, глядя, как бродяжные люди тащат от конюшен обгорелое бревно. «Дверь ломать», – догадался Ефим.

На крыльце между колоннами стоял перепуганный молодой барин в наброшенном на белую рубаху пиджаке, с охотничьим ружьем. «Не барин, управляющий ихний, Василий Никанорыч, – пояснил словоохотливый хозяин. – Барин-то, слыхать, помер». Бродяжные подошли, управляющий крикнул петухом:

– Стойте, буду стрелять! Не дам грабить дом!..

Он и в самом деле выстрелил в воздух, перезарядил ружье и навел на растерявшихся разбойничков. Деревенские с любопытством наблюдали, что же станут делать бродяжные. Вперед выступил один, в потертой кожанке, в лаковой фуражке, весь обросший по лицу сивым волосом. Пошел танцующей походочкой, рассыпал задорные слова.

– Что ты, дядя? Хто ж тут грабит? Разве ж мы грабим? Мы сами люди ограбленные…

Управляющий наставил ему в грудь ружье, но стрелять замешкался. Между колоннами мелькнула тень, и за спиной управляющего поднялся кто-то черный в лохматой собачьей шубе, вскинул топор. Бабы ахнули. Так и не выстрелив, Василий Никанорыч покатился по ступеням, оставляя за собой кровавый след.

Бродяжные люди были пьяны, но и Ефим сделался будто пьяный от огненного жара, от лихой смелости дяденьки, от крови на снегу, которая враз всколыхнула в нем все нутро. Не помня как, он очутился среди бродяжных людей. На своем костыле подскакивал со ступеньки на ступеньку и ухал вместе с разбойничками, не силой, а криком помогая таранить белые двустворчатые двери. Наконец запоры поддались, и вместе с грабителями Ефим ввалился в барскую прихожую. Изнутри дома слышался бабий вой, слабый и жалобный, и звук этот заставил Ефима опомниться. Он вспомнил казаков, скакавших по дороге на Царское. «Не вышло бы чего», – думал он, отступая назад.

Бродяжные люди разбежались по барским комнатам, Ефим повернул обратно, на крыльцо. Видел, как потянулись к дому мужички посмелее. Из верхнего этажа слышался надрывный женский крик. «Никак, своего Василия Никанорыча кличет», – подумал Ефим.

Лопнула рама окна, посыпались стекла. Крики затихли.

У крыльца разожгли костер – для свету или для пущего страха. Ефим стоял поодаль. Глядел, как бродяжные тащат из дома узлы с барскими вещами, посуду, золоченые канделябры. Хозяин его тут же выменял кое-что из вещей на бутыль самогона, припасенную в сене на дне телеги.

– Разве ж мы грабим?! – вожак бродяжных все ходил, словно пританцовывал, по снегу с кровавой юшкой. – Мы, братцы, свое возвращаем, у нас же награбленное! Тащи барское добро!

И на фронте, и в Петрограде Ефим слыхал агитаторов, но не чувствовал доверия к их гладким, как колесо катящимся речам. Он хоть и знал грамоте, а никогда не читал ни листовок, ни газет, которые передавали друг другу солдаты в окопах. Не трогали его слова о равенстве, о свободе, о земле. От крестьянского труда он давно отстал, жизнь при земле в родительском доме помнилась ему голодной и серой. Но теперь рассуждения сивого показались ему справедливыми. Он вспомнил казака, который ожег его по шее нагайкой, вспомнил все обиды, нанесенные ему армейскими начальниками, и даже тот случай со штабным офицером, который чуть не застрелил его на пикнике.

В свете костра Ефим все глядел, как тащат из дома кресла, зеркала, картины, и внутри его живота обмирал слабый голос, будто давешний бабий вой: «Неужто оно теперь можно?». Но другой голос в голове возражал рассудительно: «И не то еще можно, война все спишет».

Доходяга в обмотках выволок на крыльцо хрустальную люстру, всю звенящую и сверкающую зелеными огоньками. Деревенская девка-дурочка бросилась рвать ее на подвески и прицеплять вместо сережек. Из окна сбросили барскую кровать. Сивый в лаковой фуражке разлегся на ней, вытянув ноги в дырявых сапогах. Заметил Ефима, поманил пальцем.

Подходя, Ефим поглядел на все еще лежащий под крыльцом труп управляющего.

– Ничего, солдатик, – ласково утешил его дяденька. – Послужили кровопийцам, будет. Пора и барам своей кровушкой умыться.

Отхлебнув сам, он передал Ефиму полуштоф коньяка, добытый из запасов княжеского дома.

– Все теперь наше, – сивый обвел рукой, словно захватывая в свой карман дом, двор, переминающихся поодаль мужиков, окрестные леса и села. – Царя скинули, князь сам помер! Революция!

Перед тем как выпить, Ефим из деликатности отер губы об рукав шинели. Коньяк был не тот, каким его потчевали воры и купчишки у трактиров. Душистый, барский, он пролился в горло как масло, согрел желудок.

Молодая рябая баба, вся осыпанная летучим пухом, волокла к телеге перину и атласное одеяло.

– Закуси, служивый, – с той же лаской в голосе сивый протянул ему яблоко. – Каковский будешь?

– Тульские мы.

– А кличут как?

– Ефимом.

– Ну, со знакомством. Аз есмь раб божий Кузьма Ильич.

Девки визжали, вскидывая юбки, бегали по двору от бродяжных. Из дома слышались удары по клавишам рояля, сиплый голос то ли пел, то ли выкрикивал:

К позорной казни присужденный,

Лежит в цепях венгерский граф…

У костра, нацепив на голову бронзовый остов хрустальной люстры, прыгала рябая деревенская дурочка. Она то кудахтала курицей, то заливалась смехом, то бормотала, кружась на месте, охлопывая себя руками, как крыльями:

– Горит! Горим! Все сгорим!..

Ефим поднял голову и увидал, как ярко осветилось одно из окон дома – вспыхнули облитые керосином шторы.

Глава 14

Решение

На восьмой день после смерти отца прислали телеграмму из усадьбы. Дом разграблен, сгорели конюшни и флигель, управляющий Василий Никанорович и его жена убиты. Мама́ проплакала всю ночь, Ирина как могла утешала ее, хотя и сама чувствовала огромную душевную боль. Вспоминала дом, свою светлую комнатку, сирень под окнами – словно чужую, давно забытую жизнь.

На другой день отслужили панихиду на Смоленском кладбище. Были какие-то отставные старички, помнившие отца безусым юнкером. Проводили Веру в госпиталь, приехали домой тихие, усталые. Крестная графиня Зубцова осталась пить чай, заехал Михаил Иванович, следом за ним явился барон фон Ливен.

Обсуждали новости, одну страшнее другой.

– Не хотела вам говорить, дорогая моя, да все равно узнаете из газет, – вздыхала крестная. – Корнилов в Царском Cеле арестовал императрицу с детьми.

Мама́ крестилась:

– Боже мой, боже мой… Еще один удар! Храни их Господь…

Жаловалась фон Ливену.

– Вы знаете, Иван Карлович, ведь нашу усадьбу разграбили! Убили управляющего. Сожгли библиотеку… Что делать, как теперь жить?

Ирина с тоской смотрела в окно. Снова шел снег, мостовая была покрыта жидкой грязью. Мелькали за снежной завесой не то люди, не то восставшие из могил мертвецы – в истлевших лохмотьях, с бескровными лицами.

Благоухающий кельнской водой, с фиалками в петлице, Михаил Иванович постукивал папиросой по золотому портсигару, усмехался.

– Библиотеку, разумеется, жаль. Но вы должны понимать, сударыня, что взрастить новое дерево, не истребив прежних корней, невозможно. Мы, новая власть, приветствуем этот очистительный огонь, из него поднимется другая Россия…

Барон, играя желваками, заговорил вдруг зло, отрывисто, словно настегивая упрямую лошадь.

– Это не новая власть, это безвластие! Вы отняли дворцы, распустили полицию, открыли тюрьмы! Чем вы удержите народ от дальнейших грабежей и безверия?

– У вас разве был дворец, господин фон Ливен? – невозмутимо усмехался Михаил Иванович. – Или вам обидно, что вы, аристократия, со всей вашей фанаберией, отправляетесь в небытие? – он указал на портрет прадеда княгини, генерала Отечественной войны, висящий в простенке у камина.

«Как это глупо, зачем они взялись спорить», – думала Ирина, водя пальцем по стеклу. В душе ее происходила тягостная, вязкая борьба с собой, уже заранее предрешенная.

Вчера она получила от Михаила Ивановича письмо, набранное на печатной машинке. Он сообщал ей, что женат – за границей, еще до войны, женился от скуки, чуть ли не на спор, на какой-то испанской танцовщице. Та родила ему сына, они разъехались. Он выплачивал содержание.

Посему не могу предложить Вам своей руки, но предлагаю сердце и полное обеспечение Вам и Вашей семье. Мое положение в министерстве нового правительства оградит Вас от любого беспокойства и кривотолков.

Знаю, что Вы не любите меня, но я не сентиментален. Предлагаю Вам выгодную сделку, при которой мои обязательства многократно превосходят те, которых я буду ожидать от Вас. Я неглуп, остроумен, имею спокойный сангвинический характер. Не имею выдающихся добродетелей, но и пороки мои не выходят за рамки общепринятых. О наружности не мне судить, но думаю, что я не так еще стар и безобразен, чтобы вызывать отвращение. Думается, я имею такое же право на счастье, как и все прочие двуногие, а сделать меня счастливым можете только Вы.

Обещаю, что Вы будете окружены почтением и заботой, как святыня. Любой Ваш каприз будет исполняться как закон.

Теперь Ирина глядела на Терещенко и думала, сам ли он напечатал это письмо или как деловой человек продиктовал машинистке?

– Пусть мы идем в небытие, – отвечал барон, сверкая взглядом исподлобья. – Но кто придет нам на смену? Вы?

– Да, мы, предприимчивые люди! Пока вы обучались танцам в пажеском корпусе, мы стояли за прилавком в отцовской лавочке… Получали зуботычины, обсчитывали и обвешивали, прятали за иконкой первые медяки. – Терещенко поднял и сжал свой тяжелый, поросший рыжеватым волосом кулак. – Мы – те, кто поднялся из грязи, выгрыз свой кусок зубами, мы – плоть от плоти этого народа!.. С нами Россия, как Феникс, возродится из пепла… Историю, господин Ливен, пишут победители. А проигравшим остается или сгинуть… или поступить на службу к нам.

Оглушив внезапным звоном, лопнуло оконное стекло. Осколки посыпались, разлетелись по навощенному паркету. Терещенко, пригнув голову, отскочил. Посреди гостиной на полу очутился булыжник. По мостовой в сторону Невского бежали фабричные в суконных тужурках. Один обернулся со смехом, Ирина увидала полудетское задорное лицо.

– Ирина Александровна, отойдите от окон! – крикнул барон, выхватывая револьвер. – Укройтесь в дверях!

Мать снова плакала.

– Господи милосердный! Чем мы Тебя прогневили, за что Ты наказываешь нас?!

Обняв, Ирина увела ее к двери. Графиня смотрела на осколки, укоризненно качала головой. Снежная пурга уже летела в комнату, словно пеплом посыпая бархатные шторы.

Барон ожесточенно дергал шпингалет окна. Задвижка наконец поддалась, створки распахнулись. Фон Ливен свесился вниз.

– Убежали. Мерзавцы, чернь! – он обернулся к Михаилу Ивановичу, который отряхивал со своего рукава мелкие частицы оконного стекла. – Вы хотели свободы? Теперь извольте усмирять этот сброд!

Терещенко быстро взглянул на Ирину, проверяя, заметила ли она его испуг. «Отлично заметила», – взглядом ответила она. Тот медленно, с достоинством подошел к раскрытому окну и тоже выглянул на улицу.

Ирина снова вспомнила отпечатанное на машинке письмо с предложением, настолько оскорбительным, что она не могла рассказать о нем даже матери. Страшную досаду в ней вызвал и несчастный барон, который все эти дни приходил к ним в дом, пил чай, глядел на нее тоскливыми собачьими глазами и говорил пустые, ничего не значащие фразы.

За спинами мужчин она сделала шаг и сильно наступила каблуком на осколок оконного стекла. Терещенко вздрогнул, обернулся. Барон вскинул свой револьвер. Ирина рассмеялась им обоим в лицо, в ней вдруг вскипела такая дьявольская гордость, что все расчеты и раздумья полетели в тартарары.

– Нет, Михаил Иванович, историю писать придется не вам… Лучше возвращайтесь в свою лавочку. Там, наверное, тоже окна бьют!..

Одергивая визитку, Терещенко посмотрел на Ирину с холодным бешенством, молча поклонился и вышел. Во взгляде барона читалось обожание и тоска.

Мать что-то говорила, но Ирина не слышала. Теребя часики, висящие на цепочке, едва сдерживая слезы, она вышла на лестницу. Как тяжело! Кому доверить свою боль, кому открыть сердце? Мать не поймет, да и можно ли добавлять ей мучений? Отец! Он защитил бы и утешил, как утешал любое детское горе: «У кошки боли, у дочки заживи». Но горе нынче не детское – смерть самого близкого человека, страх неизвестности.

Кто-то вышел на лестницу, она услышала вежливое покашливание барона.

– Прошу прощения, Ирина Александровна…

Она быстро отерла слезы, вскинула голову.

– Я хотел сказать, – пробормотал барон, робея. – Я чувствую ужасную беспомощность. Одним словом, все, что могу…

– Что вы можете? – произнесла Ирина с горечью. – Кроме как тоже погибнуть на этой треклятой нескончаемой войне!

Лицо его дрожало. Ирина чувствовала боль в груди и жалость – к нему, к себе за все несбывшиеся девичьи мечтания, за невозможность счастья. Протянув руку, она коснулась его аксельбанта и, сама не зная, как решилась, подалась вперед и поцеловала барона в губы. Как у отца, усы его пахли табаком и одеколоном, он зажмурился от неожиданности, но в другую же секунду сильно обхватил ее руками, прижимая к себе, как ребенок стискивает куклу, которую хотят отнять. Обжигая дыханием, он начал целовать ее запрокинутое лицо, шею, руки. Ирина отстранилась. Она впервые целовалась с мужчиной, но почему-то чувствовала в эту минуту, что сделалась взрослее его, сильнее, хладнокровней.

– Уходите, – приказала она. – Уходите навсегда.

Барон смотрел на нее в растерянности, подбирая слова.

– Но я… в вашем распоряжении… Пока еще не погиб…

– Поздно, все решено. Забудьте меня. Прощайте!

Она шла через комнату, слезы текли по лицу. В гостиной старый Савелий укладывал подушку между рамами разбитого окна, горничная выметала стекла.

«Поздно! – кусая губы, повторяла про себя Ирина. – Все решено».

Глава 15

Госпиталь

Весь двухнедельный отпуск Долматова пришелся на беспокойные дни похорон князя Чернышева. Шли чередой печальные хлопоты, обряды, поминки. Княгиня тяжело переносила смерть мужа, сестры не отходили от матери. Им нужно было принимать знакомых и сослуживцев покойного, ехавших с соболезнованиями больше из любопытства, чем из добрых чувств. После оказалось, что Вере Александровне невозможно отменить свою работу в госпитале: сразу трех опытных медсестер командировали на санитарный поезд. Все признания, которые Долматов готовил по дороге в Петроград, остались несказанными. К тому же он не знал, как говорить о любви с девушкой над могилой ее отца.

Все же мысль о том, что им снова предстоит разлука, может быть, навсегда, не оставляла его. Андрей Петрович зашел к Чернышевым, чтобы проводить Веру на дежурство. Путь был недальний – от Цепного моста в Коломну, где стоял особняк придворной дамы, отданный под госпиталь.

День выдался сырой, грязный, совсем весенний. Таял снег, кричали на голых ветках вороны. По улицам двигалась процессия митингующих, в этот раз состоящая из одних только женщин разных сословий. Они несли полотнища с требованиями равных прав, им предводительствовали суфражистки в мужских костюмах, впереди скакала дама на белом коне. Лавки были заперты, окна в домах занавешены и темны.

По дороге Долматов рассказывал о своей походной жизни, стараясь подбирать забавные или занимательные эпизоды. О том, как их принимали в Галиции, какие одежды и обычаи у местных жителей, чем отличаются тамошние обычаи и верования. Вспоминал, как в марте с подполковником Бурцевым они спасли от вырубки господский яблоневый сад, а в августе, проходя через то же село, собирали урожай ароматных, бело-розовых с молочным налетом яблок. Говорить о том, что и барский дом, и хутор к тому времени были разрушены австрийскими снарядами, он не стал. Не рассказал и про тот разговор, который услышал ночью, обходя караулы. Бойкий солдат уверял товарищей, что яблоки эти точь-в-точь такие же белые да сладкие, как ляжки у знатной паненки.

Вера Александровна шла, опустив голову. И хотя Долматов намеревался сказать ей на прощанье важные, сотни раз обдуманные слова, гнетущее предчувствие, разлитое в воздухе, не давало ему собраться с мыслями.

– …Какое-то оцепенение. Думаешь только о том, что нужно сделать прямо сейчас: перевязки, уколы… Словно все чувства ушли куда-то глубоко, – призналась Вера, когда они по Екатерининскому каналу вышли к сенным рядам. – Что теперь будет с мама́? Папа́ скрывал от нее свою болезнь. Ирина все хандрит и злится… Что со всеми нами будет, Андрей Петрович?

– Никто этого сейчас не знает, – проговорил Долматов, глядя на высокие купола Никольского собора. – И лучше не думать об этом.

– Нельзя не думать, – вздохнула она. – Так много гибнет людей, словно листья облетают с деревьев. Только листья вырастут снова…

– Зайдемте в церковь?

Подняв лицо, Вера посмотрела на него тем ясным и простым взглядом, который был ему памятен еще с довоенной поры.

У ворот и на паперти тянули к прохожим руки, привычно гнусавили калеки, но в соборе было тихо, пусто. Только старуха-богомолка в левом приделе, опустившись на колени, клала земные поклоны, да молодая вдовица в трауре, с черными выплаканными глазами, молча стояла у темной иконы, словно вопрошая о чем-то без надежды на ответ.

Взяв две свечи, Вера помолилась за упокой отца, подошла к угоднику. Андрей тем временем остановил проходящего священника.

– Святой отец, вы можете обвенчать нас?

Еще не старый батюшка с шелковистой бородой, с добрым и веселым лицом и взглядом, какого Андрей Петрович давно не встречал, разве что у новоприбывших молодых солдат, с готовностью ответил:

– На какую дату изволите назначить венчание?

Вера подошла, взглянула вопросительно и радостно. Долматов сжал ее маленькую руку.

– Прямо сейчас.

Батюшка насупил брови.

– Спешка в отправлении церковного таинства есть грех перед Господом. Церковный ритуал требует предуготовления, в том числе душевного… А скоропалительные решения не приведут к добру.

– Решение наше давно обдумано, – проговорил Андрей. – А на приготовления времени нет. Я завтра возвращаюсь на фронт.

– Господь видит в сердцах человеческих, на все Его воля. А здесь, в земной юдоли, каждый исполняет свой долг. Вы свой, а я – свой, – батюшка взглянул на Веру, стоявшую с опущенной головой. – Да и невесте вашей, верно, хочется не такой свадьбы…

– Благословите нас, святой отец, – просто попросила Вера, и священник осенил их крестным знамением.

От собора мимо часовни Вера повела Долматова к семи мостам, затем по тихим тесным улочкам Коломны, где не видно было ни лозунгов, ни митингующих, только герань да спящие на окнах коты. Дорогой молчали.

Особняк, отданный под госпиталь, окружен был старинным парком. Когда по липовой аллее они подходили к трехэтажному зданию, их нагнали две санитарные повозки.

– Опять привезли, – вздохнула Вера. – У нас их называют «свежие раненые». Словно пирожные из кондитерской.

Долматов снова ощутил укол вины за то, что не может оградить ее от этой новой печали и новой трудной работы.

Они вошли во двор. Дюжие санитары вытаскивали из повозок стонущих или молчащих раненых, перекладывали на носилки. Два офицера сами спрыгнули на землю, помогая переносить товарищей.

Вера подошла к санитарам. Долматов понимал уже, что должен попрощаться с ней, так и не сказав чего-то самого главного. Понимал, что будет сожалеть об этом и казнить себя за нерешительность.

Его вдруг окликнул знакомый голос.

– Ротмистр! Андрей Петрович…

На полотняных носилках два санитара несли поручика Алешу Репнина с перевязанной головой. Молодое, безусое лицо было покрыто каплями пота и горело уходящим под бинты румянцем.

– Алеша? – подбегая, воскликнула Вера.

– Кузина… Как хорошо, что я вас встретил.

С восторженной улыбкой Репнин сжал ее руку. Княжна пошла рядом с носилками. Долматов шагал следом, глядя то в лицо поручика, сделавшееся по-детски безмятежным, то на склоненную над ним головку Веры в уборе медсестры, напоминавшую облачением, а больше выражением опущенных глаз лики старинных икон.

– Вы помните, княжна? – спросил Алеша, возвысив звонкий юношеский голос:

Два верных спутника

Мне жизнью суждены:

Холодный снег, сиянье белизны, —

И алый гиацинт, – его огонь и кровь.

Приемлю жребий мой…

– Победность и любовь, – улыбаясь нежно и кротко, окончила Вера.

Они миновали мраморный, с витражными картинами и бронзовой люстрой вестибюль, поднялись в гостиную, обитую голубоватым шелком. Здесь были поставлены койки, на которых сидели и лежали выздоравливающие. Они с любопытством глазели на прибывающих раненых. Стонал в бреду татарин с обожженным лицом. Долматов услышал, как низенький скуластый солдат, перевязанный с ног до головы бинтами, сощурив глаза от табачного дыма, поясняет безрукому парню:

– Хвалились-то: «Враз немца возьмем!». А нынче он нас догрызает.

Повидавший множество смертей, сам лежавший в полевом госпитале, Долматов знал уже, что Репнин умрет. При этом он думал о том, что первыми на войне гибнут чистые, душевно наивные юноши и что вскоре их не останется вовсе, и выжившим придется заново взращивать эту редкую породу.

Поручик будто прочел его мысль, взгляд его сделался жухлым, он жестом попросил Долматова наклониться. От лица его шел жар, как от раскаленной печки.

– Нас предали, Андрей Петрович. Генералы, министры, царь, – с усилием он приподнялся на носилках. – Нас обманули! Они предали Россию.

– Степан Афанасьевич! – окликнула княжна.

Усталый доктор в клеенчатом фартуке и в белом халате с пятнами йода подошел, глядя на раненого.

– Свежие? – спросил он с раздражением. – Я чаю выпить хотел.

– Вера Александровна, – торопливо перебил, не слушая, Репнин. – Я писал стихи! Правда ведь, женщины любят поэтов?

– Правда, – с улыбкой кивнула княжна.

– В операционную, – уронил врач, устало и рассеянно глядя на Долматова. – Чаю выпить хотел. Очень хочется чаю.

Носилки скрылись за дверью.

Долматов ощутил гнетущую тоску от стонов лежащего в беспамятстве татарина, от больничного запаха, от всей окружающей обстановки. Бинты и белые одежды раненых затапливали комнату, словно морская пена, и хрупкая фигурка невысокой девушки казалась брошенной в этот бурлящий океан человеческого страдания. Она обернулась на Долматова, и он прочел в ее испуганных глазах вопрос: «И ты вот так же умрешь? Так же легко оставишь меня?»

– Вы сказали, что уезжаете завтра? Когда?

– Рано утром, шестичасовым поездом.

Лицо ее сделалось окаменелым и строгим. Не стесняясь раненых, она взяла Долматова за руку и повела через палату к боковой двери. «Верно, жених», – вслух догадался кто-то из солдат.

Они прошли коридор, еще несколько гостиных, где были устроены палаты, миновали бильярдную и курительную комнату, спустились по ступеням в прачечную, завешанную сырыми бинтами, вышли на черную лестницу. Начав подниматься по ступеням, Вера Александровна заговорила быстро, задыхаясь, не помня себя.

– Я вам покажу мою комнату… Знаете, я ее полюбила. Словно шалаш на дереве, что мне построил в парке наш Савелий. Я в детстве там пропадала целыми днями, даже в сильный дождик. Утром слышно, как голуби ходят по крыше…

Андрей поднимался за ней, сердце его сильно билось. В голове все повторялись слова, которые он не успел сказать священнику: «Она жена мне перед Богом и людьми». Любовь его, упавшая в душу как случайная звезда, теперь, закаленная в боях и в походах, испытанная годами разлуки, сделалась твердой и драгоценной, словно алмаз.

Он поднимался вслед за Верой по лестнице, как в небесный чертог, где нет ни горя, ни войны.

Комнатка с косым потолком и круглым окошком была убрана как монашеская келья. Железная кровать, на табуретке умывальный таз и кувшин. Накинув на дверь крючок, Вера обернулась к Андрею. Он взял в свои ее холодные руки, стал целовать, согревая дыханием.

– Ты жена мне перед Богом и людьми, – проговорил он твердо.

Она сняла с головы свой серый монашеский платок. Он целовал ее волосы, мокрое от слез лицо.

– Я вся твоя, навсегда, навечно, – шептала Вера, непослушными пальцами пытаясь расстегнуть толстые петли его шинели. – Когда ты рядом, мне ничего не страшно, даже война!

Андрею было трудно дышать от неожиданного счастья, он словно держал в руке трепещущую птицу. Касался губами ее глаз, полуоткрытых губ, запрокинутой шеи. Боялся испугать ее своей страстью, причинить ей боль.

С легким звоном падали на пол ее шпильки. Волосы рассыпались по плечам, освещая комнату солнечным светом. На лице ее дрожала улыбка нежности пополам со слезами.

– Родная моя…

Любовь, как огромная волна, опрокинула их и понесла куда-то, где не было ни долга, ни страха, ни памяти о смерти. Долматов целовал ее обнаженные худенькие плечи, бретельки кружевной сорочки; она вела губами по шраму на его ключицах. «Царапина, пустяки».

– Вера Александровна! – громкий стук в дверь заставил их очнуться и оторваться друг от друга. – Можно вас на минуточку?

Поднявшись с постели, Вера застегнула платье на груди. Скрутив узлом волосы, приоткрыла дверь.

– Ну что тебе, Галя?

Любопытная толстушка медсестра все пыталась заглянуть в комнату.

– Простите, что помешала, Вера Александровна. Меня доктор послал передать: тот ваш знакомый, офицер молоденький, скончался.

Вера захлопнула дверь. Подошла к Долматову, который уже оправлял мундир, изо всех сил обхватила его руками.

– Никуда тебя не пущу.

Уже в шинели и в фуражке, прощаясь на пороге комнаты, Долматов обещал:

– Я вернусь. Я непременно вернусь.

Глава 16

Безнадежные поиски

Лев Эммануилович открыл багажник, Андрей уложил свой чемодан.

– Проверьте все: билеты, паспорт, – потребовал Чиж. – Знаю я вас, молодежь, вечно забудете самое главное.

Андрей подчинился, продемонстрировал экскурсоводу документы, билет на самолет. Чиж с любопытством заглянул в его паспорт, покачал головой.

– Да вы преступник, Андрей Петрович!

– Что?

– Вы преступно молоды, мой друг.

Они сели в машину.

После разоблачения планов Мишеля Теренса Чиж сам предложил подвезти Андрея в аэропорт. Погода стояла чудесная, и глядя в окно, мысленно прощаясь с Парижем, Куликов думал о том, что должен непременно когда-нибудь вернуться в этот поющий на все голоса, неспешно бурлящий солнечный город, где за пять дней с ним произошло так много важных событий. Он думал о судьбе Веры Чернышевой и ротмистра Долматова – что-то случилось с ними? Видно, офицер погиб на войне, а княжна уехала в Париж и здесь умерла от какой-то внезапной болезни. Что ж, это было так давно. Их судьбы никак не связаны с его судьбой. Андрей был уверен, что дома, за привычной суетой он перестанет видеть загадочные сны.

– Остается пожелать вам счастливого пути, – Лев Эммануилович тоже казался немного огорченным. – Монетку в Сену бросили на счастье?

Андрей пожал плечами.

– Нет, не успел.

– А вот это напрасно, верная примета. Кстати, только что был виден купол Дома инвалидов, – Чиж по обыкновению качнул своей крупной седой головой в неопределенном направлении. – Там могила Наполеона. Кстати, о знаменитостях. Другой мой дядя служил водителем парижского такси. Так вот, однажды к нему в такси садится пассажир, и дядя слышит – очень знакомый голос. Смотрит – и улыбка знакомая. А когда он взмахнул рукой и сказал «поехали!», дядя так растерялся, что даже забыл взять с него деньги.

– И кто это был? – спросил Андрей рассеянно.

Лев Эммануилович подскочил на сиденье от возмущения.

– Стыдно, юноша! Стыдно не знать… Первый человек в космосе, Юрий Гагарин!

Машина проезжала какую-то пеструю площадь с цветочными клумбами и всегдашними столиками кафе, выставленными на тротуар. Андрей чуть не вскрикнул от неожиданности – он увидел у обочины дороги незнакомку, с которой были связаны таинственные происшествия последних дней. Девушка, как две капли похожая на княжну Веру Чернышеву из его снов, стояла у дороги, вытянув руку. Андрей услышал ее звонкий оклик: «Такси!».

Чиж продолжал болтать.

– Гагарин сбежал от официальной делегации, чтобы попасть в кабаре «Мулен Руж». Советским людям это категорически запрещалось, за это сразу отправляли в ГУЛАГ…

– Стойте, стойте! – крикнул Андрей, схватившись за руль.

Машина ехала в потоке транспорта, Чиж изумленно уставился на Андрея.

– Но здесь нельзя, запрещено!

Он все же начал выкручивать руль, продвигаясь к обочине. Вокруг сигналили автомобильные гудки. Не дожидаясь, пока он остановится, Андрей выскочил машины.

– Куда вы, сумасшедший?! – крикнул Лев Эммануилович.

– В «Мулен-Руж»!

Наталкиваясь на прохожих, торопливо извиняясь, Андрей побежал назад, к той площади, где видел незнакомку. Она исчезла. Два или три такси проезжали вдоль набережной, и в какое из них села девушка, Андрей не знал.

Страшно огорченный, Куликов возвратился к машине краеведа.

– Андрей, я, конечно, извиняюсь, – проворчал взъерошенный Чиж, – но вы опаздываете на самолет.

Перед взглядом Андрея снова плыли картины прошлого – бал, усадьба, смерть князя, госпиталь. Он обращался в ротмистра Долматова и никак не мог понять, чего от него хочет этот низенький забавный человечек. Чужим голосом он отвечал:

– Я никуда не еду. Я должен ее найти.

Сообразить, где расположена квартира с цветами на окнах, было нетрудно. Андрей решительно позвонил в дверь. Ему открыл кругленький месье в самом расцвете лет, в изысканной пижаме алого шелка и расшитой бисером шапочке. Он улыбался любезно, хотя и с некоторым удивлением. Куликов отругал себя за то, что не подготовился заранее и теперь с трудом подыскивал французские слова.

– Пардонне муа. Же шерш…[24] Как это по-французски…

Маэстро, как окрестил он про себя элегантного мужчину, осмотрел Куликова с ног до головы. Махнул рукой:

– Да вы не мучайтесь. Говорите по-русски.

Андрей обрадовался – вот удача встретить соотечественника! Только кем он приходится незнакомке – отец, дядя? Муж?

– Извините… Здесь была девушка.

– Девушка?! – изумился маэстро. – В моей квартире?

Андрей кивнул.

– Она уронила мне на голову цветочный горшок. С вашего балкона…

– Гениально! Я только сегодня приехал из отпуска… Но кажется, я вас понимаю. – Маэстро повернулся в глубину полутемных апартаментов, строго окликнул: – Иллария!

Пожаловался Андрею:

– Это моя помощница по дому. Не женщина, а просто ка-та-стро-фа!

Взволнованный Андрей услышал торопливые шаги. Но вместо его незнакомки в дверях появилась плотно сбитая темнокожая красавица с курчавой шевелюрой. На ней поверх коротенькой юбки был повязан кокетливый фартук с оборками.

– Иллария, зачем вы бросили в мужчину горшком? – спросил маэстро строго.

Та изумленно передернула плечами.

– Je ne sais pas…[25]

– По-русски, Иллария, по-русски! – приказал маэстро, пояснив Андрею: – Пять лет она учит русский язык и не может запомнить элементарных слов!

Иллария возмутилась:

– Но я не знаю никакой горшок!

– Нет, нет, это не та девушка! У той были светлые волосы, голубые глаза…

Андрей стал лихорадочно искать в отделениях сумки папку с фотографией семьи Чернышевых.

– Вот она!

Приподняв очки, маэстро внимательно стал разглядывать фотографию.

– Молодой человек, видите ли, я историк моды. Судя по нарядам, шляпкам, это фото 1914 года. Вы уверены, что именно эта девушка была в моей квартире?

Темнокожая помощница тоже успела бросить взгляд на фотографию и тут же скрылась в глубине квартиры.

– Я понимаю, но она была очень похожа… А кроме вас тут никто не живет?

Маэстро покачал головой.

Андрей повернулся к дверям, уже готовый уйти. Но тут, стуча когтями по паркету, в прихожую выбежал тот самый пес, которого они ловили с незнакомкой под столиками уличного кафе.

Андрей закричал:

– Вот же он! Вот свидетель! Он тоже был там…

Встревоженный маэстро взял собаку на руки.

– Вот как? Бижу был там? Что ж, остается спросить у него: «Ты узнаешь этого молодого человека?»

Андрей почувствовал себя глупо. Приходилось поверить, что и горшок, и пес, и незнакомка тоже привиделись ему во сне, как и княжна и ротмистр из прошлого. Наверное, он стал жертвой наваждения или временного помешательства. Поворачиваясь, он заметил в глубине коридора белое платье с бантом и ту самую соломенную шляпку, которую он видел на незнакомке, когда наблюдал за ней в окно.

Маэстро проследил его взгляд.

– Это всего лишь манекен. С вами все в порядке? Может, чайку? Водички?

– Извините, – пробормотал Андрей. – Наверное, я ошибся.

Он вышел из квартиры и медленно спустился по лестнице вниз. На улице, подняв голову, увидел на перилах балкончика целый и невредимый тот самый цветок в горшке, который пять дней назад прямо перед ним упал на мостовую.

Андрей направился вниз с холма, к Большим бульварам. Но если бы он задержался на несколько минут, он увидел бы, как темнокожая Иллария выходит из дверей, оживленно что-то обсуждая по телефону.

Проводив Илларию по кривым и узким улочкам Монмартра, он бы узнал сидящую за столиком в открытом кафе худенькую светловолосую девушку, как две капли воды похожую на Веру Чернышеву. Увидел бы, как Иллария, веселая и возбужденная, поцелует ее в щеку: «Salut!» А затем торопливо расскажет подруге про молодого человека, который только что искал ее.

– Искал меня? – встревоженно и удивленно спросит незнакомка. – Зачем?

– Откуда я знаю! Главное, что мы нашли точно такой же горшок! Он ничего не заметил.

– Но ты… дала тому парню мой телефон? – отпивая кофе из чашки, осторожно поинтересуется у подруги худенькая блондинка.

– Конечно же, нет! Не могла же я сказать хозяину, что я уезжала с Полем на побережье, а ты гуляла с Бижу и поливала его цветы. Он в обморок упадет, если узнает.

Андрей увидел бы, как при этом вздохнула незнакомка.

Впрочем, он бы не понял ни слова из разговора подруг, ведь болтали они по-французски.

Вечер был светлый, подернутый дымкой. Прозрачный воздух прорезали крыльями стрижи и остроконечные шпили соборов. Опершись о каменные перила моста, Андрей смотрел, как на реке разворачиваются теплоходы. Здесь, в Париже, среди текущей, вечно праздничной толпы жизнь обманчиво казалась легкой как бумажный кораблик. Не хотелось смотреть на часы, а только плыть, покачиваясь на волнах, мимо высоких, выбеленных солнцем набережных, мимо величавых дворцов. Щуриться от дрожащих на лице бликов света. Быть влюбленным в этот город, в цветущие каштаны и медленные воды реки. В незнакомую девушку, которую, может быть, никогда больше не встретишь. Влюбленным в свои мечты и великие планы. В жизнь, как в самый прекрасный дар.

Андрей достал из кармана горсть мелочи. Среди медных и золотистых местных монеток отливал серебром новенький рубль. Вспомнив совет Льва Эммануиловича, Андрей размахнулся и бросил монеты в Сену. Они сверкнули и попрыгали в воду, как стайка рыбешек.

Глава 17

Встречи

К лету 1917 года стало окончательно ясно, что в этой войне не будет победителей. Ресурсы Европы, как материальные, так и человеческие, истощились до последних пределов. Опустели огромные прифронтовые территории, на месте полей, фруктовых садов и живописных деревень осталась одна страшная пашня войны, изрытая воронками снарядов, засеянная мертвыми телами.

Голод, разруха, страх смерти гнали сотни тысяч людей по разбитым дорогам; области и города, не затронутые сражениями, наполнились беженцами. империи распадались, уничтожалась сама идея возможности совместной жизни и единого управления национальных сообществ. Народы, еще вчера вместе пахавшие землю и всем собором молившиеся в церквях, теперь ненавидели друг друга. Каждый отныне хотел быть сам по себе, стирались привычные границы государств и возникали новые.

Российская империя заразилась той же самоубийственной эпидемией ненависти друг к другу народов, социальных сословий, политических сил. Февральская революция, отречение царя и пропаганда социалистов распространили в армии ложную надежду на скорое получение какой-то мифической воли и земли, а главное, на подписание с немцами мирного договора. Но для союзников, Франции и Англии, выход России из войны был чреват полным разгромом истощенных сил, и Временное правительство, само же уничтожившее систему управления армией, весьма наивно требовало от солдата идти на смерть уже не по приказу офицера, а во исполнение долга, суть которого никто не мог этому солдату объяснить.

Война продолжалась. Немцы загнали нашу армию в белорусские болота, через Ригу подступали к границам Петрограда. Кавалерия давно уже стала бесполезна в этой войне, корпус Долматова был расформирован. Сам ротмистр переведен был в пехотный армейский полк.

Часто от досады, от бессмысленности всего происходящего вокруг Андрей Петрович жалел, что не воспользовался протекцией фон Ливена и не перешел на службу в штаб фронта, где от его знаний и навыков, вероятно, было бы больше толку. А главное, тогда он имел бы возможность бывать в Петрограде. Но в другую минуту мысли эти казались ему малодушием. Опыт и знания требовались и для того, чтоб держать край обороны, чтобы за неимением полномочий личным авторитетом сохранять дисциплину в своей части. К тому же солдаты считали его «счастливым талисманом» – в пехоте редко можно было встретить боевого офицера, который служил с начала войны.

Счастье покинуло ротмистра в начале сентября, когда часть его была брошена в прорыв и уничтожена огнем немецкой артиллерии. Он выжил чудом. Контуженого, раненного навылет в грудь, санитары вытащили его из заваленного землей окопа. Когда, ослабевший как ребенок, Долматов начал подниматься в постели, оказалось, что в горячке и в беспамятстве он пролежал почти три месяца. К ранению прибавился тиф.

О происходящем в Петрограде и на фронтах никто не знал ничего определенно, но госпиталь полон был самыми злыми слухами. Молоденькая вертушка медсестрица рассказывала, что теперь у власти новое правительство Троцкого и Ленина, которое собирается сдать Петроград германцам и ждет мировой революции. Что хлеба в столице нет, фабрики закрыты, офицеров расстреливают как врагов, а выступления рабочих заканчиваются погромом лавок и смертоубийствами. Долматов напряженно слушал ее фантастические, но слишком похожие на правду рассказы. Она как-то спросила:

– У вас кто-то остался в Петрограде?

– Да, – признался ротмистр. – Моя невеста. Я ничего о ней не знаю. Надеюсь, они успели уехать.

– Вы ее, наверное, ужасно как любите? – сжав руки на груди, спросила сестра.

Он ответил:

– Нет, Анна Яковлевна, не ужасно. Я просто ее люблю. Один раз и на всю жизнь.

Попытки отыскать фон Ливена тоже не принесли успеха. В старых, еще летних газетах Долматов видел статьи за подписью товарища министра Терещенко и надеялся, что Михаил Иванович, которого он считал женихом Ирины, не оставит попечением ее семью. Уже перед выпиской, когда он почувствовал себя вполне здоровым, Андрей Петрович получил сведения, что госпиталь, в котором служила Вера, эвакуирован то ли в Новочеркасск, то ли в Ростов. Наугад он решил отправиться в Новочеркасск.

В поезде, стоя на площадке вагона, он размышлял о том, что частная судьба – одна песчинка в осыпающейся огненным вулканом эпохе. Думал о том, что ему тридцать лет, но жизнь его, очевидно, скоро окончится вместе с той прежней Россией, которую теперь уничтожали во имя прекрасных, но совершенно неисполнимых мечтаний человечества. Переодетые барыни с детьми, напудренные гимназистки, мешочники с товаром и припасами, даже карманники в грязных лаковых штиблетах вызывали в душе его сострадание к тем, кого История готовилась раздавить своей подошвой.

Раздражение вызывали только фабричные в кожанках да крестьяне. Сидя по углам вагона, они всё поворачивали на разные лады заветные обещания большевиков – земля, свобода, мир, справедливость. При этом темные бессмысленные лица освещались упрямой, сектантской, неразрушимой никакими разумными доводами верой. Полуграмотные, наученные не духу, но букве церковного закона, бывшие землепашцы уж слишком быстро поверили, что на крови и ненависти можно воздвигнуть новый рай, рабоче-крестьянский Иерусалим, где не будет ни пота, ни голода, ни страданий.

При этом повсюду – в поезде, на дороге, на станциях, через которые они проезжали, Долматов видел хаос и разрушение привычного человеческого быта. За этим следовало и разложение самого человека, который колебался на ветру истории, как степная былинка. И даже любовь, хоть и согревала сердце теплом тревоги, уже не казалась ему ответом на главные вопросы жизни и смерти. Он сам не заметил, как в душе его образ Веры слился с образом прежней России, которая погибала на его глазах.

В Новочеркасске оказались тысячи офицеров, уволенных с фронта или бежавших от большевиков. Долматов не смог ничего узнать о петроградском госпитале, зато в офицерском собрании встретил барона фон Ливена и капитана Михайленко, потерявшего на фронте руку, но настроенного весьма воинственно в отношении новой власти.

– Проклятые красные не щадят ни детей, ни женщин. Жгут, вешают, расстреливают тысячами… У этой власти ничего святого. Ленин – немецкий шпион, его правительство – одни жиды, бандиты и шлюхи. Генерал Алексеев собирает Добровольческую армию, чтобы идти на Петроград. Я записался.

Они сидели в обеденном зале кафешантана, пили водку, от которой Долматов отвык за время болезни, закусывали картофелем с луком и жирной астраханской селедкой.

– Не нам судить крестьянина, который им поверил, – возражал задумчиво Андрей. – Разве на нашей совести меньше повешенных и расстрелянных? Кровь и на наших руках…

– Ничего, попы отмолят, а Бог простит, – скрипел зубами Михайленко. – Я был в штабе Северного фронта, когда под Псковом остановили поезд императора. Тогда уже понял – конец всему. Хоть я и калека, стыдно праздновать труса. Да и кому спасать Россию, как не нам, господа?

– Дело гиблое, но попытаться стоит, – соглашался барон. Слегка обрюзгший от двухнедельного пьянства в Новочеркасске, со всегдашней медлительной кошачьей повадкой и вечным своим фатализмом, он теперь казался Долматову самым близким и понятным человеком из всех, с кем пришлось сойтись за последние годы.

– Отчего же гиблое? – кипятился Михайленко. – Вы не верите в нашу победу?

– Не верю. Народ против нас, господа офицеры. А народ сделался зверем, бессмысленным и безбожным. Война выела в людях последнюю совесть, остался первобытный дикарь, только не с топором, а с винтовкой, которую мы сами дали ему в руки.

– Тем более следует остановить дикаря, – Михайленко подцепил на вилку селедочный хвост. – Во имя всего цивилизованного мира.

– Цивилизованный мир существует только в вашем воображении, – выпивая рюмку без тоста, возразил барон. – Братство, равенство, взаимное уважение – все это фу-фу для газетных передовиц. Цивилизованный немец дал нам пример подлинного братства. Если не можешь победить – убивай. Стремись уничтожить как можно больше людей. Используй для этого любые средства. А когда земля опустеет, можно начинать заново.

– О нет, для меня немец не тот, кто стреляет в меня из окопа. Для меня истинный немец – это Гёте, Шиллер, Бетховен, – восклицал Михайленко, так и размахивая селедочным хвостом. – Беда наша в том, что Россия слишком привыкла жить в рабстве и невежестве. Ей надо нового царя, еще кровавей и беспощадней прежнего. Но когда кончится это страшное время, мир вернется к идеалам гуманизма. Верую, мы победим этот мрак.

– Не победите, – скалился фон Ливен. – Впрочем, и большевики не развеют мрака. Знаете, кто выйдет главным победителем в этой войне? Я вам скажу. Господин Терещенко. Ему достанутся и золото, и лавры, и лучшие женщины.

Долматов догадался спросить:

– Вы видели Терещенко, Иван Карлович?

– Встретились в Киеве. Эта казенная сволочь устроится при любой власти! Приехал в литерном вагоне, остановился в «Гранд-отеле», а там в ресторане стерляди, шато марго…

– А Чернышевы? Где они, что с ними?

– Ирина при Терещенко, невестой. И, черт побери, по-прежнему хороша!

– А Вера? Вера Александровна?

Барон пожал плечами.

– Не могу знать. Кажется, она в Ростове, с госпиталем.

Закинув руки за голову, фон Ливен уставился в потолок, на котором изображены были три голые мясистые богини и держащий яблоко кургузый пастух. Михайленко тоже поднял глаза.

– Если подумать, из-за какой чертовской ерунды начинались все великие войны…

– Так точно. Помните, Долматов? – спросил барон. – «Два верных спутника мне жизнью суждены»… Как там дальше?.. Ведь было что-то важное.

– «Приемлю жребий мой…»

Они выпили молча в память Алеши Репнина, а также всех прочих добрых и славных юношей, погибших ни за грош в холодных снегах или на алой и горячей от крови земле в эти четыре года войны. Михайленко широко перекрестился, а Долматов подумал, что никакая божественная сила не может разверзнуть перед человеком ад с той ужасной убедительностью, с какой это делает он сам.

Дневник княжны Ирины

Кончается проклятый 17-й год. Что-то ждет нас в будущем? Новые ужасы и дальнейшее падение в пропасть? Рождество, кажется, придется встречать в Киеве. Тут все почему-то необыкновенно веселы и беспечны. Открыты магазины и рестораны, хотя на улицах тоже стреляют и невозможно ничего понять по истерике местных газет. Центральная Рада рассылает воззвания. Какие-то отряды Вольного казачества арестовали большевистских комиссаров и провозгласили Украину независимой державой. Dieu et mon droit.[26] Но пролетариям, впрочем, как и мне, идея эта показалась глупой, они захватили несколько складов оружия, железную дорогу и теперь диктуют свои требования. Украинские власти не сдаются. У них теперь вся надежда на какого-то Петлюру, которого ждут как мессию, который должен прийти и навести везде порядок – очевидно, при помощи новых кровопролитий.

Восставшие разгромили гостиницу Prague, но мы, по счастью, живем в Continental. Здесь ничего не изменилось с довоенного времени. Открыт table-dot, в зимнем саду играют дети, в общем салоне сидит библиотекарь. Есть электричество и даже горячая вода. При этом вокруг все рушится, летит к черту, куда ни ступи – черные провалы и неизвестность. Жизнь наша разбита, как оконное стекло, и ничего нельзя склеить из осколков. Но в этом заповеднике я стала спокойна и даже снова решила писать свой дневник.

Весной мама́ собиралась в Финляндию, но мы прожили лето на даче у Надежды Павловны, которая сама уехала в Ментон. Знакомых мы не видели, газет не читали, жили так, будто ничего не случилось. Наконец и там стало небезопасно, мы вернулись в Петроград. Тогда явился Михаил Иванович, а с ним все дурные новости. Большевики, амнистия, Керенский, дезертирство на фронтах, отмена смертной казни, снова Керенский и Корнилов, Советы рабочих и солдат, всеобщее уравнение прав и прочее безумие.

Все рушилось, а я села в экипаж и поехала к Боку заказывать сапфировый гарнитур. Мне это очень понравилось, и весь сентябрь я целые дни проводила в еще открытых лавках и салонах. Перебирала меха, накупила целые ворохи шелка, альпаки, шотландского сукна. Десять модисток сели шить мне бальные платья, белье и дорожные костюмы. Все счета были отправлены к Михаилу Ивановичу, и поначалу он был, кажется, рад.

Мама́ ничего не понимала, но не решалась спрашивать. Сидела молча в своей комнатке и все целовала портрет отца. Вера, наивное дитя, взялась отговаривать меня от брака «без любви», но я сказала ей, что вовсе не собираюсь замуж. Ей хватило ума не задавать больше вопросов, и все пошло своим чередом. В конце сентября она эвакуировалась с госпиталем в Ростов. Мама́ отпустила ее так легко, словно ехать за тысячи километров в санитарном поезде безопаснее, чем оставаться в Петрограде. Впрочем, так и было на самом деле.

А мы с Михаилом Ивановичем стали ездить по ресторанам, по игорным притонам и артистическим подвалам, где завывали модные поэты, страшно похожие на лакеев. Зато торговцы краденым держались аристократами, и беседовать с ними было куда веселей. Дамы перестали со мной раскланиваться, впрочем, мы не часто кого-то встречали. Свои экипажи на улицах стали редки, кругом было какое-то безлюдье и безвременье. Когда же в театре или в ресторане мне попадался кто-то из прежних знакомых, я на любые вопросы отвечала веселым хохотом.

Мне вдруг страшно понравилось изображать кокотку, La Dame aux Camélias[27], как описано в романах. Я даже перечла Достоевского, чтоб больше походить на Настасью Филипповну. Как-то в ресторане один офицер сказал другому, что ради такой пронзительной женщины можно пустить себе пулю в лоб, и я повернулась к нему и предложила сделать это немедля. При этом все, что я позволяла Михаилу Ивановичу, – это поцеловать мою руку без перчатки. Было очень забавно смотреть, как он бесится.

Был вечер, когда мы отправились за город в цыганский табор, я пила шампанское и плясала с цыганами. Мы ехали обратно в авто, и Михаил Иванович хотел взять меня силой, но я вырвалась и выскочила на дорогу, сказала, что прыгну с моста. Пришлось ему обещать, что отвезет меня домой, не дотронувшись и пальцем. Сидел надутый и злой, как индюк, а я про себя хохотала, как я ловко обманываю лавочника, мне бы самой считать за кассой пятачки.

Вокруг совершалось безумие, и я была как безумная. Выезжала одна, наряженная в бриллианты и меха. Мне нравилось встречать ненавидящие взгляды голодных женщин у хлебных лавок, я сама их ненавидела не меньше. Они думали о том, что я отнимаю у них хлеб, а я думала, что они отняли у меня все, что я любила в жизни. Матросы свистели вслед моей коляске и кричали грязные ругательства. У меня в ридикюле лежал перламутровый пистолет.

Казалось, жизнь наша опрокинута и вылилась вся, бокал разбит, и хуже уж не будет. Но тут стало ясно, что прежде был еще не ад, а только его преддверье, и весь ад нас ждет впереди.

В октябре ночью постучал к нам швейцар, принес листок, где было объявлено, что правительство низложено. Мама́ все не могла понять, кто такие эти большевики, бронштейны и урицкие, и зачем они заняли вокзалы, телеграфы и типографии газет. На другой день сообщили, что Керенский то ли бежал, то ли уехал в Лугу, где стояли верные правительству войска. Но большевики поступили очень умно, тут же обещав солдатам немедленно заключить с немцами мир. Их, конечно, поддержали.

Через три дня мы узнали, что Михаил Иванович арестован вместе с Гвоздевым и Прокоповичем. Он прислал записку из Крепости. Я тут же поехала, пошла к коменданту. Совала ему в руки свои бриллиантовые кольца и серьги, он в ужасе отталкивал меня. Все было в горячке. Я отказывалась уходить, Комендант начал телефонировать в Зимний дворец, затем куда-то еще. Оказалось, он знал моего отца, который в свое время сделал ему какое-то одолжение.

Михаила Ивановича выпустили. Помню, как он шел по мосткам мне навстречу, похудевший и молчаливый, со стеклянным взглядом. Он готовился к расстрелу, уже не надеялся спастись. Я отдалась ему той ночью.

Мы собрались за один день. Литерный вагон, подготовленный еще до начала переворота, ждал на запасных путях на Николаевском вокзале. Было уже понятно, что плотина прорвана. Большевики только пробовали силы, но скоро, как мы и предвидели, начались расстрелы по всему Петрограду.

В конце ноября мы прибыли в Киев. Мама́ и теперь страшно напугана. Она все не может понять, куда и зачем мы бежим. Михаил Иванович говорит, что нужно ехать дальше к югу. Он разыскивает по всем штабам и ведомствам местоположение госпиталя, с которым эвакуировалась Вера. Там страшная путаница, никто ничего не знает, но мы надеемся на лучшее.

Перечитала свои записки довоенного лета. Каким солнечным, молодым великолепием кажется нынче тот отклик умолкнувшей и навеки исчезнувшей эпохи.

Декабрь 1917 года

Глава 18

Станция

Сразу после Октябрьского переворота войсковой атаман Каледин ввел на Дону военное положение и призвал казаков Оренбурга, Кубани, Астрахани и Терека на борьбу с большевиками. Область Войска Донского провозгласила независимость до нового учреждения в России законной власти, сюда потекли офицеры из госпиталей и восставших армейских частей. Из Москвы и Петрограда потянулись гражданские беженцы. Здесь сосредоточились надежды на сохранение империи. Было начато формирование Добровольческой армии. Под руководством генералов Алексеева и Корнилова боевые части русского войска объединились для восстановления в стране законной власти и для защиты границ от внешнего врага. Эти люди поднялись на бой со вчерашними однополчанами, с солдатами и офицерами, которые по убеждениям, а чаще волей случая оказались в отрядах Красной армии.

Уже в декабре 1917-го года для усмирения Дона был сформирован Южный революционный фронт под командованием большевика Антонова-Овсеенко и подполковника Муравьева. С начала 1918-го красноармейцы начали теснить части Каледина и добровольцев под Новочеркасском. Кубанские станицы без боя сдавались конным отрядам красного командира Думенко, на Ростов шли колонны Сиверса и Саблина, бывших зауряд-прапорщиков, а теперь большевистских командующих войсками. Против красной артиллерии белогвардейцы стояли почти безоружными: помощь союзников по Антанте заключалась больше в патетических словах, чем в снабжении войск. Штабные генералы уже понимали, что в ближайшие дни алексеевская армия будет отрезана и от путей отступления к Екатеринодару.

Но Корнилов, сам донской, все еще надеялся на поддержку кубанского казачества и воинственных, свободолюбивых народов Северного Кавказа. По его мысли, Кубань должна была стать оплотом Белого движения и тылом для дальнейших военных операций. Переброска боевых частей в Екатеринодар планировалась по железной дороге через станции Тихорецкая и Батайск.

В первых числах февраля 1918 года Долматов был командирован на узловую станцию Е-ская принять снаряды и продовольствие с проходящего состава. Андрей Петрович был причислен в прежнем звании штабс-ротмистра к 1-му Офицерскому полку генерала Маркова, входившему в состав 1-й дивизии Добровольческой армии.

Стоя на промозглом февральском ветру, глядя на показавшуюся за поворотом в дыму черную морду паровоза, Долматов, однако, думал не о стратегических ошибках командования, которые неизбежно приведут их к поражению и гибели, а совсем о других предметах. Здесь, на Кубани, в феврале уже слышался запах весны, и он вспоминал мартовские дни в Петрограде, когда еще учился в корпусе. Где-то встретят весну его бывшие однокашники? На красном, на белом фронте? За границей? Нет, большинство уже лежит в могилах – по Дунаю и Рейну, возле Илля и Днепра. А кто-то и в родной земле, у Кронверкской протоки.

Что-то сталось с Верой Александровной? Долматов продолжал поиски ее по госпиталям и санитарным частям, писал, расспрашивал, но пока без всякого результата. Он знал только, что Ирину и ее мать Терещенко взял под свое покровительство и, кажется, вывез в Крым.

Поезд подошел, дал свисток, потянулся вдоль перрона, скрежеща тормозами, распространяя запах серной копоти. За оцеплением на перроне металась дама в рыжем пальто, в потрепанной лисьей горжетке и шляпке с целым петушиным крылом. Она казалась столь неуместной деталью серого пейзажа, дополненного серыми шинелями солдат, что Долматов невольно задержал взгляд на ее густо напудренном лице. Это, видимо, придало ей сил.

– Господин офицер! – прорываясь через оцепление, она кинулась она к Долматову. – Господин офицер, мне нужно отдельное купе! Мои артистки выступали в лучших заведениях Киева… У нас шляпы, туфли, туалеты парижской моды, одного шелку пошло сто двадцать локтей!

У колен ее билась шляпная картонка, в руках трепетали какие-то бумаги с печатями на сургуче. Дама совала их Долматову, при этом пытаясь улыбаться самым беспечным и кокетливым образом.

– Вот, тут! Разрешение гетмана! Бумага от ростовского губернатора!

Оглянувшись, он увидел жмущихся к дверям станции «артисток» с юными, глупенькими лицами, в кричащих и жалких нарядах. Вокруг них были свалены узлы, коробки, чемоданы. Откуда они тут взялись, какого черта затесались на разломе белой и красной земли, в сокрушительных жерновах войны?

– Сударыня, это военный поезд, он не принимает гражданских лиц, – холодно отчеканил Долматов.

– Но вот же купейный вагон! – успела крикнуть дама перед тем, как солдат ухватил ее за плечи и вытолкнул за оцепление.

Долматов услышал, как дама завернула в адрес караульного насмешливое и весьма соленое ругательство, но паровозный свисток заглушил ее слова. Ротмистр шел уже дальше вдоль вагонов, отдавая распоряжения солдатам, отодвигающим тяжелые двери. Через минуту они с привычной спорой сноровкой начали выгружать на платформу ящики со снарядами. Долматов двинулся к голове состава.

– Долматов? Ротмистр! – раздался откуда-то сверху знакомый голос. На подножке литерного вагона стоял Терещенко в шелковом кашне, в пальто американского кроя с бобровым мехом. Он давал какие-то указания почтительному старичку, начальнику станции.

– Прошу, – пригласил он Андрея Петровича. – У меня свой вагон…

Долматов вошел за ним в тамбур, чувствуя запах духов, отглаженного белья. В комфортабельном отдельном вагоне, как в невредимой капсуле, Терещенко вез за собой все приметы прежнего благополучного мира. Были задернуты бархатные занавеси на окнах, светили уютно электрические лампы с фигурными колпаками в виде изогнутых ирисов. На диване брошена была раскрытая французская книга. Яйца в серебряных рюмках, три вида сыра, ветчина, какие-то еще закуски, давно уже невиданные, были приготовлены на столике, накрытом белоснежной скатертью. Он хотел спросить о Чернышевых, но Терещенко сразу начал говорить, словно продолжая неоконченный спор.

– Как я и предсказывал, Петроград идет к гибели. Мне телефонируют: нет хлеба, дров, угля, закрыты школы и больницы. Дома реквизируются и разграбляются. Идут аресты, расстрелы… Я сам был в Крепости. Большевики быстро поняли свою силу и теперь орудуют без всяких церемоний.

Зашуршало платье, вошла Ирина Александровна в перчатках и в шляпе. Она бережно вела княгиню Ольгу Андреевну, поседевшую, с дрожащей головой. Устав от долгого сидения в вагоне, дамы собирались выйти на платформу. Увидев Долматова, княгиня вскрикнула, бросилась к нему, обеими руками сжала его руку.

– Боже мой, Андрей Петрович… Что вы, как вы? Мы страдаем ужасно! Сколько горя пришлось пережить! Смерть везде, на улицах пулеметы! Никто не понимает, что нужно делать. Вот только Михаил Иванович…

– Вера Александровна с вами? – спросил Долматов.

Княгиня прижала платок к глазам. Княжна Ирина взяла ротмистра под руку, подвела к окну:

– Вера где-то с госпиталем. Мы ее потеряли.

Долматов заметил, как изменилась княжна. На ее красивом и все еще гордом лице читалось печальное понимание таких вещей, о которых нельзя было знать молодой женщине. В выражении ее глаз, в интонации прекрасного, мелодичного голоса звучало неизбежное принятие своей судьбы. Лицо ее словно говорило: «Я погибла, я знаю, но это было мое решение, от которого я не отказываюсь и теперь. Жизнь моя кончена, но вы не должны унижать меня жалостью». Доверительным тоном она попросила Долматова:

– Найдите Веру, Андрей Петрович. Мы едем в Париж…

Терещенко разлил водку по хрустальным стаканчикам.

– А русский мужик весело, под гармонику пошел записываться в коммунисты, сбросив тысячелетнюю веру – в Бога, в царя, в святую Русь. Отрекся, не почесавшись. Какая свобода, какие равные права! Этот дикий народ ее не заслуживает! Россию укрощают плетью и виселицей, иных путей нет… Угощайтесь, господин ротмистр. Выпьем за встречу.

Долматов взял рюмку. Запах свежего хлеба разбудил в нем давно, казалось, забытую тоску о теплых, красиво убранных комнатах, о сидении с книгой в библиотеке. Он не стал отвечать на трескучие речи Терещенко, прежде раздражавшие, а теперь звучащие бессмыслицей. Этот человек, который отдал всего себя зарабатыванию денег, чтобы тратить их на удовольствия – на комфортабельные дома и на роскошных женщин, на хорошие сигары, обеды, театры, на скачки и на политику – теперь с комфортом бежал от лавины, которую сам же звал и подталкивал.

– Однако власть не может держаться одним террором. Большевики уже катятся со своего кровавого трона. Россия омоется в кровавой купели, опомнится, проспится. И тогда мы вернемся… И утешим, и ободрим, и поднимем с колен. – Терещенко выпил и произнес другим уже тоном: – Андрей Петрович, а присоединяйтесь-ка к нам! Я вам устрою должность при военной миссии союзников. Бросьте вы эту дворянскую мишуру – клятва, присяга. Нынче не те времена. Умный человек везде может устроиться.

Долматов поднялся. В нем кипело раздражение против этого гладкого, циничного хищника, который даже свое бегство смог обставить с роскошью и комфортом. Сам вид Терещенко и его вагон со всей обстановкой, казалось, давали полный и ясный ответ на вопрос, кто же виноват во всех русских бедах. Впрочем, эту вину все они – правительство, дворянское сословие, коммерсанты и офицеры – делили между собой. Теперь ничего уже было не изменить. Но что-то можно было сделать прямо сейчас.

Он вышел, открыл дверь вагона и велел солдату пропустить зябнущих на ветру «артисток». Дама с бумагами от губернатора первая вскочила на подножку. За ней, подхватив юбки, в вагон полезли девицы, вскрикивая, пересмеиваясь, взглядывая на офицера. Долматов вернулся в салон. Княгиня Ольга Андреевна при виде девиц схватилась за сердце.

– Ирина, что он делает? Он сошел с ума! Какой скандал!

Терещенко вскочил.

– Куда?.. Что вы себе позволяете?! На каком основании?..

Долматов тихо произнес:

– Я – лейб-гвардии Конного полка ротмистр Андрей Петрович Долматов, русский офицер и дворянин, приказываю вам принять в свой вагон этих женщин, накормить и доставить в безопасное место.

Княгиня закрыла руками лицо.

– Какой позор!

Княжна Ирина шагнула вперед.

– Мама́, эти женщины не отбирали хлеб у голодных рабочих, не крали миллионов из казны, не отправляли тысячи людей на смерть… Они всего лишь спят с мужчинами за деньги. Как и твоя дочь.

С очаровательной улыбкой, словно дома у себя встречая гостей, она повернулась к притихшим женщинам.

– Идемте, я покажу, где можно расположиться…

Терещенко открыл было рот, но княжна, проходя, скользнула по нему холодным взглядом, и коммерсант не решился ничего возразить.

Где-то очень близко разорвался снаряд. Андрей соскочил с подножки поезда. По платформе несли раненых, унтер-офицер скакал по рельсам соседнего пути.

– Красные подходят! Красная кавалерия!

Паровоз дал гудок. Адъютант подбежал к Долматову.

– Господин ротмистр, задержите поезд! Прибыл санитарный обоз!

Среди криков и стонов, под звуки приближающихся взрывов и стук задвижек товарных вагонов, среди толкотни и бестолковой паники Андрей Петрович почувствовал словно удар в грудь невидимой руки. Он не мог бы сказать, что было прежде – этот толчок или осознание, что там, возле вагона, стоит тоненькая, хрупкая, такая родная фигурка.

Она так занята была переноской раненых, что, кажется, даже не слышала взрывов.

– Осторожнее! Постелите матрас! Носилки сюда…

Солдаты и санитары перекладывали раненых с носилок в вагоны, бежали через рельсы к стоящим за станцией повозкам. Из дверей тянулись руки, помогая подняться ходячим на костылях, с повязанными головами.

– Вера, – шепнул Долматов. – Вера!

Каким-то внутренним чувством она услышала его голос, повернула голову, замерла у вагона, еще не веря своим глазам.

Долматов стремительно шел вдоль поезда, и Вера бросилась к нему навстречу.

– Андрей!!!

Паровоз прогудел. Терещенко вышел на подножку. Крикнул начальнику:

– Почему не отправляете состав?

Мимо сложенных на перроне ящиков со снарядами, мешков с мукой, тюков с обмундированием, натыкаясь на солдат и носилки с ранеными, Вера спешила к Андрею, и он шагал навстречу. Чудовищно долго, чудовищно медленно длились доли секунд. Время – союзник войны – словно замерло на месте, чтобы не дать двум людям соединиться и обнять друг друга. Вера, ослепшая от слез, споткнулась, упала, и Долматов бросился к ней, встал на колени, прижал к себе.

– Господи, живой… Живой! – шептала она, улыбаясь сквозь слезы. – Я знала… Я верила.

Взрывы слышались уже на станции, в воздухе стоял упругий звон рельсов от попадающих в них пуль. Бежал по перрону дежурный в красной фуражке, с желтым флажком.

– Поезд отправляется! Поезд отправляется!..

Затаскивали в вагон последние носилки с ранеными, запрыгивали внутрь санитары. Не видя ничего вокруг, Долматов покрывал поцелуями худенькое, любимое лицо. Прогудел паровоз, поезд медленно тронулся. Андрей смотрел на Веру, прощаясь, осторожно касаясь ладонью ее щеки.

– Тебе нужно ехать.

– А ты? – опомнилась она. – Ты останешься? Нет, я останусь с тобой…

Андрей Петрович покачал головой.

– Мы все погибнем.

– Нет, я с тобой, – шептала Вера. – Я умру без тебя! Я люблю тебя!

– Ты должна жить.

Вера крепко обняла Андрея своими тонкими руками, в которых было столько силы, что, кажется, ничто не могло заставить ее разомкнуть объятия. Но Долматов увидел проезжающий мимо литерный вагон, стоящего на подножке Терещенко. Он подхватил Веру на руки, поднял, вскочив на подножку, передал Михаилу Ивановичу. Тот принял невесомую ношу.

Вера Александровна все еще тянулась к Долматову.

– Андрей!!!..

Но Терещенко крепко удерживал ее в дверях вагона. Поезд набирал ход. Все лицо княжны было залито слезами.

Прощаясь, Долматов поднял руку и, чтобы утешить ее на время, дать надежду и силы для будущей жизни, пообещал:

– Вера! Я найду тебя в Париже!

Терещенко крикнул:

– Зря вы не едете с нами, господин ротмистр! Вам не изменить хода истории! Вам их не остановить!

Долматов еще с минуту стоял на платформе, глядя вслед уходящему поезду. Но вдалеке по рельсам уже надвигалась цепь красноармейцев, слышны были винтовочные выстрелы и выкрики приказов.

– Корниловцы, вперед!

– Братки, в атаку!

Он отдал приказ своей команде укрыться в здании вокзала. Завязался ожесточенный бой, красным помогала артиллерия. Поднявшись на чердак, Долматов увидел, как через балку рысью перетекает черный поток лошадей и всадников.

Понятно было, что станцию им не удержать, что помощи не будет, и Долматов решился на последний риск – попытаться увести своих людей. Они перебежали по оврагу к линии торчащих вдоль дороги голых тополей, легли за насыпью. Ротмистр приподнялся, чтоб отдать приказ, но рядом разорвался снаряд, голос застрял в горле, что-то ударило в голову. Он упал рядом с другими ранеными и убитыми. Сверху людей засыпал черный дождь земли и железных осколков.

Глава 19

Расстрел

С той ночи, как Ефим Щепкин пристал к бродяжным людям, жизнь его покатилась сама собой, будто румяный колобок по лесам да оврагам. От сытой жизни он набрал тела. Ступня срослась крючком, но он приловчился ходить на ней без костылей, быстро и ловко, чуть переваливаясь с боку на бок. Он уже сбился со счета, сколько усадеб они сожгли и пограбили, скольких управляющих подняли на вилы. Не считал и девок, которых они с разбойничками помяли по амбарам. Ефим, не шибко охочий до срамных утех, тут бывал последний в очереди, после всей лихой бригады. Женское тело теперь ему виделось как одни только белые ноги, похабно разверстые – верхняя часть бывала закрыта поднятыми на голову юбками. Ноги эти бесовским наваждением мерещились ему во сне, все сдвигаясь и раздвигаясь, как челюсти неведомой машины.

Не обвыкся он и к душегубству, хотя заткнул топор за пояс и при обстоятельствах пускал его в дело. К тому же он имел сомнения, что сойдет им с рук разбойный промысел, опасался втайне каторги и петли. Поэтому, когда опился до смерти кашевар, Ефим по инвалидному положению определился варить похлебку и заведовать хозяйством бродяжных, которое помалу прирастало в целый обоз с жеребятами, телегами, самоварами, перинами да глупыми бабами. Пока разбойнички шалили по усадьбам, он сторожил обоз в секретном месте, в лесу или на дальнем хуторе.

За бандой рыскали казаки и жандармы, устраивали облавы, накрывали винтовочным огнем. Но атаману Кузьме Ильичу была удача, всякий раз удавалось им уйти. Шли к югу. После одной такой облавы почитай два месяца с обозом и бабами укрывались в чаще, на болотах. Было это на Яблочный Спас, а к ноябрю, когда жить в лесу уж стало невмочь, вышли на другой стороне, к незнакомой деревне. Там узнали, что настала в России новая рабоче-крестьянская власть. Кузьма Ильич тут же назначил себя в комиссары, и жизнь Ефима снова повернулась самым счастливым образом.

С начала восемнадцатого года он состоял бойцом отряда революционной армии под командованием товарищей Думенко и Буденного, который двигался на Дон, свести давние счеты с вольными казаками. Кузьма Ильич при отряде командовал караульным отделением имени Эразма Роттердамского. Эразмус этот с хвостатым фамилием был вроде чернокнижника из прежних времен и прозывался князем не то гуманитов, не то гуманистов – верно, иноземных народностей. Владел он даром предсказаний и в книжках своих, будто в Святом Писании, назначил чудесное будущее на всей земле для рабочего человека.

Кузьма Ильич, тоже человек ученый, искавший правды, до разбоя одно время служил при книжной лавке. После ходил по монастырям. Он-то и разъяснял бойцам пролетарскую науку. «Главное дело революции, – рассуждал он степенно, – всей кровью ненавидеть офицерьё да буржуев, которыми теперь зовутся и бывшие баре, и купцы, и трактирщики, и прочий зажиточный люд, веками притеснявший бедноту».

– Очистим землю от классового врага и заживем как в светлый праздник, – обещал Кузьма Ильич. – Не будет боле ни голода, ни бедности, ни войны. Трудиться станет каждый на одного себя, сколь наработал, столько и получил. И земли возьмете вдосталь, хоть паши, хоть скотину корми. Тут, на Кубани, земля жирная, что твое сало. Перебьем казачков – вся нам достанется.

Буденновцы слушали, раскрыв глаза и рты, как в ночлежках слушают сказки про удачливые разбойные дела. Правда, верили в новые сказки не все, и пролетарской сознательности среди бывших крестьян пока ощущалось мало. Потому и требовалось караульное отделение – наводить дисциплину в отряде, карать шпионов и саботажников, охранять пленных и пускать под расход врагов революции.

К февралю от бывших бродяжных в их отделении осталось всего три человека – кривой на левый глаз бывший портной Лейба Кунц по прозванию Куница, сам Кузьма Ильич да Ефим. Новобранцев командир инструктировал по всей строгости.

– Мы не бандиты, не лихоимцы. Мы – защитники народной власти. И работа наша нужная, весьма полезная. Потому как расстрел буржуев – не старорежимное зверство, а справедливая рабоче-крестьянская казнь.

Ефим мысленно соглашался с такими словами. Но все же к расстрелам, как и к прошлому разбойному душегубству, не чувствовал склонности в противоречие некоторым бойцам. Оно, конечно, куда лучше, когда стреляешь ты, а не в тебя. Плевки и проклятья были Ефиму без обиды; понимал, что перед смертью человек собой не владеет. Хуже, когда плакали да молили. Но главное, вместо женских ног стали Ефиму являться упокойники, молчаливые и от этого жуткие. Потому и здесь, в отряде, старался он больше вызваться в караул или на работу по хозяйственной части. Угождал командиру Кузьме Ильичу, чистил одежу и сапоги, прислуживал за обедом. Дробно смеялся сытым шуточкам начальника.

После боя при узловой станции Е-ской он сильно хотел отвязаться от расстрела, чувствовал душой неладное, но никак не вышло. В плен взяли пятерых раненых офицеров. После допроса всех пятерых повели за ремонтные мастерские копать себе могилу.

Ефим с Куницей караулил непривычных к земляной работе дворянчиков, покуривал, раздумывал о том, как будут эти покуда живые люди стоять под прицелом солдатских винтовочек. За время службы в отряде под командованием Кузьмы Ильича он сложил свои наблюдения в систему. Толстые, краснорожие, в высоких чинах офицеры обыкновенно перед кончиной ярились, брызгали слюной, заворачивали по народной матушке пятиэтажные ругательства. Тощие принимали гибель молча, со спокойствием, только глазами ели расстрельную команду, особенно Ефима – мол, запомни меня, сукин ты сын, приду к тебе заполночь, высверлю взглядом дыру в твоей глупой башке. Молоденькие юнкера и студенты то гордились, вскидывая подбородки, то, бывало, жалились, просились еще пожить. Одного такого товарищ Думенко простил и принял в отряд. Но юнкер той же ночью убег в степь, и с тех пор милости к ним не было.

На этот раз среди пленных не попалось толстых, одни худые. Капитан с седыми усами, студент в тужурке, двое юнкеров да статный, красивый гвардии кавалерист. На всех было три лопаты, офицеры копали по очереди. Все они были биты на допросе, контужены взрывами, но кавалериста, раненного в плечо, берегли – он не копал, а сидел на земле, бледный, погруженный в свои мысли. Ефим все вглядывался в его лицо с темной бородкой, будто знакомое. Смутно, как ил со дна, мерещилось что-то в памяти, да так и осело, не найдя толку.

Для пропаганды к месту казни согнали станичников, одних баб да стариков. Кузьма Ильич в комиссарской кожанке, в фуражке с красной звездой, завел агитацию.

– Царские прихвостни, гноившие вас в окопах, гнавшие под пули, – все они враги пролетариата!

Бабы слушали испуганно, крестились. Видно было, что жалеют молодых офицеров и не чувствуют революционной необходимости их убивать. Расстрельная команда в пять человек построилась напротив пяти офицеров, стоящих на грядке свежей земли. Патронов выдали по одному, чтоб целиться прямо в сердце. Недобитых уже в могиле прикалывали штыком.

– Мы не ищем обвинительных улик! – рукой резал воздух Кузьма Ильич. – Мы лишь орудие возмездия против обреченного на гибель класса!

Седоусый капитан слушал брезгливо, подергивал ноздрями, словно нюхал гнилую луковицу. Юнкера смотрели в небо, будто прощались с кем-то дальним, высоким. Кавалерист держался за раненое плечо. По знаку Кузьмы Ильича Ефим, Куница и прочие бойцы взяли оружие наизготовку.

В эту секунду кавалерист глянул на Ефима, и тот сообразил, что не ошибся. Припомнился ему целковый, так и зашитый в опояске вместе с тремя золотыми червонцами, добытыми при дележе богатого барыша.

– Владычице моя Богородице, молю Тя смиренно: воззри на мя милостивым Твоим оком, и не возгнушайся мене, всего помраченнаго, всего оскверненнаго, всего в тине сластей и страстей погруженнаго, люте падшаго и возстати не могущаго, – бормотала точно в ухо Ефиму старуха в темном платке, стоящая среди жителей в обнимку с бледной, насмерть перепуганной молодкой. Молитва свербила в голове Ефима, выкручивала спазмом душу, как сырыми ночами крутило больную ногу. Не помогал от этой боли ни растертый с беленой барсучий жир, ни самый крепкий самогон.

Ефим поглядел на босые ноги офицеров и подумал не ко времени: «Зябко им, поди, земля-то стылая».

На команду «пли!» он выстрелил, но не в «своего» кавалериста, а мимо него, вроде как случайно. Усатый капитан, падая, задел и этого, повалились все. Куница побежал, сапогами и прикладом скидывая мертвых и раненых в могилу. Бойцы стали докалывать раненых штыками, но Ефим украдкой воткнул штык не в грудь «своему» офицеру, а в землю поблизости. Рубаха его и так была вся залита кровью, и никто не приметил нарушения боевой дисциплины. На прощанье Кузьма Ильич из своего маузера пристрелил капитана, хрипящего кровавыми пузырями, и сел на готовую подводу. Был приказ выступать со станции. Закапывать расстрелянных оставили бабам и старикам.

Проезжая, Ефим Щепкин видел, как молодка в полушубке и в купеческих сапожках кинулась к яме, повалилась на грядку грудью. «Дай Бог, останется живой, – подумал Ефим про молодого кавалериста. – Не то как станет по ночам ходить да просить свой рубль обратно».

По своему увечью и по старой дружбе Ефим тоже приладился на телеге рядом с командиром, прочие бойцы шагали рядом.

– И так мы расправимся с каждым врагом советской власти! – продолжал свою агитацию Кузьма Ильич. Он замолчал только когда в степи начали тяжело и гулко бухать шестидюймовые.

Глава 20

Маша

Не торопясь разомкнуть веки, он лежал в сладкой полудреме, прислушиваясь к забытым за долгую зиму запахам дачного дома. К аромату смолистого, просушенного майским солнцем дерева прибавлялся легкий дурман лампадного масла из комнаты няни, горький дух тысячелистника и пижмы, с прошлой осени разложенных по шкафам от моли, свежесть крахмальных простынь. Андрей слышал, как бабочка билась в стекло. Вспоминал буфет на железнодорожной станции, стук колес, текущий за окном вагона среднерусский пейзаж. А затем – заросшую травой дорожку к дому, поздний ужин в столовой, где еще не сняты с мебели полотняные чехлы. Вспоминал, как отец на руках нес его, полусонного, из-за стола в постель.

По коридорчику торопливо проходит прислуга, из кухни слышится голос матери. Сейчас позовут к завтраку. Будет чай с душистой мятой, оладьи. Надо велеть кухарке нажарить побольше оладий. Он обмакнет румяный бок в сметану… Еще, еще. Откуда этот голод? И боль, уже привычная, словно ставшая частью его самого. И запах ладана, как в церкви на поминках.

Долматова будто осыпало ледяной крошкой – жизнь его давно уже составляли ночные переходы в грязи и снегу, огонь батарей, отчаяние русской катастрофы и разверстая перед ним могила. Детство, крахмальные простыни, залитый солнцем дачный дом с верандой – давнее счастье лишь привиделось в бреду. А может, это и есть смерть?

Он пошевелил пальцами ног, ощупал на себе одеяло, открыл глаза. Он лежал на кровати за ситцевой занавеской, откуда видна была часть комнаты казачьей избы. Печь с лежанкой, слепое окошко, темный образ с горящей лампадкой. Вот откуда этот сон – детство, переезд на дачу.

На нем была чистая рубаха, грудь стягивала холщовая повязка. Как он очутился здесь? Как давно лежит в беспамятстве? Рядом слышался стук и приглушенные женские голоса. Приподнявшись, он окликнул женщин, хлопочущих у стола, первым, таким диковатым вопросом:

– Где я?

Что-то упало, покатилось по полу. Прошумело рядом женское платье, в сумерках над ним склонилось бледное лицо.

– Вера?..

Молодая казачка смотрела на Долматова сияющим от слез и радости взглядом. Темные, гладко причесанные волосы обрамляли ее высокий гладкий лоб. Свежие и пухлые губы дрожали.

– Никак очнулся? Слава Владычице Пресвятой, заступнице благодатной, молитвами на Тя уповаем, – закутанная в пуховый платок старушка внесла и поставила у кровати огарок свечки. – Раз не помер, теперь скоро подымется.

Казачка налила в чашку теплое питье, поднесла Долматову. Руки ее, сильные, красивые, но загрубевшие от работы, напомнили ему руки няни, такие же добрые, натруженные, с переплетением голубоватых жилок.

– Пулей-то вас не сильно ранило, только задело, – поправляя на нем одеяло, сообщила молодка. – Три дни в беспамятстве лежали, огнем горели, бредили, всё звали кого-то. Бабушка было грешит – не жилец. А я одно: «Нельзя ему помирать»… А сама все плачу, плачу.

На его немой вопрос она пояснила:

– Я Маша. Марья Кирилловна. Помните, в Петрограде, вы нас с родителями от лихих людей спасли.

Долматов припомнил купца в мерлушковой шапке, его молодую жену. Когда это было, еще до войны? Да, март семнадцатого, отречение Государя. Петроград… Кто мог тогда знать, как быстро все покатится под гору. Временный комитет, большевики. Холодная глина под босыми ногами, расстрел.

– Как же вы, Мария Кирилловна? Ведь это опасно, вас могут арестовать.

Старуха вышла зачем-то в сени, а Марья Кирилловна села рядом. Стала вытирать его лицо прохладным полотенцем.

– Ничего. Хутор наш дальний, красных нет. А придут, мы вас в погребе спрячем. Бабушка рану вашу травкой лечила, заговор читала. Вот вы и ожили…

Сладкий покой – от травяного ли чая, от прикосновений ли нежных девичьих рук – давил на веки, туманил сознание. Но левый висок уже пульсировал, набухал тревогой. Раз не помер – живи, страдай, сражайся.

– А вы почему здесь, Маша? Где ваши родные?

– Тятеньку матросы в Петрограде в прорубь сбросили. Мы с маменькой в Ростов пошли, к бабушке. Обоз наш красные обстреляли… Только я и спаслась. Люди добрые помогли, – она улыбнулась сквозь слезы. – А как я вас нашла, так и обрадовалась…

Долматов с печалью смотрел в девичье лицо, освещенное дрожащим светом лампадки.

– Значит, вы теперь совсем одна?

– Только бабушка… да вот вы у меня на всем белом свете! – Маша положила голову ему на грудь, словно ища помощи и защиты. – Поправитесь, станем в Крым пробираться. Там, говорят, красных нет. Я для вас и одежу крестьянскую приготовила. Уж как хотите, а я вас не оставлю, Андрей Петрович…

Долматов поднял руку, провел ладонью по ее волосам. Она затихла. Слышно было, как тикают ходики на стене – снова дача, детство, мама только что пришла и перекрестила их на ночь. Они лежат в кроватках, малые дети. Завтра ждет их купанье в речке, рыбалка.

– Милый мой, хороший, – шептала Маша. – Одно мне теперь на свете счастье!

Лампа погасла, комната погрузилась во мрак. Слышно было, как вернулась старуха, тяжело опустилась перед иконами на молитву.

– Боже святый и во святых почиваяй, трисвятым гласом на небеси от Ангел воспеваемый, на земли от человек во святых Своих хвалимый…

Снова начинался жар. Дрожали солнечные блики на воде; неслись, катились обрывки бреда. Вот он идет вдоль берега, собирая в ладонь землянику. А вот уже по Вознесенскому проспекту в кадетской длинной шинели. И тут же молодой поручик скачет через парк, и девушка в летней шляпке падает на тропинке, рассыпая цветы. Смешались детские дачные дни и прогулки в усадьбе, катание на лодке по озеру и переправа через Дунай. А вот перекресток около моста, идет снег, тишина. Маленькая рука в черной перчатке доверчиво лежит на рукаве его шинели. Он смотрит в милое, печальное лицо, как умирающий смотрит в небо, ища ответа и спасения.

И вот он в госпитале, в комнатке под крышей. Перед ним стоит Вера Александровна, доверчиво запрокинув голову. Он склоняется к ней, слышит ее легкий вздох. Но он уже знает, что сейчас в дверь постучат и оборвут эту минуту счастья, украденную у войны.

– Не уходи! Не покидай меня, – взмолился он во сне.

И нежный, отдаленный шепот отвечал:

– Я здесь, родной мой. Я с тобой.

Вера была с ним, он чувствовал ее горячее дыхание на своих губах. Легкие волосы текли сквозь его пальцы. Страсть и биение их сердец соединялись в музыку, величественную и прекрасную. Под эту музыку разворачивалось в бесконечности огромное небо, полное звезд и планет. Он не мог дышать от счастья, от красоты этой картины, увиденной в глазах возлюбленной.

Слепящий луч осветил дорогу, удивительно гладкую и прямую. По ней неслись стеклянные блестящие капсулы автомобилей, и в одной из этих капсул Долматов увидел себя – в странной одежде, с обнаженными до предплечий руками. Он держал возле уха черную коробку не больше портсигара и что-то говорил в нее. Дорога проходила над мостом, и сверху виден был огромный каменный город.

В эту секунду ротмистр Долматов услышал собственный свой голос. «Смерти нет. Познав любовь, ты познаешь великий дух живой материи. И часть твоей души, принадлежащая другому человеку, останется навечно жить в движении облаков и звезд и в тайной памяти людей, которые придут на эту землю».

Он пробудился, услышав отдаленный шум дождя по крыше, и, приподнявшись на постели, окликнул:

– Вера?..

Вокруг был сумеречный свет и темные бревна сруба. Он лежал за занавеской в крестьянской избе, и купеческая дочка Маша, стиравшая в корыте белье, обернулась к нему с досадой.

– Нет здесь вашей Веры, Андрей Петрович. Бредили вы!

Накинув на голову платок, Маша подняла тяжелое корыто и вышла в сени.

Через день Долматов начал вставать. Старуха растопила баню, чтобы «смыть болезнь». Парить его, бить дубовым веником пришел глухой старик Егорыч.

После очистительного пара Долматов почувствовал себя почти здоровым. Марья Кирилловна каждый день меняла перевязку на его плече, и неглубокая рана стала затягиваться новой кожей. Он даже взялся выполнять кое-какую работу по дому, видя, что и старуха, и Маша рады этой помощи.

Долматов понимал – женщины надеются, что он останется с ними, защитником и кормильцем. Марья Кирилловна прислуживала ему истово и самоотверженно, и ротмистр иногда представлял, что эта несчастная девушка и в самом деле может стать ему близка. Но мысли эти держались недолго. После чудесного сна, в котором он увидел Веру, Долматов ощутил неожиданный в его положении покой. Он знал уже, что не станет прятаться в погребе или бежать за границу. Он положился на судьбу, которая вела его по своему неотвратимому пути. Он ждал, когда ему будет явлен очередной ее знак, и ждать случилось недолго.

Старуха за какой-то надобностью пошла на соседний хутор и вернулась встревоженная, молчаливая. Ночью, лежа без сна в постели, Долматов слышал ее торопливый шепот.

– В Стрешневку шла, гляжу – красные, те же, что в Усть-Лабинской. Вожака-то сразу признала. Страшный, толстомордый, зубы торчат, а глазки слепые, словно как землеройка. Будто и не человек крещеный. А при нем тот, коротконогий, рябой. Едут, скалятся. Мало, говорят, награбили в Стрешневке-то. Мол, понапрасну с печи поднялись. Мужики-то сказывали, они по всем окрестностям рыщут. А белые, слышно, неподалеку. И в Лебедином стоят казаки.

Андрей Петрович понял, что должен уходить завтра же утром. Он не хотел становиться причиной бедствий спасших его женщин и самому погибать позорно и бессмысленно. La Garde meurt mais ne se rend pas[28] – он вспомнил песенку, которую они кадетами разучивали в корпусе. «Нет, так просто я им не дамся. Надо идти к своим».

На другой же день, когда старуха с оказией уехала за сеном, а Марья Кирилловна ушла в хлев, Долматов поднялся, надел заботливо приготовленную для него зимнюю одежду, валенки. Маша вошла с дровами, когда он, стоя посреди избы, застегивал тулуп.

– Не знаю, как и благодарить вас, Мария Кирилловна. Спасибо вам за все. Храни вас Бог.

Маша все поняла. Бросив дрова возле печки, отвернулась, пряча глаза, полные слез. Прошептала почти беззвучно:

– Остались бы, Андрей Петрович… Слабые вы еще воевать.

Он не ответил. Застегнулся, перепоясался, надел шапку.

– Прощайте, Маша. Не поминайте лихом.

Долматов вышел из избы. День был ветреный, сырой. По обочинам и в овраге лежал еще грязный, ноздреватый снег, но дорога обнажилась черной избитой спиной, и в мартовском воздухе снова слышалось обещание весны, радости, новой жизни.

Маша выскочила, сунула ему узелок с какой-то провизией. Обняла, прижимаясь мокрым от слез лицом. Андрей поцеловал ее глаза.

Вороны прокричали, поднимаясь с крыши колокольни, и Долматов, закинув узелок за спину, пошел по дороге в направлении станицы Лебединая.

Глава 21

Старая фотография

Матвей, старший механик и заместитель Куликова, позвонил, когда Андрей ждал багажа в зале прилета. Голос парня звучал нервно, с нотами возмущения.

– Андрей Петрович, вы уже в Петербурге? Нас выселяют из гаража! Приехали пожарные, эмчеэсники, устроили полный разгром! Опечатали двери. Говорят, у нас проблемы с договором… Еще звонили из банка! Кажется, вы просрочили выплаты по кредиту.

Андрей на минуту заразился его паникой.

– Я все оплатил на прошлой неделе. Какие могут быть вопросы с договором?

– Не знаю! Они требуют очистить помещение в течение трех дней. Куда мы денем оборудование?

Кое-как успокоив механика, Куликов, не заезжая домой, отправился в гараж. Он, конечно, уже догадался, что выдворить его мастерскую с обжитого места приказал Мишель Теренс. После звонка владельцам бокса подозрения подтвердились.

– Андрей, мы хорошо к тебе относимся, но ты, похоже, связался с опасными людьми, – прямо сказал ему управляющий имуществом. – Возвращайся, когда решишь свои вопросы.

– Я это сделаю, не сомневайся, – ответил Андрей.

В гараже он застал разгром, растерянные механики ждали инструкций. Андрей попросил быстрей закончить срочные заказы, начал обзванивать клиентов.

– У нас катастрофа, а ты такой спокойный, – упрекнул его Матвей.

– Разве это катастрофа? Вернемся на прежнюю точку, я уже звонил, у них пустует соседний бокс. Просто нужно быстро разобраться с заказами. В банк я звонил, они потеряли платежки, но я уже выслал копии.

– Ничего не хочешь объяснить?

– Если бы я сам что-то понимал, – пожал плечами Андрей.

– А мне что делать?

– Собирайся.

Андрей и сам отправился в «офис» – подсобное помещение, где стоял компьютер и хранились договоры и налоговые отчеты за пять лет. Тут тоже все было перевернуто вверх дном. Его коллекция автомобильных моделей, книги, альбомы, записные книжки и толстые подшивки документов были сброшены с полок прямо на пол; повсюду видны были следы испачканных машинным маслом ботинок. Куликов подумал, что его надежды растоптаны вот так же неряшливо и грубо.

Он начал поднимать игрушечные автомобили – многие были сломаны – и складывать в коробку. В другую коробку отправились договоры. Наклонившись к альбому с фотографиями, Куликов случайно поднял глаза и в маленьком, запылившемся зеркале увидел ротмистра Долматова. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять – в зеркале, невесть откуда тут взявшемся, кажется, привезенном кем-то из механиков с дачи, отражается он сам.

Альбом раскрылся у него в руках, на пол слетела старая фотография, знакомая Андрею с детства. Он помнил, как мать показывала на белокурого мальчика в крестьянской одежде, стоящего на пороге бревенчатой избы, и говорила: «Это твой прадед, Андрей Андреевич. Тебя и назвали в честь него. Он был из крестьян, но смог получить образование, окончил летное училище. Погиб в последние дни войны, совсем молодой… Его сын, твой дедушка, видел отца только на фотокарточках».

Андрей никогда особенно не интересовался таким далеким прошлым, ему не приходило в голову спросить, как звали мать белокурого мальчика, которая держала его на коленях. Но теперь он сам знал ее имя. С высветленной временем карточки на него смотрела Маша Куликова.

Тем же вечером Андрей позвонил парижскому поверенному.

– Лев Эммануилович, у меня к вам просьба. Попросите княгиню Езерскую не выставлять машину на торги, подождать хотя бы две недели. Я говорил с одним клиентом, он известный коллекционер и занимает какую-то должность в Министерстве иностранных дел. Мне очень хочется сделать так, чтобы автомобиль вернулся в Россию. Чтобы «руссо-балт» стоял в музее… Мы попробуем что-нибудь предпринять. И еще… Помните, мы с вами были на кладбище Сент-Женевьев. Я видел там памятник княжны Веры Чернышевой. Помогите мне найти какую-нибудь информацию об этой девушке. Как и когда она оказалась в Париже? От чего умерла? Ведь где-то сохранились эти сведения? Можно поднять архивы? И, может быть, получится узнать, почему на памятнике значится другое имя. Андрей Петрович Долматов.

Чиж попросил повторить имя княжны, записал на бумажку.

– Как вы сказали, княжна Чернышева? Я, кажется, слышал эту фамилию. Что ж, постараюсь помочь… Но зачем это вам?

– Помните, я говорил, что встретил девушку, она уронила мне на голову цветочный горшок. Я должен найти ее. Это единственная зацепка.

– Андрей, в Париже четыре миллиона жителей! – всполошился Чиж. – Искать в огромном городе безымянную девицу, делать из этого raison d’кtre… Смысл жизни. Безнадежное дело!

– Мне кажется, она тоже из семьи русских эмигрантов. И может быть имеет отношение к Чернышевым.

– Хорошо! – наконец согласился Чиж. – Я поговорю с княгиней. Хотя ничего не могу обещать. Она до сих пор обижается на то, что вы уехали, не попрощавшись.

Глава 22

Тоска

К началу марта Ефим Щепкин начал уставать от революции, которая все пуще делалась похожей на германскую войну – с тяжелыми боями, артиллерийской стрельбой, с вороньим пиршеством над оскаленными тушами убитых лошадей. Лежали по обочинам, висели на столбах и человечьи трупы. Даже вода в колодцах смердела падалью, и ветер разносил дух мертвечины по всей степи.

На Кубани задержалась зима, и от долгих переходов по ледяной окровавленной каше крутило, ломило больную ногу. И на душе у Ефима было муторно, неспокойно. Куница помер от гнилой болезни. Кузьма Ильич, снова заросший сивым волосом, хоть и живой, а сделался мертвей лежащих вдоль дороги упокойников – таким сквозящим холодом тянуло из его беловатых, с черными зрачками, будто проеденных червями глаз. Подмечал Ефим, что нутро командира боле не принимает людской пищи. Редко когда похлебает супу, попьет молока с размоченным хлебцем. Кормился нетопырь белым порошком, взятым из захваченного под станцией Е-ской санитарного обоза.

От прочих людей Ефиму тоже делалось тошно. Поутру или в сумерках товарищи красноармейцы, ряженные в обноски и обмотки, бог весть куда бредущие по окаянной голой степи, по буграм да оврагам, казались ему бледной нежитью, вставшей из могил. Чтоб заговорить тоску, вспоминал он дубовые леса вокруг родной своей тульской деревни Косая Гора. Рассказывал товарищам про знатные грибные места, про тетеревиные токовища, про затоны на реке Воронке, где налимов брали голыми руками. Подробно описывал приметные тропки, заповедные пути, где еще мальчонкой бегал по ягоды. Казалось, если припомнит поворот у мшистого камня с прилипшим желтым листом, мостки через Вдовий ручей, болотистую тропу мимо березы с обломанной веткой, то суждено ему и тут, в степи, найти дорогу к обратной жизни.

– Вот места так места, – вздыхал он, не замечая, что раз за разом повторяет одно и то же. – Сколь ни ходил по свету, нету боле таких местов.

Тоска Ефима постепенно оформилась в решение бежать из караульного отряда имени Эразма Роттердамского. «Эх, кабы на свои места податься, – думал он, выполняя повседневную работу, ощипывая курицу или подбрасывая уголь в топку трофейной походной кухни, на которой варилась каша для питания бойцов. – Как бы оно придумать, чтоб незаметно утечь».

Окончательно понял он, что надо спасаться от Кузьмы Ильича и прочих товарищей, после ночевки в святой обители. Монахи сами по неразумию пустили красноармейцев на двор, выдали мешок картошки и сушеной рыбы на похлебку. Откуда-то взялся самогон. Бойцы наелись, отоспались в теплой трапезной, а на другой день, в отплату за гостеприимство Кузьма Ильич велел чернорясых переловить, связать и посадить в погреб, а настоятеля пытать, чтобы дознаться, где монахи прячут золото. Пока одноглазый Еремей готовился жечь толстопузого иерея раскаленной кочергой, командир, поевши порошка, читал перед бойцами идейные речи.

– Попы и монаси веками грабили народ, накопляя богатства в счет наших горестей и бедствий! Пришла им пора платить! Пусть не мешают нам строить новую жизнь. Красный террор действует против класса, обреченного на смерть самой историей! Будем жечь тебя, поп, пока не скажешь, где спрятал золото, политое народным потом!

Дрожащего настоятеля уже раздели догола и разложили на дровяных козлах. Ефим пошел со двора и не видал, что было дальше – только слышал, как священник взвыл изнутри пузатой утробы. Чтоб убраться подальше от казни, Ефим Щепкин забрел в надвратную часовню, пустую и темную. Там было жутко, неприютно. Иконы глядели из алтаря черными глазницами.

Ефим попробовал молиться, но в голову полезли срамные ругательства, будто черти нашептывали в уши. Он сплюнул на пол, махнул рукой и вышел из часовни. У лестницы на деревянную галдарейку ждал его незнакомый бородатый мужик в кудлатой шапке, с крепкими белыми зубами.

– Бежать надумал? – мужичок схватил Ефима за рукав. – Возьми меня, паря, в товарищи. Ты – Тула, я – Орел, считай, земляки. Абросим я, Решето по прозванию.

– Не выронишь помыслы-то наши, Решето? – засомневался Ефим.

– Жутко мне, Ефимка, средь здешних людей. Точит меня тоска. Инда новый грех на душу – попа в святых стенах убили. А ну, как есть тот свет? Разве же простится такое сквернавство? А как ты давеча зачал свои места расписывать, так и помнилось – будто окрест моей слободы.

Ефим заглянул в глаза Абросима и увидал там человечье, жалобное, страхом полное трепетанье. Сошлись на том, что побегут вместе. Осталось дождаться большого боя, когда раздадут к винтовкам патроны, а меж убитых и раненых не станут особливо разыскивать калеку да новобранца.

Глава 23

Усадьба

Это была идея Андрея – подъехать к дому на автомобиле. Осуществить ее оказалось не так-то просто, потребовалось разрешение Фонда и страховой компании, но ему пошли навстречу, бумаги были оформлены быстро, только автопогрузчик пришлось оплатить из своих денег.

Чиж, приехавший в Петербург по приглашению Езерской, долго не мог опомниться от удивления. Пришлось рассказать ему, что Андрей через своих постоянных клиентов вышел на представителей Исторического общества и Фонда возрождения русской усадьбы. Вместе они стали искать деньги, чтобы выкупить «руссо-балт» с парижского аукциона. Половину необходимой суммы собрали простые люди, коллекционеры и автомобилисты. Часть пожертвовала крупная государственная корпорация. Ее представители приобрели машину на аукционе и перевезли в Россию, чтобы затем передать в музей. Две недели Андрей с мастерами в гараже компании разбирал, чистил, полировал автомобиль. Он полностью отрегулировал двигатель и рулевые тяги, машина теперь послушно заводилась.

Он был порядком удивлен, когда начальник транспортного отдела корпорации вызвал его в свой кабинет, попросил рассказать о себе и в конце беседы предложил ему работу, место своего заместителя. Андрей и не рассчитывал на такой счастливый поворот судьбы.

Он, конечно, успел прочесть в Интернете о том, что парижская княгиня Езерская на собственные средства восстанавливает бывшую усадьбу Чернышевых, чтобы открыть в доме музей памяти героев Первой мировой войны, многие из которых затем примкнули к Добровольческой армии. Вокруг этой затеи по-прежнему шло немало споров. Можно ли считать героями белогвардейцев, участников Гражданской, которые сражались с собственным народом? Нет ли политической подкладки в этом обращении к давно забытой трагедии? Могут ли потомки эмигрантов, изгнанников революции, простить потомков победившего пролетариата, если их деды и прадеды были непримиримыми врагами? Какие новые высокие идеи могут объединить всех русских, которых разбросал по миру, отрезал от родины, лишил общей памяти и гордости страшный XX век?

На все эти вопросы княгиня Езерская отвечала с мягкой, сдержанной улыбкой, которую так хорошо помнил Андрей Куликов. Всем журналистам, историкам, эмигрантам, согласным и несогласным, она терпеливо объясняла: «У человека должен быть дом. Я благодарна Франции, я там родилась, выросла и прожила всю жизнь. Там есть дом, который я люблю. Но дом моей памяти здесь, в России».

От Петербурга до бывшей усадьбы Чернышевых «руссо-балт» провезли на платформе автопогрузчика, путь в триста километров преодолели за пять часов. Андрей с волнением ждал минуты, когда увидит усадьбу. Он так никому и не рассказал о своих видениях, хотя уже твердо знал, что в них есть смысл и предопределенность. Он знал, что в нем течет кровь его предка, ротмистра Андрея Петровича Долматова, на которого он так похож. И значит память о прогулках в усадебном парке, о встречах с Верой, о войне, о разлуке – вся эта ушедшая жизнь была записана в каких-то облачных книгах, которые пришлось листать ему, Андрею Куликову, с неизвестной пока что целью. Может быть, он так хотел хотя бы ненадолго вернуть «руссо-балт» в усадьбу лишь для того, чтобы наложить картину прошлого на ткань сегодняшнего дня, как соединяют два фотографических изображения. Возможно, это путешествие во времени поможет высечь искру смысла из всего, что с ним произошло за последние месяцы.

Лев Эммануилович, как и Андрей, впервые ехал в усадьбу Чернышевых, что не помешало ему по дороге провести лекцию по истории здешних мест, где тоже проживали когда-то его многочисленные родственники.

Когда у ворот парка машину выгрузили с платформы, Лев Эммануилович упросил Андрея разрешить ему сесть за руль – так ему хотелось поразить Елизавету Ивановну, которая ждала их, но пока еще ничего не знала про машину.

Быстро освоившись с педалями и ручкой переключения скоростей, Чиж помчался по дорожкам парка, энергично поворачивая руль, не выходя из роли краеведа и экскурсовода.

– Вот, Андрей Петрович, перед нами великолепная усадьба Чернышевых. Какие люди, какие судьбы… Помните, что говорил по этому поводу Цицерон? Как жалок человек, если память о древних событиях не связана для него с жизнью предков! Тот, кто не интересуется случившимся до своего рождения, навсегда остается младенцем… Кстати, забыл вас спросить, вы так и не нашли ту девушку?

Андрей покачал головой.

– Нет, не нашел.

– Я говорил вам, это безнадежно. Кстати, у княгини есть внучка, очаровательная молодая особа…

Андрей не слушал, он уже видел между деревьями белый двухэтажный дом, который так часто представлялся ему в видениях и снах. Вот крыша с каминными трубами, белые переплеты окон, колонны фасада, обращенного к озеру. Автомобиль миновал каменный мостик и подъехал к крыльцу. Навстречу им по ступеням уже спускалась княгиня Езерская. Она всплеснула руками, изумленно глядя на подъехавшую машину. Чиж салютовал ей, приложив ладонь к своей кепке:

– Голубушка Елизавета Ивановна, здравствуйте!

– Это же мой автомобиль!

Княгиня растерянно и радостно оглядывала машину, осторожно касалась ее, словно встретила давно потерянного друга.

– Наш Андрей Петрович сотворил настоящее чудо, – заявил Чиж. – Благодаря ему Фонд возрождения русской усадьбы выкупил «руссо-балт», чтобы передать вашему музею! Я, признаться, тоже принял посильное участие… Поднял свои родственные связи. Помог в сборе денег.

Езерская смотрела на Андрея со слезами на глазах.

– Это и правда чудо, Андрей Петрович! Если бы вы знали, как это важно для меня! Ведь это память о моем отце.

– Ее девичья фамилия фон Ливен, – негромко сообщил Андрею Чиж. – Ирина Александровна Чернышева вышла замуж за барона фон Ливена…

– Барон ваш отец? – изумился Андрей. Он вдруг решил признаться. – Елизавета Ивановна, со мной происходят странные вещи. Мне кажется, я видел этот парк и дом…

– Когда?

– Сто лет назад. А еще я любил девушку… Которую совсем недавно я встретил в Париже.

Езерская смотрела на него без улыбки, пытливо и задумчиво.

– Андрей Петрович, я давно должна была рассказать вам, почему хотела, чтобы машину оценили именно вы. Ваша фотография в журнале попалась мне случайно. И я была поражена вашим сходством с одним человеком… Которого помнили в нашей семье. Вы очень похожи…

– На ротмистра Долматова? – догадался Андрей.

Княгиня улыбнулась.

– Пойдемте в дом. Я хочу, чтобы вы прочли одну небольшую повесть. Это записки моего отца.

В помещениях усадьбы ремонтные работы начались совсем недавно. Но в небольшой подсобной комнатке был сервирован чай. Лев Эммануилович тут же сел к столу, аппетитно захрустел печеньем. Езерская достала и передала Андрею переплетенную в картон тетрадь. Пожелтелые страницы были исписаны твердым, колючим почерком. По-русски, но в правилах старинной орфографии – с твердыми знаками в конце слов, с отличным от сегодняшнего написанием некоторых букв.

Куликов прочел вступление, в котором объяснялось, когда и для чего барон фон Ливен взялся за воспоминания о Ледяном походе – в 1968 году его пригласили выступить на юбилейной конференции первопоходников. И хотя этот эпизод Гражданской войны подробно был описан в воспоминаниях многих участников, пожилой свидетель тех событий счел своим долгом напомнить о павших героях, имена которых оказались забыты.

Глава 24

Ледяной поход

Записки барона фон Ливена

В ноябре 1917 я бежал из Петрограда с фальшивыми документами. Прапорщик Крыленко, поставленный большевиками на должность Верховного главнокомандующего, молниеносно разваливал внешний фронт по линии немецкого наступления. При этом укреплялись внутренние резервы, собранные из запасных частей, идейных фабричных, армейских дезертиров и прочего сброда. Эти особые войска, сформированные Керенским в период агонии его недолгой власти для борьбы против атамана Каледина, затем были умело распропагандированы большевиками и поставлены под красные знамена. Из них и родилась та самая непобедимая Красная армия, которая нынче воспета в советских песнях и поэмах. В чем преуспела власть Совдепии, так это в создании выгодной ей исторической легенды.

У нас отнят был даже день 10 февраля, который в Советском Союзе стал воинским праздником и отмечается по новому стилю 23 числа. В те дни Добровольческая армия получила имя Белой гвардии и выступила в Ледяной поход на Кубань. Большевики же в феврале 1918 готовили отнюдь не славу, а национальный позор России – акт капитуляции в войне.

Впрочем, воспоминания и наших офицеров так же полны вранья и сказок. Правда же одна. Русская анархия рождена была из нашей распри, вскормлена алчностью и честолюбием либеральных болтунов, усевшихся в Зимнем дворце после отречения императора. Тогда, в 1917 году, на краю очевидной пропасти в этих кругах продолжалась запойная либеральная болтовня, чувствительные речи о народе, о «святой Руси», о свободе печати, о женском вопросе и прочая глупость. Они до рвотных судорог спорили, как им обустроить Россию, а тем временем самые безжалостные, самые безбожные силы объединялись в крепкий кулак, который раздавил наши судьбы, как кухарка давит тараканов.

Путь мой лежал через Киев, где оказался я в ноябре 1917 года, и недолгое время я был приписан к 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, которой командовал генерал Богаевский. Бесславный ее конец описан другими участниками тех событий. Украинская полушляхта, вечные предатели России, сыграла немалую роль в нашем поражении. Большевистская власть укреплялась кровью и щедрыми посулами, которые не собиралась исполнять. Обманутый народ, руководимый мерзавцами и фанатиками, встал на защиту своих же палачей.

В Киеве я встретил Ирину, мою будущую жену, которую любил уже давно и, как мне казалось, безнадежно. Многие из либерального лагеря бежали за границу, надеясь пересидеть большевистскую смуту. Я же от отчаяния решил отправиться на Дон вслед за Богаевским. Земля горела под ногами, одной надеждой казалось создание Добровольческой армии. Мы наивно пытались повернуть маховик Истории вспять.

Вместе с малочисленным отрядом Богаевского Новый 1918 год я встретил в Ростове. Боестолкновения большевистских банд и казачьих отрядов уже перерастали в кровопролитную войну с применением артиллерии. События катились стремительно. В городах, занятых Советами, начинался красный террор. Уже пошли расстрелы дворянства, духовенства, офицеров и их семей, которые позже станут массовыми. Мы понимали, что красную гидру задушить может лишь объединение всех здравомыслящих сил. Но их-то почти не осталось. Кровоточащую, обессиленную, лежащую в тифозном бреду империю рвали на части ото всех границ, словно древнюю мученицу, приговоренную к казни через четвертование.

На Ростов и Новочеркасск наступали прираставшие численностью красные силы. Для всеобщей справедливости большевики обещали солдатам раздать плодородные кубанские земли, и бывшие дезертиры охотно шли грабить казачество с «Интернационалом» вместо походного марша. Наши силы были разобщены. В начале февраля мы оставили Ростов и пошли на Екатеринодар для соединения с отрядами атамана Каледина. Первый Кубанский поход Добровольческой армии! Но войска наши можно было назвать армией разве что в насмешку. Нас было не более четырех тысяч офицеров, юнкеров, кадетов и студентов, кое-как обученных и не обстрелянных. Ударную силу могли составлять только Корниловский и Георгиевский полки, три офицерских батальона и кавалерийский дивизион. Прикрытие огнем осуществляли две артиллерийские батареи, составленные преимущественно из юнкеров артиллерийских училищ.

Штаб Богаевского, к которому был прикомандирован и я, уничтожив все канцелярские описи и погрузив кое-какие вещи на два штабных автомобиля «руссо-балт», выступили из Ростова 9 февраля. За нами шел обоз, который составляли санитарные кареты, подводы со снарядами и провиантом. Были и гражданские повозки с беженцами. Помню еврейскую семью – старик в черной шляпе, его жена, две дочери и слепой юноша-скрипач. Помню телегу, тяжело нагруженную домашним скарбом, везшую какие-то узлы, корзины, стулья и даже, кажется, зеркальный шкаф. Помню полкового священника, который распоряжался раздачей хлеба. Доведенные до предела отчаяния, гонимые, преданные своим народом, мы шли неведомо куда, чтобы продолжить бороться за спасение поруганной, истерзанной Родины.

Это был грандиозный обвал всего устройства русской жизни. Мы шли все вместе, не различая ни классов, ни сословий, ни языка, ни веры. Но каждый, кто чувствовал себя русским человеком, был с нами. За Россию, во имя России… Словно огонь и камни в катящейся лаве, в эти дни на русской земле смешались добро и зло, ложь и правда, жертвы и палачи. Ужас гнал людей в ледяную степь, словно в память о Великом переселении народов. И каждый мыслящий человек на нашей стороне разлома искал ответа на один вопрос: «Отче, за что наказуешь детей своих?» Мы еще надеялись, верили и молились. Но этот путь для лучших из нас стал последним. Его назовут Ледяным походом.

В первые же дни пути наши автомобили, попав в глубокий снег, застряли и никакие усилия не помогли их освободить. К тому же топливо было на исходе, и машины пришлось бросить. Шли пешком, пока не удалось отбить лошадей. Мы продвигались по мерзлой степи от станицы к станице, везде встречая красные банды. Была окончательно потеряна надежда взять контроль над железной дорогой. На станции Е-ской большевики захватили предназначенный нам груз снарядов.

Путь наш пролегал мертвой петлей, которую после вычертят на картах как знак бесконечности. К началу марта мы узнали, что казаками оставлен Екатеринодар. Известие о том, что большевики подписали позорный сепаратный мир, прибавило нам горечи, ожесточения и храбрости. Не было иного выхода, как идти на штурм Екатеринодара, где засели красные комиссары Автономов и Сорокин с армией в двадцать тысяч штыков. А наше пополнение составили только два небольших офицерских отряда, присоединившихся к нам у станицы Лебединая.

События тех недель частично стерлись из моей памяти, частично перемешались с поздними обстоятельствами службы в осажденном Крыму, но тот день Ледяного похода я помню довольно отчетливо. Возможно оттого, что фатальная предрешенность судьбы, в которую я верил и прежде, исполнилась на моих глазах. Тогда же я окончательно утвердился в мысли, что люди служат пешками в игре могущественных высших сил и постичь конечный замысел нам не дозволено, по крайней мере в этой жизни.

В день выступления, 15 марта, всю ночь лил дождь, но утром установилась ясная погода. Мы вышли из станицы, не зная, когда еще предстоит ночевать под крышами, в тепле – до Екатеринодара было два дня пути. Впереди шел авангард – дозорные текинцы на лошадях, пеший офицерский полк под командой генерала Маркова. За отрядом офицеров тянулся обоз – санитарные повозки с ранеными, телеги с гражданскими. Генерал Алексеев вез сундук с армейской казной, при нем состояла конная охрана. Рядом с телегами пешком шли юнкеры и студенты. В арьергарде – наш Партизанский полк под командой Богаевского. Две пожарные телеги тащили легкую пушку и ящики с боеприпасами.

С утра светило солнце, но часам к десяти погода неожиданно резко испортилась. С неба хлынули потоки холодной воды, которая пропитывала насквозь шинели, текла острыми струйками за воротник. Движение наше замедлилось. Усталые лошади скользили и вязли на глинистой дороге, люди тяжело волочили ноги в разбухших сапогах, облепленных грязью. К полудню задул степной ветер, посыпал снег, началась пурга. Затем ударил сильный, двадцатиградусный мороз. Промокшие шинели обледенели, мы стучали зубами от холода, помню, мои усы и волосы под башлыком покрылись ледяными сосульками. Раненые уже не стонали. Мы штыками освобождали их от ледяной корки, но многих уже нельзя было спасти. Было чувство, будто сама природа хотела помешать этой братоубийственной войне. Но выхода не было. Мы шли и шли по кубанской степи. По сплошному царству ледяной воды и жидкой грязи. Там, у переправы через небольшой приток реки Кубани, я встретил своего давнего товарища, штабс-ротмистра Андрея Петровича Долматова.

Купеческий возок покосился под грузом поклажи. Хозяин и двое добровольцев в студенческих тужурках пытались приподнять заднюю грядку и поставить на место отскочившее колесо. Мохнатый мерин, запряженный в жидовскую бричку, наткнулся боком на возок, присел, метнулся в сторону, натянув постромки. Долматов словно в медленном сне видел, как с брички падают заледеневшие узлы, лампа с абажуром, скрипичный футляр. Пешие добровольцы обходили затор, но телегам пришлось остановить движение. Звучали ругательства. Слепой юноша пронзительно кричал и ощупывал тонкими пальцами мерзлую глину. Долматов соскочил с коня, поднял и отдал скрипачу футляр. Тот прижал его к своей обвязанной дырявой шалью груди, словно нянчил ребенка.

Впереди виднелся уже поворот небольшой реки, окруженной зарослями орешника. Оттуда слышались винтовочные выстрелы, вызвавшие суету в обозе.

– Сестра, кто это стреляет? Почему обоз стал? Сестра! – окликал с телеги раненый.

– Красные впереди. Ничего, миленький, не бойся, – отвечал женский голос.

– Женя! Женя! Застрели меня! Женя, я прошу тебя, застрели меня! – кричали из другой санитарной повозки.

Выстрелы раздались совсем близко. Отупевшие от холода и страха юнкеры бросились бежать, натыкаясь друг на друга, на телеги и вещи. Из арьергарда прискакал закутанный в башлык офицер на белой в яблоках лошади. Он чуть не наехал на купца и помогающих ему добровольцев. Хрипло и грубо выругался.

– Не армия, погорелый театр! Чего застрял, ватнозадый? Проезжай!

– Колесо слетело, ваше благородие…

– А куда ты столько добра навалил?

– Так имущество… Годами наживали.

– Сбросить вещи! – коротко приказал офицер, и студенты с готовностью начали скидывать с возка узлы и сундуки. Толстый купец поймал офицера за стремя.

– Помилосердствуйте, ваше высокоблагородие! Имущество! От красных спасаемся!

Долматов вглядывался в знакомую фигуру офицера. Особая, надменная посадка в седле, хрипловатый резкий голос – он не мог ошибиться. Всадник развернул лошадь.

– На что тебе в аду сундуки? Там своего топлива хватает!

– Иван Карлович? – окликнул Долматов.

Офицер быстро взглянул в его сторону, натянул поводья, узнал. Соскочил с лошади и застыл, глядя в лицо Долматову. Из-под заиндевелого башлыка, из-под светлых бровей, покрытых инеем, смотрели растерянно голубые глаза, теперь казавшиеся теплыми от внезапной душевной боли. Андрей Петрович знал, что фон Ливену, как и ему, на мгновение пригрезился солнечный день, берег озера, пикник офицеров. Две девушки в летних кисейных платьях, взволнованная радость влюбленности. Как, для чего неведомая сила отняла у них обещание счастья и бросила на гибель в ледяную степь?

Офицеры крепко, по-братски, обнялись. Ливен сообщил, что идет с отрядом Богаевского, Долматов кратко рассказал о бое у станции Е-ской, о ранении и случайном спасении.

– Присоединился к частям три дня назад, в Лебединой.

Лошадей распрягли, застрявшую телегу оттащили в сторону, обоз медленно тронулся. Купец с женой остались хлопотать над своими узлами. От реки снова раздались выстрелы, по обозу прошла перекличка. Долматов и фон Ливен направили коней к головным частям.

Холод пронизывал до костей, пахло вечерней сыростью из лощины. Напитанная дождем и подтаявшим снегом речка быстро несла свои мутные воды. Передовой отряд офицеров стоял в раздумье у разрушенного моста.

– Ваше превосходительство, лазутчиков споймали! – крикнул, подъезжая, дозорный казак. – В кустах сидели, шаромыжники, с винтовками…

Подвели двух людей в обтрепанной, промокшей одежде. Один, с черной курчавой бородой, в кудлатой шапке, стоял с обреченным видом, глядя в землю. Другой, хромой, кривобокий, в полинялой солдатской шинели, поглядывал на офицеров с притворным испугом. Казак толкнул его в спину прикладом, он затараторил с лакейской угодливостью, проглатывая слова:

– Братцы, да какие ж мы лазутчики! Ваше благородие! Я инвалид, на австрийском фронте раненный, братцы! Я газами отравленный, ваше превосходительство!.. Сами от красных бежим!

– Откуда бежите? Кто вас распустил, дезертиры?! – оглянувшись на генерала, гаркнул казачий есаул. – Где ж вы, сиволапые, винтовки взяли?

Долматов смотрел в лицо мужичка, одутловатое и серое, как очищенная картофелина. Тот тревожно поводил округлыми, смышлеными глазами. Тьмы и тьмы таких же дезертиров теперь блуждали по улицам русских городов, лежали на папертях, плясали в кабаках. Быстро же они, солдаты из народной сказки, обратились в бесовских прислужников. Или им все одно, какой правде служить – лишь бы чуять за хозяином силу? Что она, кто она, эта новая сила?.. Андрей Петрович вспомнил, что уже однажды думал эту мысль и где-то видел уже это лицо-картофелину, всё составленное из окружностей.

Корнилов, поеживаясь от сырого ветра, проговорил негромко:

– Пусть зайдут в воду… Посмотрим, есть ли брод.

Лазутчиков подтолкнули к воде.

– Да как же, ваши благородия, – заныл, запричитал хромой. – Вода-то ледяная! Мы ж тут околеем! Разве креста на вас нет?..

Штабс-ротмистр вспомнил имя солдата – Ефим. Ефим Щепкин. «Тульские мы…» Где они встречались, отчего запомнились лицо и имя? Австрийский фронт? Госпиталь? Рига? Новочеркасск?

Мужик с курчавой бородой обреченно шагнул с глинистого берега в воду, ломая невидимую корку едва намерзшего льда. «Какие там, на другом берегу, густые заросли лозы и камышей, – мельком подумал Долматов. – Как просто спрятаться, даже большому отряду». Хромой все вертелся, скулил как ушибленный пес:

– Да что ж это, ваши благородия! Братья-казачки! Вместе же кровь проливали… За царя и отечество!

Фон Ливен соскочил с лошади, наставил на солдата револьвер.

– Сказано тебе, каналья, – в воду!

Долматов испытал странное чувство, будто с ним уже происходило все то, что повторялось в эту минуту. Как солнечный просвет в облаках, перед ним вдруг развернулась картина прошлого – ясный день, берег озера. Солдат, офицер, револьвер в протянутой руке. Нет, кажется, в тот раз был браунинг.

Что это за игла, которая насквозь прошила время, чтобы вновь поставить друг против друга двух ничем не связанных людей, судьба которых отчего-то вновь соединялась с жизнью ротмистра Долматова? Чью волю исполнял каждый из них? Притворно простодушное лицо Ефима внезапно покривилось, вытянулось в морду, заросшую сивым волосом. «Узнал, запомнил, – понял вдруг Долматов. – И не простил. И вот отсюда, из семян обиды и тысячи таких обид, которые мы совершили вольно и невольно, и родился весь этот хаос».

Записки барона фон Ливена

Мысль, как и чувство, материальна. Из наших чувств и мыслей составляется поток энергии, который может созидать и сокрушать Вселенную. Мы связаны единым полем страхов, вожделений, ненависти и любви. Из нашего страха рождаются духи войны, наша ненависть пробуждает стихийные разрушения. Упорядочить мир может только терпение, верность и доблесть. Озарить его гармонией может только любовь.

История перемолола нас в жерновах страданий, но там, в кубанской степи, на дне оврага у мутной речки, мне открылись вещи, которые до сих пор составляют мой символ веры и оправдание жизни. Мир не стоит без праведника, способного возвыситься над человеческими слабостями и показать другим пример душевной твердости. И прежде и после я встречал людей великодушных, честных, верных слову. Но штабс-ротмистр Долматов, спасший мою жизнь ценой своей жизни, навсегда останется для меня образцом доблестного и деятельного воина, истинного рыцаря, которые еще существовали в те времена. Теперь, когда на смену аристократии пришла власть денег, а вместо Бога и царя людьми стала править банкнота, верность своему слову почитается наивной и вызывает лишь насмешку. Для нас же кодекс чести был и останется единственным точным мерилом качества человеческой души.

Обоз наш, двигавшийся на Екатеринодар, задержала разрушенная переправа. Были пойманы два вражеских лазутчика и направлены в воду для поисков брода. Мы не заметили, как под прикрытием кустов к противному берегу подошел красный отряд. Как только пленные оказались на середине речки, раздались взрывы. Начался артиллерийский обстрел нашего беззащитного на открытом холме обоза. Гражданские, а с ними и студенческий батальон бросились кто куда, полезли под телеги. Красные подтащили к самому берегу пулемет и начали поливать обоз сплошным огнем.

Помню, как в ледяном воздухе громко звучали разрывы шрапнели, как плыли над оврагом бело-розовые облака от взрывов. Снаряд попал в телегу с ранеными, бились на земле упавшие лошади. Началась паника, слышались беспорядочные крики. Это была самая гибельная минута нерешительности, когда требуется организовать отступление или принять бой, но командиры не отдавали приказа. Мы не знали численности отряда противника, к тому же перед нами лежала водная преграда.

Помню, как, пытаясь защитить раненых, отец Вадим в своей черной рясе встал на берегу и закричал на другую сторону:

– Опомнитесь! Что творите вы?! Мы – один народ, одна вера, одна душа!.. Где брат убивает брата, там нет Бога!

Батюшку срезала пулеметная очередь. Нужно сказать, что простые, малообразованные священники проявляли тогда истинные чудеса христианского мученичества. Духовенство истреблялось с особой лихостью теми же рабочими и крестьянами, которые прежде заполняли церкви по праздникам.

Нас расстреливали почти в упор, всех ожидала гибель. Но вдруг я услышал за спиной полковой горн. К реке скакал галопом отряд – это Долматов поднял кавалеристов в атаку. Отчаянный рейд, который в условиях новой войны казался утопией, тогда спас всех нас от неминуемой гибели.

Конница бросилась в воду, я на своей лошади последовал за ними, увлеченный горячечным и вполне безнадежным предприятием. Лошади чудом перескочили речку, только немногие увязли копытами в иле. Пулемет замолчал. Небольшой, как стало понятно на том берегу, отряд красных был разбит за считаные минуты. В пылу атаки догоняли, добивали врага. Лошадь подо мной пала. Долматов тоже соскочил с коня. У меня в револьвере кончились патроны. Рубили шашками, сражались врукопашную.

За суетой боя мы позабыли наших лазутчиков, которые тоже выбрались на другой берег и примкнули к вражескому отряду.

– Иван Карлович! – услышал я крик Долматова и, обернувшись, увидел одного из лазутчиков, хромого мужика с круглой головой, который целился прямо в меня из винтовки. Взгляд своего убийцы, полный ужаса и тоски, я помню до сих пор.

Но пуля, предназначенная мне, досталась моему товарищу. По случайности или намеренно он успел заслонить меня, не знаю. Но свято помню, что ему я обязан жизнью. Я перезарядил револьвер и выстрелил. Шапка упала с круглой головы мужика, на лице его выразилось еще большее изумление. Истинно, враги наши не ведали, что творят. Никто не сказал им, что невозможно добыть земной рай через смерть, предательство и кровавый хаос.

Андрей Петрович Долматов умер на моих руках. Бой кончился. Он лежал на земле, я держал его голову.

– У меня будет к вам просьба, Иван Карлович, – сказал он очень спокойно, с трудом расстегивая шинель и вынимая спрятанное на груди запечатанное письмо. – Прошу вас, разыщите Веру Александровну. Передайте ей. Они должны быть на пути в Париж…

Мы похоронили героев в ближайшей станице, на деревенском кладбище. Не было времени делать надписи, воткнули только в землю один на всех убитых деревянный крест. Они дрались мужественно и самоотверженно и погибли как скромные герои, истинные рыцари. Корнилов, который тоже будет убит снарядом в ближайшие дни, прочел над могилой короткую речь. Помню одну только фразу: «Молитесь за Россию».

Глава 25

Чужбина

Обосновались в Париже, где Терещенко заблаговременно, еще перед войной, выстроил комфортабельный дом, оснащенный лифтами, электрической вентиляцией, телефонной связью. Квартиры, выходящие окнами на бульвар, сдавались жильцам. Богато обставленные апартаменты, занимавшие три этажа и смотревшие во внутренний дворик, стали для княжны Ирины золотой клеткой. Здесь она бродила из комнаты в комнату, безучастная ко всему, будто омертвевшая. Только привычка заставляла ее каждое утро подниматься с постели, причесываться, одеваться. По привычке она пила кофе, обедала, отвечала на вопросы Михаила Ивановича, всегда одинаковые. Механически выполняла обязанности хозяйки – заказывала блюда к обеду и ужину, принимала нечастых гостей. Она почти не видела Парижа, лишь изредка соглашалась прокатиться в экипаже по Булонскому лесу. И всякий раз ей хотелось скорее возвратиться домой, закрыться в своей комнате и обхватить руками голову, спрашивая себя: «Неужели это и есть моя жизнь?»

Михаил Иванович, по-своему неглупый человек, смотрел на ее затворничество с пониманием. Своим французским компаньонам он потихоньку объяснял, что жена его перенесла тяжелые утраты, и уповал на время, которое залечит раны. Впрочем, он и сам сделался скрытен, беспокоен и подвержен мрачным состояниям, хотя старался не показывать этого на людях. Он теперь много ездил по коммерческим делам, не оставляя занятий политикой. В Лондоне на паях с Милюковым издавал журнал на английском языке «The New Russia». В Берлин отсылал статьи и деньги для эмигрантской газеты «Руль». Ходил на встречи эмигрантских кружков – всех этих освободительных комитетов, союзов, обществ, где бесконечно обсуждались способы спасения России, один фантастичнее другого.

Ирина раз или два посещала с ним эти встречи. Слушая желчные речи бывших членов Государственной думы, участников Выборгского воззвания, кадетов, эсэров, учредителей Партии народной свободы, она все отчетливей понимала, что должна похоронить свои надежды на возвращение домой. Она видела то, чего не могли постичь эти ораторы, исполненные внешней значительности. То, чем они продолжали жить в эмиграции, давно уже кануло в невозвратное прошлое.

В ноябре 1920 года Врангель дал приказ своим частям погрузиться на корабли и покинуть Крым. Русские газеты перепечатали речь, которую командующий произнес на Графской пристани в Севастополе. «Оставленная всем миром обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга. Мы вправе требовать помощи от тех, за общее дело которых мы принесли столько жертв, от тех, кто своей свободой и самой жизнью обязан этим жертвам…»

Терещенко заявил, что предвидел это, и начал втайне налаживать связи с новым советским правительством. «В конце концов, там тоже есть здравомыслящие люди». Он перестал бывать в эмигрантских кругах, завел коммерческие предприятия с американцами, нанял французскую секретаршу, изящную и веселую. Ездил с ней на зимний спорт.

Ирина не ревновала. Она понимала, что по-прежнему слишком много значит для Михаила Ивановича, он продолжал желать ее даже с большей страстью, чем прежде. Ему требовалось заполучить ее всю, навечно, в полное владение. Поверенные вели бракоразводный процесс с его законной супругой – он хотел забрать у нее детей и, кажется, добился толку. При гостях, французских и английских коммерсантах, он не забывал упомянуть, что Ирина принадлежит к древнему боярскому роду, ведущему свое начало от государева стольника и родной сестры Ивана Даниловича Калиты.

– И как вы меня ни убеждайте, господа, я буду стоять на своем: русская женщина есть самое великолепное существо на свете, – говорил он, поднося к губам и целуя ладонь Ирины. – Да, парижанки умеют подать себя. Итальянки – сладостны, испанки – пронзительны. Англичанки – остроумны, немки – знатные хозяйки. Но все это, и еще намного больше, соединяет в себе русская женщина. И никто не сравнится с ней в любви и терпении.

В эти минуты Ирина чувствовала ненависть к Терещенко, которому вечно нужно было врать, бахвалиться, хватать от жизни все, что только можно схватить и присвоить. Она с улыбкой отнимала руку и поднималась из-за стола.

– Распоряжусь подать кофе, – говорила она спокойно, а в спальне подходила к зеркалу и била целованной рукой по своим щекам, проклиная свою слабость, свою ошибку, постыдные уступки совести.

Жизнь в эти минуты казалась ей так мучительна, что хотелось громко закричать или выпрыгнуть из окна и одним ударом о мостовую прекратить страдания. Но вместо этого приходилось снова идти к гостям, разливать чай из самовара и слушать любезности. И не было в мире ни одной души, которой княжна Ирина могла бы рассказать о своей такой обыкновенной среди эмигрантов житейской драме.

На Страстной неделе Михаил Иванович уехал в Швейцарию. Бульвары словно покрылись розовым дымом – цвели каштаны, начиналась весна. Ирина держала пост, ходила к Николаю Угоднику. На отпевании какой-то старушки встретила Василия Григорьевича, соседа по имению, который ухаживал за ней тем последним мирным летом 1914 года. Оказалось, и он тут, в Париже, жил на соседней улице. Читалась в этом горькая насмешка судьбы. Белокурый юноша сделался почти стариком – обрюзгшим, лысым. Он теперь носил очки, сломанная дужка которых перевязана была загрязнившейся резинкой. Только вспыхнувшее на минуту прежнее, сентиментально-восторженное выражение его близоруких глаз заставило Ирину согласиться пойти с ним в русский ресторан.

Это было дешевое, нечистое место. Крикливые интерьеры, пестро расписанные стены, лиловые диваны с желтыми подушками. Половые в кумачовых рубахах мелькали перед глазами, цыган пиликал на скрипке. Говорить было почти невозможно, но Василий Григорьевич здесь чувствовал себя как дома. Он заказал водки, перестал прятать под рукава обтрепанные манжеты сорочки.

От спертого прокуренного воздуха разболелась голова. Ирина все хотела распрощаться, но ее удерживала мысль о том, что этот ставший по-лакейски развязным человечек помнит дорожки парка, освещенные полдневным солнцем, и берег озера, и дом с колоннами. И если она сейчас уйдет, эта нитка общей памяти оборвется навсегда.

Спутник ее рассказывал про важного генерала, у которого он служил секретарем, записывая воспоминания. Генералу этому обещали место при военной академии, он должен был преподавать баллистику, но место все не выходило, и деньги кончались, и Василий Григорьевич служил уже совсем бесплатно, за еду и комнату, которую ему предоставляла супруга генерала, державшая пансион.

Затем он начал говорить пьяные комплименты, попытался обнять Ирину. Она поднялась. Он пошел провожать. На улице протрезвел, извинился.

– Я ведь окончил с отличием Санкт-Петербургский университет, имею золотую медаль. Занимался научной работой, хотел преподавать. Социология, общественные формации. Спенсер, Зомбарт, Маркс. Кто бы подумал, что красные решатся осуществить на практике этот жуткий эксперимент? Знаете, я был в Петрограде до конца восемнадцатого года. Жил вблизи Петропавловской крепости. Было невозможно спать, каждую ночь слышалась стрельба. Мы знали, что это расстрелы, что завтра могут прийти по нашу душу.

По бульварам неспешно двигалась нарядная гуляющая публика. Вечерний весенний Париж по-прежнему пленял очарованием. Столица мира, законодатель мод сверкал огнями, улыбками и щиколотками юных девушек, надевших смелые юбки, обрезавших косы. Здесь никто не хотел вспоминать агонию недавней сокрушительной войны, не помнил Марны и Вердена, газовых атак, разрушенных соборов. Им не было дела до своих покойников, что уж говорить про чужих?

– Вы помните легенду о Вавилонской башне? – спросил вдруг Василий Григорьевич, протирая очки. – Бог наказал людей, разделив языки, отняв у них умение понимать друг друга. Я думаю, эта притча о нас. О России. Мы считались одним народом, но говорили и думали на разных языках.

– Я согласна с вами, мы мало знали свой народ, – проговорила Ирина.

– Да, да! Нам говорили, что простые люди терпеливы, послушны, богомольны. Что они любят царя. А теперь они скинули и царя, и кресты с церквей. Теперь там повсюду новый, собачий язык. «Ревком», «ВэЧэКа», «Моссельпром». И новые поэты, ученые и журналисты, научившиеся изъясняться на этом лающем наречии… Когда я думаю об этом… Мне кажется иногда, что я схожу с ума.

Они уже подошли к дому. Василий Григорьевич спохватился, что ничего не спросил о жизни Ирины.

– Вы, наверное, замужем? Как поживают ваша матушка, сестрица? Они тоже здесь?

– Все они умерли.

Он вздохнул.

– Ну, может, так-то и лучше. Иногда завидуешь мертвым. В Крыму я столько насмотрелся смертей, что начал относиться ко всему философски.

– Вы тоже были в Крыму?

Ирина живо вспомнила бронепоезд с литерным вагоном, красные отряды, обстрел. Прибытие в Одессу. Тогда Михаил Иванович проявил новые чудеса предприимчивости. Принял участие в совещании Конституционно-демократической партии в Гаспре, был даже выбран министром Крымского краевого правительства. Но повернуть вспять время невозможно. Скоро ветер истории погнал их дальше по Европе. Сицилия, Неаполь, Марсель. Париж.

– Как же-с, оттуда и спасался вместе с врангелевцами, – сообщил Василий Григорьевич. – Успел даже, представьте, послужить писарем в бывшем доблестном конной гвардии полку.

– В Конном полку служил наш кузен, Алеша Репнин. Он умер от раны в госпитале. А еще Андрей Петрович Долматов, штабс-ротмистр. Он был обручен с моей сестрой.

– Да, я помню Долматова, прекрасно помню – он ведь бывал у вас в доме тогда, в четырнадцатом году. Герой. Погиб на Кубани. Мне говорил о нем полковник фон Ливен. Тоже сгинул. Царствие небесное.

Ирина сжала руку, впилась в свою ладонь ногтями, чтобы не выдать волнения. Сама не зная отчего, в последние дни она все думала про Ивана Карловича, молилась за него. Как страшно она сожалела порой, что ее первая чистая страсть отдана была человеку чужому, который хотел владеть ею из одного тщеславия, которого она так и не смогла полюбить. Как повернулась бы жизнь, если бы тогда, в семнадцатом году, ей не пришлось бы спасать мать и сестру, которым теперь уж не нужны были ее жертвы?

Ни одному человеку княжна Ирина не рассказывала, что здесь, в Париже, она каждый день ждала вестей от барона. Верила, что жив. Воображала, как однажды он появится на пороге дома и позовет ее с собой. И она пойдет без колебаний, в чем была, бросив наряды и драгоценности. Эта мечта была такой живой и убедительной, что ее крушение казалось катастрофой.

– Барон погиб? Вы точно знаете?

– Да, на моих глазах. Вместе отплывали из Керчи. Я на грузовом судне, а он распоряжался погрузкой на эсминец «Живой». Попали в семибалльный шторм, «Живой» затонул. Триста человек. Нас тоже болтало страшно. Не чаяли, как добрались в Константинополь.

Все закружилось перед глазами, Ирина задыхалась. Она взялась за решетку ворот, у которых они стояли. Ей стоило огромного труда справиться с подступающими слезами.

– Вам нехорошо? – встревожился ее спутник.

– Нет, ничего, это пройдет.

Его плохо выбритое, зеленовато-бледное, рано постаревшее лицо вдруг показалось Ирине символом того безнадежного тупика, в котором оказались они все вместе: безработные генералы, профессора, нищие князья, уличные женщины – бывшие институтки и гимназистки. И даже Михаил Иванович, который когда-то надеялся держать в руках судьбу империи. Вся их нынешняя жизнь показалась ей таким падением, такой жестокой расплатой, что Ирина готова была завыть от ужаса и тоски. За что История так жестоко расправилась с ними? Кого теперь винить?

Дворник открыл калитку, Ирина попрощалась с Василием Григорьевичем, дождавшись, пока он на клочке от сигаретной пачки запишет свой адрес. Она тут же выронила бумажку. Прошла через двор, поднялась по лестнице, что-то ответила горничной. Делала все это механически, как заводная кукла. За привычным видом комнат ей представлялся длинный темный коридор, по которому душа ее летит в черное небытие.

В спальне она села к туалетному столику. Ей так хотелось бы оплакать свою погибшую жизнь, но слезы высохли, так и не показавшись. Из ящика стола она достала карточку, где был запечатлен тот солнечный день, когда отец привез автомобиль и управляющий Василий Никанорович снял их на фотографический аппарат. Закрыв глаза, Ирина возвращалась в единственное место на свете, другого у нее не было – усадьба, парк, беззаботное счастье.

Вера заболела в Крыму скоротечной чахоткой. Дорогой все чахла, молчала, ни на что не жалуясь. По приезде в Париж открылось горловое кровотечение, сестра умерла спустя два месяца. Мать окончательно потеряла рассудок. Слегла, в бреду все звала князя, своего «Сашеньку». Врачи определили инфекцию мозга. История вполне прозаическая, общая для всех эмигрантов.

Вокруг разворачивались такие драмы, что Ирина могла с полным правом считаться счастливицей. Ей повезло не оказаться на панели, она не знала ни в чем нужды. Все благодаря тому, что она, княжна Чернышева, сделалась открытой любовницей бывшего лавочника и бывшего же политического деятеля, чудом спасшегося от расправы пьяных матросов. А то, что случилось с ней – одиночество, тоска по родине, нелюбимый муж, – случалось с большинством женщин на свете, даже без всякой революции. Отчего же теперь, узнав о смерти барона, она чувствовала, что рушится последняя ее надежда? Не потому ли, что из всех, кто оставался жить на этой земле, она любила одного его?

* * *

На другой день, когда Терещенко вернулся из поездки, он застал Ирину в дорожном костюме, у туалетного столика. Княжна печально рассматривала фотографическую карточку четырнадцатого года, на которой она сидела в автомобиле «руссо-балт» с отцом, матерью и сестрой.

Михаил Иванович поцеловал Ирину в голову.

– Отличные новости, Ирэн. Я только что говорил с поверенным, мы наконец добились развода!

Она молчала. Терещенко сейчас только заметил стоящий у ее ног саквояж.

– Что это?

– Я ухожу, – еле слышно проговорила княжна.

– Как? Куда?

– Все равно. Буду работать в госпитале, как Вера. Или пойду в гувернантки.

– Ты с ума сошла! Что за блажь…

Он опустился на стул. Ирина повернула к нему лицо, горящее болезненным румянцем.

– Простите меня, Михаил Иванович. Вы много сделали для меня… Но я… больше не могу.

Терещенко внезапно осознал, что это серьезно. Он рассмеялся, чувствуя, как сердце падает в пропасть.

– Но я тебя не отпущу! Чего ты хочешь? Я все куплю… Поедем в Ниццу, в Нью-Йорк. Что мне сделать? Скажи.

– Вы не можете этого сделать, – проговорила Ирина, и голос наконец дрогнул, прорвался долго сдерживаемой мукой. – Вы не можете вернуть мне мать, отца, сестру, мой дом… Мою Россию!

Терещенко молча смотрел на нее, уже понимая, что не сможет удержать, что прямо сейчас, в эту минуту, теряет ее навсегда. По лицу ее текли слезы.

– Простите меня! Я так измучилась… Я смотрю на вас и все время думаю – это он, он во всем виноват!

Михаил Иванович взял обе ее руки, прижал к губам.

– В чем я виноват? Ты – смысл моей жизни! Единственное, что у меня осталось. Я люблю тебя…

– А я вас ненавижу! – крикнула она, поднимаясь. – Вы говорили о свободе, вы требовали власти… И все ради этих проклятых денег! Вы их отправили на смерть! Тысячи людей, самых лучших, самых благородных! Они погибли, а вы… Вы спокойно живете!

Терещенко вскочил, захлопнул двери.

– Замолчи! Ты знаешь, я этого не хотел.

Ирина молча смотрела ему в лицо, и он не выдержал этого взгляда. Прошептал:

– Разве я не тоскую? Разве я не любил Россию?!..

– Отпустите меня. Пожалуйста, – взмолилась княжна.

Секунду он молчал, затем отошел от дверей, пропуская ее. Ирина подняла свой небольшой саквояж и направилась к лестнице.

Через круглый дворик, мощеный желтым кирпичом, мимо клумбы с цветами прошел человек в потертом пиджаке и кепи. Он поднялся на крыльцо и нажал кнопку электрического звонка.

Посетитель выглядел как заводской шофер или мастер, явившийся в богатый дом чинить водопровод. Но армейская выправка и холодный умный взгляд выдавали в нем чистую породу, благородную кровь. Маленькая горничная, открывшая двери, сразу поняла, что с ним нужно обращаться почтительно, как с важным гостем.

Незнакомец спросил Веру Александровну Чернышеву. Сказал, что имеет для нее письмо. Жаклин растерялась. Ее наняли два месяца назад, хозяйка ничего не рассказывала о своей семье. Но от кухарки горничная знала, что молодую даму недавно постигли сразу два несчастья – умерли ее мать и юная сестра. Горничной запомнилось красивое русское имя – Вера. Девушка присела в реверансе и ответила простодушно:

– Pardonnez-moi, Mademoiselle n’est plus avec nous. Elle est décédée. Je peux appeler Madame.[29]

Посетитель мотнул головой, нахмурился. Именно так Жаклин представляла себе переодетого графа из недавно прочитанного бульварного романчика. Статный, голубоглазый, решительный и мрачный от пережитых несчастий, незнакомец был намерен принять очередной удар судьбы равнодушно, как и подобает знатной особе.

По лестнице спускалась хозяйка в твидовом костюме, с ковровым саквояжем. Лицо ее, обычно такое бесстрастное, теперь было залито слезами. Увидев посетителя, мадам застыла на секунду и вдруг воскликнула по-русски:

– Боже мой!!!

Она бросилась вниз по лестнице. Незнакомец подхватил ее в объятья, крепко прижал к себе.

Жаклин все поняла. Переодетый граф искал возлюбленную по всему свету. Обманутой княгине сказали, что жених ее умер, убит на войне, но она до последней минуты верила, что благородный граф вернется. И вот она целовала его лицо, глаза, стискивала руки.

Опомнившись, мадам заговорила по-русски. Незнакомец отвечал коротко, с поклоном головы. Они все не могли насмотреться друг на друга, хозяйка улыбалась сквозь слезы. Незнакомец взял саквояж. Вместе они пошли к дверям. Хозяйка только сейчас заметила Жаклин. Она вынула из ушей александритовые серьги и отдала горничной.

– Возьми, это тебе. Прощай.

На верху лестницы стоял хозяин. Он видел, как его жена целует другого. Испуганная Жаклин бросилась под лестницу, к своей покровительнице-кухарке, чтобы рассказать об удивительном происшествии и показать подаренные сережки. Поэтому когда в дом явились полицейские, она не смогла сообщить ничего толкового. Бормотала только про выстрел, который раздался как гром, и про то, как прислуга сбежалась наверх.

Хозяин лежал у окна, запрокинув лицо, на груди его по белоснежной сорочке расплывалось пятно алой крови. В газетах напечатали, что бывший русский подданный, коммерсант Михаил Иванович Терещенко застрелился по причине личной драмы. Жаклин до конца своих дней хранила пожелтевшие газетные вырезки с изображением несчастного хозяина и прекрасной хозяйки, жалея лишь о том, что ей так и не довелось узнать, принадлежал ли переодетый граф к членам русской императорской семьи.

Глава 26

Последнее письмо

Андрей Куликов шел по дорожке парка в бывшей усадьбе Чернышевых. Он прочел записки полковника фон Ливена и нашел в тетради вклеенную фотографию, сделанную в Новочеркасске в декабре 1917 года. На ней изображены были два боевых товарища: сам барон и Андрей Петрович Долматов, оба в полевой форме без знаков отличия. Фотография была переснята в 60-е годы, к изображению добавлен был знак Ледяного похода – меч в терновом венце. Эту эмблему Куликов видел на памятнике Веры Чернышевой на кладбище Сент-Женевьев.

Теперь он в третий раз перечитывал письмо своего предка, которое барон доставил в Париж, но опоздал вручить адресату.

Родная моя, любовь моя, Вера!

Ты читаешь это письмо – значит, нам не суждено было свидеться. Но знай, любовь к тебе будет вечно храниться в моем сердце как самая дорогая святыня. Будто до встречи с тобой тысячелетия душа моя была безмолвна – а с этих пор в ней зазвучала музыка.

Любовь моя!

Нашу судьбу перемололи жернова войны. Но я знаю – чувство, соединившее нас, не подвластно смерти. Оно не может исчезнуть бесследно.

Я знаю, где-то среди звезд навсегда останется память о нашей любви. И, может быть, спустя века мы снова вернемся на землю, чтобы узнать друг друга, вспомнить все и вернуть наше нерастраченное счастье.

Пламя моей любви горит, не угасая. И будет гореть, пока не сожжет всю тьму.

Андрей не заметил, как начался дождь.

Вера Морель, внучка княгини Езерской, только вчера приехала из Парижа. В семье никто не относился всерьез к затее бабушки. Восстанавливать полуразрушенную усадьбу в чужой стране, где такое сложное законодательство и требуется столько усилий на согласование реставрационных работ? Фантазия, безумие! Никто не ожидал, что бабушка Лизетт так быстро найдет друзей, помощников и покровителей. Домашние свыклись с тем, что пожилая княгиня все силы и средства вкладывает в предприятие, еще вчера казавшееся безнадежным. Когда же она показала детям и внукам фотографии восстановленного дома, отношение к ее занятию изменил даже отец Веры, всегда скептически относившийся к начинаниям тещи.

Вера училась в Школе искусств, готовила выставки, писала статьи о художниках прежних эпох. Она единственная из всей семьи сразу поддержала бабушку и стала помогать ей в работе. Собирала информацию в архивах, советовалась с архитекторами и музейщиками, рисовала планы восстановления интерьеров усадьбы.

Они дружили с пожилой княгиней почти как ровесницы, Вера и сама была большая фантазерка. Так, всякий раз приезжая в Петербург, она глазами искала в толпе того парня, которого встретила и потеряла в Париже. Вдруг он тоже живет в этом городе? Почему бы им не столкнуться лицом к лицу на Невском проспекте, в Эрмитаже или на оперном представлении? Ей казалось, что он тоже ищет ее. И когда-нибудь непременно найдет.

Ей нравилось в России, она чувствовала незримую связь с этой землей, с неброской северной природой. В усадьбе Чернышевых она уже исходила все тропки, воображая, как когда-то здесь гуляли барышни под кружевными зонтиками и кавалеры в расшитых мундирах. В конце концов, ведь она тоже княжна, хотя мало кто из ее французских друзей придавал этому значение.

Когда первые капли дождя упали на дорожку, Вера побежала к густым деревьям, стоящим на аллее. В парке было пусто, только какой-то молодой человек медленно шел вдалеке, читая на ходу книгу, не замечая дождя. Приближаясь, Вера вглядывалась в его лицо.

Андрей брел по дорожке парка. В сознании его все еще звучали слова письма Долматова. Окружающий мир казался ему необычайно прекрасным. Он видел нежную зелень деревьев, клевер и колокольчики в траве. Видел, как пестрая птица села на ветку и, качнув ее, взлетела.

Почему люди не могут радоваться жизни каждую минуту, каждый час своего существования? Ведь счастье – такая простая и естественная вещь.

Девушка в легком светлом платье шла навстречу ему по аллее. Андрей подумал, что снова грезит наяву. И ему страшно хотелось, чтобы этот сон продолжался.

Примечания

1

От фр. Vous comprenez? – Понимаете?

2

Гийом Аполлинер (фр.).

3

шофер (фр.).

4

граф Сумароков-Эльстон (англ.).

5

Боже мой, я вас чуть не убила! Мне так неловко! Какое ужасное происшествие! (фр.)

6

Не французский! Английский… (англ.)

7

Вы говорите по-английски? Простите меня… С вами всё в порядке? (англ.)

8

Благодарю. Извините… Я в порядке (англ.).

9

Спасибо, месье! О, большое спасибо! (фр.)

10

От фр. Liberté, égalité, fraternité! – Свобода, равенство, братство!

11

От фр. Quelle question? – что за вопрос?

12

Помогай себе, и Бог тебе поможет (фр. пословица).

13

Конечно, мадам! (фр.)

14

Вера, что за манеры! (фр.)

15

приличное общество (фр.).

16

Дамы и господа, бал начинается! (фр.)

17

Наша жизнь безумна (фр.).

18

Это смягчает тяжелую атмосферу в нашем доме (фр.).

19

Дорогая (фр.).

20

Ужасные дуры! (фр.)

21

восторженная девушка (фр.).

22

Графиня, не преувеличивайте (фр.).

23

это невозможно (фр.).

24

От фр.: Pardonne-moi. Je cherche… – Простите меня. Я ищу…

25

Я не знаю… (фр.)

26

Бог и мое право (фр.). – Девиз на гербе английских королей XV в.

27

Дама с камелиями (фр.).

28

Гвардия умирает, но не сдается (фр.).

29

Простите, мадемуазель больше нет с нами. Она умерла. Я позову мадам (фр.).

Content

Ольга Погодина-Кузмина
Герой

Глава 1 Затмение

Глава 2 Автомобиль

Глава 3 Париж

Глава 4 Офицеры

Глава 5 Чиж

Глава 6 Домашний праздник

Глава 7 Долматов

Глава 8 Княгиня Езерская

Глава 9 Война

Глава 10 Князь

Глава 11 Договор

Глава 12 Барон фон Ливен

Глава 13 Ефим

Глава 14 Решение

Глава 15 Госпиталь

Глава 16 Безнадежные поиски

Глава 17 Встречи

Глава 18 Станция

Глава 19 Расстрел

Глава 20 Маша

Глава 21 Старая фотография

Глава 22 Тоска

Глава 23 Усадьба

Глава 24 Ледяной поход

Глава 25 Чужбина

Глава 26 Последнее письмо

Примечания