Курцио Малапарти

Репортажи с переднего края. Записки итальянского военного корреспондента о событиях на Восточном фронте. 1941—1943

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2016

* * *

Предисловие

Когда с началом войны Германии против Советского Союза в июне 1941 года в «Коррере делла Сера» начали появляться мои репортажи с фронта на Украине, итальянская публика преисполнилась крайним изумлением и даже, можно сказать, потрясением и негодованием.

Меня подробно цитировали в прессе Британии, Америки, Швейцарии и стран Скандинавии. Мои репортажи воспринимались международным сообществом как единственные объективные документальные свидетельства, которые приходили из Советской России после начала войны. Тем не менее великому множеству людей в Италии казалось, что мои наблюдения и размышления были результатом не честного и смелого желания рассказать правду, а лишь личными симпатиями к коммунистической России, и, как следствие, мое видение событий представлялось им пристрастным и спорным.

Поскольку мои статьи совершенно отличались от той линии, которой придерживалась итальянская пресса, а именно утверждения, будто война против России станет недолгой и «легкой», а также в связи с тем, что они противоречили даже мнению остальных специальных корреспондентов моей собственной газеты, многие мои читатели пришли к заключению, что я оказался полностью пристрастным. Немало было и таких, кто объявил меня «пораженцем» и громко требовал немедленно отозвать меня с русского фронта и подвергнуть аресту. Позже все они были склонны благодарить меня за то, что я смог правильно оценить события, а мои «симпатии» к коммунистической России, в которых меня упрекали, рассматривать лишь как стремление объективно их освещать. Это вынужден был признать даже сам Тольятти в личной беседе со мной во время празднования Пасхи в 1944 году, когда он прибыл ко мне домой и поздравил меня именно с теми репортажами.

Но в те первые дни объективность считалась преступлением. В сентябре 1941 года по указанию Геббельса немецкие военные власти выслали меня из района боевых действий на советском фронте, не обращая внимания на протесты командующего итальянскими экспедиционными войсками в России генерала Джованни Мессе (1883–1968). Несмотря на то что фашистские цензоры, как военные, так и политические, пусть и неохотно, разрешали публиковать мои репортажи, Муссолини сначала пригрозил отправить меня обратно в Липари, а затем на четыре месяца подверг домашнему аресту. Но в январе 1942 года, когда ход событий на фронте подтвердил обоснованность моих суждений и точность прогнозов, он приказал отправить меня обратно на русский фронт. Однако на этот раз, опасаясь репрессий со стороны немцев, я сам попросил послать меня в Финляндию, где Гитлер не имел власти. Мою просьбу уважили, и два года, вплоть до ареста Муссолини, я оставался в Финляндии. Затем, 27 июля 1943 года, я вернулся в Италию, чтобы занять свое место в рядах борцов против немцев, в борьбе, которая, как я считал, начнется скоро и неизбежно.

Часть первая

По следам Наполеона

Глава 1

Вороны Галаца

Галац, 18 июня 1941 года

Расположенный между реками Прут и Дунай, посреди нескольких мелких водоемов, Галац пропах рыбой и гниющими камышами. (Добавьте сюда ощущаемый июньскими вечерами слабый запах наносов ила, который пристает к листьям деревьев, женским волосам, лошадиным гривам, длинным нарядам скопцов, кучеров-евнухов из знаменитой русской секты, для которой Галац стал последним убежищем и храмом.) От Брэилы до Галаца, от Сулины до низких гор Добруджи[1] располагается обширное пространство сияющей воды. Весенние половодья превратили эту территорию в огромное болото. Здесь, подобно гигантской занавеси, развевающейся под дуновениями ветра, плывет по холмам Валашская равнина. Через неровные интервалы из бесконечных болот робкими островами восходят участки желтой земли. Затем болота постепенно переходят в подобие мелководного бассейна, на территории которого лежат спокойные воды озера Братеш[2], вечно укрытые прозрачной бледно-голубой дымкой.

Галац расположен на краю этого бассейна, на вершине треугольника, образованного реками Дунай и Прут, которые сливаются в нескольких километрах ниже по течению от города. Далеко у горизонта создают фон к этому изменчивому пейзажу с его низкими домиками, болотами и дымкой горы Добруджи. Они отражают те же зыбкие тени синего и зеленого цвета, создают ту же обстановку романтики и утонченной невинности. Зачастую они исчезают за горизонтом, оставляя за собой в мерцающем свете чувство неясной печали, ощущение, которое присуще по большей части женщинам.

Между моей гостиницей и Советской Россией находится лишь река Прут с ее неторопливыми желтыми водами. Здесь, неподалеку от устья, она расширяется и образует обширную мутную котловину озера Братеш, гладкая поверхность которого здесь и там изрезана зарослями камыша, растущего часто и плотно на илистом берегу. В эти дни берег Прута кажется необычно пустынным. По поверхности реки не прокладывает себе путь ни буксир, ни грузовое судно, ни даже ревущий моторный катер. Можно увидеть лишь, как одинокие лодки румынских рыбаков снуют туда и обратно посреди медленных, покрытых тиной вод у самой кромки берега. Но горе тому, кто осмелится оказаться поближе к середине реки: русские сразу же откроют по нему огонь. С наступлением темноты дозоры русских начинают стрелять в ответ на каждое шевеление листьев, на каждую хрустнувшую ветку. Даже слабых всплесков воды, которые она время от времени издает, ударяясь о берег, достаточно для того, чтобы привести их в состояние тревоги.

Из окна моей комнаты можно невооруженным взглядом разглядеть дома на русском берегу, склады пиломатериалов, дым нескольких буксиров, стоящих на якоре в заливе реки. На дороге, что проходит вдоль реки, можно различить в бинокль группы людей, скорее всего солдат, колонны техники, кавалерийские разъезды. По ночам советский берег кажется полностью погруженным во мрак. Создается впечатление, что оттуда, с того берега, приходит ночь, там она растет и крепнет, подобно черной стене, стоящей напротив румынского берега с его мерцающими огоньками. На рассвете советский берег постепенно открывает свои закрытые на ночь глаза и смотрит на реку с тусклым, необычно печальным и беспокойным выражением.

Ватаги ребятишек гоняют друг друга вдоль широких аллей общественных садов. Группы людей наклоняются над парапетом Бельведера, который резко возвышается над голой красноватой гладью обширных болот, изрезанных железнодорожными насыпями. Прикрывая глаза руками, они наблюдают за русским берегом.

Там, на дальней стороне берега реки Прут, из домов городка Рени клубится вверх голубоватый дым, который лениво растворяется в пыльном воздухе. (Еще два дня, а может, один день, а может, всего несколько часов.) Я поймал себя на том, что смотрю на часы городской башни, подъезжая на машине к мосту, соединяющему Галац с советским городком Рени.

Сильный запах, резкий и жирный, поднимается в мою сторону от озера Братеш. Это зловоние исходит от трупов животных, погребенных под слоем ила. Огромные синие и зеленые мухи с золотистыми крылышками с гулким жужжанием постоянно снуют здесь и там. Группа румынских саперов закладывает заряд взрывчатки, готовя мост к взрыву. Солдаты, смеясь, о чем-то переговариваются между собой. Мутные воды озера Братеш отражают желтоватый свет, который, постепенно угасая, освещает местность, апатичную, меняющуюся, подверженную тлену. Неминуемая война воспринимается будто буря, которая готова вот-вот разразиться, независимо от воли людей, почти как явление природы. (Здесь Европа больше не внемлет голосу рассудка, не знает законов морали. Она стала будто бы ненастоящей, превратилась в континент гниющей плоти.) На дальней стороне моста, у границы с СССР, высится советская триумфальная арка, грубое сооружение, увенчанное ритуальным орнаментом в виде серпа и молота. Мне нужно всего лишь перейти через мост, пройти несколько сот метров, чтобы покинуть эту и перейти границу с другой Европой. Одну Европу от другой отделяет всего один шаг, пусть и слишком длинный шаг, шаг к смерти.

На самом деле весь этот пейзаж создает впечатление ненадежности и недолговечности. Случившееся в ноябре землетрясение привело к тому, что многое в городе превратилось в груды развалин и мусора, и теперь вид этого места наводит на мысли о недолговечности мира и хрупкости цивилизации. Множество домов было разрушено, почти повсюду видны глубокие шрамы от происшедшего. Часть домов осталась без крыш, у других не хватает стен. Некоторые здания потеряли балконы, а прочие – фасад целиком. Встречаются дома, изуродованные широкими трещинами, сквозь которые просвечивает буржуазный интерьер – полы, покрытые турецкими коврами, венские кровати, безвкусные олеографии, украшающие стены каждого дома на востоке. На одной из улиц у Брашиовени обрушились фасады всех зданий; здесь можно видеть, как люди ходят за тканевыми занавесками или перегородками из бумаги, будто на подмостках сцены перед шумной равнодушной публикой. Все это похоже на сцену из картин Пискатора[3]. Балки, которые поддерживают фасады или стены зданий, образуют что-то вроде скошенной арки, которая проходит от одного до другого края мостовой, и под этой аркой громко шумят люди всевозможных наций и языков. Они толкаются, догоняют друг друга, быстро собираются в группы, которые так же быстро распадаются, в одну бурлящую массу. Во многих местах, например на улице Полковника Бойле, на дорожках, что ведут к озеру, до сих пор можно наблюдать нагромождение камней от разрушенных домов. И посреди этих развалин, под аркой из балок, сильно потрескавшихся, шатающихся стен, перед сценой из тех домов с прорехами в клубах желтоватой пыли собрались толпы греков, армян, цыган, турок и евреев. Здесь все погрузилось в суматоху галдящих голосов, воплей, взрывов смеха, визга, песен, ревущих из граммофонов. И над всем этим витает запах конской мочи и аромат роз, запах Леванта, аромат Черного моря.

По обеим сторонам мостовой улиц расположились сотни и сотни кафе, галантерейных и парфюмерных лавок, парикмахерских, стекольных мастерских, кондитерских и кабинетов дантистов. Парикмахеры-греки с лицами оливкового цвета, с огромными черными усами сверкают бриллиантином. Дамские мастера с пышными черными волосами, завитыми с помощью утюга и уложенными в стиле барокко. Турки-кондитеры, с рук которых капает мед и масло; их руки до локтей пропитались тертым миндалем и фисташками. Парфюмеры, сапожники, фотографы, портные, дантисты и хозяева табачных лавок – все они приветствуют вас певучими голосами, торжественными жестами и глубокими поклонами. Каждый приглашает вас войти, сесть, позволить себя причесать, побрить, примерить костюм или белье, пару обуви, шляпу, бандаж или очки, или, может быть, приобрести набор искусственных зубов, флакон духов, или что-нибудь еще, например, сделать вам завивку, причесать или подстричь. А в это время в турецких кофейнях в блестящих бронзовых маленьких турках пенится кофе, а продавцы газет громко выкрикивают заголовки репортажей о положении на границе, и бесконечные процессии густоволосых накрашенных женщин с завитыми прическами проходят вдоль мостовой в ту или в другую сторону перед столиками кафе, заполненными толстыми левантийцами, что сидят там широко расставив ноги, как в описаниях Пашино, бывшего здесь проездом из Брэилы[4].

Еще не время отправляться на ленч к Сюре. Поэтому я вышел из греческой кофейни «Манцавинато» и по одной из самых фешенебельных улиц Галаца под названием Домнеаска отправился к заливу, до которого примерно полтора километра. На улице Брашиовени окна вибрируют от пронзительного грохота трамвайных колес. Мимо в клубах пыли проносится экипаж извозчика-скопца, в который запряжена пара шумно дышащих ухоженных лошадей. Сам кучер-скопец сидел на своей скамеечке, щеголяя в длинных одеждах. У него вытянутое лицо евнуха с мягкими чертами, очень худое какой-то дряблой, обвисшей худобой. Стаи собак и ватаги детей гоняют друг друга с одной стороны улицы на другую. Посмотрев вверх, я обнаружил, что надписи на магазинах выполнены на еврейском, армянском, турецком, греческом и румынском языках. Наконец я оказался на улице, что ведет к заливу.

Дунай после дождей вышел из берегов, вверх и вниз на воде качаются массивные фонари, привязанные вдоль причалов. Улица, проходящая вокруг гавани, представляет собой нечто вроде бесконечного ряда низких домиков, наполовину разрушенных землетрясением и теперь укрепленных с помощью балок. Самые роскошные жилища построены из кирпича. Остальные – из земли, смешанной с известью. И самые бедные – из соломы, смешанной с глиной. На улице прохожему обязательно встретится несколько мрачных складов с широко распахнутыми дверями, за которыми видны огромные ряды стеллажей с бочками, где хранятся деготь, перец, хальканит, сушеная рыба, изюм и разнообразные специи. Эта оживленная торговля импортным товаром монополизирована греками. Стройные и загорелые или, наоборот, полные и очень бледные, они стоят в дверях своих магазинов, скрестив руки на груди, с прилипшими к нижней губе сигаретами. С тусклыми глазами с нависшими над ними густыми черными бровями и длинными орлиными носами с подрагивающими красными ноздрями. Именно носы придают этим лицам цвета каракатицы хоть какое-то подобие жизни и утонченности, которое в остальном совершенно отсутствует в этих людях.

Суета царит во всем Бадалане, как называется район вокруг гавани. На берегу реки толпятся солдаты. Группа военнослужащих территориальных войск разгружает с какого-то парохода скот, тюки сена, мешки с зерном и вязанки дров. Солдаты пожилые, с сединой в волосах. Они поспешно снуют между лихтером и причалом друг за другом, похожие на желтых насекомых. Несколько женщин с зелеными, желтыми и красными солнечными зонтами сидят на палубе лихтера, поедая сласти. Это жены капитанов, штурманов и владельцев судов.

На берегу, возле загона для скота, другая группа солдат занята приготовлением пищи. Это молодежь. Работая, они балуются и смеются. Кто-то чистит лук и чеснок, кто-то кидает в котелок фасоль, кто-то мажет большую сковороду лярдом, кто-то чистит картошку, кто-то режет на кусочки мясо, чтобы начать его готовить. В котелках кипит фасолевый суп. За всей этой процедурой наблюдает капитан, который время от времени поворачивает голову и лениво скользит взглядом по заливу, смотрит на женщин на палубах пароходов, на скот, на русский берег озера, за которым возвышается литейный завод «Титан-Надраг-Калан», охраняемый часовыми с примкнутыми к винтовкам штыками.

Широкие приземистые трубы завода извергают огромные облака черного дыма, который стелется над заливом, над домами, солдатами, животными и лихтерами. Временами создается впечатление, что причалы горят, что весь район Бадалан объят пламенем. Видно, как солдаты бегут за скотиной, как они гонят перед собой хлыстами лошадей. Непрерывно гудит товарный поезд, маневрируя перед станцией, которую тоже не пощадило землетрясение. В районе Бадалана все окрашено в синий цвет: окна, жалюзи, двери, балконы, перила, вывески магазинов и даже фасады домов. Здесь, на берегу этой мутной, почти белой реки, почему-то все заставляет вспоминать о море.

У бункеров за заводом неподвижно стоит группа солдат и рабочих. Они пожирают глазами манифест, который расклейщик афиш только что приклеил на стену. Это заявление правительства о том, что Хория Сима и другие лидеры легионеров[5] приговорены к принудительным работам. Люди стоят, замерев, около манифеста, будто разглядывают картину. Мне в голову приходит мысль, что, возможно, они не умеют читать. Затем вдруг кто-то из солдат засмеялся, и все стали переговариваться между собой. Они обсуждали цену, которую правительство назначило за реквизированный скот, говорили о надвигающейся войне. Пока я иду обратно к гостинице, с озера Братеш поднимаются черные тучи, огромное темное пятно, которое заслоняет небо над рекой, над заливом и над городом. Пятно оказывается огромной стаей ворон. Птицы-могильщики печально каркают с крыш. Я иду обратно по улице Брашиовени.

Вдруг что-то падает с неба прямо на мостовую, в толпу пешеходов. Никто не останавливается и не оглядывается по сторонам. Я наклоняюсь над предметом, чтобы осмотреть его. Это кусок плоти, который ворона выронила из клюва.

Глава 2

Красная война

Яссы, 22 июня

Война против Советской России началась сегодня на рассвете. Впервые за последние два месяца я слышал звук артиллерийской канонады. (В прошлый раз это было в апреле под стенами Белграда.) Посреди этих обширных полей пшеницы и бесконечных «лесов» подсолнечника я снова вижу войну с ее беспощадной стальной поступью. Она в грохоте металла машин, в непрекращающемся монотонном вое тысяч двигателей («Хоннегер», «Хиндемит»). Снова запах людей и лошадей отступает перед всепоглощающим зловонием бензина. (Вчера, когда я ехал на северо-запад вдоль советской границы из Галаца в Яссы вдоль реки Прут, то наталкивался на команды упрямых непробиваемых фельджандармов, стоявших на каждом перекрестке, вооруженных своими красно-белыми регулировочными жезлами, с медными горжетами на шеях.)

Как-то меня продержали два часа на одном из перекрестков, пока мимо проезжала германская колонна. Это была моторизованная дивизия. Впереди шли тяжелые танки. В описываемое время тяжелых танков в вермахте не было, самыми тяжелыми были средние танки Pz IV и Pz III. Она была переброшена из Греции. Дивизия прошла через греческие Аттику, Беотию, Фессалию, Македонию и далее через Болгарию и Румынию. Солдат везли на грузовиках в открытых кузовах. Они сидели на скамейках спиной к водителю. Их лица были белыми от пыли. На капоте каждого грузовика белым цветом было грубо нарисовано изображение Парфенона, так, как если бы его колонны изобразил ребенок. Белый цвет на темно-сером металле. Можно было догадаться, что под слоем пыли лица солдат были обожжены солнцем и ветрами Греции. Солдаты замерли в странной неподвижности, они напоминали статуи. Они были такими белыми, что смотрелись будто бы высеченными из мрамора.

У одного из них была сова, живая сова, которая сидела у солдата на руке. Птица, несомненно, приехала сюда из Акрополя. Это была одна из тех сов, что ночами с уханьем летают между мраморными колоннами Парфенона. (Тут я вспомнил, что сова считалась священной птицей Афины Паллады, «совоокой» богини.) Птица то и дело встряхивала крыльями, чтобы избавиться от пыли; на фоне унылой белизны окружающего пейзажа ее глаза горели особенно ярко. Такие же горящие глаза были и у немецкого солдата. В его взгляде было что-то таинственное, не подвластное времени. Этот взгляд будто говорил о вечной суровой непоколебимости.

Серые стальные машины прогрохотали мимо ивовых деревьев, росших вдоль реки Прут. Танки изрыгали из себя голубые струи дыма. Этот острый голубоватый дым наполнял воздух, смешиваясь с сырой зеленью травы и золотом пшеницы. Движущиеся колонны танков под прикрытием самолетов Ю-87 «Штука», с воем выписывавших арки в небе, казались тонкими линиями, нарисованными карандашом на широкой зеленой доске Молдавской равнины.

Правый, румынский, берег реки Прут, 23 июня

Я заночевал в деревне на правом берегу реки Прут. Время от времени сквозь бешеную дробь дождя и рев стихии я слышал где-то за горизонтом грохот орудий. Потом на равнину упала плотная непроницаемая тишина. При свете периодически разрывавших темноту вспышек молний можно было видеть, как по дороге, пересекавшей деревню, проходили колонны машин, батальоны пехоты, артиллерийские орудия, которые тащили мощные грузовики. Рев машин, топот лошадиных копыт, гортанные голоса солдат наполняли ночь тем неутолимым чувством тревоги, что всегда характерно для периода ожидания возле линии фронта.

Потом, когда в небе на востоке вспыхнул первый робкий луч рассвета, где-то вдалеке снова послышался глухой грохот орудийной стрельбы. Через серый безмолвный туман, который ватой повис между ветками деревьев, я видел, как медленно всходит солнце, желтое и мягкое, похожее на яичный желток.

«Inainte, inainte, baetzi! Sa mergen, sa mergen!» Поднимаясь в телегах, солдаты щелкали кнутами, били лошадей по влажным бокам. «Inainte, inainte, baetzi! Но! Пошла!» Скрипели колеса, и повозки по самую ось погружались в грязь. По всем дорогам у Прута тянулись бесконечные колонны румынских военных повозок (телеги, которые здесь называют «каруцце», их используют крестьяне, с единственным длинным дышлом, грубо обработанные по бокам), которые тащили пары косматых низкорослых лошадей. «Sa mergen! Sa mergen!» Моторизованные германские колонны с ревом проносятся мимо этого потока телег, водители высовываются из кабин грузовиков с криком: «Weg! Weg! Дайте дорогу!» Тогда телеги соскальзывают к обочине, лошади тонут в глубокой грязи, румынские солдаты кричат, бранятся, смеются, щелкают своими кнутами, нахлестывают тощих лохматых лошадок по мокрым парящимся бокам. Небо прорезают металлические крылья немецких самолетов, постоянно пролетающих над головой непрерывным стремительным потоком, прокладывающих себе путь в прозрачном небе, будто алмазы стеклорезов. Гул их двигателей падает на степь вместе с мягким свистящим звуком дождя.

Близ Хуши в Румынии, 25 июня

Несмотря на то что война идет уже три дня, Красная армия еще не вступила в сражение. Масса ее танков, ее механизированные части, ударные дивизии, команды специалистов (которых в армии, так же как и в промышленном производстве, называют стахановцами или ударниками) все еще не ведут боев. Стоящие перед нами части представляют собой войска прикрытия. Их немного, но свою немногочисленность они компенсируют мобильностью и упорством. Ведь русские солдаты настоящие бойцы. Их отступление из Бессарабии очень мало напоминает беспорядочное бегство. Это постепенный отход под прикрытием арьергардов из пулеметчиков, отрядов кавалерии, специалистов инженерных войск. Это тщательно подготовленное методичное отступление. Признаки поспешного оставления позиций, того, что противник был застигнут врасплох, наблюдаются лишь на немногих участках, там, где безошибочно можно найти следы боев в виде сожженных деревень, трупов лошадей, которых оставили гнить в канавах, разбитых машин и иногда, то здесь, то там, нескольких трупов (хотя последние встречаются так редко, что можно предположить, что советским солдатам приказали забирать своих погибших с собой). Короче говоря, стало ясно, что война не стала для русских, по крайней мере для военных, сюрпризом.

Однако в эти первые дни бои носят такой характер, что было бы необдуманным пытаться делать какие-либо выводы. Ведь немецкие и румынские дивизии пока воюют только против советских арьергардов. Вряд ли главные силы русской армии на Украинском фронте вступят в сражение западнее Днепра, который представляет собой естественный оборонительный рубеж. Противник попытается замедлить немецкое наступление, закрепившись на левом берегу Днестра, но настоящее сражение, настоящая битва начнется вдоль днепровского рубежа.

У Штефэнешти в Румынии, 27 июня

Сегодня я встречался с группой советских пленных. Их высадили из грузовика у немецкого штаба. Это были высокие молодые люди с бритыми головами, одетые в длинные кожаные пальто. Они были больше похожи на механиков, чем на солдат. Я подошел к самому молодому из них и задал ему несколько вопросов на русском языке. Он молча посмотрел на меня, ничего не ответив. Когда я снова обратился к нему, он на мгновение бросил на меня внимательный взгляд своих холодных глаз, откуда ушел блеск. Затем с ноткой раздражения в голосе он проговорил: «Я не могу». Я предложил ему сигарету, и он равнодушно ее принял. Сделав две или три затяжки, он бросил ее на землю, а потом, как бы извиняясь за этот невежливый жест, посмотрел на меня с такой странной стыдливой улыбкой, что я бы предпочел, чтобы этот человек взглянул на меня с выражением открытой ненависти.

Глава 3

Рабочие в форме

Левый берег реки Прут (на территории СССР – в Молдавской ССР), 29 июня

Среди огромных зеленых пространств, что тянутся на километры во всех направлениях, вряд ли теперь кто-то может обнаружить малейший запах человека (только дух разложения отдельных трупов возле деревень, одиночных щелей и окопов, где советские солдаты оборонялись до последнего человека. И это можно считать запахом жизни, или, по крайней мере, связанным с нею).

Всю ночь напролет тяжелое темное и мрачное небо, словно из чугуна, падало на землю, подобно прессу в литейном цехе. Лагерь немецких войск на берегу озера в лесу просыпался на рассвете со звуками, напоминающими фабрику или завод. Точнее говоря, это даже не лагерь, а скорее бивак, поскольку состоит из целого парка машин, примерно двадцати грузовиков и четырех тяжелых (средних. – Ред.) танков. Все это в форме прямоугольника построилось на поляне около дороги. Проснувшись, немецкие солдаты принялись копаться в двигателях машин с помощью ключей, плоскогубцев, клещей и молотков. Чиханье карбюраторов заглушило ржанье лошадей эскадрона румынских улан, расположившихся по соседству с немецким лагерем. Из пруда доносятся веселые голоса купающихся и ополаскивающихся немецких солдат, которые с хохотом гоняются друг за другом по берегу. Чуть далее собранные для водопоя лошади румын нетерпеливо бьют копытами землю, поднимая в воздух комья грязи. В румынском лагере солдаты жгут костер и готовят кофе. Немецкий унтер-офицер, одетый в камуфляж до колен, направляется по траве к дороге. Опустив голову, он, наверное, что-то ищет. Танки и грузовики тоже покрыты маскировочными сетями. На сложенные у бивака штабеля ящиков и канистр с бензином наброшены ветки.

Одетые в черные мундиры с беретами (на беретах эмблемы с мертвой головой), немецкие экипажи прохаживаются вокруг своих танков, наклоняются, чтобы осмотреть гусеницы, постукивают по колесам тяжелыми молотками, как железнодорожники при проверке вагонных тормозов. Время от времени кто-нибудь забирается на танк, поднимает люк, скрывается в брюхе гиганта, а затем появляется обратно. Под большим деревом оборудована полевая кузница. Кто-то из солдат возится с мехами. Другой бьет по наковальне молотом. Третий разбирает двигатель. Их товарищи проверяют давление в шинах грузовика. Запах керосина, выхлопных газов, бензина и раскаленного металла воссоздает в лесу характерную атмосферу мастерской. (Это – запах современной войны, настоящий дух войны моторов.) Но стоит отступить на сотню шагов, как его сменяет запах лошадиной мочи и человеческого пота. Сидя на траве возле своих палаток, румынские солдаты чистят винтовки, громко разговаривают между собой и смеются. Все они молоды, и все они крестьяне. Стоит лишь прислушаться к их речи, присмотреться к жестам, движениям, походке, к тому, как они держат оружие, как они отводят затвор, рассматривают ствол изнутри, как сразу же становится ясно, что все они крестьяне.

Их офицеры, капитан и двое других, ниже званием, прогуливаются туда-сюда по берегу озера, постукивая камышинками по кавалерийским сапогам. (В верхней части сапога, прямо под коленом, находится золотая розетка, эмблема кавалерии.) Рядом с лагерем вдруг показалась группа девушек-крестьянок. Я наблюдал за тем, как они раздают вишню, клубнику, а также бутылки с местной разновидностью йогурта, которую здесь называют «lapte batut». Тут с неба доносится звук, похожий на жужжание насекомого. Солдаты смотрят в небо. Этот звук издают три советских самолета. Они летят очень высоко в направлении на Хуши. Ночью советские летчики спят. Они взлетают на рассвете, кружат в округе все утро. Затем ближе к полудню исчезают и возвращаются почти на закате. Русская авиация собирается сбросить бомбы на Яссы, Галац, Брэилу, Тулчу и Бухарест. Немцы продолжают задирать головы вверх. Они молча смотрят на вражеские самолеты. Затем так же молча они возвращаются к работе.

Я смотрю, как они работают. Я вижу, как двигаются их руки, как они держат предметы, как наклоняют головы над объектом своего труда. Это те же солдаты, за «работой» которых я наблюдал на улицах городов и селений Баната, севернее Белграда. На их лицах то же озабоченное отстраненное выражение, то же спокойствие, у них те же продуманные, точные движения, та же неулыбчивая невозмутимость. Они демонстрируют все то же безразличие ко всему, что не связано с их работой. Мне кажется, что особенный технический характер этой войны наложил свой отпечаток на бойцов. Они больше похожи на мастеровых за работой, на механиков, занятых наладкой сложной и хрупкой машины, чем на воинов, которые вот-вот вступят в бой. Они склоняются над пулеметом, нажимают на спусковой крючок, открывают казенник полевого орудия, берутся за двойную рукоятку зенитки с тем же деликатным стеснением или, что бывает чаще, с той же грубой сноровкой, будто затягивают гайку, либо ладонью руки или даже двумя пальцами регулируют вибрацию цилиндра, зазор большого винта или давление клапана. Они карабкаются на башни танков, будто лезут по металлической лестнице к турбине, динамо-машине или бойлеру. Да, в самом деле, они больше напоминают мастеровых, чем солдат на войне.

Сама их походка, манера говорить, их жесты – все это напоминает рабочих, а не солдат. На лицах раненых все та же скрытая досада рабочего, получившего травму на производстве. Дисциплина этих солдат своей гибкостью и отсутствием формальностей больше характерна для порядка, которого придерживается коллектив рабочих. Их командный дух сродни духу рабочего коллектива, корпоративному духу профессионалов. Они связаны со своим подразделением теми же узами общности и преданности, что и коллектив рабочих, который привязан к своим станкам, электриков – к динамо-машине, мастеровых – к верстаку, бойлеру или прокатному стану. В современных армиях, насыщенных техникой, офицеры являются инженерами, унтер-офицеры – мастерами и бригадирами. Маленькой «бригадой» танка командует фельдфебель, а не офицер. Колонну из двадцати грузовиков возглавляет унтер-офицер. Все солдаты являются специалистами, то есть профессионалами в различных областях. Все они знают, что от них требуется сделать, куда им следует направиться и как вести себя при определенных обстоятельствах.

Сейчас колонна готова к отправке. Механики заполнили топливные баки бензином, три танка заняли места в голове колонны, четвертый – в хвосте. Двигатели с мягким урчанием работают на холостом ходу. Однако в этот момент фельдфебель замечает, что все еще не вернулся посыльный. Он отдает водителям приказ заглушить двигатели. Затем все садятся на траву и начинают завтракать.

Солнце едва поднялось, в лесу слышны отголоски прекрасного пения птиц, листья деревьев окрасились розовым цветом, а вода в озере постепенно становится зеленой. Стволы деревьев сверкают и выглядят так, будто бы их только что покрыли лаком. Солдаты пригласили меня разделить с ними завтрак. Я сажусь на траву, унтер-офицер достает из ранца тубу с консервированным сыром, выдавливает оттуда сыр на черный хлеб, как из тюбика с зубной пастой, и размазывает его ножом. Я приступаю к еде. У меня в машине есть бутылка «Зуйки», разновидности бренди, который готовят из сливы. «Хотите по глотку «Зуйки»?» – предлагаю я. Солдаты весело соглашаются. Они едят и пьют, и вдруг я замечаю среди них симпатичного юношу с бритой головой в мундире цвета хаки. Это пленный.

Несомненно, этот человек рабочий. У него тяжелая челюсть, толстые губы и пушистые ресницы. Выражение лица упрямое и в то же время рассеянное. По некоторым мелким признакам я сделал вывод, что немецкие солдаты чувствуют себя обязанными обращаться с ним с толикой уважения. Причина: этот человек – офицер. Я спросил его на русском языке, не хочет ли он есть. «Нет, спасибо, – ответил он, – я не голоден». Он согласился лишь на глоток «Зуйки». «О, вы говорите по-русски, – обратился ко мне фельдфебель. – Этот парень ни слова не знает по-немецки. Мы не можем понимать друг друга». Я спросил у фельдфебеля, где этот человек был захвачен в плен. «Он попался нам вчера вечером на дороге», – последовал ответ. С ним не было никаких хлопот. Увидев танки, он сделал жест рукой, будто бы хотел сказать: «Что я могу сделать?» Русский человек был вооружен пистолетом, но у него не было патронов. Пока я разговаривал с фельдфебелем, пленник внимательно разглядывал меня, будто бы пытаясь понять, о чем идет речь. Затем он внезапно протянул руку и схватил меня за рукав. «Мы сделали все, что могли, – заявил он, – мои люди сражались упорно. В конце боя нас осталось всего двое, – добавил он, выбросив окурок. – Второй умер на дороге». Я спросил его, был ли его товарищ солдатом. «Да, он был солдатом, – подтвердил он, посмотрев на меня с удивлением. – Он был солдатом, – повторил русский, будто бы значение моего вопроса только сейчас дошло до него.

Мы завязали разговор. Я говорил медленно, подбирая русские слова. Пленный отвечал так же медленно, будто бы и он тоже подбирал слова. Но причина была другой. В его глазах отражалось недоверие. Наверное, он не доверял не только мне, но и самому себе. Я снова спросил у него, не хочет ли он поесть. «Да, – вдруг с улыбкой согласился он, – у меня ничего не было во рту со вчерашнего утра». Унтер-офицер предложил ему консервированной колбасы между двумя толстыми ломтями хлеба. «Ochen spasibo (Благодарю вас)», – сказал пленный. Он начал жадно есть, уставившись взглядом на гусеницу танка. Проследив за его взглядом, фельдфебель вдруг рассмеялся и, воскликнув «Ах!», вскочил, вынул из сумки ключ и затянул один из болтов на траке. Все солдаты засмеялись. Пленный тоже рассмеялся. Он был несколько смущен, он не хотел вмешиваться в это, он чувствовал свою вину за то, что якобы поступил невежливо. Как бы ему хотелось не заметить тот болт! «Спасибо!» – выкрикнул фельдфебель. Пленник покраснел и присоединился к общему смеху. Я спросил его, является ли он кадровым офицером. Он подтвердил, что это так. Затем он добавил, что служит в армии всего два года. «А что было до этого?» – поинтересовался я. До этого он работал на машиностроительном заводе в Харькове, на Украине.

Он был «стахановцем» и «ударником», то есть «передовиком производства». В награду за труд его направили в школу, где обучают на офицеров. В механизированных частях Красной армии очень много бывших стахановцев из технических отраслей. «Это глупо, – покачав головой, проговорил пленный, – лишить предприятия промышленности лучших работников». Он говорил медленно, с почти неуловимой ноткой досады. Тон голоса был таким, будто этот человек потерял ко всему интерес. Я не мог догадаться, о чем он думал и что чувствовал в тот момент.

Пока мы разговаривали, вернулся посыльный. «Отправляемся!» – скомандовал фельдфебель. Пленный поднялся на ноги, провел рукой по обритой голове и с живым интересом посмотрел на танки и грузовики. Теперь я понял. Его уже ничего не интересовало, кроме машин. Он внимательно взглянул на гусеницы и на открытые люки башен танков, на зенитные пулеметы, установленные в задней части грузовиков, на легкие противотанковые орудия, прицепленные к ним. Он не был больше офицером, он снова стал рабочим. Все, что теперь ему было интересно, – это машины.

«Отправляемся!» – повторил команду унтер-офицер. Я спросил у него, что они собираются делать с пленным. «Мы передадим его первому же встреченному фельджандарму», – был ответ. «До свидания», – попрощался я с пленником. «До свидания», – попрощался он со мной в ответ. Он пожал мне руку и забрался в кузов грузовика. Колонна тронулась с места, выкатилась на дорогу, какое-то время прогромыхала впереди, а потом исчезла из вида.

Лошади кавалеристов громко ржали и беспокойно били копытами землю, отрывали и отправляли в желудки блестящую траву изумрудного цвета. По команде офицеров солдаты стали прыгать в седла. Медленным аллюром эскадрон пошел вперед. «La revedere!» – кричу я солдатам. «La revedere!» – отвечают они мне. И когда фигурки всадников медленно растаяли за горизонтом, я услышал за горизонтом гул орудий, очень тихий, который доносился откуда-то совсем издалека, из-за горизонта.

Глава 4

За Прутом

Шанте-Бани, Бессарабия, 2 июля

Вчера погода была неустойчивой. Очень холодный пронизывающий ветер свистел вдоль обширных зарослей тростника, где бродили многочисленные коровы и лошади. Примерно через восемьдесят километров пути дорога от Ясс на Штефэнешти идет по правому, румынскому, берегу реки Прут, проходя вдоль края обширной заболоченной долины у реки, которая вплоть до последних дней обозначала границу между Румынией и Россией. Примерно к десяти часам, после около пяти с половиной часов езды, мы оказались на расстоянии нескольких километров до Штефэнешти. Крыши из гофрированного железа домов этого большого поселка или, скорее, небольшого городка уже начали просматриваться сквозь бесчисленные лучи солнечного света, когда послышавшийся над головой рев двигателей и характерные звуки разрывов зенитных снарядов заставили нас остановиться и спрятаться вместе с машинами под прикрытием деревьев. Через несколько мгновений мы услышали, как первые советские бомбы взрываются впереди, между домами в Штефэнешти. Это был жестокий интенсивный авиа налет, который закончился только тогда, когда в сером небе над землей появились истребители «Мессершмитт». Невидимый воздушный бой, который теперь разыгрался между плотными облаками, постепенно сместился к границе, а затем перешел в небо Бессарабии. Тогда мы смогли продолжить наше путешествие и вскоре въехали в поселок Штефэнешти.

В результате непрекращающихся советских налетов от маленького уютного городка у реки Прут осталась только груда дымящихся руин. Когда мы туда въезжали, множество домов все еще пылало. Время от времени улицы городка пересекали группы немецких солдат с носилками, на которых лежало что-то, укрытое простыней. На маленькой площади за церковью два больших немецких грузовика, получившие прямые попадания, превратились просто в искореженные груды металла. Одна из тяжелых бомб попала прямо напротив входа в сад вокруг церкви, в нескольких шагах от небольшого кладбища, где покоились немецкие солдаты, погибшие во время воздушных налетов. Посреди перекрестка стоял на посту солдат фельджандармерии, строгий и неподвижный. По его лицу струилась кровь. Солдат не ушел со своего поста.

– Как нам проехать к мосту? – спросили мы у него.

Он поднял свой красно-белый жезл и указал нам направление. Повернувшись, он заметил, как группа из пяти или шести мальчишек, старшему из которых едва ли было больше десяти лет, сбилась испуганной кучкой у входа в кафе на углу улицы. (Автоматически я прочитал слова на сбитой табличке, повисшей над дверью: «Центральное кафе Янку Либермана».) Внутри здание было полностью разрушено, и даже в тот момент, когда я посмотрел туда, несколько клубов дыма все еще медленно плыли оттуда на улицу. «Weg, weg, Kinder!» – прокричал фельджандарм одновременно суровым и дружеским голосом и улыбнулся, вытирая окровавленное лицо рукой. При звуках его голоса дети молча бросились наутек и скрылись в развалинах ближайшего дома. Полицейский со смехом объяснил нам, что дети обычно стояли так целый день, смотрели, как он машет руками, поднимая и делая резкие повороты жезлом, чтобы упорядочить плотный поток движения транспорта. «Они не уходят, даже когда здесь падают бомбы, – добавил он, – они больше боятся меня, чем русских бомб. Но стоит лишь мне повернуться к ним спиной…» И даже в тот момент, когда он произносил эти слова, мы видели, как детские лица осторожно появляются из-за разрушенной стены. «Nichts zu machen (Ничего не поделаешь)», – с улыбкой заметил солдат фельджандармерии.

До недавнего времени в Штефэнешти было два моста через Прут, оба построенные из прочных деревянных бревен. Однако после начала военных действий русским удалось их взорвать, и какое-то время казалось, что немцы не сумеют переправиться на другой берег реки. И на самом деле, в первые дни войны немецкие войска на этом участке вели себя очень пассивно. Ни одна пуля, ни один снаряд не был выпущен с румынской стороны в сторону советского берега. Жизнь была почти идиллической. Военные действия ограничивались воздушными боями между советскими самолетами, которые периодически бомбили Штефэнешти, и группами немецких истребителей, осуществлявших поддержку войск на этом участке. Но два дня назад немецкие саперы, которых не остановил огонь советской артиллерии, неожиданно начали строить понтонный мост, а еще через три часа вдоль советского берега развернулись танковые бои с участием немецкой танковой дивизии.

Этим утром мы проехали по понтонному мосту возле людей из организации Тодта, которые уже занимались возведением второго моста. Несмотря на то что работа постоянно прерывалась воздушными налетами, она шла быстро и методично, будто бы в полосе ста километров отсюда и не было советских войск. А на самом деле русские находились отсюда не далее чем в двадцати километрах, за дальними холмами.

Мы миновали еще одну сельскую триумфальную арку с эмблемой серпа и молота, которые большевики водрузили на всех своих приграничных пунктах. Ни один из домов советского села на левом, восточном, берегу Прута напротив Штефэнешти, казалось, не был разрушен. Немцы явно берегли дома бедных жителей Бессарабии[6]. С хладнокровием, граничившим порой с высокомерием, они переправились через реку без единого выстрела. Дюжина белых крестов из дерева акации выстроились вдоль берега реки у этой не тронутой войной деревни. Я остановился, чтобы прочитать имена павших. Все они были почти мальчишками, в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. Немецкие солдаты вылезали из машин, набирали букеты диких цветов и клали их на могилы своих товарищей.

Я оглянулся вокруг. Дома в деревне с их белеными стенами и соломенными крышами выглядели чисто и опрятно. Деревянные наличники окон вручную украшены красивыми мозаичными узорами. За низкими палисадниками маленьких садиков вокруг домов стояли группы женщин и детей, которые смотрели на проходившие мимо моторизованные колонны. Старики неподвижно сидели в дверях, уронив головы на грудь. Совсем не было видно молодежи и мужчин в возрасте от тридцати до сорока лет. В то же время много девушек, все молодые и не лишенные привлекательности в своих ярких платьях и платках красно-белого цвета. У девушек веселые глаза, но их лица бледны и печальны, и в их грусти видна изрядная толика горечи. Бледность свидетельствовала о недоедании и об эмоциях, которые я не мог определить. Это какое-то физическое выражение образа мыслей, о котором я, наверное, еще буду говорить в свое время, когда мне удастся проникнуть в тайну этих веселых глаз и бледных, печальных лиц.

Удивительно наблюдать за пасущимися на лугах коровами, за тем, как колышутся на ветру золотистые колосья, как мечутся между гусеницами остановившихся на пыльной дороге танков куры. Румынский берег, который мы покинули лишь несколько минут назад, был покрыт плотным туманом, а здесь нас встретила пыль. Это, как я полагаю, происходит оттого, что румынский берег расположен в заболоченной низине, в отличие от советского, который постепенно поднимается вверх рядом радиально расположенных обширных ступеней, образуя амфитеатр холмов, покрытых лесами и полями созревающей пшеницы.

Прямо на выезде из села мы присоединились к немецкой моторизованной колонне, с которой будем двигаться всю оставшуюся часть нашего пути в сторону фронта.

Незадолго до полудня колонна отправились в путь. Проносясь через бессарабские села, она оставляла за собой огромное облако пыли, пачкавшее зелень холмов, будто столб черного дыма при большом пожаре. Передовые части прошли здесь всего несколько часов назад, и вокруг нас все говорило о только что закончившихся боях, их специфический запах все еще стоял в нагретом воздухе. Все указывало на то, что это были скорее короткие жестокие стычки, чем полноценные бои. Немецкие войска на этом участке медленно, но неотвратимо продвигались вперед, парализуя непрекращающимися сериями охватывающих маневров и жестких ударов мобильность русской обороны. В свою очередь, противник при поддержке танков часто переходил в контратаки против наступающих на него головных и фланговых немецких частей.

Однако чувствовалось, что эти контратаки имели очень скромные цели: они явно проводились для того, чтобы задержать, но не остановить немецкое наступление. Тем не менее ощущалось, что начиная с этого утра советские войска начали действовать более решительно на возвышенностях восточнее и севернее поселка Зайканы, расположенного примерно в десяти километрах отсюда. С каждым часом все более отчетливым становился грохот артиллерии, к которому примешивались резкие трескучие звуки выстрелов зенитных орудий.

Мы медленно продвигались вперед, как из-за плотного движения, так и из-за многочисленных препятствий, которые отступавшие русские войска щедро разбросали на пути. Некоторые участки дороги испещрены минными воронками. В траве вокруг на километры разбросаны стальные шлемы, перевернутые мотоциклы, остатки автомобильной техники, уничтоженной после попаданий бомб и снарядов. Пока мы поднимаемся на высоту, нависающую над Штефэнешти, на местности становится все больше и больше свидетельств проходивших здесь боев. На каждом метре земли зияют воронки снарядов. Вот, сделав остановку, мы наткнулись на лежащий прямо на дороге на боку советский танк, длинное спаренное [с пулеметом] орудие которого все еще нацелено в сторону долины. Здесь бой был долгим, яростным и жестоким. Русский танк поддерживало лишь небольшое подразделение пехотинцев из Туркестана, окопы которых были вырыты в пшеничном поле и под деревьями. Кажется, воздух до сих пор гудел от взрыва снарядов, он наполнен тем медленным гулом, что всегда сопровождает огонь артиллерии. Тучи мелких серых птиц низко летели над пшеничным полем, посвистывая, будто пулеметные пули.

Во время короткой остановки, которую мы были вынуждены сделать, наткнувшись на одну из многочисленных воронок на дороге, мы вышли и осмотрели поле боя. Советский танк имел огромную дыру в борту, через которую виднелись его вывороченные стальные внутренности. Однако мы так и не смогли обнаружить ни одного тела русских солдат, как долго ни всматривались. Когда это возможно, большевики забирают своих мертвых с собой. И всегда они уносят свои документы и полковые знамена. Группа немецких солдат внимательно осмотрела подбитый танк. Они были похожи на экспертов, расследовавших на месте причины аварии транспортного средства. Больше всего их интересовало качество техники противника, а также тактика ее применения на поле боя. Другими словами, им нужно было знать два аспекта технической оснащенности советской стороны, промышленный и тактический. Они изучали небольшие окопы, отрытые русскими, ящики для боеприпасов, брошенные винтовки, снарядные воронки, металл, из которого изготовлен танк, конструкцию спаренной [с пулеметом] пушки. При этом они, покачивая головой, приговаривают: «Ja, ja, aber…» Весь секрет немецких успехов подразумевается этим «aber…», то есть тем, что следует за словом «но».

Наша колонна снова двинулась в путь. Мы обгоняли батальоны пехоты, колонны артиллерии, кавалерийские эскадроны. Рев автомобильных двигателей, красные клубы пыли, покрывавшие холмы… Сквозь плотный туман проглядывали солнечные лучи. Они отражались на металле танков и на взмыленных крупах лошадей. Порывы пронизывающего ледяного ветра оставляли на толстом слое пыли глубокие борозды. Наши рты были полны песка, резало глаза, веки стали кроваво-красного цвета. Сейчас июль, и при этом стоял жуткий холод. Сколько часов мы уже провели в дороге? Сколько километров мы преодолели? Солнце уже садилось, влажность начинавшегося вечера проникала сквозь пыль и грязь в стальное чрево танков. Со стороны горизонта доносился ритмичный грохот орудий, похожий на удары гигантского поршня. Этот звук становился громче и одновременно мягче, усиленный и чуть измененный эхом.

Только что посыльный доставил в колонну приказ остановиться и развернуться на лугу у дороги под прикрытием деревьев. Всего за несколько минут колонна приняла построение, предусмотренное для ночных привалов. В небе над холмами и долинами, на которые уже легла глубокая тень и которые уже увлажнила вечерняя роса, слышался гул моторов. «Где-то там идет бой», – сказал лейтенант Лаузер, молодой человек с плечами атлета и мальчишескими глазами за толстыми стеклами очков (он доцент какого-то университета, если я не ошибаюсь). Лейтенант указал мне направление к горизонту, туда, где облако пыли было выше и плотнее, напоминая дым костра.

Над деревьями и полем слегка мерцали зеленые отблески. По дороге мимо проехала колонна санитарных машин с ранеными. Как отличаются раненые на этой войне от тех, что были двадцать пять лет назад! Я уже говорил это раньше: они больше похожи на рабочих, получивших травму на рабочем месте на производстве, чем на солдат, раненных в бою. Они молча курят, их лица несколько бледны, чуть напряжены. Возле нашей колонны ненадолго остановился коммерческий автобус из Бухареста, реквизированный армейской медицинской службой. Он полон ходячих раненых, у многих забинтованы головы. У немецкого водителя танка по локти забинтованы обе руки. Его товарищ сунул ему в рот зажженную сигарету. Большой черный берет солдата надвинут на глаза, механик-водитель молча курил, лениво глядя вокруг. Может быть, боль не имела власти над сознанием этих солдат, озабоченных самим физическим фактом своего ранения, абстрагировавшихся от всего и полностью погруженных вовнутрь себя. Автобус отъехал, и все эти бледные лица поглотил зеленоватый отблеск света.

Солдаты нашей колонны сидели на траве, ели хлеб с мармеладом, пили чай, который везли с собой в термосах, выкрикивали что-то, перешучивались, переговаривались тихими голосами. Они не говорили о войне. Я заметил, что они никогда не разговаривали о войне. Они пели, но не хором, а каждый для себя. Быстро закончив свою трапезу, они занялись своими машинами: подтягивали гайки и болты, смазывали механизмы, ложились под днища танков, чтобы что-то проверить, что-то отрегулировать. Затем, после наступления ночи, солдаты, завернувшись в одеяла, легли спать на сиденья машин. Я тоже завернулся в одеяло и пытался заснуть.

Постепенно на небе появился бледный силуэт: это взошла луна. Я думал об отступлении советских войск, об их трагической одинокой отчаянной борьбе. Это не классическое русское отступление времен «Войны и мира», а отход в отблесках пламени, по дорогам, наводненным беженцами, ранеными, брошенной техникой. Обстановка на поле боя напоминает завод после неудачно закончившейся забастовки: холодно, пусто и безнадежно. На земле кое-где лежит брошенное оружие, военные головные уборы, несколько развороченных машин. Колоссальное боестолкновение проиграно. Наверное, на этом поле битвы нет Андрея Болконского, который лежал на ночном поле при Аустерлице; лишь несколько «стахановцев» из танковых экипажей, несколько пехотинцев из Туркестана. Неожиданно послышались голоса людей, проходивших по дороге. Потом я услышал хриплый голос. Это русский настойчиво, почти переходя в крик, приговаривал сам себе: «Нет, нет».

Он говорил «нет», будто протестуя. Я не видел лиц пленных. Топот шагов стих в отдалении, и постепенно я уснул, убаюканный далекими голосами пушек.

Глава 5

Технология и «производственная культура»

Зайканы, Бессарабия, 6 июля

Вчера, когда наша колонна двигалась вперед из безымянного селения на русском, левом, берегу реки Прут по зеленеющей долине и под красными облаками (облака действительно были красного цвета, они будто бы сошли с коммунистических пропагандистских плакатов, наклеенных прямо на небо) в направлении Шанте-Бани, передо мной вдруг открылась посреди пшеничного поля, этого созревающего изобилия, почти готового к сбору урожая, вызывающая отторжение картина поля сражения. Брошенные советские танки, разбитые после попаданий снарядов и бомб, поломанные винтовки, ящики с боеприпасами, перевернутые машины. И в определенный момент я вдруг подумал, что это не было обычной войной и что задача добросовестного наблюдателя, невозмутимого и объективного свидетеля хода русской кампании «модели 1941 г.», может очень отличаться от спокойного и объективного освещения любой другой войны.

Я сказал самому себе, что здесь важно не просто описывать попадания снарядов в танк и трупы лошадей, то есть исход и видимые следы боев, которые сейчас разворачиваются. Я должен попытаться ухватить основное значение, скрытые мотивы этой особенной войны, объяснить ее особый, уникальный характер, объективно, рассудком, свободным от пустячных деталей и глупого предубеждения, найти все характерные черты этой войны, признаки, которых не было ни в какой другой кампании из проводившихся до этого в Польше, Франции, Греции, Северной Африке и Югославии. Перевернутые танки и мертвые лошади, подумал я про себя, можно увидеть на любом поле боя.

Они являются неотъемлемыми элементами любой войны. Но если снабдить читателя таким материалом, который мог бы послужить основанием для объективных выводов, моральных, исторических, социальных и просто человеческих, а также стратегических, то это сказало бы гораздо больше о совершенно другой по характеру кампании против Советской России.

В первую очередь, следует отметить, что здесь немцы не ведут «легкую» войну со слабым противником. И сложившаяся, возможно, негативная оценка Советского государства не может служить основанием для того, чтобы не признавать огромные трудности, с которыми немецкая сторона столкнулась на этой войне. Советские войска сражаются упорно и ожесточенно, они обороняются храбро и стойко. (Тем не менее следует добавить, что, даже если бы советские дивизии отступали, не оказывая никакого сопротивления, темп наступления немецких войск не был бы другим. На самом деле это чудо, что мы можем продвигаться по этой ужасной местности хоть по нескольку километров в день[7].)

Вчера был момент, когда я с испугом подумал, что нам следует остановить продвижение и отказаться от планов дальнейшего наступления. Представьте себе тысячи и тысячи тяжелых машин, танков, груженных боеприпасами повозок, мобильных мастерских, колонн грузовиков с грузом боеприпасов, зенитных орудий, бензовозов, санитарных машин, полевых кухонь и т. д., скучившихся бесконечной лентой на узкой, разбитой танковыми гусеницами грунтовой дороге, где ноги глубоко вязнут в черной, липкой, очень вязкой массе, которую немецкие солдаты называют «буной» по имени синтетической резины. Добавьте к сложностям местности чрезвычайно мобильную, упорную и технически хорошо организованную советскую оборону и подумайте, не является ли все это исчерпывающим объяснением кажущейся медлительности (на этом участке фронта) немецкого наступления.

В то же время для того, чтобы оценить истинные причины превосходства вермахта над Красной армией, совершенно нет необходимости вступать в долгую полемику, брать на вооружение удобный прием (к которому лично я никогда не собираюсь прибегать) клеветы на противника, вешать на него клеймо труса или глупца. Достаточно своими глазами увидеть эту внушающую ужас военную машину, каковой при ближайшем рассмотрении оказывалась немецкая армия. Сегодня утром я стоял на уступе холма, что спускается вниз, к селению Зайканы. Передо мной кружилось и вилось в водовороте на ветру облако красной пыли. Безостановочно гремели орудийные залпы. Далеко над моей головой группы немецких и советских самолетов ныряли и снова выныривали из огромных масс пушистых белых облаков. А подо мной по обеим сторонам холма, на дне долины и на противоположном ее склоне я видел, как медленно продвигается вперед – нет, не армия, а огромный кочующий завод, гигантская мобильная фабрика, которая растянулась по всем направлениям, насколько хватало взгляда. Это было похоже на то, как тысячи труб, подъемных кранов, железных мостов и стальных башен, миллионы шестерен, сотни и сотни пылающих печей и прокатных станов со всей Вестфалии, всего Рура, наступали единым целым по широким просторам полей Бессарабии. Это было похоже на то, как громадные сталелитейные предприятия Круппа, гиганты Эссена, готовились броситься в атаку на холмы у селений Зайканы, Шофронканы и Братушаны. Да, так оно и было: я смотрел не на армию, а на колоссальную стальную машину, в которой множество рабочих выполняли различные задачи с такой стремительной эффективностью, что с первого взгляда не был заметен огромный масштаб их работ. И что удивило меня больше всего, так это то, что эта гигантская стальная машина оставляла за собой не груды дымящихся руин, не кучи мусора, не почерневшие поля, а все те же мирные села и необозримые поля пшеницы[8].

Я стоял рядом с наводчиком противотанковой пушки, которого звали Карл. «Красные отступают», – сказал он мне, указывая на красное облако, поднимавшееся вверх в пяти-шести километрах от нас, от холма за Зайканами, несколько восточнее села Братушаны. Сначала я подумал, что это было облако дыма, что отступающие русские предают огню поля и села. «Nein, nein», – покачал головой Карл. Нет, нет, красные не уничтожают поля и села. То, что красные берегут поля и поселки, ни в коей мере не идет на пользу советским войскам. Беречь сельскую местность является частью стратегии в современной войне. Атакам подвергаются только города. Города являются центрами хранения зерна, производства техники, боеприпасов, станков и т. д. Они сами по себе являются военными машинами. Целью современных армий является уничтожение производственных мощностей противника, а не полей и сел. Дело машины в буквальном смысле этого слова – уничтожать другие машины. После того как стихает грохот битв, после того как мимо нас прошел гигантский стальной завод, мы снова слышим, как после бури в стихах Леопарди, крики животных и шепот ветра на полях.

Вчера утром, когда мы переправлялись через Прут, а потом и вечером в Шанте-Бани вдоль стальных бортов тяжелых грузовиков с их клаксонами бродили коровы, а между траками танков бегали куры. В скотных дворах кричали свиньи. Крестьяне предлагали солдатам большие ломти белого хлеба. Несколько часов назад в деревне близ села Зайканы нашла свой конец свинья, которая попала под колеса грузовика. Вокруг мертвого животного собралась группа солдат. Было видно, как отчаянно им хочется забрать его и насладиться жареной свининой. И они сделали это, но прежде заплатили владельцу, старому крестьянину, несколько сот лей. Та дружеская сделка, спокойная деловая операция на краю поля боя, выглядела естественной для всех ее участников, и особенно для того крестьянина.

Забрав свинью, немцы вернулись в свою машину со смехом и шутками, с тем простодушным весельем, что так характерно для этих солдат-рабочих. Я был удивлен и тем, что они инстинктивно решили уважить права крестьянина на его собственность, и тем, как естественно, с достоинством воспринял это он сам. Наверное, во всем этом сработал не только моральный принцип, но и то едва уловимое влияние, что приводит в действие современная техника, современные машины и современный производственный процесс на человеческую мораль[9]. И несомненно, является верным то, что машины глубоко влияют на моральные взгляды этих солдат-рабочих, то есть сами превращаются в фактор морали.

Прошло всего несколько часов после того, как мы выехали из селения Шанте-Бани, а специалисты-саперы уже устанавливали телефонную линию, которая протянется по маршруту нашего наступления почти до линии фронта. Команды солдат переносными пилами с бензиновым мотором спиливали стволы акаций. Другие специальными крюками срезали кору, удаляли острые края, сверлами проделывали отверстия, а затем прикрепляли фарфоровые изоляторы. Одновременно в земле через равные промежутки выкапывались углубления, и вот уже очень длинная прямая линия из белых столбов спускалась с холма в долину, затем поднималась вверх по противоположному склону, проходила через лес и, наконец, исчезала из виду где-то в направлении на Штефэнешти. Саперы с помощью альпинистских кошек влезали на столбы и протягивали на них блестящий медный провод. Трудно сказать, что именно вызывало большее восхищение в этих операциях: скорость, аккуратность или порядок.

Вблизи того места, где саперы ставили последний столб, ближайший к нам, отделение солдат трудилось над оборудованием небольшого кладбища: они рыли могилы, устанавливали на них кресты из белой акации, раскаленным докрасна железом выжигали на крестах имена погибших. В каждом движении этих солдат, в их позах, можно было наблюдать ту же гармонию, то же простоту и аккуратность, как и в движениях и позах саперов, протягивавших телефонную линию, или механиков, за которыми я наблюдал во время ремонта двигателя, или пулеметчиков, смазывавших детали зенитного пулемета, установленного на грузовике рядом со мной. В движениях и позах всех этих солдат ощущались расторопность и собранность, что казалось мне свидетельством гуманизма, основанного не на одних чувствах, как раньше, а на технологиях. В этом есть что-то глубокое и одновременно неосязаемое, что-то глубоко личностное и чистое. (Последнее чувствительному итальянцу явно померещилось, как и многое другое в дальнейшем. – Ред.)

Сразу же после полудня мы въезжаем в Зайканы. Советские войска оставили село всего несколько часов назад. Я пошел побродить между домов и построек. В пруду за красивой белой церковью со сверкающими серебристыми куполами в высокой траве лениво плавали сотни уток. На лугах паслись стада лошадей. Хлопая крыльями, бегали куры, поднимая тучи пыли. Белыми пятнами на зелени холмов смотрелись коровы. Мальчишеское воинство с восхищением рассматривало немецкие машины, женщины с улыбками выглядывали из-за заборов, старики сидели у дверей домов, их лица наполовину были скрыты под огромными шапками из шерсти. Все те же обычные сцены, обычные сцены абсурда, характерные для таких поселков, все еще спокойных и умиротворенных, хотя и испытывающих некоторую нервозность после того, как война, подобно отливу, миновала их.

Я остановился у часовни, одной из тех деревенских часовен, что можно увидеть в любом горном уголке Италии, даже в моей области Трентино-Альто-Адидже. Но здесь над часовней не было креста и деревянной раскрашенной фигуры Христа. Сельские прихожане, видимо, только что заново покрасили часовню, но фигура Христа исчезла, как исчез и крест. Ко мне подошел и снял свою шерстяную шапку старик-крестьянин. «Большевики не разрешали нам иметь в церквах иконы и изображения Христа», – сообщил он мне. И старик принялся смеяться, как будто можно было лишь посмеяться над неверием коммунистов. Позже один из немецких офицеров рассказал мне, что молодежь в деревнях отличается от стариков своим отношением к религии. Они как будто презирали веру.

Я зашел в церковь. Здесь царил порядок, все чисто и аккуратно. Стены выглядели так, будто их только что побелили. Но здесь не было икон, крестов, не было ничего, что напоминало бы о христианской религии. Исчезли даже кресты с куполов церквей. Некоторые из женщин, с которыми я познакомился, рассказывали мне: «Это большевики сбросили кресты. Им кресты не нужны». И они начинали смеяться, будто находили неверие коммунистов смешным. В то же время сами они при этом начинали креститься, сложив три пальца, а затем целовали кончики этих пальцев.

Наш командир занял под свой штаб здание поселковой школы. Мы останемся в Зайканах всего на несколько часов. Но здесь уже было налажено телефонное сообщение, уже работники штаба стучали по клавишам печатных машинок. Парты в школе новые, но они уже были запачканы чернилами, поцарапаны перочинными ножиками детворы. На стене висело расписание, напечатанное на русском языке. Это довольно сложная программа для начальной школы, расположенной в сельской местности. Впечатляло количество часов, которые еженедельно отведены под уроки «пролетарской морали». Пока я шел обратно, чтобы занять свое место в колонне, разразились яростным огнем батареи зениток. Прямо над нашими головами на высоте примерно трех километров прошли строем двадцать три советских бомбардировщика. Очертания двухмоторных бомбардировщиков ясно видны на сине-белом небе. Зенитные снаряды разрывались очень близко от самолетов, задняя машина замедлила ход, потом снова заняла место в строю. Самолеты летели на восток, возвращаясь с задания, отбомбившись на наших линиях коммуникаций.

Через несколько секунд небо прочертили два немецких истребителя, спешившие в преследовании за строем советских машин, которые уже скрылись за облаками на горизонте.

«Русская авиация очень активна в эти дни, – проговорил капитан Целлер, штабной офицер, приписанный к нашему подразделению. – Самолеты противника бомбят мосты через Прут, атакуют наши тыловые коммуникации. Они доставляют некоторое беспокойство, но приносят нам мало вреда».

Он комментирует то, как сопротивляются советские войска, и говорит об этом как солдат – объективно, без преувеличений, без оглядки на чьи-либо политические пристрастия, не дает никаких ссылок, помимо чисто технического характера. «Мы берем мало пленных, – говорит капитан, – потому что русские всегда сражаются до последнего солдата. Они никогда не сдаются. Их технику нельзя сравнивать с нашей, но они знают, как ею пользоваться».

Он утверждает, что на этом участке фронта советские дивизии укомплектованы в основном выходцами из Азии[10]. Русские служат только в специальных частях и подразделениях. Нам довелось увидеть двух пленных офицеров, двух лейтенантов – летчика и танкиста.

«Они очень примитивны», – отмечает капитан Целлер. Это единственное замечание не технического характера, до которого он позволяет себе снизойти. И, на мой взгляд, это суждение ошибочно: это точка зрения буржуа.

Офицер-летчик медленно затягивался сигаретой, в то же время внимательно разглядывая нас. Он с нескрываемым любопытством посмотрел на мою форму, мундир офицера альпийских стрелков. Но ничего не говорил. Мне сказали, что из этих двоих этот человек менее склонен к разговорам. Он отказался в чем бы то ни было признаваться. Плененный выглядел как человек из народа, возможно, является выходцем из крестьян. Русский был чисто выбрит, с угловатой фигурой и крупным носом. Он выпрыгнул из самолета, когда машина загорелась. Русские летчики, которым пришлось приземлиться за немецкой линией фронта, обычно оборонялись из пистолетов. Этот человек был безоружен: когда он выпрыгивал с парашютом, пистолет выпал из кобуры. Он сдался с оттенком безразличия. Офицер-танкист обладал крепким и массивным телосложением. У него было жесткое, грубое лицо, светлые волосы и яркие большие глаза. Возможно, он выходец из рабочей среды. Он с удовольствием курил, лицо расплылось в улыбке. Он взглянул на меня. Я обратился к нему по-русски. Танкист ответил, что жалеет, что попал в плен.

– Вы хотели бы воевать дальше? – спросил я у него.

Он промолчал. Потом сказал, что попал в плен не по своей вине. Он сделал все, что должен был, у него нет причин упрекать себя.

– Вы коммунист? – спросил я русского.

Он снова не ответил. После паузы рассказал мне, что несколько лет проработал на заводе шарикоподшипников в Горьком, бывшем Нижнем Новгороде. Он смотрел, как несколько солдат на скорую руку чинят двигатель. Видно, что он с удовольствием и сам бы занялся этим мотором. Русский выбросил сигарету, снял пилотку и провел рукой по голове. Сейчас он был похож на рабочего, который потерял работу.

Ближе к вечеру колонна вновь отправилась в путь. До свидания, Зайканы. Машины по самые оси вязли в грязи. Всем приходится выходить и толкать их. Мы проехали мимо длинной колонны артиллерии. Каждое орудие, каждую повозку с боеприпасами тянули шесть, а иногда и восемь пар лошадей. На бровке холма появился кавалерийский эскадрон. Фигурки верховых выделялись своими резкими очертаниями на фоне покрытого облаками неба, освещенного косыми кровавыми лучами заходящего солнца. Через несколько километров мы увидели село Шофронканы, расположенное в зеленой низине. Близлежащие холмы все еще окутывали солнечные лучи, но сама долина внизу уже находилась в глубокой тени, окропленная вечерней росой. Вдруг неожиданно в густых массах облаков послышался рев мотора самолета. На дома в Шофронканах посыпались бомбы. Потом еще и еще. Темноту под нами разорвали красные вспышки. Внезапно над краем поселка появился ярко-красный столб пламени, и от холма к холму прокатился ужасающий грохот взрыва. По моим оценкам, в налете принимали участие два или три самолета, не больше. Но теперь пурпурное небо разрезали силуэты двух немецких истребителей, которые устремились на русские бомбардировщики. Один «Мартин»[11], объятый пламенем, пошел вниз, в направлении на Братушаны. Чуть погодя к нам прибыл посыльный, который сообщил, что мост у Шофронкан разрушен и что одна из бомб попала в два грузовика с боеприпасами. Много убитых. Нашей колонне придется подождать на возвышенности, прежде чем мост будет отремонтирован. Теперь движение, несомненно, задержится на многие часы. Несколько домов в поселке горят. Несколько правее нас вели непрерывный огонь несколько гаубичных батарей; на расстоянии слышался грохот разрывов. Время от времени сквозь ночь до нас доходят звуки ружейной стрельбы. Это стреляли отставшие от своих русские. Над полями медленно поднималась бледная мрачная луна.

Глава 6

Посмотрите внимательно на этих мертвецов

Братушаны, 7 июля

Колонна снова тронулась в путь уже в полночь. Прохладный ветерок дул нам поперек дороги. Воздух был тих и прозрачен, он сверкал при лунном свете, как вода. Мы спустились с холмов в направлении на Шофронканы. На краю поселка до сих пор горело одно из зданий. На самом деле Шофронканы – это больше чем поселок, это, скорее, небольшой городок, белые здания которого видны посреди рощ цветущих ореховых деревьев, акаций и лип. Нам было приказано занять место на противоположном холме, так чтобы мы могли обеспечить оборону левого фланга большой колонны, которая сейчас втянулась в упорный бой у селения Братушаны. Нам нужно действовать быстро. Мы и так потеряли слишком много времени в ожидании, пока саперы восстановят мост. Машины тонули в грязи. Дорога, если так можно назвать эту полевую дорогу для перегона скота, была покрыта толстым слоем тончайшей пыли, которая с каждым порывом ветра превращалась в плотное облако красного цвета. Однако в некоторых местах, там, где вода все же впиталась в глинистую почву или где наш путь пересекает ручей, вязкая и липкая грязь забивалась в колеса грузовиков и гусеницы танков, которые медленно погружались в «буну», будто в зыбучие пески.

Солдатам приходится выходить и толкать машины. К яростному вою моторов добавляется их хриплое дыхание, в котором было что-то звериное.

К этому моменту луна спряталась, и ночь стала темной, как смола. В темноте в лесах и по полям рассыпались русские солдаты, которые начали охоту на нас. Над головами свистели пули. Никто не обращал на это внимания. Должно было произойти что-то более серьезное, чтобы отвлечь наших солдат-рабочих от выполнения своих непосредственных обязанностей. Пока посыльный лейтенанта Вейла вез в Зайканы приказ, его несколько раз обстреляли из пулемета. Стрелки не являлись партизанами в прямом смысле этого слова: это солдаты Красной армии, отставшие от своих. Они обстреливали наших одиночных солдат, вели огонь по флангам и тылу колонны.

Так мы приехали в Шофронканы. Переехали узкий деревянный мот, который саперы построили всего за несколько часов. Стволы деревьев, уложенные на бревенчатый настил, мост прогибается, стонет и гнется под весом машин. Жители селения бежали в леса от советских бомбежек. Остались только собаки. С яростным лаем они бегали в садиках у покинутых домов. На то, чтобы проехать через поселок, нам потребовалось более часа. Приходилось толкать и тянуть машины голыми руками. Грязь стекала по ногам, забивалась в сапоги. Очень хотелось есть. У меня осталось несколько кусочков хлеба и немного сыра.

Впереди нас ночь освещается ярко-красными вспышками разрывов бомб. Грохот взрывов тяжелых снарядов заглушал рев двигателей. Закричал кто-то из офицеров; его голос грубый, металлический, резкий. На одном из участков наша машина попала в дорожную яму, заполненную грязью. Несколько солдат устремились к нам, чтобы помочь вытянуть машину. Все напрасно. Нам пришлось ждать, пока подойдет гусеничный вездеход, возьмет нас на буксир и своей мощью освободит нашу машину из клейкой массы «буны». На дне той ямы остался мой фотоаппарат. Я раздосадован, потому что в нем находилась катушка непроявленной пленки. Я пытался успокоить себя мыслью, что все могло бы быть еще хуже. Мы миновали последние дома в Шофронканах и вновь начали взбираться в гору. Дорога становилась просто невозможной. Машины пытались забраться вверх по склону, буксовали, скользили назад. Оказалось, что гораздо проще срезать путь по диагонали через соевое поле. Широкие листья и волокнистые стебли обеспечивали хорошее сцепление колес.

Один из пулеметов стал поливать бесконечные поля слева от нас короткими очередями, чтобы рассеять несколько отдельных групп русских солдат, которые прятались в полях. Уже начинало рассветать, когда колонна подошла к подножию холма. Впереди, на вершине живописного отлогого склона, покрытого золотистой пшеницей, явно просматривался на фоне ясного неба силуэт советского танка. Он медленно, тяжелой поступью, спускался в нашу сторону, пулемет озарялся вспышками. Вот танк остановился и выстрелил в нашу сторону из пушки. Затем он продолжил катиться дальше; я отчетливо слышу лязг гусениц. Создавалось впечатление, будто русская машина принюхивается к воздуху, пытается нащупать невидимую дорогу через поле.

Неожиданно снова открыл огонь танковый пулемет, но пулеметчик вел огонь нерешительно, будто проверяя его работу. Танк быстро скользил вниз по склону холма в нашу сторону, затем вдруг сделал полукруг и, продолжая вести огонь из пушки, отправился в обратную сторону. Это было похоже, будто танк кого-то ищет, кого-то зовет. Вот несколько солдат появились из пшеницы и медленно, не скрываясь, побрели в сторону холма. Затем в разных местах появились и другие солдаты, всего около сотни человек. Очевидно, это было какое-то подразделение, оставленное действовать в арьергарде. А может быть, это подразделение просто оказалось отрезанным от основных сил. Похоже, эти люди не знали, что делать. Они искали пути спасения. «Arme Leute (Бедные парни)», – прошептал мне на ухо лейтенант Вейл.

А сейчас русские солдаты пошли вниз по холму в нашу сторону, стреляя из автоматов. Потом неожиданно пропали из виду. Здесь, должно быть, было что-то вроде впадины, углубления в склоне холма. Видно, как осколки снарядов наших минометов поднимают вокруг танка комья дерна. Прерывистый лай пулеметного огня слышался на фланге нашей колонны, будто кто-то передавал послание азбукой Морзе. Затем справа от нас появились немецкие солдаты, которые, стреляя на ходу, опустив головы, быстро пошли в сторону русских. Они наступали цепью, поливая пространство перед собой из автоматов. Противотанковое орудие выпустило по советскому танку несколько снарядов. А сразу же за русским танком на бровке холма возникли силуэты двух немецких танков. Колонна получила приказ двигаться вперед, поддержать наступающее подразделение. Русские начали медленно отходить, все время огрызаясь огнем.

Мы поднялись на вершину холма, спустились в долину и снова начали двигаться вверх. Увидели сидящего на земле немецкого солдата. Солдат был ранен в ногу. Улыбаясь, он вытирал рукой грязь с лица. К нему, так же улыбаясь, подошел санитар, опустился на колени возле раненого и начал промывать рану. Русские медленно отходили; стреляя на ходу, они шли прямо через поле. Развороченный советский танк лежал на боку.

Неожиданно из громкоговорителя донесся зычный голос: «Achtung! Achnung!» И тут же после нескольких металлических свистящих звуков из пристроенного на крыше огромного рупора специального автобуса PK (Propaganda Kompanie) послышалась мелодия танго. Солдаты завопили от удовольствия. Оглушительная музыка стала аккомпанементом к реву двигателей, перестуку пулеметных очередей и лязгу танковых гусениц.

«Ich habe dich lieb, braune Madonna…» – выводил через громкоговоритель мужественный голос. Колонна остановилась. Высоко над нашими головами с ужасающим свистящим визгом проносился рой пулеметных пуль. Я направился к лейтенанту, командовавшему отделением группы пропаганды, приданным нашему подразделению. Когда я предложил ему сигарету, то заметил, что офицер вытянул руку и пошарил ею в поисках, будто был слепым. Этот человек потерял очки. Он улыбнулся, осторожно потрогал себя двумя пальцами за веко и заявил: «Уже второй раз с начала войны я теряю очки. Мне уже приходилось добираться на ощупь до Парижа».

Колонна снова двинулась в путь. Через минуту или две мы подъехали к развороченному русскому танку. Возле него в поле лежало несколько трупов русских. Двое, широко раскинув ноги, вытянулись на спине. Остальные в неестественных позах лежали на боку. Вокруг танка их было около двадцати человек. От колонны отделился санитар. Он подошел к телам, потрогал их и осмотрел одно за другим. Колонна остановилась. Солдаты выглядывали из машин, уставившись на трупы.

«Nichts zu machen (Что поделаешь)», – объявил санитар.

Некоторые из мертвых были одеты в темно-серые мундиры с нашивками синего и красного цвета, остальные – в хаки. На всех высокие сапоги. На головах не стальные шлемы, а пилотки. Головные уборы двоих, один из которых имел азиатские черты лица, напоминали кожаные шлемы, которые носят летчики. Не было никаких сомнений, что это члены экипажа танка. Очень странное впечатление производят павшие на этой войне. Они лежат посреди пшеницы, похожие на духи пришельцев. У них нет ничего общего даже с безграничным небом, которое безмятежно раскинулось над холмами. Поле распространяет неземные краски, смесь зеленого и желтого. Ветер волнами гуляет над полем, и эти волны разбиваются о линию горизонта. Ненадолго установилась полная тишина, в которой слышался лишь таинственный шелест созревающей пшеницы. Эти мертвые солдаты были похожи на потерпевших кораблекрушение моряков, которых выбросило ураганом на берег, омываемый легкими волнами этого моря колосьев.

Взошло солнце, и при легком утреннем ветерке оно казалось ярким и кристально чистым. Из оставшегося у нас в тылу, примерно в двух километрах, селения Братушаны доносились громкие крики петухов, мычание коров. Группы перепуганных крестьян выстроились перед заборами своих домов, другие выползали из огромных стогов сена. Женщины и дети прятались в сене всю ночь. Это необычная война. Черная стальная змея бронированной колонны огибала деревни, обходила слегка колышущиеся поля, хрупкие домики из соломы и извести, не трогая ничего этого. Это было похоже на чудо, но это всего лишь результат развития техники, доведенной до совершенства, результат научного подхода к ведению войны.

Колонна бронетехники является прекрасным, точнейшим инструментом. В этой необычной войне, как кажется, уязвимы только машины, а человеческие жизни стремятся сохранить всеми способами. Именно поэтому на этих полях сражений смерть воспринимается как несчастный случай, как что-то, не поддающееся логике, выходящее за ее рамки. В смерти на этой войне есть что-то абсурдное. Даже для солдат она имеет налет чего-то неожиданного, почти дикого. Смерть – это реальность, не поддающаяся ни правилам, ни законам. Она приносит с собой шок. Это похоже на то, как будто эксперимент вдруг заканчивается неудачей, неожиданно обнаруживается дефект в самой военной машине. Но именно нелогичность и абсурдность смерти возвращает погибших в реальность, ведет их обратно к логичному ходу вещей.

В один из моментов во время этого скоротечного боя с советским арьергардом у меня сложилось стойкое впечатление, что машины ведут себя как живые существа, почти как люди, что они обладают волей и интеллектом. И те люди, что шли среди полей, стреляя по огромному стальному телу танка, казались мне чуждыми в этом яростном эпизоде, в ужасающем столкновении машин. Я подошел к трупам советских солдат и стал разглядывать их одного за другим. Почти все они принадлежали к монголоидной расе. Они уже не сражались, как это было раньше, верхом на маленьких степных лошадях, вооруженные только ружьем или длинной пикой. Они сражались на машинах, смазывали машинным маслом детали механизмов, внимательно прислушивались к пульсу двигателей. Они больше не припадали к лошадиной гриве, а склонялись над приборной панелью с индикаторами работы механизмов. Стахановцы сталинской армии, ударники, подлинные дети пятилеток, продукты знаменитой ленинской формулы «Советы + электрификация = Большевизм»[12] демонстрируют свою способность противостоять в жестокой и кровавой борьбе солдатам-рабочим армии Германии. (Механизация армий охватывает не только «специализацию» профессий, но и техническую подготовку масс через индустриализацию сельского хозяйства. В этом основное значение войны, главная суть конфликта между Россией и Германией, спора не только одних солдат, но и машин, технологий, организации производства. Это конфликт не только между инженерами Геринга и Стаханова (Сталина), но и между национал-социализмом с его великолепным искусством реконструкции и организации, и советским коммунизмом с его пятилетними планами. Одним словом, это конфликт между двумя народами, которые в результате индустриализации, вернее, в результате «механизации сельского хозяйства» стали не только более эффективными с точки зрения техники, но и стали носителями того промышленного «боевого духа», ставшего обязательным для всех тех, кого призвали воевать в этой войне. Главными действующими лицами в этой русской кампании стали две армии, состоящие, в основном и главным образом, из специалистов-рабочих и «индустриализированных» крестьян.) Из того, как воюет советский солдат, стало ясно, что и современный «мужик» тоже стал умелым специалистом, типичным продуктом эры машин. Это первый в истории конфликт между двумя армиями, где союзником военного духа выступает промышленный дух или «промышленная мораль», где военная дисциплина зиждется на технической дисциплине, дисциплине организации труда, дисциплине команды специалистов.

С социологической точки зрения этот факт, несомненно, тоже вызывает особый интерес. И я думаю о том, какую ошибку допустили те, кто в начале войны против России надеялся, что с первым же ударом по стране в Москве произойдет революция, то есть коллапсу армии будет предшествовать коллапс общественной системы. Эти люди явно продемонстрировали, что не способны понять дух советского общества. Более, чем огромные коллективные фермы-колхозы, чем гигантские заводы, чем тяжелая промышленность, высшим индустриальным достижением Советской России является ее армия.

Все в ней, от вооружения до боевого духа, является результатом двадцати лет промышленной организации, двадцати лет, посвященных обучению квалифицированных специалистов. Основной сущностью советского общества является армия, и я говорю это не потому, что считаю этот режим милитаристским до основания, а потому, что армия является мерилом, по которому можно судить о степени общественного развития и промышленного прогресса, достигнутого гражданами коммунистического государства. (В то же время совершенно так же и германская армия является мерилом и итогом технического прогресса, достигнутого современной промышленностью Германии.) На этой концепции всегда настаивали сами русские. Верно и то, что неожиданное подтверждение их правоты исходит от спокойного и беспристрастного свидетеля действий и сопротивления советской армии в этом столкновении с германскими войсками, в том, как именно прошедшие процесс индустриализации крестьяне, специалисты-рабочие, огромные массы стахановцев, выдвинувшиеся после советской революции, ведут себя на поле боя.

Я уже упоминал, что среди убитых советских солдат было двое русских. Они были высокими, крепкого сложения, с длинными руками. Их яркие глаза были широко открыты. Это были два специалиста-стахановца. Группа немецких солдат молча разглядывала их. Один из немцев посмотрел вокруг, попытавшись найти несколько цветов. На поле росли только красные цветы, что-то вроде маков. В сомнении солдат остановился перед этими цветами. Потом он набрал полную руку колосьев и накрыл ими мертвые лица двух убитых русских солдат. Другие смотрели на это, молча откусывая от кусков хлеба. (Они внимательно рассматривали этих мертвых русских и татар. Для них эти трупы представляли собой совершенно новый тип потивника. Только что вышедшего из огромной фабрики пятилетки. Смотрите, какие яркие у них глаза. Посмотрите на их невысокие лбы, толстые губы. Может быть, это крестьяне? Или рабочие? Да, это рабочие, специалисты, ударники, из любого из тысяч колхозов, тысяч заводов СССР. Посмотрите внимательно на их лица, их узкие, суровые, упрямые лица. Все они похожи одно на другое. Массовая продукция. Они являются типом новой породы людей, жесткой породы, это тела рабочих, погибших при аварии на производстве.)

Из громкоговорителя автобуса вновь донеслось: «Ich liebe dich so tief…» Солдаты смеялись. Они сидели на крыльях своих грузовиков, на броне танков, опустив ноги в люки. И они ели. В этой быстротечной войне не было установленного времени для принятия пищи. Все ели, когда была возможность. Каждый солдат имел при себе паек, свой черный хлеб с мармеладом, термос с чаем. Иногда даже во время боя он доставал из ранца кусок хлеба, намазывал на него мармелад и одной рукой подносил ко рту, в то время как другой сжимал рулевое колесо грузовика или рукоять пулемета. Офицеры ели вместе с солдатами, ели то же самое, что и их подчиненные. «Ich liebe dich so tief», – поет голос из громкоговорителя.

Воздух был теплым. Колосья колыхались на ветру. Поля соевых бобов издавали шуршащие звуки, будто это шелк. Заросли подсолнуха медленно поворачивали свои длинные стебли с корзинками навстречу солнцу, как будто медленно раскрывая большие желтые глаза. По небу дрейфовали огромные белые облака. Русские солдаты застыли в вечном сне на борозде пахотной земли, их лица были укрыты колосьями пшеницы.

Из холма напротив нас советские снаряды вырывали фонтаны земли. Время от времени скрывающийся в поле отставший русский открывал огонь из своей винтовки. Пули летели над нашими головами с тихим свистящим звуком. Ревел двигатель. Лица солдат, их руки выглядели розовыми, более уязвимыми, имели более живой цвет по сравнению со сталью бронированных машин.

Глава 7

Красная ферма

Скуратовой, 8 июля

Мы останемся на этой ферме на целый день. Наконец-то несколько часов отдыха! Мы находимся примерно в десяти километрах к северо-востоку от села Братушаны, между селами Нова– и Стара-Кетрушика. Место, где расположена ферма, называется Скуратовой. Возможно, это название происходит от названия самой фермы. На расстоянии Скуратовой походит на лес или, я бы сказал, на парк у виллы в венецианском стиле. Однако этот парк окружает не стена, как в области Венеция, а забор. Домики, конюшни и другие сельскохозяйственные строения настолько низкие и приземистые, что их не видно на расстоянии. Они скрыты за огромной массой зеленых листьев и ветвей деревьев. Но по мере нашего приближения (было примерно 15:30, когда наша колонна, миновав Нову-Кетрушику слева, достигла окрестностей Скуратового), среди деревьев постепенно начинали появляться крыши и белые стены домиков, конюшни и амбары. На километры вокруг тянулась сельская местность, зеленая, обширная. Казалось, что морю колосьев нет границ. Это самая прекрасная картина, необычайно женственная и гармоничная, олицетворение плодородия и материнства, я имею в виду, материнства, которое вот-вот должно наступить; об этом говорили колосья, сулившие скорый урожай.

Мы въехали во двор фермы. Вокруг не видно ни души. Казалось, это место было покинуто. При нашем приближении пускались наутек утки самых пестрых расцветок, куры и кошки. На охапке соломы у стены конюшни лежала сука, выкармливавшая трех щенков. Она лежала не шевелясь и смотрела на нас. Когда солнце поднялось выше, его лучи постепенно опустились на стену, будто теплое масляное пятно. Но воздух был прохладен: ветер, который ослабел ночью, теперь снова постепенно набирал силу, обдавая нас долгими леденящими порывами. Когда мы шли через двор, у дверей конюшни появился старик. Из-за сарая вышла группа из примерно десятка женщин и детей.

За ними шел мужчина лет пятидесяти, который вел под уздцы лошадь, запряженную в небольшую повозку. Все они были явно уставшими, будто только что вернулись после целого дня тяжелого ручного труда. У всех были потяжелевшие взгляды, измазанные грязью лица, одежда и волосы были усеяны клочками соломы и травой. Я подумал, что они, должно быть, убежали в поля и прятались там среди колосьев два или три дня, испуганные или даже подавленные ходом боя, который переместился из Шофронкан на северо-восток к селу Братушаны, а теперь неуклонно приближался к Скуратовому. И вот они вернулись и обнаружили, что ферма цела, а дома, конюшни и амбары не пострадали.

И еще меня удивило и почти обидело их равнодушие. Они не только не казались удивленными, не только не испытали облегчения, увидев нас. Они даже не пожелали нам доброго дня. Пожилой мужчина снял свою шерстяную шапку, другие уставились на нас пристальным взглядом. Потом все в полном составе тронулись с места. Дети побежали через двор, девушки исчезли за домиком, а мужчина, отвязав лошадь, повел ее в сторону конюшни. Когда все разошлись, ко мне подошел старый крестьянин. Поклонившись, он сначала по-русски пожелал мне доброго дня, а потом добавил по-румынски: «Sanotate! (Здравствуйте!)»

Вот так, подумал я про себя, выглядит советская ферма. Несколько часов назад большевики оставили этот район, и уже несколько часов он не подчиняется советским законам. Эти поселки, эта ферма больше не являются частью экономической, политической и общественной системы СССР. Но здесь структура и организация коммунистического режима все еще сохранились в целости; пока еще не было времени сгладить отпечаток Советов, стереть черты советской системы. Про себя я подумал, что эта ферма возникла передо мной, как сыны Атрея появились на мгновение перед Генрихом Шлиманом, когда он переступил через порог микенских могил, с тем чтобы тут же со стенаниями вновь исчезнуть во мраке. Я хотел тщательно изучить ее, так тщательно, как только возможно. Ведь эта ферма была ячейкой общественного и экономического организма СССР. Это был прекрасный наглядный образец коммунистического общества, советского сельского хозяйства в миниатюре. Мне досталась неожиданная честь стать свидетелем перехода этой ячейки из одного строя, общественного, политического и экономического строя СССР, к другому. Мне повезло прибыть сюда именно в тот момент, когда эта метаморфоза должна была достичь своей самой важной фазы. Момент, который я переживал сейчас, был уникален. Он обещал мне уникальный исторический опыт. Из этой «ячейки» я мог почерпнуть огромное множество деталей о жизни в коммунистическом обществе. Но тщательно изучив эти детали (которые я буду описывать объективно, без полемической пристрастности, так как отношение полемиста в данном случае было бы в высшей степени неуместным), я как бы со стороны смогу разглядеть картину в целом, так чтобы каждый мог оценить значение данной метаморфозы.

Пока колонна разворачивалась в построение для лагеря (даже это построение является одним из видов боевого порядка), а солдаты укрывали свои стальные машины охапками пшеницы и ржи, пучками подсолнечника и соевых бобов, разворачивали небольшое противотанковое орудие и зенитные пулеметы в полях (наши машины построились на широком пространстве, прилегающем к ферме позади, скрытые от посторонних взглядов посадками деревьев), я отправился побродить по ферме, чтобы понаблюдать за тем, как работает все то, что меня окружает.

Слева, как только я зашел на передний двор, я увидел здание коровника. Я заглянул внутрь. Перед корытом с сеном стояла корова. Она смотрела на меня, меланхолично пережевывая жвачку. Коровник был в беспорядке: на полу рассыпано сено, валяются вилы, перевернутые ведра. Я вышел наружу и оказался лицом к лицу со стариком, с которым столкнулся здесь с самого начала. На краю двора мужчина и девушка запрягали в меленькую телегу пару худых косматых лошадок. Мужчине примерно сорок лет, его движения медлительны. Лицо девушки серьезно, на нем были видны воля и ум; она двигалась порывисто, можно сказать, почти сердито. Она даже не повернулась, чтобы посмотреть на меня. В дверях дома появилась женщина. Ее волосы растрепались, лицо в грязи, глаза покраснели и опухли. Несколько секунд она внимательно смотрела на меня, затем развернулась и закрыла за собой дверь.

Я спросил у старика, где хранится сено.

– Здесь, – ответил он. – Только больше его не осталось.

– У вас не осталось сена? Совсем?

– Нет, господин.

На самом деле он не говорил «Нет, господин». Он сказал «Нет, товарищ». Но тут же добавил на румынском: «No, domnule». Потом он пробормотал несколько слов по-немецки, но я не сумел их понять.

– Сено забрали русские солдаты, – пояснил старик.

– Здесь была кавалерия большевиков?

– Не здесь. Они находились в Нове-Кетрушике. Им надо было кормить много лошадей. Они побывали на каждой окрестной ферме на километры вокруг и забрали все сено, которое сумели найти, в том числе и наше.

– Они заплатили вам за него?

– Конечно.

– Они дали вам долговую расписку или платили деньгами?

– Мне дали расписку.

– Как вы получите за нее деньги?

– Мне нужно будет проехать с ней в сельскохозяйственный центр в Шофронканы.

– Сейчас в Шофронканах немцы. Коммунисты оттуда ушли. Вы не знали об этом?

– Знал. Но ведь центр не закрылся?

– Старый центр был закрыт. Но скоро мы откроем свой вместо него.

– Тот же центр?

– Нет, не тот же. Другой.

Старик посмотрел на меня и проговорил по-русски: «Да, да, понимаю». И потом добавил ту же фразу по-румынски. Было видно, что он думает, что он изо всех сил пытается понять. Но вряд ли он думал о той долговой расписке, за которую не сможет получить денег. У меня создалось впечатление, что он думает о чем-то другом, о чем-то менее определенном, но для него более важном, более срочном. Около конюшни располагался большой амбар, что-то вроде зернохранилища. Почти весь амбар был занят запасами небольшого круглого по форме зерна темно-серого цвета.

Я спросил старика, как называются эти семена и для чего они используются. «Это масличные семена», – ответил тот. Наверное, это была соя. У одной из стен была сложена высокая стопка пустых мешков. А у стены напротив выстроились мешки, уже наполненные семенами. «Мы грузили зерно в мешки, – пояснил старик, – но нам пришлось прервать работу. Пришлось бежать, чтобы спасти жизнь».

Мы прошли через маленькую дверь в другой амбар, который был еще больше, чем предыдущий, забит, на этот раз сваленными в груду семенами подсолнечника.

– Должны ли вы были каждый год сдавать все эти семена государству? – спросил я у старика.

– Государству? Нет. Мы должны были везти их в центр.

– Это то же самое.

– Нет, не государству, мы отвозили семена в центр, – повторил старик.

– Вам платили за них?

– Конечно.

Старик добавил, что в этом году выдался прекрасный урожай масличных семян. Урожай пшеницы тоже обещает был обильным.

– Но теперь все пошло наперекосяк, – заявил он. – Теперь, когда началась война, – он сказал сначала по-русски «война», а потом добавил на румынском «rasboiu», – мы просто не знаем, что теперь будет. Для нас будет просто катастрофа, если мы не сможем продать урожай. Коммунисты обычно покупали у нас все, – заявил он в завершение.

– Вот увидите, вы и дальше сможете продавать свои продукты, – заверил я старика.

– Вы так думаете? Но кому?

– Вам придется возить семена и пшеницу в центр, и его сотрудники заплатят вам за это.

– В советский центр?

– Нет, в немецкий центр.

– Значит, у вас тоже есть центр закупок сельскохозяйственной продукции?

– Конечно.

Старик пристально посмотрел на меня. Он снова и снова вертел в руках свою шапку. Я видел, что ему хотелось спросить меня о чем-то, но он никак не может набраться смелости.

– Сколько у вас лошадей? – спросил я.

Он ответил, что до недавнего времени на ферме было целых пятнадцать лошадей.

– Большевики забрали самых лучших, – заявил он, – теперь осталось девять.

Мы со стариком прошли через двор и вошли в большую конюшню, где я увидел семь лошадей, которые ели сено из кормушек. В углу конюшни лежала охапка свежего корма – травы, зеленого овса и клевера. Лошади были худыми, низкорослыми, костлявыми, со впалыми боками. Я удивился, что при таком обилии корма все собранные здесь лошади оказались такими изможденными.

– Этот скот нехорош, – заявил старик.

Мы снова прошли через двор и зашли под навес, где хранилась сельскохозяйственная техника. Здесь было две молотилки, четыре или пять сенокосилок и трактор. Вдоль стены были расставлены многочисленные емкости с бензином, машинным маслом и керосином. Как мне показалось, молотилки находились в особенно плачевном состоянии.

– Эх, – пожаловался мне старик, – отремонтировать их или хотя бы добыть запчасти для двигателя было чертовски трудно. Нам приходилось ждать, пока не подвернется механик из какого-нибудь колхоза. В колхозе в Шофронканах нам никогда не позволяли завести собственного механика. Приходилось посылать либо в Кишинев, либо иногда в Балту. Когда я приезжал в Шофронканы, мне обычно говорили: «Завтра. Приезжай завтра». Вот оттого машины и превратились в хлам.

Он покачал головой и поскреб седую щетину у себя на подбородке.

– Это ваши машины? – спросил я у него.

– Молотилка принадлежит колхозу. Мы берем ее в аренду. Во время сбора урожая мы должны предоставлять ее и другим фермам. Остальные машины принадлежат ферме.

Мы осмотрели еще одну конюшню, еще амбары с масличными семенами, два огромных зернохранилища. Ферма оказалась довольно большой и, как мне показалось, была хорошо оснащена. Но я насчитал здесь всего три коровы. Это показалось мне слишком малым для такого процветающего хозяйства.

Среди строений фермы была и так называемая «усадьба», где в прошлом проживал владелец хозяйства. Она представляла собой низкое строение, с глинобитными стенами, покрытыми изнутри и снаружи толстым слоем извести. Перед фасадом располагалась веранда с балюстрадой небольших деревянных колонн. Дом окружал небольшой садик, сейчас сильно замусоренный каким-то дурно пахнущим хламом и гниющей соломой. Посреди этого мусора прокладывали себе дорогу несколько кур.

Старик рассказал мне, что в прежние времена помещиком здесь был румынский еврей. Я остановился у входа и разразился хохотом. Слово «помещик», произнесенное в данный момент и при данных обстоятельствах, показалось мне абсурдным и смешным: нелепое и неуместное, абсолютно устаревшее слово, слово, будто воскресшее из мертвого языка, вызвало у меня взрыв веселья. Думаю, что для нас обоих (пусть и по разным причинам, несомненно, совершенно разным причинам) это слово звучало по-настоящему странно. Я почти почувствовал, что для нас двоих оно потеряло всякий смысл. Но старика, похоже, совсем не волновала возможность возвращения прежнего хозяина. (Мне показалось, что он произнес слово «еврей» каким-то язвительным тоном.) «Сотрудниками сельскохозяйственного центра тоже были евреи», – продолжал он. Он мял шапку в руках и смотрел на меня. Я прекрасно понимал, о чем он думал, но сделал вид, что не понимаю. Его очень интересовало, будет ли имущество, переданное колхозам, возвращено прежним владельцам. Эта ферма была одним из нескольких хозяйств, земли которого входили в состав колхоза в Шофронканах. Я не знал ответа на этот вопрос. Все зависело от того, как закончится война.

Я сидел на стуле в помещении, которое, как я полагал, служило кабинетом для «помещика». В комнате был еще и диван. Стоял также большой книжный шкаф, полки которого были заполнены ровными рядами примерно сотни различных томов. Я не удивился, что многие книги были изданы во Франции. Было довольно много книг Поль де Кока[13], несколько книг Макса Нордау[14]. Какое-то время в прошлом здесь, в усадьбе, жили два советских руководителя, как я понял, инспекторы из сельскохозяйственного центра.

– Вы устали? – спросил меня старик. Он предложил мне прилечь на диван. Я поблагодарил, но предпочел не рисковать.

– Знаете, – сказал я ему, – если бы вы решили собрать всех насекомых в округе, то это было бы для них самым подходящим местом.

Старик засмеялся и поскреб подбородок.

– У вас не найдется немного хлеба с сыром? – спросил я.

– Думаю, найдется, – ответил старик.

Мы вышли из усадьбы. В конце двора девушка в красном платке наблюдала за работой трех пожилых крестьян, которые наполняли мешки масличными семенами. Это была та же девушка, за которой я наблюдал раньше, когда она помогала мужчине запрягать лошадей в телегу. Она часто повышала голос. Трое крестьян продолжали работать, не обращая на нее внимания. Старик направился к девушке.

– Хлеб есть, а сыра нет, – отрывисто бросила девушка.

Старик выглядел униженным.

– Может быть, есть немного молока?

– Молока? Корова находится там, в конюшне.

В этот момент я положил на ее руку свою и сказал ей:

– Госпожа большевичка, я не знаю, как доить корову.

Девушка засмеялась.

– Простите меня, господин, – проговорила она, – но, знаете…

– Я заплачу вам за молоко.

– Я не это хотела сказать… Не нужно платить мне за это.

Она направилась к конюшне, зашла внутрь, взяла ведро, висевшее на стене, быстрым взглядом проверила, чистое ли оно, снова вышла, чтобы вымыть ведро у колодца, вернулась в конюшню и села на колени. Через минуту девушка встала и протянула мне ведро, на дне которого был слой молока в несколько сантиметров. Старик принес мне приличный кусок белого хлеба. Немного высохшего, но вкусного.

Я макал хлеб в молоко на дне ведра. Девушка наблюдала, как я ем. Затем она вышла, не удостоив меня даже кивка головы. Про себя я подумал: «Они плохо ее воспитали».

Потом я улыбнулся. Должно быть, девушка была хорошим человеком. Одной из тех, кто работает, кто заставляет колеса вращаться. На самом деле она мне скорее понравилась. Я мог бы прекрасно и сам подоить корову.

– Эта девушка забавное существо, – заметил я вслух.

– Мы заплатили за нее триста рублей, – признался старик.

– Где вы ее купили?

– Мы забрали ее в колхозе.

– Вы сказали триста рублей? Всего триста рублей? (Триста рублей – это примерно тысяча лир.)

– Это много, я знаю, но она действительно привлекательное существо.

В дверях конюшни появился немецкий солдат. Он спросил у старика, может ли тот продать ему гуся. Старик ответил: «Думаю, да». И оба вышли из конюшни. Я видел, как они прошли через двор и скрылись за домиком на его краю.

Потом я отправился в амбар, где хранились семена, и растянулся на кипе мешков. Через пару часов я проснулся и увидел, что передо мной стоят старик и девушка. Он снял шапку и протянул мне лист бумаги.

– Сколько вы взяли с солдата за гуся? – спросил я.

– Пятьдесят лей, – ответил старик. – Я знаю, что пятьдесят лей – это много, но сейчас все так дорого.

Пятьдесят лей? Это пять лир. Я посмотрел на листок бумаги. Это расписка о реквизиции двух лошадей. Она написана на немецком, и на ней подпись немецкого офицера.

– Они только что реквизировали их. Как вы думаете, нам заплатят за них? – спросила меня девушка.

– Конечно, – ответил я, – с этой распиской все в порядке. Она выписана от имени немецкого военного командования.

– Как вы думаете, нам дадут за них хорошую цену?

– В любом случае больше, чем вам заплатили за гуся, – ответил я со смехом.

Девушка посмотрела на меня с ноткой замешательства. Она слегка покраснела.

– Видите ли, – продолжала она, – может быть, дедушка запросил за того гуся слишком много. Но понимаю, что пятьдесят лей – это слишком много. Но вы должны нас извинить. Что, по-вашему, мы можем знать о ценах? Большевики обычно говорили нам: «Это стоит очень дорого, и это стоит слишком дорого». Вы должны начать с того, что рассказать нам, сколько стоит лея, по сравнению с рублем.

Она говорила это с важным видом, нахмурив брови.

«Умная девушка, – подумал я про себя, – хорошая девушка».

– Я бы посоветовал вам, – сказал я ей, улыбаясь, – быстро отправиться в штаб и попросить полковника назначить цену на гусей, иначе все подразделение будет здесь через пять минут, чтобы покупать ваших гусей по пятьдесят лей.

Девушка рассмеялась, хлопнув себя по бедру. Потом ее глаза потемнели, а щеки постепенно налились румянцем. У меня сложилось впечатление, что у нее появилась в голове мысль, что-то, о чем она боится сказать. Наконец, набравшись смелости, девушка спросила:

– Как вы думаете, прежний землевладелец вернется?

– Прежний – нет, потому что он был евреем. Его место займет кто-нибудь другой.

– А не могут нам разрешить оставить землю за собой?

Я не знал, что ей ответить. Мне очень хотелось бы сказать ей «да». Вообще-то говоря, сельскохозяйственные реформы, которые в Румынии провел Братиану (самые смелые преобразования в сельском хозяйстве, проведенные в интересах мелких фермеров), можно сказать, достигли своей цели. Я сказал себе, что в случае с Бессарабией, которая была возвращена СССР всего год назад, сложности возврата к буржуазной системе хозяйствования не должны быть такими значительными, как, например, в Советской России. Ведь на Украине и по России в целом проблема, несомненно, будет гораздо более сложной, и ее решение потребует особой осторожности.

– Все будет хорошо, вот увидите, – сказал я девушке. – Конечно, сначала может возникнуть какая-то неопределенность. Невозможно изменить все за одну ночь.

В это время за дверью во дворе собралась небольшая толпа. Она состояла из мужчин старшего возраста (вся молодежь была призвана в армию), женщин, девушек, детей и нескольких юношей, наверное, слишком молодых, чтобы служить в армии, либо негодных к службе по какой-то причине. Все они пристально смотрели на меня. Пожилые мужчины стояли понурив головы; молодежь выглядела более уверенной в себе, ни единым жестом или общим поведением не выказывая беспокойства.

– Что им нужно? – спросил я девушку.

– Они ждут, чтобы кто-то объяснил им, что делать.

– Пусть они продолжают делать то, что делали прежде, то, что делали до сегодняшнего дня, – ответил я несколько растерянным тоном. – Мне кажется, что в данный момент так будет лучше в любом случае.

Девушка снова нахмурила брови и молча, ничего не ответив, посмотрела на меня.

«Это умная девушка, – снова подумал я про себя, – хорошая девушка».

До сегодняшнего дня дела на ферме, по сути, вела она. Именно ей приходилось вести дискуссии с инспекторами из сельскохозяйственного центра, с офицерами, занимавшимися реквизициями, с руководством колхоза. «Какая замечательная девушка», – думал я. Это она отдавала распоряжения, говорила крестьянам, что они должны делать, защищала интересы фермы. Теперь ей не на что больше рассчитывать, она больше не будет здесь распоряжаться.

– Ведите себя точно так же, как и прежде, – посоветовал я ей, – пока они не отдадут вам новых распоряжений, не скажут, каким будет новый порядок.

Девушка улыбнулась.

– Мы защищали наши поля, – слегка вспыхнув, заметила она. – Мы не делали ничего плохого.

Все обстояло так, как будто ферма в Скуратовом, селения Старо-Кетрушика и Нова-Кетрушика, Братушаны и Шофронканы и Зайканы, все эти крестьяне, их жилища и поля, необозримые просторы пшеницы переживали болезненный переход от одной к другой диаметрально противоположной общественной, политической и экономической системе, будто сейчас они как раз и переживали беспокойный и опасный момент метаморфозы, можно сказать, критический момент.

– Конечно, вы не делали ничего плохого, – ответил я.

Через несколько часов я вышел из амбара и прошел через двор фермы. Я заснул в амбаре, а когда проснулся, мой рот был полон пыли, и я чувствовал мучительную жажду. Над фермой царила странная тишина. Старик сидел у входа в конюшню. Я попросил у него стакан воды. Он посмотрел на меня безжизненным взглядом и не ответил. Я отправился к колодцу. Вдруг на земле у конюшни, возле стены, я увидел красный платок и две босых ноги. Это была та девушка. Ее лицо было окровавлено. Я накрыл лицо девушки своим носовым платком.

– Нет, вы не сделали ничего плохого, – сказал я себе.

Глава 8

Стальные кони

Корноленса, 14 июля

Когда мы выезжали с фермы в Скуратовом, еще не рассвело. Двигатели кашляли и захлебывались. Эти звуки напомнили мне знаменитый клич греческих гоплитов Ксенофонта: «Хайре! Хайре!» Небо на востоке было цвета бледного серебра. Пшеничное поле издавало бормочущий звук, будто вода мягко текла вдоль берегов. Постепенно холмы стали менее крутыми. Теперь они имели форму женской груди. Каждая из этих обширных выпуклостей была отделена от следующей небольшой складкой на земле, которую нельзя было назвать долиной в полном смысле этого слова. Это была просто тенистая лощина, мирная и убаюкивающая. На склонах были разбросаны группы пехотинцев. Они занимались операцией по прочесыванию местности. Они медленно двигались вперед вдоль дорожной колеи, их фигурки отчетливо выделялись на бледнеющем небе.

Впереди нас разгорался бой. Русские контратаковали. Контрнаступление русских развивалось не только на нашем участке фронта. Оно, скорее всего, началось в районе города Бельцы, к югу-востоку отсюда, в румынском секторе. Справа от нас проносятся разъезды румынской легкой кавалерии. Они осуществляют связь нашей колонны со смешанной румыно-германской колонной, наступающей под углом к направлению нашего движения.

Помимо непрекращающегося рева полевой артиллерии, можно услышать резкие выстрелы противотанковых пушек и более глухой звук танковых орудий. Наша колонна медленно идет вперед по холодной мерцающей траве. Небо на востоке похоже на сморщенный пергамент. С полей взмывали вверх стаи жаворонков. Каждая машина имеет собственную светло-голубую ауру, образованную дымом из выхлопной трубы. Вдруг, когда мы плавно спускались вниз, нас окутало облако красной пыли, и воздух наполнился шуршанием колес, лязганьем танковых гусениц и ревом двигателей.

Колонна бронетехники похожа на бронепоезд. Я забрался в грузовик к обер-лейтенанту Шульцу и занял место рядом с ним, устроившись как можно удобнее на ящике с боеприпасами. Я спросил у него, не читал ли он «Бронепоезд № 14–69», знаменитую книгу писателя Всеволода Иванова.

– Да, – согласился он, – колонна бронетехники действительно напоминает бронепоезд.

Горе тому, кто выпрыгнет из поезда или покинет колонну. Холмы вокруг нас таят в себе скрытые опасности. Наш бронепоезд катится вперед по невидимым рельсам. Пули отставших от своих красноармейцев, залегших в засаде в полях (чуть было не написал вдоль железнодорожной насыпи), расплющивались о стальные борта наших машин.

– Вы помните нападение на бронепоезд № 14–69? – спросил я.

Но остановить ход нашей колонны невозможно, как невозможно взорвать невидимые рельсы, по которым бежит наш эшелон.

Мы обсуждали коммунистическую литературу.

Обер-лейтенант Шульц был доцентом университета. До начала войны он занимался социальными проблемами, успел опубликовать несколько статей о Советской России. Сейчас он командовал зенитным взводом нашей моторизованной колонны. Шульц заявил мне, что, по всей вероятности, Россия после своего поражения будет вновь переживать период, очень похожий на тот, что описан в романе Бориса Пильняка[15] «Голый год».

– С той разницей, – продолжал он, – что драма, описанная Пильняком, разворачивалась так, будто все происходило в экспериментальной лаборатории. Россия заново будет переживать ту же драму, но на этот раз действие будет происходить на территории сталелитейного завода в отвратительной обстановке восстания рабочих, которое было подавлено в зародыше.

Затем обер-лейтенант посмотрел на меня, сдержанно улыбнулся и добавил:

– С точки зрения социологии машины являются очень интересными и очень опасными персонажами.

Он признался, что находит эту проблему необычайно захватывающей.

Солдаты, стоявшие позади грузовиков, кричали, жестикулировали, перебрасывались отличными предметами, расческами, щетками, пачками сигарет, кусками мыла, полотенцами. Приказ продолжить движение пришел неожиданно, и многие просто не успели умыться и побриться. Сейчас они, как могли, приводили себя в порядок. Некоторые, широко расставив ноги, стояли в кузовах грузовиков, где были установлены зенитные пулеметы, и, раздевшись до пояса, умывались водой из парусиновых ведер. Некоторые, стоя на коленях перед зеркалом, установленным в ружейную пирамиду или сошки пулемета, пытались хоть как-то побриться. Прочие отмывали свои сапоги.

Через линию горизонта пробивалось солнце, оно все выше поднималось в небе, ярко отсвечивало среди зелени, робко освещало броню боевых машин. На поверхности серых бронелистов появлялись розоватые отблески. Тяжелые танки в голове колонны оказывались в розовой ауре, дававшей слабые живописные блики. Вдруг где-то далеко впереди, у горизонта, среди широких колышущихся пшеничных полей, мерно плывущих, будто золотистая река, там, на одном из отдаленных холмов, сверкнула сталь, заблестела броня.

По колонне пронесся крик: «Монголы! Монголы!» К этому времени немецкие солдаты научились отличать азиатские части от прочих советских военных формирований по тому, как они сражаются, и даже по способу тактического построения[16]. Как правило, танки, укомплектованные экипажами из азиатов, сражаются не в строю, а поодиночке либо максимум по две-три машины. (Эта тактика в некоторой степени напоминает кавалерийские патрули.) Немецкие солдаты называли этих бойцов «Panzerpferde», что переводится приблизительно как «лошадь в броне». В этих татарских «конниках», которых советская индустриализация и военное стахановское движение превратило в квалифицированных рабочих, механиков, водителей танков, воскрес дух воинов из давних времен.

Военнопленные, татары, общим числом около пятнадцати человек, были собраны во дворе фермы. Они были чуть выше среднего роста, худощавые, но крепкие, с тонкими конечностями, но хорошего сложения. На первый взгляд лица всех них казались очень молодыми, но это было ложное впечатление. Эти люди были разного возраста, как я бы определил, от двадцати пяти до тридцати лет. На них очень простая форма цвета хаки без знаков различия, без указания даже номера части на воротнике их гимнастерок. Пилотки, которые отчасти скрывали блестящие черные волосы, были того же цвета хаки. Солдаты были обуты в очень мягкие серые кожаные сапоги татарского покроя, в которых одинаково удобно чувствуешь себя и верхом, и в кабине танка. У этих людей были узкие раскосые глаза и маленькие рты. В районе глаз и дальше прямо к вискам проходила живая сеть тонких морщин, которая пульсировала, подобно жилкам в крыльях стрекозы.

Пленники сидели на земле, опершись спинами о стену конюшни там, где ее освещали лучи заходящего солнца. Они ели семена подсолнечника. Азиаты производили впечатление людей, впавших в состояние апатии, но в то же время находившихся все время настороже. Под маской холодного пустого равнодушия то и дело мелькала озабоченность. Дорожка света на стене становилась все меньше, пока не превратилась всего лишь в яркое пятно на лице одного из пленных.

Его лицо, будто желтая маска, ярко освещаемая последними отблесками заката, было неподвижным, застывшим. Узкий рот, редкие брови, ярко блестевшие глаза – все это, казалось, было вырублено из мрамора. И только две тонкие линии морщинок не прекращали движения. Лицо пленного напомнило мне, не знаю даже почему, умирающую птицу. Когда солнце, наконец, исчезло, птица сложила крылья и замерла в неподвижности.

Их взяли в плен, когда они пытались пробиться к штабу своей части на двух бронемашинах. Сопровождавший их танк был разбит бомбой на поле в нескольких километрах от Скуратового. Они отчаянно оборонялись, пытаясь отбиться от тяжелого (среднего. – Ред.) танка, отрезавшего им путь к отступлению. Но их сопротивление оказалось напрасным: огонь пулеметов против танка был бесполезен. Некоторых из них убили, а выжившие теперь сидели во дворе фермы, опершись спинами о стену конюшни. Они меланхолично жевали семечки подсолнуха, прищурив свои маленькие раскосые глаза.

Пленные, казалось, очнулись от летаргии только тогда, когда во дворе вдруг появился один из миниатюрных тракторов на гусеницах, который буксировал за собой что-то похожее на мотоцикл, тоже на гусеницах. Это транспортное средство было новинкой в немецкой армии, оно появилось только после начала русской кампании. Это не был мотоцикл в полном смысле этого слова с присоединенным к нему трактором. Скорее это был трактор, управляемый чем-то вроде мощного мотоцикла, что выступал в роли транспортного средства. Водитель, расставив ноги, сидит верхом на мотоцикле; при этом его спина опирается о кузов. Внешне это транспортное средство похоже на нечто, сделанное кустарным способом, очень легкое и не очень мощное. Но немцы высоко отзываются о его исключительных качествах что-то буксировать и подниматься в горы. Эта машина поднимется куда угодно. Тот, кто изобрел ее, предполагал, что она будет применяться в боевых действиях в горной местности. Впервые примененная на русских равнинах, машина удивила специалистов своими отличными качествами как с технической, так и с практической точки зрения. Она применяется главным образом для подвоза боеприпасов и топлива. В ходе текущих боев эти странные машины следовали непосредственно за боевыми порядками танков, молниеносно перемещаясь от одного танка к другому. Иногда их использовали для буксировки легких противотанковых орудий. Они очень юркие и, когда движутся в поле, почти незаметны.

Они естественным образом вписались в этот чрезвычайно мобильный тип боевых действий, в технику наступления с молниеносными танковыми ударами, сменившую наступление конницы прошлых войн. Я бы сказал, что они теперь используют танки так же, как раньше использовали лошадей. Они применяют ту же тактику, основанную на самостоятельности и свободе действий.

Немецкие солдаты заметили, как три небольших танка стремительно взбираются на склон холма едва ли не в паре километров от нас. От нашей колонны отделяются два тяжелых танка. Мы видим, как они по диагонали идут через поле, один налево, другой – направо, постепенно увеличивая дистанцию между собой, будто намерены остановить движение противника, взяв его в клещи. Три маленьких танка противника резко рассеиваются. Они начали выполнять серию странных маневров. Каждый выписывал по равнине широкую спираль, и эти манипуляции время от времени заставляли нас терять русские машины из виду. Создается впечатление, что они пытались выиграть время, втянуть немецкие танки в своего рода спортивное состязание, чтобы дать время главным силам их части подойти на помощь или, наоборот, отступить. Неожиданно орудия немецких танков открыли огонь.

Разрывы снарядов поднимали вокруг советских танков фонтаны земли. Бой длился всего десять минут. Три русских танка были гораздо более мобильны, чем немецкие машины. Они благополучно избежали попаданий и исчезли за холмом. «Это – техника заманивания, – заметил обер-лейтенант Шульц. – В этой войне мобильных колонн монгольские «бронелошадки» делают впечатляющую и чрезвычайно опасную работу. Нужно быть очень внимательным, чтобы не попасться на приманку, не дать заманить себя на минное поле или туда, где в лесу или за холмом может скрываться крупное подразделение танков.

Через несколько часов мы добрались до селения Корноленса. Оно цело, но покинуто жителями. В нескольких сотнях метров от него мы наткнулись на несколько горящих домов. Нашей колонне приказали занять позиции за холмом, примерно в километре за пределами поселка. День мы провели в нервном ожидании дальнейшего развития событий. Одно из наших орудий, развернутое среди домов, делало выстрел примерно каждые три минуты. Непрекращавшуюся стрельбу вели многочисленные батареи, замаскированные в лесах справа от нас.

Ближе к вечеру мы увидели, как в нашем направлении движется колонна примерно из десяти немецких машин в сопровождении танка. Из одного из грузовиков выпрыгнули шестеро пленных русских.

После допроса, велев запереть пленников в комнате одного из домов поселка, обер-лейтенант Шульц подошел ко мне и сказал: «Я подозреваю, что один из этих пленных – политический комиссар. Вы обратили внимание на его форму?»

Было уже темно, когда я расслышал странное хождение туда-сюда в доме, где содержались пленные. Когда я пошел к дому, наткнулся на Шульца. Он рассказал мне, что «политический комиссар» найден мертвым: кто-то задушил его. И показал мне написанную карандашом записку на русском языке. В ней было написано: «Это я приказал моим подчиненным убить меня». Далее следовала легко читаемая подпись: «Политический комиссар 15-й танковой дивизии Василий Волынский».

Глава 9

Вот и Днестр!

Сороки (на Днестре), 4 августа

Вот и Днестр. Эта полноводная река течет по глубокой, узкой долине. Крутые глинистые берега испещрены белыми холмами и красными оврагами. На украинском берегу среди зелени кукурузы и золота пшеницы, через леса акаций, поля подсолнечника и сои тянется лабиринтом железа и бетона линия Сталина.

Линия Сталина представляет собой сложную систему бетонных укреплений, извилистых траншей и стальных куполообразных бункеров. Отсюда, с вершины холма, господствующего над городком Сороки, все это напоминает строчки белых букв алфавита, записанных на вязкой черной почве берега реки. Вон та буква «Т», ясно видимая посреди соевого поля, является позицией противотанкового орудия. Вот буквы А, С, Д, З, И, представляющие собой миниатюрные крепости, бункеры, ходы сообщения, пулеметные гнезда. Линия Сталина, если можно так выразиться, является шифром, обычным текстом, набранным условными знаками, который немецкие артиллеристы сейчас терпеливо расшифровывают с помощью своих расчетных таблиц, готовя решающий штурм. На поле боя уже прибывают средства прорыва обороны противника. Наполненный пылью воздух вибрирует от резкого лязга танковых гусениц. В этот прекрасный летний день мягкую плоть этой сельской местности как будто защищают огромные зубы. В августовское небо, как будто молотом, стучат артиллерийские орудия. Гигантские замки с их башнями из белого дыма встают на горизонте на краю зеленой украинской степи.

Вот и Днестр! Два дня назад мы оставили моторизованную колонну, которой были приданы, и отправились южнее, где присоединились к колонне наступающих войск. Теперь боевые действия отличаются от тех, свидетелем которых я был в последние недели. Это больше не война машин, столкновение больших масс тяжелых танков. Теперь это старомодная война пехотных батальонов и артиллерийских батарей на конной тяге. Запах конского навоза мне нравится больше после постоянно сопровождавшего меня зловония машинного масла и бензина. А голоса солдат в моих ушах звучат так, будто на войне наконец-то снова откуда-то возникли люди.

Окольный путь от участка фронта под городом Могилев-Подольский в городок Сороки, где мы сейчас находимся, был довольно долгим и трудным. Нам приходилось проезжать по дорогам, переполненным гружеными фургонами, колоннами артиллерии, пехоты, огромными вереницами автомобилей, сквозь плотные слепящие облака красной пыли. Время от времени на обочине дороги нам попадались опрокинутые машины, обуглившиеся остовы грузовиков, лежащие на боку советские танки. По мере приближения к городу Бельцы следы боев стали попадаться все чаще и чаще. Группы военнопленных уже ремонтировали дорогу. Они смотрели, как я проезжаю мимо, с явным интересом, пристально разглядывали мой мундир офицера горных стрелков. Русские застывали на минуту, облокотившись на черенки кирок и лопат, но затем, после оклика немецких конвоиров, немедленно снова приступали к работе.

В нескольких километрах от Флаэшти, возле нескольких развороченных русских танков нам впервые попались на глаза могилы советских солдат. Это были просто холмики земли без крестов, без имени, без каких-либо опознавательных знаков, за исключением шлемов советского образца, фуражек с кожаным козырьком или лохмотьев гимнастерок на свежевырытой земле. По другую сторону дороги расположились ряды крестов, венчавших могилы погибших в боях немецких солдат. На могилах лежали цветы, на каждом кресте висел стальной шлем, имелась надпись с именем, воинским званием и возрастом погибшего воина. Крест на могиле летчика (его сбитый «Мессершмитт» с обгоревшими крыльями лежал, перевернувшись, неподалеку в поле) обмотан пулеметной лентой. Это было похоже на изображение змеи, символа вечности, который в древности изображали на стенах домов и на могилах.

Во всем великолепном ландшафте, богатстве созревшего урожая зерна, даже красоте белых облаков, окутавших цветущие склоны гор, ощущалось предчувствие смерти, признаки распада. В этом тайная суть лета. И люди, как и времена года, смертны. Это прекрасная смерть в прекраснейшем сезоне года. Близилась осень с ее сладкими пурпурными плодами.

Уже издалека было видно, что город Бельцы серьезно пострадал в боях, многие дни яростно кипевших вокруг него. (Когда Бельцы оказались в руках немцев, я находился севернее, в Скуратовом. С той фермы в Скуратовом можно было увидеть чуть правее в нашем тылу взмывавшие в небо багровые всполохи пламени. А вчера ночью шум боя, в особенности грохот артиллерии был настолько оглушающим, что я не мог заснуть.)

Когда мы подъехали к окраине поселка, аэродром бомбили советские самолеты. В небо тут же взмыло звено немецких истребителей, которые вступили в бой с русскими самолетами «Рата»[17]. Бой между «Мессершмиттами» и «Ратами» был ожесточенным и коротким[18]. Карусель воздушного боя завертелась прямо посреди огромной «розы», которую образовали красные и белые лепестки разрывов зенитных снарядов. Бомбившие аэродром советские самолеты быстро скрылись в облаках и направились на восток. Я настолько увлекся картиной боя, что сначала даже не заметил ужасающего состояния города. Мы находимся у переезда со шлагбаумом, в конце товарной железнодорожной станции. На развороченных рельсах лежали огромные горы железа, черные от дыма разрывов, горы перевернутых вагонов и останки локомотива, разбитого тяжелыми бомбами бомбардировщиков «Штука» Ю-87. Локомотив стоит на месте, он как будто возник прямо из-под земли, подобно колеснице Плутона. Дымились куски искореженного металла, развороченный котел внутри паровоза издавал непрерывный пронзительный свист. С паровозной трубы, будто флаг, свисала полоса синей материи, возможно, то, что осталось от пальто машиниста.

Я проезжал по главной улице города, разрушенного бомбами, разрывами мин, пожарами и непрекращающейся долбежкой немецкой артиллерии. Остовы домов, будто призрачные башни, тянулись к небу. Среди развалин рыскали группы растерянных жителей, собирая уцелевшее имущество, обгоревшие матрасы, пустые бутылки. (В прошлом месяце жителям города Бельцы пришлось селиться в лесах или прятаться в подвалах; но вот уже самые смелые и отчаянные из них решились выбраться из укрытий. Среди них женщины, старики, их лица выражают страх, голод, следы бессонницы.) Группы бородатых евреев под охраной солдат СС занимаются обрушиванием стен с помощью веревок, стальных тросов и длинных шестов. То здесь, то там в мертвом городе слышался грохот падающих кирпичей и камней. Среди развалин бродят, вступая в схватки между собой, стаи голодных собак и кошек. Вот такими стали Бельцы, некогда благополучный город, раскинувшийся в плодородной долине среди золота полей. Дальше, в сторону аэродрома, по дороге на Сороки, все еще горят несколько зданий. Где-то далеко ведет огонь одинокий зенитный пулемет. Трассирующие пули исчезают в белом облаке, похожем на клок ваты.

На фасаде расположенного в центре городка здания городского Совета почти полуметровыми буквами написан коммунистический лозунг: «Рабочие мира, объединяйтесь!» Это здание больше напоминало дворец, нежели просто дом. Расположенный посреди прекрасного сада, он походил на усадьбу XIX века. У входа, прямо под гигантской надписью, по стойке «вольно» стоял немецкий часовой. Вдоль одной из сторон второго этажа здания протянулся длинный балкон с окрашенными в белый цвет железными перилами. В саду лежала статуя Сталина. Красный диктатор был изображен в своей знаменитой позе: стоя с фуражкой на голове со свисающими вниз большими усами; правая рука между двумя пуговицами длинной широкой шинели военного покроя в традиционном жесте Наполеона. Статую свалили с пьедестала, и теперь она лежала лицом вниз в траве, будто бы кусала землю. Памятник был сделан из гипса, и белый цвет ослепительно сиял среди окружающей зелени.

Мост через реку прямо за городом переполнен машинами. Своей очереди на переправу ждала и колонна пленных. Пленные солдаты сидели на земле, прислонившись спинами к стенам разрушенных домов, свесив головы от усталости и жажды.

Я остановился, чтобы опросить их. Здесь были в основном уроженцы Украины и Бессарабии (Молдавии). На все мои вопросы они неизменно отвечали: «Да». Пленные пристально смотрели на меня широко раскрытыми глазами, на которых попеременно отражались то страх, то печаль. Охранявший их немецкий солдат рассказал мне, что они боятся, боятся, что их могут в любой момент застрелить. Немецкий солдат засмеялся. Он сказал, что они не могут привыкнуть к мысли, что до сих пор живы. Пленные смотрели на меня. По выражению моего лица они пытались понять, о чем мы говорили. Я прикуриваю сигарету и выбрасываю спичку. Один из пленных поднял погасшую спичку и стал внимательно рассматривать ее.

Мы добрались до пригорода и поехали дальше по дороге в Сороки. Вскоре после того, как мы миновали аэродром, расположенный в нескольких километрах за Бельцами, мы остановились перекусить. Наши запасы очень скудны. Все, что у нас было, – это несколько банок консервированных помидоров и бутылок минеральной воды. Сюда можно добавить банку чая и немного сахара. Действительно, бедные запасы.

Мы открыли банку помидоров, намазали овощи на хлеб и начали есть. За последние три дня мы практически ничего не ели, кроме этих помидоров, и меня уже тошнило от них. Покончив со скудной едой, мы растянулись на земле в поле, чтобы немного поспать. Меньше чем через час мы снова в дороге.

Примерно километров через пятнадцать мы увидели у дороги несколько советских танков, разбитых огнем немецких противотанковых орудий. Среди горы развороченной стали был один танк, который особенно заинтересовал нас. Это была одна из специальных машин, предназначенная для транспортировки штурмовых групп. Вперед выступал ствол крупнокалиберного пулемета. Верхняя часть танка имела очертание перевернутой буквы «Т». По обеим сторонам к броне приварено нечто в форме скамеек. На этих стальных скамейках сидели солдаты. Во время боя они спрыгивали на землю и сражались в пешем боевом порядке при поддержке огня танка[19]. Внутри танка сидел прямо мертвый танкист, точнее, позвоночник его скелета. Кости ног и рук лежали грудой между сиденьем и щитком приборов.

По мере приближения к Днестру следы боев становились все более явными и частыми. Они свидетельствовали о том отчаянном сопротивлении, которое экипажи русских танков оказывали брошенным против них превосходящим силам немцев.

Когда мы были в нескольких километрах от городка Сороки, то разглядели через облако красной пыли, поднятое машинами, далеко внизу остатки моста через реку Койнар. Посередине моста, там, где соединяются два его центральных звена, упавшие вниз таким образом, что образовали подобие латинской буквы V, лежал 45-тонный советский танк[20]. С виду бронированный монстр был невредим. На нем не было ни царапины. Ни один из его стальных бронелистов не сдвинулся с места. Танк был взорван вместе с мостом как раз в тот момент, когда он собирался отойти на другой берег. Ему не хватило не более чем полминуты. Под мостом, на гравийной подушке, был насыпан холмик земли, над которым возвышалась табличка с короткой надписью на немецком языке: «Ein russische Panzerschutzer – русский танкист-наводчик». Это первая попавшаяся на нашем пути советская могила, увенчанная крестом.

Солнце уже садилось, когда мы приехали в Ваньшино. Над темнеющей равниной, поверхность которой разрезал глубокий овраг, где лениво струится тоненький серый ручей, нависли громадные, вздымающиеся вверх массы красных облаков. Каждый, кто внимательно посмотрит, будет поражен красотой пшеничного поля, в особенности его красотой при закате солнца. Кинув взгляд вдаль, он увидит обширные просторы пшеницы при внешнем освещении, которые постепенно исчезают из виду, пока совсем не утонут в темноте, за пределами исчезающего вечернего солнечного света.

За Ваньшино дорога уходит вверх, в гору, а по другую сторону гряды лежит городок Сороки. Первые домики этого маленького города расположены на вершине холма. Мы остановились у большого здания, почерневшего от недавнего пожара. Это старая церковно-приходская школа, построенная при царе Николае II. Архитектура здания очень проста: оно выполнено в стиле неоклассицизма (фактически это типично русское направление неоклассицизма, представляющее собой что-то похожее на стиль ампир). Здание построено с белыми лепными колоннами, увенчанными ионийской капителью в его традиционном виде. Колоннада расположена чуть поодаль от фасада. Вблизи, как выяснилось, здание оказалось полностью разрушено. Крыша обрушилась, внутренние стены обвалились. Наружные стены сохранились, но и они пошли трещинами от жаркого огня. Обломками сгоревших балок был завален обширный двор перед зданием. Большевики реквизировали здание церковно-приходской школы и использовали его в качестве конторы сельскохозяйственного объединения и гаража сельскохозяйственных машин, которые направлялись в различные колхозы Сорокинского района (один из колхозов располагался в Ваньшино, другой – в Шепилово, третий – в Конюшках, четвертый – в Валанокуло). Обширное пространство во все стороны от здания было занято тракторами, огромными молотилками, сенокосилками, сеялками, культиваторами и плугами. Это место было настоящим кладбищем сельскохозяйственных машин.

Дорога, ведущая вверх от Ваньшино к вершине холма, нависающего над Сороками, также была забита брошенными машинами, многие из которых были повреждены, но некоторые находились в хорошем состоянии. Я отправился осмотреть три молотилки, сохранившиеся в целости. Они были венгерского производства и поступили с завода в Будапеште.

К этому времени стало совсем темно, и фельджандарм сказал нам, что спускаться вниз в Сороки было бы опасно. Русские батареи на левом берегу Днестра бьют по городу, разрывы снарядов поднимают огромные клубы белой пыли. С этого места мы слышали характерные звуки обваливающихся стен и падающих камней, спутники каждого взрыва. На горизонте виден огромный пожар где-то за Ямполем, в направлении на Ольшанку. В поисках прибежища на ночь мы постучались в двери сарая в паре сотен метров от здания церковно-приходской школы. Это помещение занимала бедная крестьянская семья, которая состояла из пары стариков и маленького мальчика. Они приняли нас приветливо, но не могли предложить нам никакого другого места для ночлега, кроме большого стола. Не важно. Пеллегрини будет спать на столе, а я посплю в машине. Мы поужинали хлебом с консервированными помидорами и приготовили себе чай. Потом я лег в машине, периодически просыпаясь и приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть на огненные сполохи, опоясавшие горизонт.

Пшеничное поле отбрасывало длинные тени, будто черные языки пламени. В освещенном светом звезд небе был слышен гул эскадрилий советских самолетов. С другого берега реки стрелял русский пулемет, звук которого напоминал стрекот швейной машинки. Под этот «тук-тук-тук» мои глаза, измученные долгой бессонницей, закрылись, и я заснул.

Глава 10

Украина зарывает зерно

У Могилева-Подольского (на Днестре), 18 июля

Может случиться так, что битва за Украину, которая грохочет вот уже несколько дней на всем участке фронта по Днестру, у линии Сталина, является тем сражением, которое решит судьбу «ворот в Азию». Может быть, публика, загипнотизированная громкими названиями городов – Ленинград, Москва, Смоленск – тех, что представляют собой цели немецкого наступления на северном и центральном участках огромного фронта, еще не сумела уяснить тот факт, что дело по сути решается на его южном участке, что решающим театром военных действий является фронт на Украине. Здесь две армии сражаются не только за обладание советской житницей, но и за контроль дорог, ведущих к промышленному и угледобывающему региону на Днепре и на Дону, к нефти Баку, в Азию.

Но даже в моменты, когда, отказавшись от своей обычной сдержанности, я могу приступить к описанию превратностей гигантской битвы, я буду продолжать привносить в свои репортажи некий особый оттенок (давайте назовем его «социальным»), то, как я пытался писать с самого начала. Ведь мне на самом деле интересно то, что самыми важными в русской кампании, с моей точки зрения, являются не столько проблемы стратегии, сколько беспрецедентные и, как я бы сказал, уникальные вопросы общества, экономики, морали и политики.

Я много знал о России, о ее проблемах. И метод, которого я решился придерживаться в своих репортажах, – это не просто описание событий так, как они складываются у меня перед глазами, но и личная оценка, абсолютно объективное определение основных проблем, которые возникают в ходе данного ужасного конфликта.

Внимательный читатель вспомнит, что я с самого начала прилагаю усилия к тому, чтобы не создавать в его сознании иллюзию, будто у Советской (тогда Красной. – Ред.) армии не хватало боевого духа. Я никогда не упускал возможности повторять, что советские войска защищаются упорно, что они энергично реагируют на ходы противника, храбро сражаются. Я пытался методом личного наблюдения определить техническую грамотность красного солдата, его поведение в бою, то влияние, которое могли оказать на боевой дух и на тактическую эффективность коммунистических солдат советская общественно-политическая организация и «промышленное мышление». И я не перестаю предупреждать читателя, что ему не следует ожидать, что после первых же ударов противника в Москве произойдет революция, или, другими словами, что крах большевистского режима произойдет раньше, чем будет полностью разгромлена его армия. Ведь я уже подчеркивал, что настоящим «социальным стержнем» Советской России является ее армия, которая является самым большим «промышленным» достижением коммунистической системы, гораздо большим, чем крупные сельскохозяйственные предприятия – колхозы, чем гигантские предприятия тяжелой промышленности. Все это – результат двадцати пяти лет промышленной организации и технической подготовки квалифицированных рабочих в соответствии с принципами стахановского движения[21].

Теперь, когда я продвигался далеко в глубь советской территории, когда у меня была возможность наблюдать собственными глазами огромные колхозы на Украине, когда я приближался к промышленному региону Приднестровья, я посчитал, что пришло время сделать в своих репортажах больший упор на социологический аспект (не пренебрегая, однако, описанием нашего наступления и боев, в которых мне довелось участвовать в качестве репортера). Тем самым я даю читателю не просто общую картину, но и максимально объективную интерпретацию событий, свидетелем которых я становлюсь, событий, отражающих все аспекты (экономический, социальный, политический, религиозный и моральный) той огромной проблемы, что представляет собой Советский Союз.

Прежде всего, я должен заявить, что немецкие власти демонстрируют определенные опасения, хотя и не такие значительные, как это должно быть, относительно экономической организации Советской России, особенно в области сельского хозяйства. Для того чтобы понять причины этих опасений, читателю следует напомнить, что коммунистическая пропаганда стремится посредством плакатов и передач по радио оказывать давление на крестьянские массы, чтобы заставить их «укрывать» свое зерно. Там содержатся следующие слова: «Крестьяне! Фашистская оккупация несет вам уничтожение. Кому вы будете продавать то, что дает земля? Колхозам? Фашисты уничтожат колхозы. В кооперативы или центры сдачи сельхозпродукции? Фашисты уничтожат и все это. Они отнимут ваше зерно бесплатно. Для того чтобы сохранить свой урожай, укрывайте его!»

Для украинских крестьян практика укрывательства урожая зерна не нова. Даже шведский король Карл XII, когда он пытался закрепиться на Украине[22], столкнулся лицом к лицу с этой проблемой. И она имела для него самые неприятные последствия. На самом деле в этом была одна из причин его поражения, она послужила прелюдией к Полтаве[23].

В 1918 г., оккупировав Украину, немцы так и не смогли заполучить ее урожай. Крестьяне снова «зарыли» зерно. В то время было мало информации о том, как они это делают. Весной 1920 г. на Украину отправился официальный представитель нашего МИДа Виргили-Амадори с целью собрать данные об обстановке в регионе. Вернувшись, он составил подробный отчет о применяемых крестьянами различных способах сокрытия урожая зерна. Сегодня данный отчет стал в высшей степени актуальным, и после извлечения его из архивов министерства мы могли бы оказаться в выигрыше.

В том 1920 г. я находился в Варшаве на должности дипломатического атташе итальянской миссии, и у меня была возможность прочитать этот отчет и обсудить его с Виргили-Амадори лично. В то время проблема «укрывательства» зерна привлекла внимание и монсеньора Геноцци, направленного на Украину Ватиканом, задачей которого было соблюдение интересов униатской церкви. Я встретился с Геноцци в доме папского нунция в Варшаве Акилле (Ахилл) Ратти, также ставшего впоследствии папой римским (в 1922–1939 годах). От него я получил много полезной для себя информации. Вскоре, в июне, я сопровождал польские войска под командованием маршала Пилсудского в наступлении на Киев во время украинской кампании. Последствия сокрытия зерна крестьянами были настолько же серьезными для польской армии, как и для немецких оккупационных войск двумя годами ранее. И в данном случае я сумел изучить данную проблему, ее экономический и социальный аспект, на основе полученной из первых рук информации. Приобретенное таким образом знание в дальнейшем оказалось чрезвычайно полезным, так как оно помогло мне понять мотивы, которые послужили основанием для проведения большевиками на Украине жесткой кампании против сельскохозяйственного саботажа. Кстати, в сельскохозяйственном разделе Ленинской библиотеки в Москве хранятся наиболее интересные документы и отчеты относительно фактов «укрывательства» зерна на разных языках, с которыми во время своего последнего пребывания в СССР я имел возможность ознакомиться.

После неприятного опыта 1918 г. немцы провели некоторые очень важные исследования в данной области.

Позднее они указали, что намерены решить эту проблему путем установления специальных центров закупок.

Поскольку фактически украинцев теперь тоже следовало убедить не «укрывать» урожай, настоятельной необходимостью стала замена системы «советских закупочных центров» аналогичной системой, занимающейся тем же. При этом система не должна быть «либеральной». К настоящему времени русский крестьянин успел привыкнуть к советской системе закупочных центров и даже сумел использовать эту систему себе во благо. Отмените колхозы, ликвидируйте закупочные центры, и крестьянин не будет больше знать, что делать с зерном, хотя, если он посчитает, что есть пусть малейшая вероятность, что зерно будет реквизировано, он «похоронит» свой урожай.

Прилагая все усилия для того, чтобы взрывать мосты, уничтожать железнодорожные пути, саботировать работу промышленных предприятий и т. д., большевики, помимо этого, озабочены тем, чтобы уничтожить всю созданную ими экономическую инфраструктуру, которая позволила бы немцам эксплуатировать сельское хозяйство Украины. Тот факт, что русские войска всегда сопровождают многочисленные сотрудники политических органов, отражает озабоченность советского правительства необходимостью осуществлять политический контроль за поведением солдат на войне и распространять пропаганду, призывающую крестьян к «сельскохозяйственному саботажу» как оружию борьбы против захватчиков.

В ряде селений Подолии (Подольская возвышенность) немцы нашли подземные хранилища, что явно указывало на намерение спрятать там урожай. В правлениях колхозов находились целые залежи документов, в которых содержались инструкции, относящиеся к фактам систематического «укрывательства» урожая зерновых. У большевиков не было времени на то, чтобы раздать эти инструкции крестьянам. Вплоть до настоящего времени результаты пропагандистских мероприятий были скудными, поскольку немецкие власти поспешили уведомить население на оккупированных территориях о том, что колхозную систему немедленно заменит система закупочных центров, куда крестьяне должны будут сдавать урожай по новым расценкам, которые будут значительно выше цены, которую им прежде платили в рублях. А лично я имел возможность убедиться, что во многих деревнях крестьяне встретили эту меру с явным облегчением, так как только таким образом им гарантировали возможность быстро сдать урожай по относительно стабильным расценкам.

С другой стороны, в последнее время я часто спрашивал сам себя, почему большевики не сожгли урожай перед отступлением. Такой метод сельскохозяйственной диверсии был бы гораздо проще, а главное, несравненно быстрее. Зерно созрело, вот-вот нужно снимать урожай, и достаточно было бы одной-единственной спички, чтобы зажечь грандиозный пожар, который заполыхает по всей Украине. Но крестьяне, несомненно, в ответ на такую попытку подняли бы бунт. А восстание на Украине настолько было бы на руку немцам и их намерениям, что большевики просто побоялись спровоцировать его. (Здесь я должен упомянуть, что все слухи, которые были пущены, – о том, что большевики якобы систематически уничтожали урожай на Украине, являлись ложными.)

Завтра, возможно, всего в течение нескольких часов битва за Днестр подойдет к концу. (Пока я сижу в кузове грузовика рядом с зенитным пулеметом и делаю эти заметки, солнце уже садится, и где-то далеко над плодородной украинской степью кровавые закатные облака разгоняют залпы рвущихся снарядов. Мимо проходят раненые немецкие и румынские солдаты. С их лиц капает пот, глаза сияют юношеским задором. У полевого лазарета лежит советский офицер с тяжелым ранением живота. Тяжелый немецкий танк трогается с места, останавливается, и из открывшегося стального люка с громким смехом один за другим выпрыгивают солдаты экипажа. Наступает вечер с его тяжелой влажностью и запахом зерна. Я пока не могу ничего сказать о том, кто вышел победителем из битвы. Мне приходится довольствоваться тем, что я помогаю читателю понять те гигантские проблемы, которые определили огромное значение этой войны. Через несколько дней мы отправимся в район колхозов-гигантов, и эти проблемы приобретут жизненно важное значение. И этот факт послужит хотя бы для того, чтобы оправдать все великие лишения и опасности, являющиеся неотъемлемой частью той кочевой колоритной жизни всех нас, включая и меня, кто сопровождает немецкие моторизованные колонны по дорогам Украины.)

Глава 11

Призраки

Сороки (на Днестре), 6 августа

Всю ночь над Сороками летали советские самолеты, пытаясь уничтожить технику, которую немецкие понтонеры собрали на правом берегу Днестра напротив Ямполя. Всю ночь долина содрогалась от грохота разрывов. С наступлением дня воздушные бомбардировки и зенитный огонь стали настолько яростными, что я отказался от мысли попытаться уснуть.

Пока брился под открытым небом перед зеркалом, которое подвесил на гвоздь в двери конюшни, я завязал разговор со старым крестьянином. Когда речь зашла о колхозе, старик покачал головой, поглядывая на меня искоса. Он беспокоился за урожай. Он не знал, что делать. Все здоровые мужчины сражались в рядах Красной армии, и в результате ощущалась нехватка рабочих рук. Многие сельскохозяйственные машины неисправны. Чтобы их отремонтировать, нужно время, и есть опасность, что за это время зерно будет потеряно. Старик смотрел на небо: на горизонте скапливались черные тучи. Это лето было влажным. Очень важно было без дальнейших задержек убрать зерно. Но женщины без посторонней помощи не смогут сделать эту работу. Старик снова покачал головой. «Что нам делать?» – воскликнул он.

Когда мы снова тронулись в путь, солнце едва начало подниматься. Мы ехали вниз по холму, в сторону города Сороки. Это небольшой городок, чудесно расположенный на широкой излучине реки, у подножия высокого утеса, нависающего над долиной. Когда мы делали петлю по дороге (она круто идет вниз, переполнена грузовиками, артиллерийскими повозками и колоннами машин инженерных войск), неожиданно перед нами открылась панорама города. Это было самое прекрасное и одновременно ужасное зрелище. На берегу реки стояла крепость, и ее круглые зубчатые башни возвышались над черной массой лачуг, развороченных бомбами и съеденных пожарами. Когда-то городок принадлежал генуэзцам, затем поочередно им владели молдаване, турки и, наконец, русские. Мы въехали в полумертвый город. Долго бродили среди развалин мимо групп босых, оборванных людей с растрепанными волосами и черными от сажи лицами. Люди несли на себе матрасы, стулья и обгоревшие части мебели. Дежуривший на перекрестке солдат фельджандармерии рекомендовал нам держаться подальше от центра города, который все еще активно обстреливался русской артиллерией с другого берега реки. «Если вы проедете поближе к пригородам, – советовал он нам, – то сможете найти там несколько уцелевших зданий». Мы свернули на широкую улицу, и машина понеслась прочь по кускам каменной кладки, грудам мусора, обуглившимся кускам бревен, после чего мы въехали на площадь рядом с городским парком.

Этот парк с его высокими тополями, тенистыми липами, акациями, живыми изгородями со специальными решетками, увитыми растениями, похожими на дикий виноград, был похож на зеленый оазис среди обугленных развалин разрушенного города. Стулья, столы, посудные шкафы, кровати – все это было разбросано в беспорядке на зеленых лужайках. Причудливые заросли листьев и веток на фоне ярко-голубого неба отражались в пруду с желтоватой водой, на поверхности которой плавали куски дерева, промокшие листья и клочки бумаги.

В парке гуляли несколько женщин с детьми. Это был один из тех провинциальных парков, о которых писали в своих романах и рассказах все русские писатели, особенно Достоевский и Грин; был здесь и пруд с множеством тенистых уголков, покрытых мягким пружинящим торфом. Это было по-настоящему романтическое место, скромное, но полное достоинства, расположенное среди невысоких домов, типичных для архитектуры царской России. Небо отражало пение птиц, рассевшихся на вершинах деревьев.

На скамейке лежал томик Пушкина. Это был «Евгений Онегин», роман, изданный в Москве в 1937 году к столетию со дня смерти поэта. Я открыл книгу и прочел первые несколько строчек:

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог…

Ласкающие слух слова глубоко тронули меня. (Несколько лет назад я посетил усадьбу в окрестностях Москвы, где Пушкин провел последние месяцы своей короткой жизни[24]. Я ласково и осторожно дотрагивался до его личных вещей – его кровати, подушки, ручки, чернильницы, медальона, где хранится прядь его волос.) Мои пальцы дрожали, когда я переворачивал страницы «Евгения Онегина». На страницах второй главы, той, что начинается цитатой из Горация «O rus!», лежит запачканная рваная перчатка, которой пользовались как закладкой. Читая строки:

Ах, он любил, как в наши лета уже не любят; как одна… —

я крепко сжимал перчатку, будто чью-то руку.

По аллее прошла женщина, еще молодая, прилично, но бедно одетая. Она вела за руку маленькую белокурую девочку примерно трех лет с очень бледным цветом лица. Лица обеих были запачканы, пряди запутавшихся волос падали им на щеки, одежда была в пыли. Проходя мимо, женщина посмотрела на меня с любопытством, но робко, почти стыдливо. Я чувствовал, как ее глаза остановили на мне свой взгляд, как будто она пыталась что-то обдумать, воскресить какое-то мучительное воспоминание.

Напротив входа в парк, в нескольких метрах от «Советкино», советского кинотеатра, располагалось строгого вида здание из камня. До недавнего времени здесь размещался городской совет. Я толкнул дверь и вошел внутрь. В комнатах царил неописуемый хаос. Перевернутые столы, опрокинутые шкафы, разбитая мебель, кипы бумаг, густо усыпавшие пол. Портреты Ленина, Сталина и Молотова все еще висели на стенах, как и целый набор плакатов, пропагандистских призывов и географических карт.

Из всего этого меня очень заинтересовала одна вещь. Это был план города Петрограда с указанием на нем дислокации войск большевиков во время восстания в октябре 1917 г., обозначенных красным цветом. Стратегия революции, обрисованная в общих чертах Клаузевицем в его знаменитом трактате о войне, которую изучил Ленин, была проиллюстрирована на карте так, как это описал в своем дневнике, опубликованном впоследствии под названием «Десять дней, которые потрясли мир», Джон Рид. Здание Смольного института, где располагался штаб революции, было отмечено небольшим красным флажком.

Пропагандистские плакаты на стенах призывали население пользоваться услугами советского сберегательного банка, здесь же висели таблицы, демонстрировавшие намолот зерна в районе, портреты главных народных комиссаров, статистические данные о начальном образовании в различных республиках Советского Союза, пропагандистские листки, относящиеся к сельскому хозяйству, плакаты, призывавшие комсомольцев добровольно вступать в ряды Красной армии. Здесь же висел портрет знаменитого русского авиатора Чкалова, который (в 1937 г. вместе с Байдуковым и Беляковым. – Ред.) через Северный полюс совершил перелет из России в Америку.

В ящике письменного стола были сложены стопки членских билетов коммунистической партии. Некоторые уже готовы для вручения, и на каждом имелась фотография нового члена партии и подпись председателя городского комитета партии. На столе стояли две пустые бутылки от «Советского шампанского», советского шипучего вина, лежали кусок хлеба, курительная трубка, коробок спичек с серпом и молотом на этикетке и расческа, на которой отсутствовали несколько зубьев.

Грохот бомбового разрыва (должно быть, бомба упала очень близко к зданию) заставил меня бежать к выходу. Два советских самолета уходили на восток, преследуемые красно-белыми цветками разрывов и дымом немецких зенитных снарядов. Вдоль улицы прошла целая процессия жителей под охраной нескольких румынских солдат, сопровождавших их в здания, где разместилась военная полиция. Это были местные жители, пойманные на мародерстве. Я бы не поставил за их жизни и ломаного гроша. Мимо, поднимая облако пыли, проносятся немецкие мотоциклисты. Я попросил одного из них указать мне направление в часть, к которой я должен присоединиться. Солдат ответил, что эта часть расположена севернее, примерно в десяти километрах от Сорок, напротив Ямполя. Но сейчас по дороге проехать невозможно. Она обстреливается русскими. Мотоциклист посоветовал мне переждать в Сороках до вечера.

«Данке шён», – поблагодарил я его.

Я пошел через городской парк и начал бродить по улицам района, который начинался сразу же за ним. Здесь дома остались целыми, и только эти немногие здания в Сороках все еще стояли. Я читал названия улиц: Энгельса, Карла Маркса, Лассаля, Бакунина. На улице Карла Маркса находилась средняя школа для девочек. Первоначально здесь было что-то типа школы-интерната для дочерей зажиточных жителей города. Коммунисты превратили ее в школу для дочерей рабочих. За школой под номером 25 по улице Князя Николая пряталось скромное с виду здание. Его окна забраны решетками и ставнями. Мы постучались в дверь, и нам открыла пожилая женщина. Сказав нам по-русски «подождите, пожалуйста», она закрыла за собой дверь. Через несколько минут в окне появилась уже другая женщина с необычно светлыми волосами, такими, что невозможно понять, светлые они или просто седые, которая спросила меня на прекрасном французском языке, не ищу ли я кого-либо. Я ответил, что никого не ищу, просто я хотел бы несколько часов отдохнуть. «Обойдите дом сзади, – сказала женщина, – и пройдите внутрь через веранду». На веранде вокруг плетеного стола аккуратно стояло несколько таких же плетеных шатающихся стульев. Такие наборы обычно ставили в загородных домах или на пароходах.

Светловолосая дама встретила меня на веранде и пригласила присесть. Она была несколько полновата, и я бы определил, что ей под пятьдесят. Ее движения медленны и величественны. Она смотрелась так, будто играла роль. Дама говорила на прекрасном французском, в голосе чувствовалась некоторая жеманность. Так говорят гувернантки из хороших семей, сохранившие французский Bibliotheque Rose из рассказов мадам де Сегюр. Да, здесь имелась пара свободных комнат, чистых и уютных, но на кроватях не было матрасов, не было и простыней и одеял. Я поблагодарил женщину, сказав, что удовлетворюсь диваном. Дама сделала протестующий жест, улыбнулась и на цыпочках удалилась. Я собирался открывать банку томатов, когда в комнату вошла та женщина, которая первой открыла мне дверь.

Этой женщине было примерно семьдесят лет. У нее жесткие черты лица, но ее голос, слова и жесты излучали доброжелательность. Как оказалось, это была хозяйка дома. Она русская, и ее звали Анна Георгиевна Брасул. Ее мужа, сына и дочь сослали в Сибирь. Она осталась одна в целом мире, и здесь она тоже жила одна.

– Чего вы от меня ожидаете? Я подожду, – говорит она.

Женщина говорила тихим голосом с улыбкой на губах.

Она ждала больше двадцати лет. Она была бедно одета, но ее одежда, пусть старая и поношенная, тщательно вычищена и отглажена.

Через окно я видел ряды деревьев в парке, сожженную машину на углу улиц Карла Маркса и Энгельса, двух мальчишек, катавшихся по тротуару, крышу здания интерната для девочек. Стены сотрясались от взрывов бомб, сброшенных с советских самолетов. Послышался звон стекла, и зеркало в соседней комнате разлетелось на куски. Было уже после полудня, бледные лучи света затопили комнату, солнечный луч лег на колени сидевшей напротив меня пожилой женщины.

Анна Георгиевна Брасул гладила этот солнечный лучик рукой, испещренной сетью выступающих вен. Затуманенными слезами глазами она смотрела на лимон, который я достал из своего рюкзака.

– Я уже так долго не видела лимонов, – проговорила она.

Потом она стала рассказывать мне про Крым, про апельсиновые рощи в Ялте, про давние счастливые дни. Когда речь заходила о большевиках, голос женщины наполнялся страхом, в котором чудилось что-то материнское. Да, именно так это можно было назвать: нотки материнского страха, будто люди, которые годами причиняли ей столько горя, были всего лишь шаловливыми мальчишками.

Я понял, что она рада, что может продемонстрировать мне свои манеры, свое хорошее воспитание. Женщина говорила тихим голосом, с улыбкой на губах. Время от времени она сжимала черный платок, покрывавший ее волосы. Она казалась мне невероятно старой, такой старой, какой я никогда прежде не видел. Будто ей было триста лет. Она выглядела так, как если бы только что вышла из старого шкафа или из рамки старинной картины. Пока мы разговаривали, кто-то, похожий на лакея, принес супницу с борщом. Он поклонился хозяйке и ее гостям. Это был старый слуга-украинец, босоногий, в толстовке и длинных заношенных хлопчатобумажных штанах, истрепавшихся на складках, поддерживаемых куском веревки на поясе. После борща он принес каждому по чашке какао и немного хлеба с мармеладом. И все это время пожилая женщина разговаривала, улыбалась, периодически теребила черный платок на своем морщинистом лбу. Когда она говорила, то смотрела на меня. У нее были прекрасные глаза и красивейшая улыбка, честное и доброе лицо, на котором отражались ее любопытство и удовлетворение наступившими новыми временами. Настоящий ангел, aux anges, как сказали бы французы. Она предложила мне все то немногое, что имела, что смогла поставить на стол.

Через несколько минут на веранде послышались звуки шагов.

– Давайте пройдем на веранду, – предложила пожилая женщина.

Мы вышли, и там поочередно нас встречали, будто на приеме, женщина со светлыми волосами, ее муж (мужчина намного моложе ее, с десятидневной щетиной на подбородке, хотя на его одежде, как я заметил, не было ни единого пятнышка), еще одна пожилая женщина и, наконец, высокий худощавый мужчина. Последний хромал на одну ногу, рукава пиджака были залатаны, подбородок подпирал высокий крахмальный воротничок. До революции он служил в старом правительстве. До последних дней мужчина работал в универмаге, что-то типа советского аналога магазина Вулворта. Разговор завязался быстро и непринужденно; мы говорили по-французски и по-русски. Светловолосая женщина бывала в Швейцарии, Франции и Италии, когда работала гувернанткой в знатной семье. Она говорила мне о своих любимых поэтах: Коппе, Лермонтов, Ламартин, Пушкин. Она не знала ни одного из большевистских авторов. Однако жена бывшего правительственного чиновника мадам Брасул заявила, что ей довелось читать произведения этих «хулиганов» (это английское слово перешло в русский сленг), этих «бандитов», как она их называет теперь. Но ее суждения касались скорее социальной стороны произведений, а не их литературных достоинств. Время прошло очень приятно. Мне нужно было уезжать, чтобы вовремя, до вечера, поспеть в штаб нужной мне части. Я не осмеливался перебивать говоривших, и сам оказался в атмосфере трогательной фантастики, трагикомедии из жизни знати.

Это был в крайней степени странный прием. Неожиданно старая леди встала, медленной нетвердой походкой прошла через комнату к шкафу, открыла его и достала из его недр старинное вечернее платье с кружевным воротником и небольшим корсетом из китового уса. Должно быть, тридцать или даже сорок лет назад это платье было очень красивым. Старая дама сообщила, что надевала это платье на прием, куда она была приглашена, который проходил на борту линкора императорского флота в Одессе. Затем она вышла с нарядом в руках, который несла так, чтобы не зацепить платьем о дверь. Я ожидал, что через несколько минут она вернется в парадном наряде, как баронесса Сент-Ауриоль в незабываемой сцене в замке Квартфуше, так живо описанной в «Изабелле» Гиде. Но женщина вернулась, держа обеими руками поднос. На подносе были вареные цыплята, которые, по ее настоянию, мы должны были съесть. Так каждый из нас получил свою порцию курятины. Однако было уже почти три часа. Мне нужно было уезжать. Было поздно, и я чувствовал себя больным на отдыхе с этими благородными призраками. Но я так и не мог перебить их патетические речи, не мог нарушить их ностальгические воспоминания. Мне хотелось поцеловать руку мадам Анны Брасул, но мое желание сдерживалось этими выступающими венами. Наконец я набрался храбрости и, закрыв глаза, поцеловал ей руку. Пожилая женщина была в восторге, она посмотрела вокруг, посмотрела на своих друзей взглядом настоящей аристократки, она была горда и счастлива, по щекам текли слезы. Но обстановка общей удовлетворенности растаяла сразу же, как только я шагнул вниз по ступеням с веранды. Как будто после последнего действия трагикомедии на сцену опустился черный занавес.

Я уже собирался садиться в машину, когда ко мне, задыхаясь и плача, подбежала женщина примерно сорока лет. Ее звали Алиса Орланделли, она итальянка из Пармы, живет здесь, в Сороках, уже четырнадцать лет. В 1927 году она приехала сюда к своему брату, работавшему в этом городе по контракту. Сегодня утром она совершенно случайно узнала, что здесь, в Сороках, находится итальянский офицер. В поисках его женщина успела обежать весь город, пока наконец не нашла нас.

– Да, – повторяла она, смеясь и плача одновременно, – я итальянка. Я приехала из Пармы, я итальянка.

Тогда я, крепко взяв ее за руку, снова зашел в ту дверь и усадил в плетеное кресло. Синьора Орланделли смеялась, плакала и говорила нам, как она счастлива. Остальные женщины тоже были рады. Они звали ее «мадам Орланделль». Они говорили и говорили, и я не понимал, о чем идет речь. Синьора Орланделли говорила на смеси русского и румынского языка с вкраплением редких итальянских слов. Вдруг старый слуга-украинец споткнулся и упал на колени, выронив на ковер поднос с засахаренными сливами.

– Григорий! – воскликнула хозяйка неодобрительным тоном. И покачала головой, будто бы хотела сказать: «О времена! О люди!»

А мы все бросились собирать сливы.

Синьора Орланделли рассказала нам, что она работала в прачечной в городской больнице. Большевики, по ее словам, всегда обращались с ней хорошо, но платили ей очень плохо. Ей приходилось выполнять огромный объем работы, она была занята с утра до ночи. Покидая город, коммунисты хотели захватить ее с собой, но она отказалась.

– Я предпочла остаться с пациентами, – заявила женщина.

Теперь она надеется, что больница скоро снова начнет работать. Но коммунисты вывезли все постельное белье, все бинты, все лекарства. Они забрали даже хирургические инструменты. Синьора Орланделли выглядела счастливой и взволнованной, она путала слова во время речи, повторяла одну и ту же фразу по два или по три раза, как будто я не понимал ее. Она спросила меня, знаю ли я Парму. Да, конечно, ответил я. Я знал Парму. Она спрашивала меня о новостях в этом городе, о своей семье. И я отвечал ей стандартной фразой:

– С ними все хорошо. Дочь вышла замуж, а дедушка умер, у такой-то трое детей.

Я не знал ни одного из людей, о которых шла речь, но синьору Орланделли утешала моя незамысловатая ложь. Она улыбалась, плакала, потом вдруг сорвалась с места и выбежала из комнаты, а через четверть часа возвратилась с небольшой баночкой меда и свежим кусочком брынзы, это такой вид сыра из овечьего молока. Она настаивала, чтобы я попробовал это, и я послушно делал, что она просит, чтобы просто доставить ей удовольствие. И все пробовали мед и брынзу.

Но время уже приближалось к четырем часам, и мы должны были ехать.

– Да, мы вернемся к вечеру, – сказали мы присутствующим, – мы вернемся на ночлег.

И после этих слов вежливой лжи мы покинули хозяев. Они стояли на веранде и смотрели на нас, помахав нам на прощание. Мадам Анна Брасул махала белым платком, да-да, белым платком. Она делала это устало, с грустным изяществом. И когда мы свернули за угол, и мне снова пришлось столкнуться с видом разрушенного города, видом заваленных грудами мусора улиц, мне показалось, что я вернулся в реальность. И я чувствовал себя немного грустно, думая об этих призраках из другой эпохи, стоявших на пороге мира, который был разрушен до основания. Я думал про себя, что для них теперь все надежды мертвы, что у них в жизни не осталось ничего, кроме воспоминаний, того, что в этом мертвом городе единственно и осталось живым и сохранным.

Глава 12

«Гиппопотамы» на Днестре

Не доезжая Ямполя, 6 августа

С высокого правого берега Днестра можно было окинуть взглядом всю территорию, где в течение нескольких дней на линии Сталина, вдоль течения Днестра и на высоких равнинах Подолии бушевали ожесточенные бои. (Выше Ямполя, как раз за Могилевом-Подольским, линия Сталина отходила от реки и тянулась на север через Украину в сторону Киева, прикрывая западные подступы к нему.)

Мягко колышущаяся степь ласкала глаз золотом пшеничных полей, которые полностью занимали обширные низины и простирались по обе стороны от оврагов, проделанных в черноземе стремительными потоками рек и ручьев. Здесь и там глаз мог ненадолго отдохнуть от этого блеска, задержавшись на блестящей зеленой листве лесов. И вот в течение нескольких дней эта спокойная сельская местность, утонувшая в сияющем море солнечного света, стала ареной самых кровопролитных боев (на этом участке фронта) за все время кампании. Прокладывая себе путь через Днестр, острие нашей колонны, ее передовые части, сумели создать на украинском берегу плацдарм, который советские войска не прекращавшимися яростными контратаками пытались ликвидировать или отрезать.

Вчера был момент, когда казалось, что небольшая часть румынских войск, едва закрепившаяся на пятачке земли на берегу противника, должна была быть опрокинута решительными действиями советской стороны. Но в течение ночи, после прибытия немецких подкреплений, обстановку удалось переломить. Немцы переправились через Днестр на Sturmboote (штурмовых катерах), фактически представлявших собой небольшие очень скоростные моторные лодки. Утром битва вспыхнула с новой силой на простирающихся вокруг Ямполя болотах между берегом Днестра и передовыми укреплениями линии Сталина. Бои были чрезвычайно ожесточенными и напряженными, и обе стороны понесли тяжелые потери. Они стали критической фазой всего сражения.

«Завтра на рассвете назначено решающее наступление», – проинформировал нас генерал Р., командующий нашей колонной. Генерал сидел за столом на открытом воздухе у разрушенного дома. На столе была расстелена крупномасштабная карта (1:25 000), где был отображен участок линии Сталина у Ямполя.

– Наше положение несколько ненадежно, – продолжает генерал, указывая на карте на красную стрелу, которая отходила от линии Сталина, – однако худшее уже осталось позади.

Далеко слева войска северной группировки сумели расширить плацдарм, созданный у Могилева-Подольского. Правее, за Сороками, несколько румынских подразделений переправились через реку и сейчас окапывались на украинском берегу. Пока им удавалось отразить все контратаки советских войск. Это была очень тяжелая задача. Тем не менее к завтрашнему утру наступательная операция войдет в свою критическую фазу.

– Не хотели бы вы взглянуть на поле боя? – с улыбкой предложил мне генерал.

В сопровождении зондерфюрера Хейтеля мы пешком отправились к краю вершины холма, что возвышается над берегом реки. Время – почти пять часов. Влажный теплый воздух летнего дня поднимался над полями пшеницы; этот воздух был наполнен пылью с песком, которая оседала на зубах и обжигала легкие. Мы хорошо видели левый советский берег, обрывистый и дразнящий. Вот обнажилась резкая ломаная линия крутого глинистого берега с белыми точками домов и длинных сараев с крышами из гофрированного железа. Поля перемежались с плотными посадками акаций, в яркой зеленой листве которых прятались зенитные орудия, склады с боеприпасами, полевые телефонные и радиостанции. На фоне этого пейзажа с белыми облаками на небе и золотистыми полями я различил несколько трупов русских солдат. Один из них сидел на земле, прислонившись спиной к согбенной спине своего товарища. Голова упала на грудь, глаза широко раскрыты. Это типичная картина войны на исходе сонного летнего дня, боковой срез на фоне грандиозной битвы.

В полях на нашей стороне рассредоточены многочисленные орудия среднего калибра. Вокруг каждой пушки тщательно выстрижен широкий круг, будто клок волос вокруг раны. В перерывах между разрывами снарядов можно было расслышать голоса солдат, громкие команды офицеров. (Артиллерийский огонь велся активно, через равные промежутки; время от времени возникала короткая пауза, во время которой был слышен грохот разрывов, сотрясавший землю на противоположном берегу.) Группа раздетых до пояса артиллеристов копала небольшие окопчики для запаса боеприпасов. Другие лежали на земле, укрыв лица полотенцами и предавшись краткому сну.

В небольшой низине мы увидели остановившиеся в ряд пять танков. Серые стальные бронелисты холодно отсвечивали из-под наваленных на них для маскировки веток акации и охапок колосьев. Экипажи сидели вокруг своих машин, ели, читали, курили. Кто-то из солдат латал прореху в своем черном кителе. В его работе не было тщательной сосредоточенности портного; скорее, в ней прослеживалась безумная торопливость сапожника. Солдат будто бы пришпиливал заплату на обувь. Лейтенант-танкист сидел на бочке из-под бензина и читал книгу. Он приветствовал меня и предложил сигарету. Это молодой светловолосый мужчина с длинным дуэльным шрамом на правой щеке.

– Не хотите глоток русской водки? – громко выкрикнул он, пытаясь перекричать звук разрывов снарядов впереди.

Офицер взобрался на танк, склонился над люком, запустил внутрь руку и, пошарив внутри, вытащил бутылку.

– Прозит, прозит!

На борту танка зеленой краской было написано женское имя: «Хильда». Офицер положил руку на надпись, закрыв первый слог имени.

Бросаю взгляд на книгу, которую он читал. Это советское издание на немецком языке произведения Сталина «Вопросы ленинизма». Троцкий выступал с резкой критикой данного труда, так как решительно расходился с ним во многих аспектах.

– Я нашел ее в библиотеке колхоза в Ваньшино, – заявил офицер-танкист.

Мы начали обсуждать это произведение, которое было мне хорошо знакомо.

– Это настоящая византийщина, – констатировал офицер. – Еще глоток водки?

Я попрощался с лейтенантом и пошел к расположенному неподалеку наблюдательному посту артиллеристов. Офицер-наблюдатель указал на облако дыма примерно в трех километрах за Днестром.

– Наши парни сейчас вон там, – сказал он.

Место, на которое он показывал, это город Ямполь. Этот город лежал перед нами, несколько правее. Сейчас он почти полностью превратился в бесформенную груду руин. На окраине этого небольшого города горело несколько зданий. (Это, скорее, большой поселок. Здесь есть несколько заводов, несколько кожевенных фабрик, печи для обжига кирпича.) Расположенные посреди садов, огородов и зарослей акаций дома на подступах к Ямполю, длинные крыши сараев, зернохранилищ и колхозных конюшен отсюда выглядели неповрежденными.

– Что это за низкое здание с большим двором? – спросил я офицера-наблюдателя. – Это здание правления колхоза?

– Это казармы кавалеристов, – ответил он.

За берегом реки, на равнине, вдоль дороги, которая ведет в Ольшанку (эта же дорога ведет в Балту, от нее отходят дороги на Киев и Одессу), воздух наполнен клубами красного и белого дыма рвущихся снарядов. Немецкая артиллерия колотит по дороге на Ольшанку, которая запружена повозками русских. В некоторых местах поля у дороги горят. Еще дальше горит лес. Грохот немецких батарей, поддерживающих войска штурмующих украинский берег и ведущих огонь по советским укреплениям, смешивался с громом русских пушек, и все это сливалось в непрерывный низкий монотонный гул.

Что касается масштабов поля сражения и интенсивности огня артиллерии второго и третьего эшелона, здесь и немцы, и русские были представлены немногочисленно. Современный бой ведется в основном на коротких дистанциях. Все усилия обе армии сосредоточивают у линии фронта. Здесь артиллерия среднего калибра, как самоходная, так и передвигаемая вручную, а также часто и тяжелые батареи прикрывают войска, помогают им и завершают работу по «окислению водорода», которую подразделения саперов ведут против дотов и позиций войск противника.

Грохот боя на линии фронта просто ужасающий. Но чуть подальше в тыл, и уже во втором эшелоне царит тишина. Здесь – приют мира, который купается в вечном свете ленивого летнего полудня.

– Для того чтобы прорвать линию Сталина, одних усилий саперов будет недостаточно, – заметил офицер-наблюдатель. – Завтра с утра придет время поработать «Штукам» (Ю-87).

Я спросил у него, почему советская артиллерия ничего не делает, чтобы попытаться нарушить немецкие линии коммуникаций.

– Она слишком занята стрельбой против нашего переднего края, – отвечает офицер, – но при малейшей возможности тяжелые орудия увеличивают дальность стрельбы и ведут огонь по нашим позициям на этом берегу реки. Видите этот LKW (сокращенное название тяжелого грузовика)?

Машина, о которой он говорил, была уничтожена прямым попаданием снаряда русского тяжелого орудия. На несколько сот метров вокруг земля обуглилась и была усеяна ящиками с ручными гранатами, патронами, сожженной разбросанной тарой. Посреди поля высилось новое поле крестов, каждый из которых был увенчан стальным шлемом. Видно, что могилы только недавно были отрыты.

Мы шли с наблюдательного поста и двинулись вниз к реке через заросли акации, на полянах посреди которых паслись предоставленные сами себе коровы. Они поднимали головы и с доверчивым любопытством смотрели на нас. Мы увидели, как под деревом два немецких солдата мыли ноги в мутной воде. Большие пальцы их ног распухли и деформировались от долгих маршей и от жары. Выглядывающие из-под одежды ноги были белого цвета, они торчали из серо-зеленых мундиров, будто ветки деревьев, с которых счистили кожу. Мне казалось, что в момент превращения в лавровое дерево точно так же должны были выглядеть ноги нимфы Дафны.

Перед нами – батарея тяжелых гаубиц. На артиллеристах из одежды одни трусы. Их кожа покраснела той краснотой, которая образуется, когда белые тела обгорают на солнце. Такого же цвета были человеческие фигуры, изображенные на настенных росписях этрусских гробниц.

В нашу сторону шел артиллерист Геркулесова сложения с тяжелым снарядом на плече. Его трусы сползли до бедер, но солдат был невозмутим. Он продолжал идти, и его розоватая фигура на фоне зеленой травы, полуголая, продолжала движение под аккомпанемент грубого хохота товарищей. Эти почти голые солдаты, действовавшие у своих орудий, напомнили мне некоторые скульптуры Алиджи Сассу[25].

Вдруг у немецкой батареи взорвался русский снаряд. Пока мы подошли к месту взрыва, раненого уже уложили на носилки. Офицер выкрикивал приказы в полевой микрофон. В воздухе, все еще вибрировавшем после взрыва, звучал металлический голос. Мы остановились примерно через сто метров, на краю глубокой канавы. Отсюда поле боя предстало перед нами во всей своей широте. Взгляд спокойно скользил вдоль долины и над нею.

У горизонта вихрем вздымались облака дыма пожаров, похожие на огромные воздушные шары, рвавшиеся в небо. Вдоль всего пути наступающих войск клубились красная пыль и серо-коричневый туман, образуя что-то похожее на огромный экран, на котором лучи заходящего солнца расцветали желтым и пурпурным цветом.

Прямо над нами над строем советских самолетов-бомбардировщиков, которые немцы называют Spitzmaus (землеройка), описывала круги эскадрилья истребителей Ме-109 «Мессершмитт». Эти новые советские самолеты-бипланы, пусть и построенные в России, но, вероятно, разработанные в Америке, чрезвычайно быстры и маневренны[26]. Они представляли собой самое интересное новшество последних дней. (Прошла едва неделя с тех пор, как они впервые появились в небе над полем битвы.) Они смело противостояли «Мессершмиттам». Медленное, ритмичное «тук-тук-тук» их пулеметов перемежалось с бешеным барабанным боем 20-мм пушек немецких истребителей. Потом самолеты быстро набрали высоту и направились на восток.

Вдалеке, за линией Сталина, в небе, будто гриб, вырос гигантский столб дыма.

В сотне метров от нас, по дну оврага, шло вперед колонной по одному подразделение немецкой пехоты. Солдаты согнулись под тяжестью ранцев, вороты мундиров расстегнуты, стальные шлемы болтаются на ремешках. Вот они неспешной походкой спутились к реке, невозмутимо вошли в простреливаемую противником зону. Они увидели меня, узнали мой мундир, закричали: «Italiener! Italiener!» К этому моменту солнце исчезло за горизонтом. То здесь, то там в зарослях зелени слышались громкие голоса солдат, их смех; к этому примешивалось ржание лошадей.

Когда после долгого пути мы прибыли в штаб командования, уже начало темнеть. Над полем боя опускалась ночь, будто одеяло, наполненное росой. У штаба постоянно сновали то туда, то оттуда офицеры и солдаты-посыльные.

– Итак, вы благополучно вернулись! – воскликнул майор Вернер, подходя ко мне в сумерках.

Через несколько часов колонна наших войск переправится через реку по спешно наведенному мосту и поспешит на помощь войскам, которые уже закрепились на плацдарме на советском берегу. Все готово к новому большому боестолкновению двух армий, которое может решить судьбу всей битвы за Украину. Пушки грохотали не переставая, издавая непрекращающийся монотонный гул, который время от времени резко нарастал. Сюда примешивался мрачный, почти замогильный подземный шум, будто это сама земля подавала свой голос в ночи. В темноте был слышен скрип колес грузовых повозок пехоты, обозов артиллерии, звуки моторов санитарных машин, грузовиков с боеприпасами, которые проезжали мимо нас в сторону фронта. Я лег под деревом, завернулся в одеяло и попытался уснуть.

Через несколько часов наступит утро. Я смертельно устал, но сон все никак не приходил. На рассвете тысячи солдат бросятся штурмовать линию Сталина. Они пробьют себе путь через оборонительные рубежи из бетона и стали[27] и выплеснутся в украинскую степь, на дороги, которые ведут к Киеву и Одессе.

В небе над противоположным берегом Днестра появились рассеянные отблески света. Это не луна. Это отражение разрывов множества снарядов. Линия Сталина вытянулась вдалеке, похожая на неоновую лампу. Да, это верное сравнение: будто бесконечная неоновая лампа пурпурного цвета. То здесь, то там над широкой равниной мерцали отблески света. Прямо над головой слышался гул моторов. Это летели самолеты противника бомбить Сороки. Время от времени среди громовых ударов немецкой артиллерии я различал пронзительные звуки падения тяжелых русских снарядов. Совсем рядом застучал пулемет. Мимо пробежал солдат с криком: «Schnell! Schnell! (Быстро! Быстро!)» Я закрыл глаза, и скрип колес и лязг танковых траков зазвучали во влажном воздухе причудливой смесью звуков, похожих на симфонию Хиндемита.

Было все еще темно, когда меня разбудил какой-то адский оглушающий грохот. Сороки, справа от нас, были объяты огнем. Горел весь советский берег. Можно было наблюдать, как то здесь, то там в воздух поднимались огромные фонтаны земли и гигантские столбы дыма. Малая Ярука (видимо, Радянское. – Ред.) горела. Расположенная дальше Дзыговка (Дзыгивка) тоже была объята пламенем. Эскадрильи Ю-87 «Штука» пикировали почти вертикально на советские доты под аккомпанемент ужасающих свистящих звуков. Артиллерия среднего калибра обрабатывала снарядами открытое пространство между сооружениями линии Сталина. И вот уже стальные бронелисты дотов оказываются под воздействием немецких огнеметов. Посреди дыма разрывов было отчетливо видно их пламя.

Повсюду вокруг меня немецкие солдаты кричали: «Schnell! Schnell! (Быстро! Быстро!)» Передовые подразделения нашей колонны уже переправились через реку, и теперь пехотные батальоны один за другим шли вперед – schnell, schnell. Вскоре придет и очередь части, к которой приписан я.

В неверном свете рассвета мы прошли вдоль едва видимой дороги, скрытой рядом акаций и тополей. Теперь до реки осталось примерно сто метров. Впереди нас слышался стук молотков по бревнам моста. Пехота пошла через мост даже прежде, чем саперы успели закончить его строительство. На этом участке река широка и глубока. Прекрасный Днестр! Зелень его спокойной воды отсвечивала этим ранним утром.

Теперь нам был слышен перестук пулеметов, мерные удары снарядов противотанковых пушек. У Ямполя, чуть левее от нас, рассекали воды реки два русских танка. Это знаменитые танки-амфибии Красной армии, огромные плавающие монстры из стали; немецкие солдаты называют их «гиппопотамами»[28]. Миниатюрные пушечки, торчащие из их башен, вели яростный огонь по мосту. На всем немецком берегу противотанковые пушки злобно лаяли на двух «гиппопотамов», пока те медленно, в фонтанах воды от разрывов снарядов, продвигались вверх по течению. Через какое-то время один из монстров получил попадание. С трудом он продолжал плыть дальше, его нос почти погрузился в воду. Через минуту обе машины исчезли из виду, скрывшись за излучиной реки. Рассыпавшиеся на берегу в зарослях камыша и в кустах акации немецкие солдаты издали крики радости. В это время перестук советских пулеметов стал тише и реже, грохот разрывов на расстоянии тоже затихал.

Вот уже начался восход солнца, оно медленно и мучительно выплывало из-за дымки на горизонте. Группы немецких раненых спускались с моста. Некоторые из них вздымают руки вверх в жесте приветствия и победы. Или, быть может, я не понимал язык их жестов? Может, это значило что-то другое? К чувству радости победы всегда примешивается что-то грустное, что-то вроде прощания и грусти, незавершенности.

Глава 13

На советском фронте

Качковка, 7 августа

Мы только что переправились через Днестр по спешно, всего за несколько часов, возведенному немецкими саперами под прикрытием самолетов Ю-87 «Штука» временному мосту. И вот мы осторожно держим путь между зданиями на юго-западной окраине Ямполя. Вдруг мы почувствовали пугающий запах паленого мяса. В огромном колхозном дворе, где совсем недавно квартировали несколько эскадронов красной кавалерии, были разбросаны обуглившиеся останки сотни лошадей. В соседнем колхозе на конюшне и под крышами длинных навесов валялись туши быков. В стальных амбразурах бункеров, построенных для защиты Ямполя, виднелись трупы русских солдат, иногда только конечности, а иногда тела полностью. В этой точке линия Сталина делала ответвление и вклинивалась между поселком и рекой.

На краю дороги, у универмага, представлявшего собой что-то вроде кооперативного магазина, на боку лежал тяжелый русский танк. Я пошел к танку. Механик-водитель, женщина, все еще находилась внутри. На ней серый комбинезон. Коротко стриженные волосы обожжены и почернели на шее сзади. Сквозь дыру в комбинезоне прямо под грудью виднелось пятнышко белой кожи. На лице застыло выражение крайней сосредоточенности; глаза полузакрыты; рот плотно сжат. Женщине около тридцати лет. В советской армии служит много женщин. Они сражались в авиации и в танковых войсках[29]. «Смелая девушка», – сказал я сам себе. Я протянул руку и осторожно и ласково погладил ее лоб. «Бедняжка», – тихо пробормотал я.

Мы заехали в поселок, где время от времени все еще с ужасным пронзительным визгом падали снаряды тяжелой артиллерии русских. Противник пытался разрушить мост, чтобы не допустить прохождения по нему подкреплений и подвоза предметов снабжения. Нашему взгляду предстала ужасная сцена всеобщего разрушения. Сейчас Ямполь превратился лишь в груды дымящихся развалин. На земле у разрушенной стены одного из домов стоял масляный фонарь. Его стекло было разбито. При свете лучей солнца, которое поднялось уже высоко, было видно, как внутри все еще горел слабый, почти невидимый огонек. Последнюю сотню метров до края поселка мы преодолели почти бегом в поисках укрытия от советской бомбардировки, которая с каждой минутой становилась все более интенсивной. Создавалось впечатление, что перед тем, как отступить, большевики стремились пустить в дело все боеприпасы со своих складов.

Теперь дорога пошла вверх по берегу реки, и, когда мы приблизились к последним домам городка, перед нами веером открылось обширное украинское плато. Голубой небосвод поддерживали взмывающие ввысь клубы дыма. Они время от времени поднимались вверх посреди ослепительного золота безграничных пшеничных полей. Этой строгой архитектуре, серой дорической колоннаде, слабые порывы ветра придавали особую магическую красоту. Я оглянулся назад. Ямполь был похож на огромный двор металлургического завода, на котором грудами лежал шлак, образовавшийся в огромных домнах. Это пугающее зрелище, массы обгоревших развалин посреди зелени и золота полей.

В Ямполе не осталось ни одной живой души. Как только волна сражения докатилась сюда, население, подавляющую часть которого (почти 70 процентов)[30] составляли евреи, бежало в леса, пытаясь спастись от бомбежек и пожаров. Как только мы оказались за пределами Ямполя, послышались крики: «Хлеб! Хлеб!» В одной из обширных канав, которые используют для хранения навоза, собралась толпа из примерно сорока женщин и детей. Все они евреи. Дети карабкались к краю канавы, старики снимали шапки и махали руками, женщины кричали: «Хлеб! Хлеб!»

Немецкий офицер приказал раздать несчастным немного хлеба. Женщины хватали крошечные куски, рвали их на части, раздавали их детям и старикам. Одна из женщин, фактически скорее девочка, спросила меня, могут ли они вернуться в свои дома.

– Пока нет, – ответил я ей, – русские обстреливают Ямполь. Может быть, завтра.

Они останутся в этой навозной яме еще день, еще два дня. Потом отправятся к своему разоренному жилью. Через неделю разрушенный городок вновь начнет жить. Человеческая жизнь – очень прочная штука.

Мы медленно продвигаемся вперед по мощеной дороге, которая ведет в Ольшанку. Это дорога, свернув с которой далее направо, можно приехать в Балту и Одессу, налево, на север, направление на Киев. Линия Сталина идет параллельно реке справа от нас. Она совсем не похожа на то, что мы видели на расстоянии, а именно ряд неразрушенных миниатюрных фортов, редутов и бункеров, соединенных между собой системой траншей. Это система сооружений, отделенных друг от друга обширными участками открытой местности. И она ничуть не похожа, ни внешне, ни с технической точки зрения, на линию Мажино или на Западный вал. Она представляет собой лишь узкую полосу укреплений глубиной всего три или четыре километра и не более того. Ее можно рассматривать лишь как прекрасную основу для организации вязкой мобильной обороны, чем для жесткой оборонительной системы. И никто не сможет отрицать, что эта линия выполнила свою задачу, простую задачу обеспечить «прикрытие», с максимальной эффективностью. Поэтому падение линии Сталина не обязательно означает то, что Красная армия на Украине разгромлена. Я никогда не устану повторять, что война против России будет, скорее всего, долгой и трудной. И ясно, что ее конец не стал ощутимо ближе после того, как линия Сталина была прорвана.

Дорога была загромождена перевернутыми танками, телами лошадей и сожженными грузовиками. Трупы советских солдат попадались довольно редко. (Просто удивительно, как мало павших можно было увидеть в начале русского отступления. Позже я попытаюсь объяснить этот странный факт, который в первые дни войны вызывал немалое удивление среди немецких солдат и по поводу которого выдвигались самые противоречивые объяснения.) То здесь, то там мы видели мертвых немцев, тела которых собирали и бережно укладывали на носилки.

Воронки снарядов и мин, огромные кратеры, образовавшиеся в результате взрывов тяжелых бомб пикирующих бомбардировщиков Ю-87 «Штука», заставляли нас делать длинные остановки, а иногда даже съезжать с дороги и прокладывать себе путь прямо через поля. Мы медленно ехали вперед в клубах пыли, плотной, как туман в горах. Но завеса «тумана», сквозь которую нам приходилось пробираться, обжигающего и слепящего, душащего и вызывавшего головокружение, чем-то напоминала ядовитые облака пара на химической фабрике: ядовитая зловонная дымка, попав в которую люди, лошади и машины вдруг принимали странные формы и фантастические пропорции. Отражение солнечных лучей от этого облака красноватой пыли увеличивало в размерах людей и предметы, подобно миражу в пустыне; у меня создавалась иллюзия, будто я иду сквозь толпу гигантских миражей, огромных жестикулирующих призраков. Голоса, крики, вой колес и лязг танковых гусениц, ржание лошадей усиливалось до пугающей громкости, проходя через эту обжигающую взвесь, будто отражаясь от невидимой стены. Мы чувствовали себя переполненными набором ужасающих звуков.

Для того чтобы вырваться из этого призрачного миража форм и звуков, я отклонился от дороги примерно на сотню метров. Вокруг меня, насколько хватало взгляда, простиралось море пшеницы, которое колыхалось под мягкими легкими волнами ветерка. Где-то вдалеке, на краю равнины, я различал огромные облака пыли, которые поднимала колонна, обеспечивавшая наше прикрытие с левого фланга. Примерно в трех километрах впереди небольшие подразделения из нашей колонны продолжали поддерживать огневой контакт с противником, который, однако, не спасался бегством в беспорядке, а отступал назад медленно, цепляясь за каждую пядь земли, чередуя отход частыми контратаками своих сильных арьергардов. Я отчетливо слышал перестук пулеметов, периодические вспышки минометного огня, глухие разрывы тяжелых артиллерийских снарядов. Несомненно, применяемая русскими тактика в некотором отношении была весьма эффективной. Сопротивление подразделений их подвижных войск, легких танков и пехоты поддерживалось массированным артиллерийским огнем, который в значительной степени велся силами батарей самоходных орудий[31], оснащенных пушками среднего калибра. Именно благодаря завесе заградительного огня своей артиллерии русские имеют возможность забирать все с собой, не оставляя на поле боя даже сломанные винтовки или пулеметные станки.

Одной из ярких особенностей этого поля боя являлся в крайней степени «аккуратно прибранный» внешний вид, в котором его оставляли за собой русские, отступая. Эта парадоксальная аккуратность заставляла немецких солдат и офицеров открывать рот в изумлении. Русские забирали с собой даже ящики от боеприпасов. Та тщательность, с которой они зачищали за собой территорию, была просто сверхъестественной. Кто-то сказал бы, что они были преисполнены решимости не оставлять за собой никаких следов своего присутствия – одним словом, ничего такого, что могло бы хоть в малейшей степени подсказать об их способах ведения боевых действий, тактике, составе подразделений, оснащенности вооружением и его характеристиках.

После часов и часов ожесточенных боев было очень впечатляющим прибыть на арену военных действий и обнаружить, что территория полностью зачищена, что там не осталось никаких следов боя: брошенных шлемов, вещмешков, противогазов, ружейных ремней, патронных ящиков, ручных гранат, клочков материи или бумаги, бинтов, окровавленной формы – всего того, что обычно остается на поле боя. Русские оставляли после себя лишь небольшое количество трупов, разбросанных то здесь, то там на ровной местности. Это были те, кто пал в последний момент, кто оставался прикрывать отход своих товарищей. Но их было очень мало, пять – десять и не более того. И вид этих немногочисленных мертвых, оставленных гнить на ровном, тщательно прибранном поле боя, вызывал крайнюю степень изумления. Они лежали на зеленой траве, будто только что упали с неба.

Поэтому мы были в высшей степени поражены, когда, прибыв в окрестности селения Качковка, попали на поле боя, усыпанное сотнями трупов русских солдат, а также всем тем, что обычно остается на месте, где только что шло сражение. Пока мы не оказались в нескольких километрах от Качковки, наш путь лежал через абсолютно плоскую равнину, похожую на степь. И действительно, это было преддверие степей, лежащих дальше к востоку, за Южным Бугом и Днепром. Но постепенно, примерно через двадцать километров после Ямполя, когда мы подъезжали к Качковке, местность стала постепенно подниматься, чтобы резко оборваться перед лежащей далеко внизу зеленой равниной с деревьями, в глубине которой на берегах небольшой речушки лежало селение Качковка.

Около десяти часов мы достигли точки, расположенной примерно в полутора километрах от края равнины. Окопавшиеся на западном склоне долины русские упорно сопротивлялись. Нам пришлось ждать за Качковкой, пока передовым подразделениям нашей колонны удалось сломить фанатичное сопротивление советских солдат. Это вызвало задержку на несколько часов. В полдень бой все еще был в полном разгаре. К этому моменту немцы успели подтянуть сюда многочисленные батареи орудий среднего калибра и развернуть их прямо в полях посреди пшеницы. Несмотря на плотный огонь немецкой артиллерии, русские сопротивлялись яростно. Время от времени они снова и снова контратаковали, заставляя немцев уступать захваченную территорию. Отчаянную борьбу своего арьергарда, численность которого едва ли достигала хотя бы одного батальона, поддерживала советская артиллерия. Она поставила такую плотную огневую завесу, что немцам, несшим серьезные потери в пехоте, не удавалось продвинуть вперед свои орудия. Немцы заявляли, что русские оказались лучшими солдатами из всех тех, с кем им приходилось сталкиваться на этой войне прежде. Лучшими, чем поляки, и даже лучшими, чем англичане. Русские никогда не сдаются. Они всегда сражаются до последнего солдата, спокойно, упорно и самоотверженно.

Примерно в четыре часа пополудни мы увидели, как с оборонительного рубежа потянулись первые пленные. Большинство из них были ранены. Бинтов на них не было, лица были испачканы кровью и пылью, форма изорвана в клочья, руки черны от сажи. Они шли медленно, поддерживая друг друга. Показания пленных подтвердили то, о чем мы уже подозревали: основные силы войск фронта Буденного на Украине еще не участвовали в боях. Части, сдерживавшие немецкий натиск, состояли в основном из молодых новобранцев или из резервистов-ветеранов, поставленных под ружье в начале июля. Это были скорее крестьяне в военной форме, а не солдаты в полном смысле этого слова. Кроме специальных родов войск, таких как боевая авиация, артиллерия и танки, сама Красная армия (я имею в виду ядро советской военной организации) все еще ожидала, чтобы дать решительное сражение восточнее, возможно на берегах Днепра, а может быть – за Доном[32].

А пока мы разговаривали, перестук русских пулеметов (русские пулеметы имели низкую скорострельность, поэтому издавали глубокий глухой звук) стал отдаляться, а огонь русской артиллерии начал слабеть. «Они уходят», – заявил немецкий унтер-офицер, раненный в голову. Сейчас он смотрел на свои большие грубые руки, пропитавшиеся бензином и черные от грязи.

Когда мы подъехали к краю плато, месту, где дорога резко уходит вниз к равнине, в глубине которой расположено село Качковка, с наших губ сорвались крики удивления. Впервые за всю войну перед нашим взглядом предстало поле боя, которое русские не смогли «зачистить» перед своим отходом. И вот я шел по полю боя среди мертвых тел вражеских солдат, которые как будто следили взглядами за каждым моим шагом, за каждым движением, будто я ступал по запретной земле. Мертвые смотрели на меня с застывшим выражением изумления и досады, будто я прибыл сюда выведать их секреты, нарушить ужасный неприкосновенный хаос войны и смерти.

Глава 14

Бегство мертвецов

Качковка, 8 августа

Отступавшие советские войска не оставляли своих погибших на поле боя и не хоронили их на месте гибели. Они хоронили их на двадцать – тридцать километров восточнее, в глубине леса или на краю равнины. Они хоронили их в огромных общих (братских) могилах, а на могилах не ставили ни крестов, ни каких-либо опознавательных знаков. Они закапывали только что выкопанные могилы и забрасывают их сверху листьями, травой, ветками деревьев, чтобы никто не мог нарушить покой тех, кто лежит в этих тайных могилах.

В этом скрытном погребении, в этом тайном перемещении мертвецов есть что-то пугающее, что-то мистическое. «Eine Totenflucht!» – так описал мне сегодня утром этот обряд один немецкий солдат. Да, это и вправду можно назвать «побегом мертвецов» в полном смысле этого слова. Как будто они с трудом встают на ноги и медленно, помогая друг другу, бредут неведомыми тропами прочь через пшеничные поля и через леса. Как будто они в самом деле бегут, но не от страха, а для того, чтобы идти к новым высшим испытаниям, навстречу своей неизвестной, еще более ужасной судьбе. Это похоже на то, что они скрывались с поля битвы после того, как убрали оттуда малейшие следы ужасной схватки, каждый предмет, который может послужить напоминанием о яростном столкновении двух армий или который своим присутствием может нарушить мир и покой в лесу, на полях в золотом цвете подсолнечника. Да, кажется, будто это сами мертвецы «зачищали» за собой поля сражений. А после того, как это было сделано, они медленно рассеиваются и навсегда исчезают, не оставляя за собой никаких материальных следов, даже отпечатков обуви на земле или винтовок, которые были у них в руках, но оказались разбиты огнем немецких снарядов.

Этот феномен оказывал огромное впечатление на тех, кому довелось ехать через те поля сразу же после окончания боев. После целых дней и недель жестоких боев, яростных рукопашных схваток, неоднократных ударов мощных танковых клиньев немецкие солдаты не обнаруживали на поле боя тысячи тел советских бойцов, как ожидали по результатам упорных столкновений. Было лишь несколько разбросанных на разных участках трупов, которых скорее забыли забрать, чем бросили[33]. Отсутствие трупов на поле боя мне представляется скорее свидетельством колдовства, чем просто одаренности человеческой натуры. Оно рисует местность в каком-то зловещем виде. Ведь ничто в мире не может быть более жутким, чем поле боя, на котором почему-то не осталось мертвецов. Оно похоже на смертный одр, с которого только что убрали тело. В нем ощущается нехватка чего-то, белизна этих белоснежных, беспорядочно разбросанных простыней и подушки, где отпечаталась холодная голова, смотрится неестественно. Точно так же неестественно выглядят и леденят душу трава, камни, комья земли на поле сражения, лишенном мертвых тел.

Я находился на русском фронте вместе с немецкими войсками с самых первых дней войны. Шаг за шагом, вслед за немецкой колонной моторизованных войск, я продвигался от Штефэнешти до Могилева-Подольского. А совсем недавно с колонной пехоты я совершил марш от города Бельц до городка Сороки и от Сороки через Ямполь до этого села Качковка, расположенного уже в глубине территории Украины. И вот теперь я оказался в самой восточной точке всей огромной линии немецкого фронта[34]. И никогда до сегодняшнего утра мне не приходилось видеть поле боя с разбросанными на нем многочисленными трупами советских бойцов. Иногда мне уже доводилось видеть по нескольку мертвых тел и не более того, как на том холме у Скуратового или внутри танков по дороге на Бельцы. Но сегодня утром, когда мы доехали до края долины, где располагается деревня Качковка, я впервые видел поле боя, усеянное трупами русских, – нетронутую, «незачищенную» землю, откуда русские не смогли вынести ничего, даже своих мертвецов.

Этот участок земли, где сегодня весь день, начиная с десяти часов утра, шел ожесточенный бой, протянулся от самого края долины почти до вершины крутого холма, откуда вниз ведет дорога на Качковку. Это ровный участок местности, полностью покрытый полями подсолнечника и пшеницы. Дальние края долины заняты плотными зарослями акации и тополей. Ниже почти до самых деревенских домов раскинулась красивейшая роща лесных орехов. Русские отчаянно удерживали свои позиции на высоте. Несмотря на то что они были лишены возможности маневра, так как позади них находился крутой спуск в долину, они тем не менее выбрали прекрасную позицию для обороны, где находились вне зоны доступности огня немецкой артиллерии. Не побывав в тех местах, нельзя было даже представить себе размах и степень ожесточения произошедшего боя. Мертвые лежали частью на спуске в долину, частью в полях подсолнечника и пшеницы и в узких траншеях, выкопанных русскими вдоль обширного края равнины. Там, где сопротивление русских солдат было наиболее ожесточенным и особенно продолжительным, они лежали группами, вплотную друг к другу, иногда один поверх другого. В прочих местах трупы лежали по двое или по трое за зарослями кустарника лицом вниз. Они все еще сжимали в руках винтовки, или они были у них за спиной. Мертвецы раскинулись, разбросав руки; на лицах этих неожиданно застигнутых смертью людей застыло то выражение покоя и покорности, характерное для солдат, погибших от выстрелов в грудь. Тела других сложились пополам, и их лица были бледными той жуткой бледностью, как это бывает в случаях, если человек погиб от ранения в живот.

Некоторые, получившие смертельные ранения, сидели неподвижно, облокотившись спиной на стволы деревьев. Рядом с ними лежали их товарищи, которые тихо стонали и едва слышно с нотками стыдливости бормотали: «Помоги, Господи!» Это прощальное обращение к Господу свидетельствовало о том, насколько неэффективны попытки принудительного долговременного подавления глубинных инстинктов с использованием лозунгов и пропаганды. И голоса этих бедолаг вдруг неожиданно обратились к тому, кто владеет правдой в высшей инстанции: «Господи!» Вот в траве лежит офицер, лицом к земле, подогнув одну ногу под другую и прижав правую руку к груди. На земле были разбросаны ящики от патронов, ружейные ремни, винтовочные обоймы – все то, что можно обычно найти на оставленном поле боя.

Мои ноги натыкались на все эти предметы, оставленные в крови и грязи, на куски бумаги для чистки оружия, пустые консервные банки, разбросанные миски, фляги для воды, стальные каски, фуражки цвета хаки, кожаные ремни, разбитые винтовки. Привязанная к стволу дерева собака жалобно выла, отчаянно рвалась, пытаясь порвать веревку, которая ее держала. Один глаз у бедняжки висел, выпав из окровавленной глазницы.

В радиусе более полутора километров эта картина повторялась с навязчивой частотой. Все точно так же, вплоть до мельчайших деталей. В тех местах, где разорвался тяжелый снаряд или упала бомба «Штуки», тела мертвых русских и строительный мусор были смешаны в одну кучу. Все это выглядело так, будто было принесено сюда течением невидимой реки. Многие трупы полураздеты; их одежда была сорвана в результате ужасных взрывов. В одном месте на земле были разбросаны небольшие буханки хлеба из сгоревшего мешка. Хлеб был темным по цвету и плотным по текстуре. Я попробовал, откусив от буханки. Он был великолепным на вкус, корочка растворилась у меня между зубов, как бисквит. Практически рядом с воронкой снаряда сидел мертвый русский солдат с залитым кровью лицом. По коленям и вокруг разбросаны бесчисленные мелкие крошки того свежего сыра из овечьего молока, который в этих местах называют брынзой. Рот мертвого солдата все еще был набит сыром. Он ел, когда осколок снаряда попал ему прямо в лоб.

По полю боя сновали немецкие санитары. Они двигались осторожно, слегка ссутулившись. Санитары обшаривали карманы убитых, укладывали раненых на носилки.

В это время на поле боя воцарилась тишина. Даже грохот артиллерийских орудий стал тише. (Вдалеке, примерно в трех-четырех километрах, в направлении селений Шумы и Ольшанка, все еще шли бои.) За лесом в дальнем краю долины горело несколько домов. Отделение немецких солдат копало могилу, другие укладывали по ее краю погибших русских солдат. Вот могила готова. Один за другим трупы бросают вниз. После этого солдаты забрасывают могилу землей. Почетный караул поднял оружие. Офицер резким голосом четко отдал команду. Через покрытые листвой ветки над нашими головами вверх нестройно устремились несколько винтовочных пуль. Высоко в небо ушла пулеметная очередь. Солнце, которое вот-вот сядет, нагрело землю, воздух плотен и тяжел.

Я сел в тени дерева и посмотрел вокруг. Советское подразделение, которое сражалось здесь, было небольшим, скорее всего менее батальона. Оно сопротивлялось до конца, пожертвовав собой для того, чтобы прикрыть отход главных сил. Батальон отчаянных солдат, предоставивших себя своей судьбе. Ни у кого не было времени на то, чтобы «зачистить» поле боя. Здесь все осталось таким, каким было полчаса назад. Поэтому для меня это было первой возможностью для того, чтобы узнать важный секрет советской армии, вблизи собственными глазами ознакомиться с ее уникальными особенностями, проанализировать ее «химическую формулу», то есть составить свое мнение о том, как из различных, порой противоречивших один другому элементов (политических, общественных, расовых, идеологических, военных и экономических) сплавляется единое целое. Никто из этого отряда не бежал, ни один, кроме тяжелораненых, не сдался в плен. Наверное, это было отличное подразделение. Офицеры полностью контролировали действия своих солдат. Все они, каждый из них остались на своем месте. И даже тогда, когда я стал искать факторы, от которых зависела дисциплина и техническое оснащение этого подразделения, я с удивлением отметил для себя этот сплав военного и политического, замечательную сбалансированность всего того комплекса элементов – общественного, политического, военного, общечеловеческого, того необычайного сочетания военной дисциплины и Устава коммунистической партии, законов о наказаниях в Красной армии и наставлений солдату-красноармейцу.

Рядом со мной лежал целый ящик бумаги – полковые документы и тому подобное. На ящике стоит печатная машинка, сконструированная в Америке, но произведенная в Советском Союзе. Экземпляр газеты «Правда» от 24 июня, испещренный набранными огромными буквами заголовками времен начала войны. На второй странице были напечатаны жизненные истории трех «агитаторов», каждый из которых недавно присутствовал и обращался к народу на митинге: первый – на заводе, второй – в колхозном дворе, третий – в военном лагере. («Агитаторами» здесь принято называть пропагандистов коммунистической партии. Во время войны перед ними ставится задача укреплять волю народа к сопротивлению, разъяснять людям цели борьбы, вдохновлять массы рабочих и крестьян на подъем производительности труда в интересах национальной обороны.) У тех трех людей были жесткие черты лица и выдающиеся вперед челюсти. А вокруг них стояли обычные люди с напряженными внимательными лицами рабочих, крестьян, солдат.

Я встал и медленно пошел вдоль поля боя. Вдруг я споткнулся об электрическую аккумуляторную батарею, ту, что называется «сухой». Два контакта батареи соединены с лампой, которая висела на гвозде над деревянным ящиком с жестяными накладками. На ящике лежала сломанная авторучка и сборник упражнений, испещренный пометками. Внутри ящика – большой альбом, затянутый в красную обложку, на котором большими буквами были набраны слова «третья сталинская пятилетка». Альбом иллюстрировал третий пятилетний план, сформулированный Сталиным и все еще находящийся в стадии реализации, статистическими данными о строительстве новых заводов, организации производства и цифрами производительности труда[35]. Пока я переворачивал страницы альбома, немецкий солдат указал мне на что-то в ветвях деревьев. Я посмотрел наверх: там находился громкоговоритель. По стволу дерева вниз свисал электрический провод. Мы проследили за тем, куда ведет провод в траве.

В нескольких метрах от дерева, в яме в земле, мы наткнулись на скорченное тело русского солдата. Мертвец наклонился вперед, накрыв грудью большой металлический ящик – радиостанцию. В траве на земле вокруг были разбросаны осколки граммофонных пластинок. Я попытался собрать вместе осколки и прочитать названия на этикетках: «Интернационал», «Марш Буденного», «Марш Черноморского флота», марши моряков Кронштадта и красных авиаторов. Здесь же мы нашли и несколько обучающих пластинок по общественным, политическим и военным предметам.

На красной наклейке одной из пластинок я прочел следующие слова, напечатанные черными буквами: «На подмогу агитатору – выдана Тс. К. кп/6/У/№ 5 – 1941». Это что-то вроде фонографического «молитвенника», своего рода учебник «агитатора-передовика». Статьи данного «молитвенника» глубоким убедительным голосом раз за разом по громкоговорителю призывали солдат выполнить свой долг до конца. На другой пластинке значились слова: «пояснительный текст». Это, несомненно, был еще один «молитвенник», что-то вроде справочника солдата-коммуниста. На третьей пластинке значилась надпись: «Течет речка-невеличка». Это название «фабричной песни», одной из тех, которым большевики дали название «заводских».

Но самым интересным моим открытием стал альбом из 24 записей, на обложке которого было название «Доклад товарища Сталина на чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 25 ноября 1936 г. «О проекте Конституции Союза ССР». На 48 сторонах 24 пластинок была записана вся длинная речь, с которой Сталин выступал в Большом театре в Москве по случаю принятия Конституции СССР в 1936 г. Немецкий солдат, который помогал мне собрать осколки, молча смотрел на меня. Затем он посмотрел наверх на громкоговоритель, висевший в ветвях дерева. Он внимательно посмотрел на тело русского солдата, распластавшееся на металлическом ящике радиостанции. Лицо немецкого солдата было серьезно, почти печально. В нем сквозила та грусть простого солдата, что часто является спутником изумления и непонимания. Он был крестьянином, этот немецкий солдат, а не рабочим. Крестьянином из Баварии, из района Аугсбурга. Он не являлся носителем того, что я зову «промышленным духом», он даже не понимал, что означает слово «мораль человека промышленности». Тем меньше в нем оставалось места принципам, способности к обобщениям, слепого фанатичного реализма. (Во время боев слова Сталина, усиленные огромным громкоговорителем, стекали вниз, к солдатам, занявшим свои позиции в окопах за пулеметами, достигали ушей бойцов, залегших в зарослях, раненых, бьющихся в агонии на земле. Переданные через громкоговоритель слова приобретали жесткий, брутальный, металлический оттенок. Было что-то дьявольское и вместе с тем наивное в этих солдатах, сражавшихся, пока они не погибли, вдохновленных речью Сталина о советской конституции, под медленный методичный речитатив «агитаторов» о морали, обществе, политике и военном деле; в этих солдатах, которые так и не сдались; в этих мертвецах, разбросанных на земле вокруг меня, в их последних жестах, жертвах упорства и непреклонности этих солдат, которые умерли в таком ужасном одиночестве на поле боя посреди оглушающего грохота орудий и под бесконечные громкие выкрики громкоговорителя.)

Я опустил глаза, и в траве под ногами мой взгляд наткнулся на что-то похожее на блокнот в кожаной обложке. Это была расчетная книжка рядового Семена Столенко. Украинская фамилия. Рядом с его личным номером 568352 красными чернилами было написано слово «беспартийный», то есть «не состоящий в партии», человек вне политики. Далее следовали какие-то обозначения, которые я не понимал. Рядовой Столенко, как я узнал, родился 3 февраля 1909 года в Немирове. Он был пулеметчиком. Потом я прочел слово «трактор». Следовательно, он был крестьянином и, несомненно, трудился в колхозе и отвечал за колхозный трактор. Вверху на третьей странице красными чернилами значилось слово «безбожник», то есть буквально человек без Бога. Этот украинский солдат Семен Столенко, тридцати двух лет, который был аполитичным человеком, то есть беспартийным, и признавал себя «безбожником», или, другими словами, атеистом, этот крестьянин, боевой дух которого вдохновлял властный голос, передаваемый через громкоговоритель, этот солдат предпочел не сдаваться и сражался до конца… Теперь он мертв. Он дрался до конца. Он не сдался. Он погиб.

Ветер шевелил листья деревьев, колыхал ветви, многие из которых были посечены осколками или поломаны взрывами снарядов, гонял рябь по траве, на которой лежали трупы. Окровавленные обрывки формы, куски бумаги, густо покрывшие землю, – ветер гонял все это с места на место. Постепенно среди листьев и травы мне стал слышаться шепот. Будто мановением волшебства лица мертвых вдруг осветились. Лица этих бедняг вновь оживил свет уходящего солнца. Ветер принес из деревни Шумы перестук пулеметного огня. Вдалеке по зеленой стене леса молотом стучали пушки, будто старались утрамбовать что-то. Из глубины долины доносилось отчаянное ржание лошадей. Время от времени вдали возникали и снова умирали в складках пурпурного заката, будто под сенью огромного красного флага, звуки ружейной стрельбы.

Глава 15

Черный бивак

Шумы, 9 августа

В ночное время все бои прекращались. Люди, животные, техника – все отдыхали. Ни один ружейный выстрел не нарушает влажную ночную тишину. Затихали даже голоса пушек. Как только солнце садилось и первые ночные тени нависали над пшеничными полями, колонны немецких войск начинали готовиться к ночлегу. Это своего рода мирная передышка, отдых – прекращаются бои, устанавливается своего рода перемирие. Две противостоящие друг другу армии укладывались в траву поспать.

Когда офицеры отдают команду на остановку, их резкие голоса несколько смягчаются легкой дымкой, появляющейся над деревьями. Передовые подразделения останавливаются и рассредоточиваются веером, создавая защитный щит для остальной колонны. Вся техника, используемая в наступлении, выдвигается вперед и сосредоточивается в голове колонны. В результате такого смешанного построения, одновременно наступательного и оборонительного, колонна на ночь принимает очертания огромного клина, острие которого направлено в сторону противника. (Немецкие наступающие колонны имеют форму молота. А их построение на ночь позволяет нанести удар противнику даже во время ночлега, будто оглушая его этим молотом, и под покровом темноты продвинуть клин в его оборону, добиться над ним превосходства, прежде чем он придет в себя после внезапного первого шока, прежде чем сумеет окончательно проснуться.) Наступила ночь, плотная и холодная; она упала на солдат, скорчившихся в канавах, маленьких узких окопах, которые они спешно отрыли прямо в поле рядом с легкими и средними штурмовыми орудиями, противотанковыми пушками Pak, крупнокалиберными зенитными пулеметами, минометами и прочей техникой, из которой состоял немецкий «молот». Затем поднялся ветер, влажный холодный ветер, который наполнял тело оцепенением и усталостью. (Ветер, что дул вдоль этой украинской возвышенности, был наполнен ароматами тысяч трав и деревьев.) Из темноты, окутавшей поля, слышалось нескончаемое потрескивание, так как ночная влага заставляла подсолнечники склоняться на своих длинных сморщенных стеблях. Повсюду вокруг нас пшеница тоже издавала мягкие шелестящие звуки; подобные звуки получаются, когда падает вниз шелковая ткань. Повсюду в темноте слышался громкий шелест; местность была наполнена звуками, похожими на тихое замедленное дыхание, на глубокие вздохи. Под защитой часовых и патрулей от неожиданного нападения солдаты погрузились в сон. (Там, впереди, прячась в пшенице или в темном массиве лесов, за далекой гладью долины, укрывшись в складках местности, спали враги. Можно даже было расслышать их хриплое дыхание, различить запах, запах масла, бензина и пота.)

Немцы называют эти остановки на ночь «черными биваками». Для них не характерна лихорадочная нервозность и настороженность окопной войны. Напротив, они дают возможность уставшему солдату крепко поспать, спокойно отдохнуть в поле или в лесу у дороги, находясь от противника практически на расстоянии броска камня. Да, это что-то вроде бивака, но бивака без огней, без песен и разговоров вполголоса – одним словом, «черный бивак». Над спящей колонной повисла полная тишина. Потом, на рассвете, бои вспыхнут вновь с двойным накалом.

Но, несмотря на то что солнце уже село, а с темнеющего неба начали падать первые тени ночи, приказ на остановку задерживался. Мы уже доехали до первых домов Качковки, а авангард колонны уже прокладывал себе дорогу к дальнему краю долины в направлении на Ольшанку, когда прибыл посыльный с новостью, что нам придется ночевать в Шумах, деревне, расположенной на полдороге между Качковкой и Ольшанкой. Еще десять километров пути. Впереди нас, в направлении на Ольшанку, медленно затихал шум боя, то и дело вспыхивая снова, подобно огню под порывами ветра. Короткие промежутки тишины сменялись внезапным грохотом разрывов. Огромные волны темноты, спускавшиеся с неба над полем боя, так и не накрыли его и не погасили пламя.

Насколько лучше было бы остановиться в Качковке! Мы смертельно устали, и в холоде вечера из села тянуло теплом, как тянет теплым из печи или конюшни. «Да здравствует 1 Мая!» – было написано белыми буквами на огромном полотне красной материи, вывешенном перед колхозным правлением на въезде в село. Лошади, почуяв приближение реки и влажную траву долины, нетерпеливо ржали. Солдаты жадно вглядывались в белые дома (самые бедные из которых были крыты соломой, а те, что принадлежали более зажиточным жителям деревни, имели крыши из листового железа, окрашенного в зеленый или красный цвет). Из села доносились тысячи резких громких криков, которые издают домашние животные с приближением ночи. Радостный лай собак у калиток в зеленые огороды с головками подсолнечника, что окружали дома. Слышалось и приглушенное похрюкивание свиней, и тихое мычание коров, запертых в хлеву, и волшебный звук их бронзовых колокольчиков.

Как оказалось, село не пострадало в бою, что прошел поблизости всего несколько часов назад. Несколько снарядов среднего калибра упали у каменного моста через реку, не причинив, однако, ему никакого вреда. Местный универмаг (во всех советских поселках обязательно имелся один или два универмага, кооперативных магазина, которые фактически покончили с частным предпринимательством в СССР), похоже, был разграблен. Мостовая у выбитой двери была усыпана писчей бумагой, буфетными ящиками, битой посудой, упаковочной соломой – всем тем мусором, который грабители обычно оставляют вокруг опустошенных зданий. Но само село осталось нетронутым. Дома, окрашенные в белый, зеленый или синий цвет, были, как правило, окружены чем-то похожим на веранду, образованную покатой крышей, опиравшейся на небольшие деревянные подпорки с искусно выполненной резьбой. Отовсюду в нашу сторону кидались группки мальчишек, чтобы поглазеть на прохождение колонны. Раненые немецкие солдаты искали приют в домах по обе стороны улицы, чтобы дождаться там приезда за ними санитарных машин, высовывали из машин забинтованные головы, махали руками в повязках. Группы женщин и стариков молча стояли у дверей домов и конюшен. Они все еще были ошеломлены и испуганы, не верили в произошедшее. Они смотрели на меня печально и несколько смущенно.

Переправившись по небольшому мосту, мы стали подниматься на дальний склон долины и вскоре снова оказались на равнине. Мы ощущали всепроникающий аромат зерна, смешанный с дыханием подступающей ночи, которая была все ближе. А приказа на остановку все не было. Как близко должны мы продвинуться в направлении на Шумы, чтобы получить этот приказ? Если все так и будет продолжаться, нам придется провести в дороге всю ночь. Я вышел из своей машины, на которой вместе с прочей техникой двигался в хвосте колонны, и пошел дальше по дороге на Ольшанку пешком, присоединившись к одному из пехотных подразделений.

Как я узнал, деревня Шумы располагалась в пяти километрах от этого места, в глубине небольшой долины. Украинские деревни всегда скрываются в складках местности. Местами равнина, которая на некоторых участках была абсолютно плоской, а местами несколько холмистой, переходила в долину, в глубине которой на берегу грязной речки гнездилась деревня. В результате оказывается, что если смотреть с возвышенности, то Украина кажется незаселенной: жизнь в этом плодородном, густонаселенном краю прячется в складках местности. Населяющие ее люди отличаются привлекательной внешностью, мягкими манерами и вежливостью, а также глубокой религиозностью.

Через несколько километров скорость нашего марша упала. К этому времени артиллерия полностью замолчала, треск пулеметов сначала стал менее интенсивным, потом он стих и отдалился. Он стал напоминать кваканье лягушек где-то вдалеке, у темных туманных берегов на горизонте. Пушки молчали, и, наверное, вскоре нам наконец-то удастся поспать, чего все мы давно ждали. Это был трудный день, день, потребовавший от нас напряжения усилий, день напряженных боев. Завтра в районе Ольшанки вновь разгорятся бои. «Halt! Halt! Halt!» – эхом раздается голос вдоль колонны. Это мимо нас с раскрытыми ртами бегут посыльные, создавая иллюзию, что мы слышим один-единственный голос, усиленный гигантским мегафоном. Мы подошли к краю долины. Внизу, прямо под нами и напротив нас, лежала маленькая деревня Шумы, белое пятно, едва различимое в темноте. Вот уже солдаты в голове колонны могут разглядеть впереди первые дома Ольшанки. Крик повторяется снова и снова: «Halt! Halt! Halt!»

Едва я успел присесть на обочине дороги, едва начал есть (все те же куски черствого хлеба, все те же консервированные помидоры), когда из темноты послышался голос:

– Где здесь итальянский офицер?

– Кто меня ищет? – отвечаю я. – Я здесь!

– Добрый вечер, капитан! – обращается ко мне приятный голос на отличном итальянском языке, и по легкому акценту я узнаю уроженца Триеста. И вот передо мной по стойке «смирно» стоит толстяк в очках и форме немецкого фельдфебеля. Он в одной рубашке, без кителя, волосы над низким лбом рассыпались, на лице приветливый оскал.

– Не откажетесь от чашки чая? – спрашивает он меня.

– Почему бы нет? Danke schön!

– О, вы можете говорить со мной по-итальянски, – продолжал фельдфебель, – моя мать родом из Триеста.

Если бы не было так темно, то фельдфебель, наверное, заметил бы, как от этих слов мое лицо засветилось от удовольствия.

Я пошел за фельдфебелем. Он привел меня в небольшой дом у обочины дороги, на самом краю деревни, прямо у моста. В комнате с низким потолком имелись кровать, задвинутая в самый угол, стол, изящная плетеная бутыль и скамейка у самой стены. На скамье рядком были сложены небольшие буханки хлеба и несколько банок консервов, мясо и мармелад. На столе стояла полевая плитка, а на ней – котелок с горячим чаем. На стенах висели несколько изображений святых, газетные вырезки и журнальные иллюстрации, часы с маятником, советский календарь и обязательный портрет Сталина.

Фельдфебель предлагает мне чашку чая, рассказывает, что он родился в Александрии, а его мать – уроженка Триеста (северо-восток Италии), что ему сорок два года и он добровольно вступил в армию, что он служит в дорожной полиции (Verkehrs Aufsicht). Он рад встретить итальянского офицера горнострелковых войск, искренне рад! Пока он говорил, в комнату вошли несколько немецких мотоциклистов, тоже из дорожной полиции. Они рассаживались вокруг стола, снимали с себя резиновые краги, смывали с лиц слой пыли и пота, пили чай из чашек, ели кусочки хлеба с лярдом. Они громогласно хохотали, рассказывая о происшествиях и приключениях прошедшего дня, о падениях и сумасшедших гонках через пшеничные поля под огнем русских снайперов. Они обращались ко мне с той странной фамильярностью, которая характерна для отношений между офицерами и солдатами немецкой армии. Когда-нибудь я хотел бы остановиться поподробнее на этом феномене, который мне представляется одной из наиболее характерных особенностей в жизни вермахта, и подтекст этого явления мне кажется по своей сути скорее социальным, нежели политическим.

– А сейчас я хочу предложить вам самый необычный напиток, – заявил фельдфебель и поднял бутыль в металлической оплетке, стоявшую посреди комнаты, и наполнил мой стакан странно выглядящей жидкостью красного цвета с очень необычным вкусом. Она в крайней степени сладкая и очень ароматная. Это не вино в настоящем смысле этого слова. На вкус напиток больше всего напомнил мне малиновую или смородиновую настойку.

– Мы нашли это в Ямполе, в колхозном подвале, – сообщил фельдфебель.

Вскоре все мы почувствовали себя слегка пьяными. Наши глаза неестественно заблестели. А фельдфебель, который родился в Египте, просто терял связь с миром. Он начинал говорить на арабском языке, затем перешел на триестский диалект. Он путал немецкие и итальянские слова с арабскими, что выглядело вполне симпатично и напомнило мне о некоторых сирийских героях в старых прованских новеллах.

Но становилось поздно, и мне нужно было идти и искать, где провести эту ночь.

– Я бы предложил вам поспать в соседней комнате, – заявил фельдфебель, – но мы уже отдали ее капеллану.

– Капеллану? – спросил я удивленно.

– Да, он прибыл сюда совершенно случайно, – продолжал фельдфебель. – Он приехал вместе с санитарными машинами, но завтра утром собирался отправиться обратно.

– Я хотел бы поговорить с ним, – заявил я фельдфебелю.

– Вы легко сможете найти его где-нибудь возле санитарных машин, – ответил тот, провожая меня к двери, и добавил с мягким триестским акцентом: – До свидания, синьор капитано.

– До свидания. До скорой встречи.

Я направился в сторону санитарных машин. Немецкого капеллана там не было: он ушел в деревню, чтобы забрать раненых. (Здесь в домах укрылось их около сотни человек.) Мне пришлось отказаться от удовольствия встречи и беседы с этим человеком. Никогда прежде, ни во время югославской кампании, ни за эти два месяца боев на русском фронте мне не удавалось познакомиться с немецким армейским священником. В вермахте священники, как католики, так и протестанты, встречались редко. В самом деле, одной из наиболее интересных особенностей этой армии является господствующий здесь атеизм[36]. И это является одним из бесконечных аспектов проблемы, более сложной, чем это может показаться с первого взгляда. В вермахте существуют религиозные чувства, и они довольно сильны. Однако базовые элементы веры, ее первопричина здесь отличаются от нормы. В вермахте религия считается частным делом каждого, полностью индивидуальным и персональным. А священники в немецкой армии, количество которых сведено к минимуму, выполняют функцию, имеющую мало отношения к религиозным обрядам в их обычном понимании. Они обеспечивают присутствие, являются живыми свидетелями и не более того.

С такими мыслями в голове я отправился к своей машине, которую оставил в глубине долины, прямо на берегу реки. Завернувшись в одеяло, я лег на сиденье. Было холодно. Вокруг меня спали солдаты колонны: дыхание людей и животных было хриплым и громким. С монотонным звуком неподалеку от меня текла река. Война казалась чем-то отдаленным, засевшим в глубинах памяти. Именно этот ночной покой, ночное перемирие, кусочек мира и отдыха немцы назвали «черным биваком».

Глава 16

Бог возвращается домой

Ольшанка, 12 августа

Сегодня утром я увидел, как после двадцати лет изгнания Бог возвращается в свой дом. Небольшая группа крестьян пожилого возраста просто открыла двери амбара, где хранились семена подсолнечника, чтобы объявить: «Входи, Боже! Вот твой храм!»

Сегодня утром мне повезло стать свидетелем необычной сцены, и одного только этого было достаточно, чтобы компенсировать мне более двух месяцев лишений и опасностей, которые, как я понял, были лишь ценой, что я должен был заплатить за то, чтобы подойти близко, а порой и слишком близко к пониманию хода русской кампании. Мы прибыли в Ольшанку около десяти часов утра после двадцатикилометрового марша в удушающей красной пыли украинской дороги. И именно здесь, в Ольшанке, большом селе, расположенном южнее Киева (севернее Первомайска и юго-восточнее Умани) по дороге к Балте и Одессе, передо мной впервые предстала во всей своей сложности и тонкости эта проблема религии в Советской России.

Однажды раньше, в начале июля, мне уже приходилось касаться этой проблемы, когда я писал репортаж о наступлении немецкого моторизованного клина на участке фронта в районе Могилева-Подольского. Но в тот раз (мы находились в Зайканах, и я рассказывал о куполах без крестов, о храмах, лишенных икон, старых крестьянах, которые крестились перед голым алтарем, который давно уже стал привычной трибуной для чтения лекций по коммунистической колхозной аграрной системе) – в тот раз я уговорил себя лишь слегка коснуться той проблемы, не исследуя ее корней. Два месяца наблюдений позволили мне приобрести больше знаний о жизни и характере народа, более тщательно задокументировать факты и свои мысли по данному поводу. Предметный опрос и разговоры с живыми свидетелями позволили более подробно ознакомиться с предметом. Религиозная проблема, несомненно, является одной из самых сложных из всех тех, которые война против России обнажила перед цивилизованной Европой; она напрямую касается всех народов Запада не только из-за своей важности и сложности различных ее аспектов, но и оттого, что антирелигиозная политика советской власти неизбежно ударила по всей жизни русских людей.

Преодолев обширную возвышенность, что отделяла село Качковка от Ольшанки, мы оказались прямо на краю широкой зеленой возвышенности, у подножия пологого склона которой расположилась Ольшанка. С этой точки, дающей замечательный обзор, я сумел разглядеть церковь, построенную на небольшой возвышенности, чуть левее самого села. Это белое здание, возведенное в стиле, слегка напоминающем барокко, с приземистой башней (даже не башней в полном смысле этого слова, а сводом под купола) и сверкающими куполами из листов железа. Церковь в Ольшанке, как и во многих других украинских поселках, не является строго православной; она относится к «униатскому» течению, то есть к особой конфессии (отколовшейся от православия), которые признают над собой власть верховного понтифика. (Униатские церкви Украины являются реликтом, напоминанием о былом влиянии Польши. Они отличаются от остальных местных храмов как своей архитектурой, так и трехконечными крестами, что венчают их купола.) Возможно, униатская церковь, которая приобрела особенно сильные позиции в Восточной Галиции, в ближайшем будущем распространит свое влияние за счет русской ортодоксальной (православной) церкви еще дальше на восток и на юг Украины, особенно на район, который носит название Заднестровье, то есть «территории за Днестром». Однако существует и много веских причин для того, чтобы сомневаться в этом. При любом развитии событий проблема униатской церкви является лишь одним звеном, частью общей и гораздо более серьезной проблемы религиозного «вакуума», созданного в сознании более молодых поколений русских в результате антирелигиозной политики советской власти и вследствие этого фатального упадка православия.

Мы въехали в Ольшанку и остановились посреди села в точке, где дорога, расширяясь, образует что-то вроде открытой площадки у подножия холма, того, где стоит церковь. Вдоль более протяженной стороны этой площадки проходит массивная стена большого здания правления колхоза. Немецкие передовые части, захватившие село, прошли здесь едва ли позже чем полчаса назад. Можно сказать, что воздух все еще был горячим от только что закончившегося здесь боя. На окраине поселка группы солдат занимались тем, чтобы подобающим образом похоронить своих товарищей, павших во время атаки.

Ниже площадки находится зеленый источник, откуда бьет струя чистейшей ледяной воды. Это первый источник, который попался нам на пути после Ямполя. Вокруг собрались раненые, чтобы промыть свои раны. Сидя на огромных камнях, они ждали приезда санитарных машин. Солдаты смеялись и перешучивались, одновременно разматывая бинты и помогая друг другу перевязывать раны.

Вдруг с вершины холма, где стоит церковь, послышался беспорядочный гул голосов. Я поднялся по тропинке к заросшему сорной травой церковному двору, один из углов которого занимала сельскохозяйственная машина, культиватор незнакомой мне марки, и оказался перед группой женщин. Большинство из них скорее пожилого возраста, от пятидесяти лет и старше, но были и молодые, от шестнадцати до двадцати лет, правда, таких было всего пять или шесть. Некоторые занимались тем, что чистили большие, высокие и массивные, посеребренные канделябры, из тех, что можно часто увидеть стоящими по обе стороны от алтаря или на самом алтаре. Я остановился и стал наблюдать, как они мыли, скребли, полировали и смахивали пыль и пятна плесени с помощью тряпок и ножей. Другие, склонившись у входа, яростно рвали сорняки, которые, казалось, вот-вот захватят само здание. Третья группа с помощью лопат и мотыг выкапывала корни колючих кустов, что проросли на церковном дворе.

Я подошел к женщинам и поздоровался.

– Ну вот! – заметил я. – Вы, конечно, приведете вашу церковь в безупречный порядок, не так ли?

Девушки в белых блузках с короткими рукавами и красными узорами на них посмотрели в мою сторону и засмеялись, не прекращая плавные движения загорелых мускулистых рук. Одна из пожилых женщин, убрав руки с подсвечника, который она чистила, трижды перекрестилась, поклонилась и обратилась ко мне словом «барин» (старое русское обозначение слова «господин», которое в обращении теперь заменил большевистский термин «товарищ»). Она сказала мне, что они не виноваты, что вот уже двадцать лет, как церковь в Ольшанке использовалась в качестве склада семян, где хранились семена сои и подсолнечника.

– Мы не виноваты, – заявила она, – это все коммунисты. Святая Дева Мария, здесь нет нашей вины!

И женщина расплакалась, прижав руки к вискам. Увидев это, девушки закричали:

– Эй! Эй! А бабушка плачет!

И они снова засмеялись, но не зло. Они смеялись потому, что в их глазах было просто смешно плакать только потому, что церковь превратили в хранилище для семян. В это время к группе присоединились несколько юношей в возрасте семнадцати – восемнадцати лет. Они тоже начали смеяться, а один из них заявил:

– Бабушка, а где, по-вашему, они должны были хранить семена?

Другой повернулся ко мне и пояснил, что к тому времени, когда из церкви сделали склад семян, она уже год как была закрыта.

Но старые женщины угрожающе замахали руками и стали кричать юношам:

– Пошел! Пошел! Прочь! Прочь!

Они кричали, что те – молодые негодники, язычники и басурмане, одновременно трижды крестясь и сплевывая на землю. А юноши хихикали, пожевывая травинки. Кепки юношей были перевернуты задом наперед на наголо обритых по большевистской моде головах. Они не вели себя вызывающе, просто спокойно и добродушно посмеивались. При этом они время от времени поглядывали на меня и на двух немецких офицеров, только что зашедших в церковь и несколько нервно наблюдавших за этой сценой, будто совершая какую-то оплошность. Через какое-то время один из офицеров, повернувшись ко мне, проговорил:

– Это серьезная проблема.

Да, это действительно серьезная и деликатная проблема, и следовало опасаться, что сложно будет вернуть к жизни Русскую православную церковь после того, как уйдут старшие поколения. Более молодые, те, кто родился после 1917 года, уже не интересовались вопросами религии. Они ничего о ней не знали, и, грубо говоря, она им ни на грамм была не интересна. Молодежь здесь явно не испытывала страха перед адом.

Пожилые женщины и девушки продолжали полировать подсвечники. При этом пожилые делали это тщательно и осторожно, почти с трепетом, а молодые с очаровательной беззаботностью. Девушки будто чистили предметы мебели или кухонную утварь.

– Когда вы закончите с генеральной уборкой? – прокричала одна из девушек из окна церкви.

– Сейчас! Сейчас! – отвечали ей подруги.

Было очевидно, что они не придавали особого значения этой «генеральной уборке», не считали это каким-то торжественным ритуалом. Для них данная операция не была чем-то важным. Обыденность слов, которые они использовали для ее обозначения, свидетельствовала о безразличии со стороны молодого поколения к проблеме, которую они не находили ни естественной, ни особенно важной, в которой они не видели ни деликатности, ни серьезности. На их взгляд, эта проблема осталась в прошлом, это один из тех бесчисленных вопросов, что волнуют только стариков, людей старшего поколения.

Из здания церкви доносился гул голосов, стук молотков и тот легкий шелестящий звук, который слышится, когда семена, зерно или бобы пересыпают совками в мешки. Я посмотрел внутрь из дверей. Между дверью и входом в саму церковь располагалось что-то вроде прихожей, небольшое помещение с очень высоким потолком. Здесь группа пожилых крестьян лопатами и метлами собирала семена в кучу. А внутри церкви еще одна группа стариков перегружала семена в мешки. Женщины придерживали раскрытыми горловины мешков, а мужчины орудовали лопатами. Прочие пересыпали муку, убирали длинными палками паутину из углов или выносили из церкви уже наполненные мешки, взвалив их на спину. Кто-то сгребал рассыпанное по полу зерно в угол, а потом перебрасывал его лопатами в общую кучу. Кто-то постоянно ходил взад-вперед, все куда-то спешили, махали лопатами и метлами в сером облаке пыли, наполненном тяжелым запахом плесени и прогорклого масла. Стены были обклеены пропагандистскими плакатами на сельскохозяйственную тему, которые подчеркивали важность культуры подсолнечника, рассказывали о работе сельскохозяйственных машин, призывали выращивать сою и подсолнечник, бережно хранить и проветривать семена, защищать их от вредителей, плесени и мышей. Здесь совсем отсутствовали плакаты с пропагандой атеизма, которые мне часто приходилось видеть в других церквах, которые давно превратились в антирелигиозные музеи и кинотеатры, дома проведения собраний или так называемые «рабочие клубы» (доморощенные театры), танцевальные залы для крестьян, где за алтарем устанавливали площадки для оркестра. Не было ни одной пародии на крестный ход, ни одного из тех плакатов, с помощью которых коммунисты доводили до масс свои взгляды на религиозные проблемы, стремясь задушить в умах людей не только малейшие проблески веры в Бога, слабый луч надежды, но и любую возможность возврата к этой прежней вере, неосознанное стремление к будущей вечной жизни. Здесь же на плакатах все было связано с новыми функциями, к которым теперь было приспособлено здание церкви. Здесь отсутствовало любое напоминание о его прежней роли, о религии, которую подвергли гонениям.

В дальнем углу церкви были сложены у стены церковная утварь и несколько икон Мадонны и различных святых. Группа женщин-крестьянок занималась чисткой изображений святых, которые на протяжении двадцати лет были похоронены под грудами семян или спрятаны за алтарем, где коммунисты хранили также и лопаты, предназначенные для того, чтобы время от времени проветривать зерно. Я прошел дальше, чтобы внимательнее рассмотреть изображения. Часть из них представляла собой классические православные иконы святых и Мадонны с потемневшими ликами, помещенными в классический оклад из меди, бронзы или белого металла. Прочие являлись подражанием изображениям святых, принятым у католиков. Один из стариков, взобравшись на лестницу, забил в стену гвоздь, на который собирался повесить икону, которую держала наготове одна из девушек. Две бабушки, вооружившись тяпками, готовились дать бой мышиному семейству, которое они обнаружили под кучей семян подсолнечника. Я обратил внимание, что лица старушек покрыты сетью темных морщин. За этой сценой наблюдала группа вездесущих юнцов; они стояли, пересмеиваясь и перешучиваясь с девушками, однако невозможно было определить, означали ли их слова и выражение лиц явную насмешку или просто дружелюбное равнодушное удивление, куда примешивалась свойственная юности заносчивость. Несколько мужчин зрелых лет, в возрасте примерно сорока пяти (что означало их принадлежность к поколению, «не затронутому» Великой (Первой мировой) войной, которым в 1917 году, когда Ленин захватил власть, было лет по двадцать), молча наблюдали за всем этим с руками в карманах, не решаясь ни прийти на помощь старикам, ни попытаться высмеять их.

– Где мы поставим подсвечники? – спросил один из стариков у девушек, закончивших чистить означенную церковную утварь и теперь переносивших ее в церковь, где подсвечники аккуратно ставились в углу между алтарем и стеной. Похоже, даже они все забыли, где же было место подсвечников в церкви.

– На ступенях алтаря, – ответила одна из пожилых женщин, – а меньшие по размеру пойдут сюда, прямо на алтарь.

На алтаре стопкой были сложены толстые книжные тома. Один из стариков грязными пальцами перелистывал пожелтевшие страницы. Каждая страница была испещрена рядами цифр и пометками на полях. Эти книги имели большую ценность. В них содержались отчеты церкви за последние годы, точнее, отчеты о работе склада. Здесь были отражены все вклады и долги крестьян Ольшанки, данные об объемах их вкладов в семенной фонд, денежные суммы по реализации продукции. Старик не знал, должен ли он выбросить эти книги или поставить их на хранение в надежное место. Наконец он нашел нужное решение. Он взял эти толстые книги, тщательно удалил с них пыль и поставил их в углубление посередине алтаря. И тут одна из бабушек, та, что до этого несколько минут внимательно наблюдала за стариком, начала махать руками и что-то выкрикивать хриплым голосом. Остальные старушки подались вперед и стали сердито ворчать. Это место предназначено для святых книг, выговаривали они старику, а не для этих толстых бухгалтерских папок. После этого на защиту бухгалтерских книг смело бросилась молодежь. Юноши в ответ заявили, что книги всегда хранились именно в этом месте, и значит, должны здесь и остаться, и нет никаких веских причин для того, чтобы убрать их, бухгалтерские документы следовало оставить на месте до тех пор, пока не найдут подходящие церковные книги.

Потом постепенно буря миновала, голоса стали менее резкими, старушки, потерпев поражение, отступили, что-то бормоча про себя и качая головами.

– Давайте сюда подсвечники, бабушки, – предложил один из молодых людей, после чего он со своими приятелями стал помогать бабушкам расставлять подсвечники на алтаре.

В это время пожилые мужчины выглядели смущенными.

– Где мы возьмем восковые свечи, огромные свечи, которые используются здесь? – спрашивали они. – Если бы они у нас были! Но мы годами их не видели.

Наконец в церкви был наведен порядок. Здесь больше не хранились груды семян, помещение было вычищено и вымыто. Коммунистические сельскохозяйственные пропагандистские плакаты, которыми еще час назад были увешаны стены, сменили лики святых. Оконные стекла также были тщательно вымыты и протерты. Ко мне подошла пожилая женщина, которая, назвав меня барином, спросила, как скоро вернется назад их поп. Вот уже двенадцать лет, как он был отправлен в Сибирь.

– Возможно, он скоро вернется, – ответил я.

– Если наш поп не вернется, мы не сможем заново освятить церковь, – пожаловалась старушка, а все остальные внимательно прислушивались к разговору, встав вокруг меня плотным кругом.

– Ему придется долго добираться сюда, – проговорила одна из девушек, – из Сибири в Ольшанку довольно далеко.

Молодежь принялась смеяться, но старики смотрели на меня в замешательстве. Они как бы спрашивали сами себя: «Что нам делать с нашей церковью, если наш поп не вернется назад?»

Юноши насмешливо улыбались, как бы отвечая им: «Если ваш поп не вернется, мы снова станем хранить здесь зерно».

– Возможно, его уже нет в живых, – заметил я. – Но если не он, то сюда приедет кто-нибудь другой.

Неожиданно один из стариков спросил:

– А как насчет колоколов?

Кто-то другой повторил вопрос:

– Да. Что насчет колоколов?

Русское обозначение понятия «колокола» очень красиво на слух, оно точно и ясно отражает чистый и глубокий звук русских колоколов, эхо которого мягко разносится над украинской землей. Все вокруг меня один за другим стали повторять:

– Колокола… колокола… колокола.

И в этой гармонии звукоподражания мне будто бы слышался веселый звон колоколов с церковной колокольни, который эхо разносит далеко вокруг через зеленые и золотистые поля, над широкими просторами моря пшеницы.

– Подождите! – воскликнул один из стариков и побежал куда-то наружу.

Мы все последовали за ним на церковный двор, и оттуда видели, как старик поспешил вниз через луг к коровам, которые паслись на землях, принадлежавших местному колхозу. Мы видели, как старик подбежал к корове, снял с ее шеи тяжелый бронзовый колокольчик, живо повернул назад и снова поспешил по тропинке вверх. По мере того, как он приближался к нам, все продолжали твердить:

– Колокола… колокола… колокола!

Какой-то юноша предложил взобраться на вершину колокольни. А мы все снова вошли в здание церкви, старики схватили поставную лестницу и приставили ее к стене колокольни изнутри. Юноша поднялся по лестнице и исчез из виду. Вскоре все мы услышали, как откуда-то сверху доносится тяжелый сладостный звук бронзового колокола. Пока непривычный звук, глубокий, чистый и мягкий, эхо несло вниз, в долину, все, даже сидевшие у источника раненые, подняли взгляды вверх. Это вызывало ассоциации, будто на бесконечных синих небесных лугах паслись коровы. И когда это видение молнией пронеслось в моем сознании, один из юношей, тех самых молодых насмешников, проговорил, хихикая:

– Послушайте корову! Это корова!

Все засмеялись, но я схватил юношу за руку и, больно сжав ее, сказал ему:

– Не смейся!

Он посмотрел на меня и, покраснев от стыда, попытался что-то мне сказать. Но молодой человек лишь напрасно шевелил губами, не в силах найти нужных слов. Я бы сказал ему: «Это самое прекрасное – тот коровий колокольчик наверху».

Но и я не мог найти слов.

(Далее текст зачеркнут фашистским цензором.)

Пока мы слушали звук колокольчика, неподалеку от церкви остановилась колонна немецкой артиллерии. Спрыгнув с лошади, офицер дал команду развязать лошадей и вошел в церковь. Почти сразу же он снова вышел оттуда и резким голосом скомандовал:

– Заводите лошадей в церковь!

Старые женщины-крестьянки крестились, старики, опустив глаза, молча пошли прочь. Юноши смотрели на меня и хихикали.

Глава 17

Пыль или дождь

Печанка, сентябрь

Наконец, после целой недели дождей, здесь установилась хорошая погода. Вернулась пыль, и немецкие солдаты с удовольствием дышали ею. (Да-да, вернулась все та же ужасающая пыль, проклинаемая всеми завеса красноватого цвета. И все же мы с удовольствием дышали ею, радостно приветствуя, как старого друга, после всех этих дней грязи, когда мы с трудом брели вперед по ужасным украинским дорогам, которые дожди превратили в полосы стекла, смазанные вазелином. Требовался всего лишь небольшой дождь, чтобы превратить эти дороги, узкие, труднопреодолимые и без того малопригодные для движения транспорта, в вязкий слой скользкой грязи, который периодически приводит тебя к глубокой трещине или яме, о чем извещает предательский треск.) Наконец-то мы снова можем возобновить наше движение вперед, продолжить наше наступления к Днепру. «Schnell! Schnell!» – неслось из конца в конец колонны. Где-то у горизонта снова слышался лай пушек. Всполохи пулеметных очередей, свист пуль в бесконечных колышущихся полях.

Дожди начались неделю назад. И как раз перед тем, как мы собирались возобновить продвижение, я сказал себе: «Я возвращаюсь. С меня довольно всего этого». Я больше не мог этого выдержать. Я уже был инвалидом войны, жертвой предыдущей войны 1914–1918 годов, во время которой мои легкие были отравлены горчичным газом (ипритом). И я чувствовал, что не могу больше дышать в том плотном раздражающем облаке пыли, которая набивалась мне в рот, обжигала легкие, причиняла боль моим губам, ноздрям, глазам. Я молил Бога о дожде. Я сверлил взглядом безоблачный горизонт, высматривая в нем признаки грозового облака посреди ясного синего неба. Уже дважды или трижды я останавливался, отпуская колонну далеко вперед, лишь бы оторваться от плотного шлейфа пыли, что тянулся за ней. Теперь колонна шла в нескольких километрах впереди, и немецкие солдаты спешили изо всех сил, чтобы не терять контакта с отступающим противником. Даже если бы я сейчас прибавил в скорости, то все равно не смог бы догнать колонну раньше чем за пару часов. Я отстал, но меня это нисколько не волновало, поскольку устал кашлять и отплевываться в клубах красной пыли.

– Если до вечера не будет дождя, – сказал я самому себе, – я возвращаюсь.

Стояла ужасающая жара. Но в воздухе витало что-то неопределенное, что-то, намекающее на перемены в погоде. Небо было чистым, но чувствовалось, что там, за горизонтом, творится что-то тайное, непонятное.

«Это не типичная для Украины летняя погода», – подумал я.

Из личного опыта я знал, каким бывает на Украине лето. Это очень жаркий сезон, сопровождаемый медленным монотонным дуновением ветра, несущим с бесконечных пшеничных полей запах соломы, характерный для этих мест. В 1920 году, когда армия маршала Пилсудского вторглась на Украину и захватила Киев, я сопровождал польские войска в качестве официального наблюдателя от Италии на всем протяжении пути до украинской столицы. Был июнь, но характерное скорее для середины лета солнце грело обширные просторы пшеничных полей насыщенного бронзового цвета. Лошади гибли сотнями от жары, жажды и усталости. Мои колени саднило оттого, что приходилось целыми днями ехать в седле. Ночами мы обычно буквально падали на землю, чтобы заснуть в колосившейся пшенице. Когда, наконец, мы прибыли в Киев, то все находились в жалком состоянии. Я сразу же занял номер в гостинице «Европейская», упал на кровать и проспал так два дня подряд.

И теперь я снова чувствовал что-то похожее на ужас того лета 1920 года, когда мы начинали тот тяжелый марш. И все же, когда мы пересекали возвышенность, тянувшуюся до поселка Шумы и дальше, в воздухе ощущалось какое-то угнетенное состояние, нотка, сулившая перемены, почти намекавшая на приближавшуюся бурю. Я собственными глазами наблюдал за тем, как лениво, чрезвычайно медленно проходил полет одного из разведывательных самолетов, которые сами немцы называют «Шторьх» («Аист»), когда внезапно мне показалось, что я вижу вдалеке, почти у горизонта, темно-коричневую полосу, будто кто-то карандашом нарисовал черту на голубой доске неба. «Шторьх» парил почти над самой поверхностью земли, очень медленно; самолет будто чувствовал приближение дождя. Глядя на воздушную машину, я подумал:

«Наконец-то пойдет дождь, который прибьет раз и навсегда эту всем надоевшую пыль!»

Когда мы проезжали через селение Димитрасовская (под непрекращающийся гром разрывов артиллерийских снарядов в трех – пяти километрах перед нами), нас обогнала немецкая машина, из которой высунулся водитель и прокричал мне на итальянском:

– Разворачивайтесь, эта дорога простреливается русской артиллерией. Нам приказано направить движение вниз, в долину, и обеспечить переправу через реку. Там ужасная дорога, но она безопаснее!

Мы остановили машину под деревом, чтобы укрыть ее от наблюдения с воздуха, и вышли из нее. Водитель-немец подошел к нам, на его лице сияла улыбка. Это был молодой человек в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет, но выглядел он еще моложе. Я спросил у него, где он выучил итальянский язык.

– В Риме! – ответил юноша. – Я работал официантом в отеле «Минерва», за Пантеоном.

Потом он добавил на чистейшем римском диалекте:

– Кого-то убьют, вы только прислушайтесь к грохоту стрельбы!

И он засмеялся, вытирая рукой с лица скопившийся там тонкий слой пыли.

На стене церкви по обе стороны от входа были приклеены два плаката советского кино. Церковь превратили в советский кинотеатр. На одном из плакатов рассказывалось о фильме о любви, насколько я смог понять по описанию главных героев: юноша и девушка, он в широко распространенной кепке колхозного механизатора, она – в не менее популярном цветастом платке, повязанном под подбородком; они обнимались на фоне пшеничных полей и сельскохозяйственных машин под необъятным ярко-синим небом. Кинокартина называлась «Сильнее любви».

Мы вошли в церковь, где немцы устроили полевой лазарет или полевой госпиталь. На стенах висели плакаты, расхваливающие обычные советские пропагандистские фильмы. Некоторые были посвящены борьбе с неграмотностью, пьянством и туберкулезом, другие посвящались жизни в колхозах, организации Красной армии, славным страницам советской авиации, советской промышленности и советского машиностроения. Главным персонажем фильмов о Красной армии был Сталин, который был изображен на нескольких фрагментах, на которые делился плакат, в облике военного вождя. В фильмах показывался ряд эпизодов боевых действий в 1919, 1920 и 1921 годах против поляков, против «партизан» Махно, против Петлюры, против «белых» Врангеля, Колчака и Деникина. На каждой картинке рядом со Сталиным были изображены верный Ворошилов, усатый Буденный, Тимошенко, Киров и Чапаев. Но я не видел там Троцкого, или Тухачевского, или кого-нибудь еще из революционных вождей.

Раненые лежали на импровизированных соломенных матрасах, поставленных в ряд вдоль стен прямо под киношными плакатами. На алтаре стояли ряды бутылей с обеззараживающими средствами, пакеты с ватой, бинты, хирургические инструменты. К белому экрану, подвешенному над алтарем, были приколоты клинические карты. Два офицера-медика с бритыми головами, близорукий взгляд умных глаз которых скрывали очки в позолоченной оправе, медленно прохаживались от пациента к пациенту, склоняясь над матрасами и переговариваясь тихими голосами. Через разбитые окна внутрь залетали волны пыли, доносился гул голосов, заглушаемый грохотом пушек, который раздавался то совсем близко, то дальше. Одного из раненых охватил приступ кашля. Мы вышли из церкви на цыпочках. Неожиданно я заметил огромные куски окровавленного мяса, подвешенные на крюках на стене дома около церкви. Это были части говяжьей и свиной туши.

В том здании расположилась бойня, относившаяся к этому небольшому госпиталю. Рядом с бойней находилась столовая. Несколько ходячих раненых собрались вместе вокруг медных котлов в ожидании, когда будет готов овощной суп.

За церковью группа солдат рыла очередную могилу, в то время как их товарищи устанавливали над насыпями свежей земли грубые кресты из белого дерева. Церковный двор протянулся вокруг всех этих зданий. Часть его превратили в огород, часть – в кладбище. На огороде находились несколько раненых. Некоторые из них прогуливались среди зеленых листьев посаженного здесь картофеля; другие, ноги которых были плотно забинтованы, сидели на земле и молча ели. Мимо нас прошел очень элегантный молодой офицер, постукивая тростью по своим сапогам. Одна рука у него была перевязана. Он тихонько посвистывал на ходу.

Лучи палящего солнца пробивались через пыльный воздух, как через плотное облако. В дальнем конце огорода на груде камней сидел раненый солдат и играл на аккордеоне. Звук инструмента был несколько скрипучим, но мелодия приятной. Это была песня о северной земле, земле туманов и влаги. (А воздух над нашими головами наполнен пылью, в полях сухой ветер шевелил колосья пшеницы.) Здесь царила мягкая и добрая атмосфера, мир и спокойствие монастырского двора, мир огорода, кладбища, церковного двора с разбросанными на нем могилами, подсолнухами и посадками картофеля. Раненые солдаты переговаривались между собой тихими голосами. Не было слышно криков боли, даже тех ужасных хрипов, что срываются при лихорадке с губ, охваченных жаждой. Насколько отличались эти раненые от раненых той, другой войны! Я помню… Да и кто не помнит громкие разгневанные голоса, подавляемые болезненные вопли, мольбы, безнадежные призывы к всемогущему, монотонные стоны умирающих? Раненые на этой войне демонстрировали большее мужество, большую стойкость в своих страданиях, даже, наверное, большую сознательность; иначе как получилось, что они более открыты, более спокойны в своем самоотречении. На мой взгляд, они более сдержанны, меньше склонны демонстрировать степень своих страданий. И это характерно не только для немцев, но и для других тоже – для румын и также для русских. Они не плачут, они не стонут, они не молятся. (В их упорном каменном молчании, несомненно, есть что-то таинственное, что-то невероятное.)

Подошел немецкий солдат, который прежде работал официантом в отеле «Минерва». Он сказал, что нам лучше отправиться в путь – дорога очень плохая и, кроме того, погода может испортиться в любую минуту. Он смотрел на небо и показывал на тучу, угольно-черную тучу, которая стремительно наползала с горизонта. Слава небесам – наконец-то пойдет дождь! Я не мог больше выдержать, не мог дышать в этом ужасном облаке красной пыли. Но все немецкие солдаты смотрели на небо и качали головой, посылая проклятия этой далекой черной туче, которая постепенно увеличивалась в размерах, пока не заслонила собой весь горизонт. Мы покинули церковь и вновь забрались в машину. Дорога круто, серией стремительных крутых поворотов спускалась вниз. На самом деле это не была дорога как таковая; просто высохшее русло потока воды, стекавшегося здесь вниз, изобиловавшее огромными пористыми камнями. Сейчас же нам приходилось спускаться вниз к грязной речушке, текущей вдоль узкой долины на дне. Мы миновали несколько покачивающихся бревен, связанных вместе стальной проволокой. По берегам встали лагерем подразделения солдат. Они относились к полку артиллерии среднего калибра. Несколько лошадей стояли по колено в воде посередине речки, остальные паслись на живописном лугу. Дорога стала подниматься вверх в сторону противоположного края долины, но движение перекрыла колонна повозок с боеприпасами. Солдаты по нескольку человек изо всех сил толкали колеса, лошади героическими усилиями пытались зацепиться за землю, скаля желтые длинные зубы в немых гримасах боли. Два тяжелых грузовика марки «Шкода» с жутким ревом карабкались вверх по пыльному склону. Лица солдат были покрыты толстым слоем пыли, по ним тонкими ручейками стекал пот.

Небольшая толпа крестьян, в основном женщины, старики, дети и молодежь в возрасте от 16 до 18 лет, выстроилась вдоль дороги, наблюдая за движением туда-сюда солдат и лошадей. Они смотрели без явного страха на лицах; вокруг них так и витала аура спокойного любопытства.

Дети вели себя весело, несколько стеснительно. Женщины надели платки ярких расцветок, которые завязывали под подбородками. Их юбки и кофты были изготовлены из крашеной хлопчатобумажной ткани, украшенной кричащими безвкусными узорами желтых, зеленых и красных цветов. Мужчины, и молодые и старые, были одеты в серые шерстяные пиджаки, а их брюки пошиты из той же синей ткани, что и рабочие комбинезоны механиков. Сегодняшний мужик больше не носит толстовку с пуговицами сбоку, высокие сапоги и меховую шапку. С виду он больше напоминает рабочего, ремесленника, чем крестьянина. Его кепка, похожая на шлем велосипедиста, придает ему респектабельность жителя пригорода. Почти двадцать пять лет большевизма, четверть века коллективного хозяйства и сельскохозяйственных машин сотворили с русскими крестьянами чудо, превратив их из народа тружеников-крестьян в народ тружеников-рабочих и механиков. Когда я, желая воспользоваться нашей вынужденной остановкой, открыл свой дорожный заплечный мешок и принялся за еду, они внимательно и с любопытством разглядывали меня, переговариваясь и пересмеиваясь между собой.

– Под сиденьем все еще должен быть пакет с карамелью, – напомнил я Пеллегрини.

Пеллегрини принялся раздавать карамель детям. Они испуганно подходили к нам, протягивали руки, проворно и умело разворачивали бумагу, в которую были завернуты конфеты, осторожно пробовали их и с улыбкой широко раскрывали глаза, почувствовав сладкий вкус. В конце концов, они были всего лишь детьми, а дети одинаковы по всему миру. Правда, до войны карамель, эти маленькие советские конфетки с солоноватым привкусом, были доступны жителям Димитрасовской. Они продавались во всех отделениях универмага. Но они стоили дорого, слишком дорого. Я внимательно смотрел на этих советских детей 1941 года, так отличавшихся от своих предшественников, детей 1920 и 1921 годов. Волосы ребят были убраны под кепки, те самые, похожие на велосипедные, или под украшенные узорами шапки-тюбетейки. Мальчики носили штаны из синей материи, которые часто были им либо слишком длинны, либо коротки. Маленькие девочки были одеты в юбки и фартуки и те же цветастые платки на голове. Они тихим голосом переговаривались между собой, весело смеялись. Дети внимательно и любопытно смотрели на меня, не забывая время от времени оглядываться на проходившие мимо колонны немецкой артиллерии, лошадей, изо всех сил пытавшихся взобраться наверх, на грузовики, с ревом и дымом проносившиеся мимо на другом берегу. В это время Пеллегрини зажег спиртовку и нагрел немного воды для чая. Я достал из рюкзака лимон, и дети сразу же собрались вокруг меня, разглядывая фрукт, посапывая носами и принюхиваясь. Кто-то из детей спросил: «Что это такое?»

– Это лимон, – ответил я.

– Лимон, лимон, – стали повторять дети один за другим.

Тот, кто первым начал разговор, рассказал, что они все видят лимон впервые в жизни.

– Он немного горьковат, – пояснил я ему, – но все равно вкусный. Хочешь попробовать?

Я дал ему кусочек попробовать. Мальчик затолкал кусочек лимона в рот, скорчил гримасу и выплюнул его. Другой мальчишка быстро нагнулся и подобрал кусок лимона, лизнул его и, скривившись, передал его дальше своим приятелям. Каждый по очереди пробовал лимон, корчил рожицу и выплевывал его. Никто из детей никогда прежде не видел лимонов.

Вдруг начался дождь. Сначала он лил редким душем, тихо и почти незаметно. Но вскоре дождь перешел в настоящий ураган, сущий ливень. Ликуя, я подставил лицо под холодные струи дождя, с удовольствием чувствовал, как прохладная, чистая вода освежает мое лицо и волосы. Немецкие солдаты, глядя на небо, кричали и ругались. Колонны артиллерии резко прекратили движение, лошади заскользили в грязи, тут же возникшей, как по волшебству. Грузовики забуксовали на скользкой земле.

– Проклятый дождь! – ворчали артиллеристы и водители грузовиков.

В двери ближайшего домика появилась девушка, которая взмахами руки пригласила нас войти.

– Пожалуйста, пожалуйста, – приговаривала она.

Мы вошли внутрь. На скамье в доме сидели старик и юноша. Пеллегрини наблюдал за тем, как на спиртовке вот-вот уже закипит вода для чая. Я присел в углу под иконами (в России это считается почетным местом, которое специально берегут для гостей) и снова начал резать лимон. У мальчика была больная нога: она покраснела и опухла. Должно быть, парень страдал от артрита. Он посмотрел на меня и простонал:

– Мне больно.

При этом он внимательно смотрел на лимон. Старик и девушка тоже разглядывали странный фрукт, и старик проговорил:

– Да это же лимон!

Прошло больше двадцати лет с тех пор, как он видел этот фрукт в последний раз.

– Но ведь Крым совсем недалеко отсюда, – сказал я ему.

– Да, – ответил старик, – но не знаю отчего, лимонов не было.

(Правда заключалась в том, что почти сразу же после прихода к власти коммунисты стали отправлять большую часть урожая лимонов на экспорт, и поэтому нигде в России стало невозможно купить лимоны или апельсины, за исключением больших городов, таких как Москва, Ленинград, Киев или Одесса.) Старшее поколение, те, кому было за сорок, еще помнили, как выглядели лимоны. Они остались в их памяти со времен старого режима. Но у молодых не было таких воспоминаний. Они даже не представляли себе, как выглядят лимоны.

Мы разлили чай в стаканы, и в каждый стакан положили по доброму кусочку лимона. Старик хихикал от удовольствия, пока пил свой чай, да и девушка тоже. Но от юноши с больной ногой исходила волна печали и подавленности.

– Во время той войны, германской… – начал рассказывать старик. (Они так и называли ее Германской войной. Старик воевал в Карпатах в 1916 году.)

Потом он протянул руку к бутылке со спиртом, которую Пеллегрини оставил на столе, откупорил ее и понюхал содержимое, полузакрыв глаза, будто пребывая в экстазе.

– Если добавить сюда немного воды, – проговорил он, – то получится отличный напиток.

За все эти три месяца, фактически с самого начала войны, через губы старика не прошло ни капли водки. Водка закончилась. Я рассмеялся, остальные тоже стали смеяться, а Пеллегрини забрал бутылку и убрал ее в карман от греха подальше.

Мы подошли к двери и выглянули наружу. Дорога теперь превратилась в реку грязи. Дождь прекратился, зато подул холодный ветер, сухой, непрекращающийся, жесткий, как кошачий язык.

– Вам придется провести ночь здесь, – заметил старик. – Дороги не просохнут до утра.

И он оказался прав. Понадобилось всего полчаса дождя, чтобы превратить эти украинские дороги в трясину. Пришлось продолжать войну в море липкой, цепляющейся ко всему грязи. Немецкие солдаты с криком бегали от грузовика к грузовику, от лошади к лошади. Ничего нельзя было сделать. Нам приходилось ждать, пока просохнут дороги. Грохот орудий раздавался вдалеке, за лесом. Такова война в степи: пыль, грязь, снова пыль и снова грязь. Все проклинали пыль, потом все проклинали грязь! С вершины холма доносился неясный гул, смесь человеческих голосов и ржания лошадей. Прибывали новые войска, но они не могли спуститься в долину. Они будут вынуждены ночевать наверху, ведь до утра дорога не просохнет.

(Пыль и грязь, пыль и грязь. Завтра дороги будут сухими, огромные поля подсолнечника снова станут потрескивать под знойным обжигающим ветром. А потом вернется грязь. Такова Россия. Такой она была во времена царей, и такой осталась при СССР – пыль и дождь, пыль и снова дождь. Такова русская война, русская война во все времена, в том числе и в 1941 году. Nichts zu Machen, nichts zu Machen. (Ничего не поделаешь.) Завтра дороги станут сухими, а потом грязь вернется снова, и повсюду будут трупы, лошади с выпущенными внутренностями, толпы оборванных пленных со взглядом больной собаки, повсюду останки лошадей и машин, остовы танков, самолетов, бронетранспортеров, пушек, трупы офицеров, унтер-офицеров и рядовых солдат, женщин, детей, стариков и собак, руины домов, деревень, городов, реки и леса. Nichts zumachen, nichts zu Machen. Дальше, еще дальше, в сердце «Русского континента» – через Южный Буг, через Днепр, через Северский Донец, к Дону, к Волге, к Каспийскому морю. А потом придет зима, прекрасная зима. А потом – снова пыль и дождь, и опять пыль и дождь, и до новой зимы, прекрасной зимы на святой Руси, зимы стали и бетона для СССР. Такова война в России в 1941 году.)

Часть вторая

Крепость рабочих

Пролог

Осада Ленинграда

После возвращения в Италию в конце сентября 1941 года мне пришлось провести следующие четыре месяца под домашним арестом; такое наказание в отношении меня последовало по настоянию немцев за «неверный тон» моих военных репортажей. Затем, в феврале следующего, 1942 года, я отправился на северный участок фронта; мой путь лежал через Польшу, Литву, Латвию и Эстонию в Финляндию и закончился в окопах под Ленинградом.

Целью того, что я отправился так далеко «в поле», было получить информацию из первых рук о реакции «рабочих масс» Ленинграда на моральные, политические и социальные проблемы, возникшие в результате войны. В начале русской кампании и в течение всего лета 1941 года я описывал в своих депешах с фронта на Украине, как «крестьянские массы» СССР, переобученные и перевоспитанные в результате индустриализации, или, точнее, в результате механизации сельского хозяйства, реагировали на те же самые проблемы. При этом я делал основной акцент на том, что движущей силой войны в России выступала в первую очередь «промышленная мораль» сельского пролетариата. (Факт, который ни при каких обстоятельствах не следует забывать, состоит в том, что в результате индустриализации, или, как я указывал, скорее в результате механизации сельского хозяйства, известный по прежним временам мужик полностью исчез.)

Жизнь тех русских крестьян, как мужчин, так и женщин, которым было меньше сорока лет, в результате трех последовательных пятилеток совершенно изменилась. Их рабочим инвентарем больше не были лопата, мотыга и серп, на смену которым пришли сельскохозяйственные машины, такие как трактора, механические плуги, сеялки и т. д., и т. д. (Каждый колхоз имел сотни сельскохозяйственных машин.) Изменения затронули и одежду, поведение, привычки и мировоззрение. Старая жизнь русской деревни умерла.

Ушел издавна присущий ей фатализм, как ушли старинные высокие сапоги, меховые шапки, рубахи и бороды. На их место пришли синие комбинезоны, кожаные куртки и кепки с небольшим козырьком, бритые головы и лица нового поколения сельскохозяйственных рабочих. Пришла бурлящая сложная и активная жизнь, жесткая дисциплина коллективного хозяйства, повсеместное признание абсолютного превосходства техники. Перемены отразились не столько в культуре крестьян, которая в целом осталась достаточно грубой и прямолинейной, в смысле, наивной. И не столько в показателях, достигнутых в области технической специализации, которые намного ниже тех, что достигли, например, крестьяне Германии или Соединенных Штатов; здесь речь идет в первую очередь о промышленной дисциплине и моральном состоянии. Традиционные мужики-крестьяне превратились в сословие механиков. Более того, с начала войны им пришлось стать еще и солдатами-рабочими, не более и не менее, чем те же рабочие в крупных промышленных городах.

В отличие от того периода предмет, который я наметил к изучению на фронте под Ленинградом, заключался в том, как реагировали рабочие массы на моральные, политические и социальные проблемы, возникшие в результате начала войны в СССР. Главным образом я предлагал собрать методом прямого наблюдения за развитием событий материал для прогнозов, по возможности объективных, о том, что должно неизбежно произойти после того, как немецкие войска продвинулись в глубь промышленных районов Дона и Волги, – другими словами, что же в конечном счете должно было произойти под Сталинградом. Настойчивый, все возрастающий интерес к этой проблеме, с которой связан окончательный исход войны, продиктовал мне необходимость проигнорировать все страдания и опасности, что поджидали меня на участке фронта под Ленинградом и Кронштадтом в ту ужасную зиму.

Окопы финских солдат под Белоостровом и Сестрорецком на Карельском перешейке расположены всего примерно в пятнадцати километрах (около 30 км. – Ред.) от центра Ленинграда, на самых подступах к нему, в районе пригородов. По разным причинам, а именно чрезвычайной близости «крепости рабочих», можно было из уст дезертиров, пленных и тех необычных информаторов-карелов, что курсировали между осажденным городом и командными постами финнов, собрать информацию из первых рук, абсолютно правдивую до малейших деталей. Эти источники не знали себе равных и стали основой, с которой следовало начинать мои исследования. Целый год я таким образом наблюдал за трагедией Ленинграда, как из кресла в бельэтаже театра. Однако для меня все это было вовсе не «спектаклем», а своего рода проверкой своей совести, экзаменом, если только я могу использовать здесь этот термин с точки зрения морального, политического и социального опыта там, где я был только зрителем того, что происходило «вне меня», независимо от меня, пусть даже эта обезличенность и не спасала меня от чувства сопереживания и самых глубоких человеческих симпатий к тем, кого те события касались напрямую.

Из моих наблюдений и размышлений в Ленинграде читатель сможет фактически сделать выводы о происходящих событиях в «рабочей крепости» на Неве, самом крупном промышленном городе в СССР и одном из крупнейших в мире, теми, что предопределили и указали путь к событиям в Сталинграде, величайшей «рабочей крепости» на Волге. Посреди этой колоссальной трагедии европейской цивилизации у разума порой нет другой задачи, кроме как искать путь к тому, чтобы противостоять возможным «сюрпризам» на войне; ведь последняя стала богатой на подобные сюрпризы, чего история не знала никогда прежде. С моей точки зрения, Ленинград предвосхитил ужасный «сюрприз» Сталинграда.

Под Ленинградом, 1943

Глава 18

На расстоянии. Ленинград в огне

Хельсинки, март[37]

Пароход прямо под нами казался полностью покинутым. Ни одного даже маленького огонька, отсутствовали даже навигационные огни; ни малейшего признака жизни хоть где-нибудь. Запертое во льдах в нескольких километрах от эстонского берега судно походило на черную точку, песчинку в кусочке янтаря. Самолет опустился до высоты примерно пятьдесят метров и стал описывать над судном широкие круги. Мы видели, как по палубе бегает собака, смотрит в нашу сторону и лает. Вот в одном из иллюминаторов появился мужчина, который неторопливо помахал нам рукой, потом исчез из вида. (Там и здесь, у берегов Финского залива, находилось множество малотоннажных пароходиков, закованных в ледовый плен. Было принято всегда оставлять на борту отделение вооруженных солдат не для охраны грузов, которые уже вывезли на берег на санях, а для защиты судна от нападения советских подразделений войсковой разведки, которые порой добирались по замерзшей поверхности моря до финских и эстонских берегов.)

Самолет снова стал набирать высоту, и вскоре перед нашими глазами простирались лишь многие километры синего и белого простора Финского залива, ширина которого в данной точке превышает шестьдесят километров. Лишь бледная полоса цвета сапфира слева от нас свидетельствовала о том, что там находилось побережье Финляндии. Можно было разглядеть и кусочек равнины, где располагалась Эстония, с ее обширными пихтовыми и березовыми лесами. Чуть сзади и справа от нас был виден Ревель[38]; город был покрыт завесой дыма очагов и заводских труб. Величественные вытянутые башни его домов, крытые позеленевшей медью купола церквей, мачты кораблей в обрамлении льда, выстроившихся вдоль причалов гавани, – все это выныривало из плотного столба дыма и как будто вибрировало в мерцающем воздухе. Наконец, где-то вдали, насколько мог охватить взгляд, на замерзшей поверхности моря виднелись разбросанные здесь и там длинные санные караваны, лыжные патрули, возвращающиеся к берегу или, наоборот, устремившиеся прочь из гавани для того, чтобы разведать, что происходит в сгущающейся темноте.

Мы находились в самой середине Финского залива на высоте примерно триста пятьдесят метров, когда солнце утонуло за горизонтом. Солнце палило свирепо; его рубиново-красный цвет резко контрастировал с мягкими пастельными тонами сюрреалистической панорамы, этого холодного девственного пейзажа. Подобно стальному диску механической пилы, что глубоко вгрызается в ствол дерева, пока не исчезнет из виду, солнце медленно проникало в прочную толщу льда, заставляя его в конце концов ломаться с резким треском. За горизонтом вверх поднимались огромные клубы пара снежно-белого цвета. На фоне неба образовывалась красная полоса, которая какое-то время сияла ярким следом, а затем медленно падала в темноту. И сразу же все вокруг менялось, становилось ненастоящим, стоящим вне времени и пространства. Казалось, что все здесь жило своей собственной жизнью, отдельной от земли и от моря. Потом внезапно я представил, что мы летим внутри стеклянного шара, тонкого и прозрачного, и что мы больше уже не придерживаемся прямого курса, а описываем широкую, очень плавную дугу.

Воздух внутри нашего шара был розового и голубого цвета, как внутренности морской раковины. Рев двигателей был похож на шум моря в раковине, необычайно чистый звук, потрясающе легкий. И было ли это отражением той кроваво-красной полосы на горизонте или просто результатом переутомления глаз от долгого напряженного наблюдения, я не знаю. Но мне показалось, что мы летим по спирали вокруг красной точки, оставшейся на небе где-то далеко на востоке, там, где начинается Финский залив, в направлении Ленинграда.

Наблюдатель тоже сосредоточил взгляд на той красной точке, подрагивающем огненном шаре. Потом он вдруг повернулся ко мне и кивнул, будто отвечая на не заданный вслух вопрос. Дым пожара плавно поднимался вверх по широкой спирали, рисуя воздушные замки, которые ветер тут же разрушал и создавал заново, будто бы отстраивал высоко в небе перевернутое изображение города, со множеством зданий, жилых домов, улиц и широких площадей. И постепенно страдания Ленинграда потеряли объективную реальность, человеческую сущность и ценность, превратившись в абстрактную идею, иллюзию памяти. (Что это за дым, что это за отблески там, на востоке? Дым огня, и ничего более. Дым огромного погребального костра, и не более того. Страдания города с таинственным непостижимым названием: страдания Ленинграда, и ничего более.)

И это действительно было чем-то нематериальным: легкий дым далеко на востоке, мерцающие сполохи огня, тот огромный бесплотный город, который ветер плавно растворял и воссоздавал заново в синем вечернем небе. Время от времени из глубин эстонской равнины за Ораниенбаумом вспыхивали красные сполохи, похожие на подмигивание налитого кровью глаза. Это был глаз битвы, что пылала там, у восточной границы Эстонии[39]. (Огромное красное око, око Марса в дыму битвы.) В это время на землю упала ночь, но светящийся белый снежный ковер, мерцающее отражение обширного моря льда превратили ночь в чудесный ослепительный день. Бледный, но довольно интенсивный свет как будто шел из самых глубин моря, освещая толщу льда внизу и придавая ей волшебную прозрачность. Он распространялся до самых дальних берегов залива, и на самом деле земля тоже оказалась покрыта этим холодным таинственным светом. Рев двигателей слышался из кабины то громче, то глуше, затем внезапно он совсем затих и перешел в свистящий шепот, похожий на гул пчелиного роя. И причиной этому была туманная пелена, что поднималась с замерзшей поверхности моря и постепенно закрывала небо. Потом нас вдруг ослепила белая темнота, и мы обнаружили, что будто плывем в этом мягком, тихом непроницаемом облаке тумана.

Вот самолет снова начал набирать высоту, пытаясь выйти из тумана. И когда в следующий момент мы вынырнули выше в чистый воздух, и небо снова стало воздушным, бесконечным, без единого изъяна, мы увидели перед собой пятно розового цвета, лепесток розы, летящий по ходу движения нашего самолета. Огни Ленинграда казались странно близкими, как это всегда бывает в тумане, свет, пусть и несколько приглушенный, набрал новую силу, отражаясь на расстоянии, которое трудно было себе представить. Лепесток розы двигался, извивался, казалось, дышал. Так мы летели через бесконечную синеву, как мне показалось, нескончаемо долго. Потом наконец самолет пошел на снижение, и мы снова нырнули в туман.

Внезапно, обманчиво быстро, в нашу сторону скакнули деревья, на секунду под самолетом показалась земля, и он помчался к ней, будто гоночный автомобиль на треке, со скоростью более трехсот километров в час. Колеса шасси как будто коснулись верхушек пихт, самолет сбросил скорость и с ревом снова оттолкнулся от земли, как пловец пятками отталкивается от морского дна, чтобы стрелой взмыть к поверхности. Еще несколько минут мы продолжали лететь, по самой кромке туманной дымки, будто насекомое. Мы искали аэродром Хельсинки. И вдруг мы оказались на посадочной полосе, самолет заскользил по льду и, наконец, остановился. В воцарившейся вдруг тишине не было ничьих голосов, ни звуков шагов. Лишь скрип сапог на снегу. Он медленно приблизился, и каким-то образом тот легкий поскрипывающий звук позволил нам, как с этим не справилось бы ничто иное, оценить степень всепоглощающей тишины, безукоризненно чистой холодной пустыни, что лежала вокруг нас.

Глава 19

Голоса в лесу

Александровка, март

И вот я здесь, на линии фронта, в лесу у небольшого поселка Александровка (между Старым и Новым Белоостровом), в двадцати километрах от бывшей столицы царской России. Это наиболее продвинутый вперед сектор на всем участке фронта под Ленинградом и самая уязвимая точка, требующая больших затрат нервов, с открытой местностью, где идут непрерывные бои на этом стальном кольце, что сжимает русский мегаполис. В ближайшие дни я еще буду говорить о характере этой осады: о мощной советской обороне, о природе и различных аспектах боевых действий без пощады, об огромных трудностях, с которыми сталкиваются обе противоборствующие армии. Я расскажу о страданиях огромного города, за стенами которого укрылись пять миллионов людей, в том числе и тех, кто принадлежит к армии[40]. (Это на самом деле самая грандиозная осада из тех, что знал мир.)

Сегодня, все еще измотанный после перелета и все еще недостаточно знакомый с обстановкой на фронте, чтобы говорить о ней, я, с разрешения читателя, продолжу знакомить его с моими первыми впечатлениями, первыми мыслями, тем, что мне довелось увидеть на пути из Хельсинки в Виипури (Выборг. – Ред.), из Виипури через поля прошедших сражений в районе Сумма, Териоки (ныне Зеленогорск. – Ред.) и Майнила, сюда, на передовые позиции в Александровке.

Но прежде всего я хотел бы ознакомить читателя с некоторыми мыслями по поводу трудностей как моей задачи, так и той суровой жизни, что ждет меня в ближайшие дни. Позвольте начать с климата. Сегодня утром на термометре всего 11 градусов по Фаренгейту ниже нуля (минус 24 градуса по Цельсию). Это немного, если учитывать чрезвычайно суровый характер местной зимы, но для меня это чрезмерно. («Что за край!» – восклицал Леопарди, говоря о характере северных стран.) В таких условиях работать нелегко[41]. В ожидании прибытия полковника Лукандера я укрылся в «корсу», в чем-то вроде низкого домика, наполовину утопленного в снегу, напоминавшего мне убежище из трех стволов деревьев в Альпах. Такое укрытие спасет от шрапнели, но не от фугасных снарядов. Мое «корсу» маленькое, в нем царит леденящий холод. Солдаты, что размещаются здесь, еще не вернулись со своих постов, патрулей и прочих служебных обязанностей, а в их отсутствие печка погасла.

Мои пальцы обморожены, бумага, на которой я пишу этот репортаж, покрыта тончайшей пленкой льда. Я могу практически собственными глазами наблюдать за тем, как замерзает страница. Писать на ней – все равно что писать на куске замерзшего стекла. Пленка льда делает мою писанину блеклой: как будто через много лет на дне ящика стола нашлось старое письмо. Наконец, приходит солдат с охапкой дров, кусков березового полена, легкого и гладкого, с белыми и желтыми пятнами на коре. Спустя немного времени помещение наполняет приятный запах дыма и смолы. Бумага, на которой я пишу, согревается, пленка льда на ней тает, по ней стекают большие капли конденсата.

Свои пожитки я свалил в углу корсу, в ногах на грубой доске, которая служит здесь кроватью. (Это доска в полном смысле этого слова, похожая на те, что можно увидеть в военных тюрьмах. На таких вместе спят и офицеры, и солдаты: офицеры с одной стороны, а солдаты – с другой, на голых матрасах. В общем, все это создает у меня общее впечатление порядка, чистоты и простоты быта. Все лежит на своих местах: банки консервов, оружие, ящики с патронами, ручные гранаты, личные вещи, лыжные ботинки, белые маскхалаты, лыжи.

Несмотря на то что приехал сюда не воевать, а наблюдать вблизи и подробно описывать ход осады Ленинграда, я позаботился о том, чтобы захватить с собой все необходимое военное снаряжение, в том числе спальный мешок, комбинезон из шерстяной ткани на меху, похожий на те, что носят эскимосы, рюкзак, запасную обувь, а также несколько бутылок бренди и консервы. Читатель должен знать, что в финской армии офицерам не положено иметь денщика, поэтому мне пришлось все это нести собственноручно.

Я приехал сюда не воевать, а попытаться заглянуть на расстоянии, через окопный бруствер, через проволочные заграждения, за советские укрепления, за леса и безграничные снега, за покрытую льдом церковь в Александровке, на заводские корпуса, шпили и купола Ленинграда. Огромный город Ленинград, ровный, угловатый, в нем совсем нет зданий небоскребов, вообще нет высотных зданий. Построенный на топких болотах дельты Невы, он каждый день как будто все глубже погружается в липкий ил своих прудов и каналов. Здания города хорошо различимы на расстоянии на фоне неба, на самом горизонте. Время от времени их скрывает от взгляда бледная голубая дымка. Затем она внезапно рассеивается, и можно увидеть, как перед тобой встает город, так близко, что кажется – протяни руку, и можно будет коснуться его. (Именно такое случилось совсем недавно со мной, когда я приехал в этот лес. Туман на время рассеялся, и я на какое-то время замер посреди дороги, пристально вглядываясь в это завораживающее, в высшей степени прекрасное зрелище.)

Я просидел в корсу больше часа в ожидании вызова от командующего этим участком фронта полковника Лукандера. Лейтенант Свардстрем, сопровождавший меня в поездке из Виипури (Выборга), которого я попросил сходить разузнать о местонахождении полковника, вернувшись, сообщил мне, что тот отправился инспектировать позиции.

– Он скоро будет, – добавил лейтенант.

Свардстрем – высокий, стройный, светловолосый молодой человек с одновременно странно робкой и ироничной улыбкой. Он говорит со мной на смеси финского и немецкого языка, и всегда при этом улыбается, как бы извиняясь. Начался небольшой снегопад. Время шло медленно, и молчание становилось тягостным.

– Я пойду посмотрю, не вернулся ли полковник, – заявил лейтенант и вышел из помещения.

Меня оставили наедине с солдатом, который занимался печкой. Это темноволосый юноша с резкими чертами лица и доброжелательным выражением на нем. Пока я писал эти строки, он смотрел на меня и тайком разглядывал мой мундир: альпийскую шапку, вышитый язык пламени, звёзды.

– Kapteeni? – спросил он меня.

– Да, я капитан, – ответил я.

Солдат улыбнулся и повторил:

– Kapteeni.

Я оторвался от листа бумаги и прислушался к голосам леса, темного, глубокого, бесконечного леса, что окружает нас. Это голоса солдат? Или это животные? А может быть, растения? Или машины? Тот, кто не родился в этих финских лесах, теряется в них, как в лабиринте. Точнее выражаясь, это не лабиринт стволов деревьев и их ветвей. Скорее это ментальный лабиринт: с виду необитаемая ненастоящая страна, где душа полностью теряет связь с реальностью, где все вокруг изменчиво, оно меняет свой внешний вид в непрекращающихся фантастических превращениях. Чувства обманывают тебя, а ум будто погружается в бездонную пропасть. Голоса, звуки, очертания – все приобретает таинственное значение, тайный магический смысл. Издалека донесся крик животного.

– Se on koira. Это собака, – поясняет солдат.

Я благодарен ему за то, что он переводит мне звуки леса на человеческий язык. Красивое слово «koira». Оно звенит в моих ушах, напоминая что-то из греческого языка, о развалинах Акрополя. Вдалеке послышался резкий звук. Он стремительно приближался, распространяясь среди деревьев, как лепестки цветка, как струя фонтана, как колыхание женских волос на ветру.

– Se on tykki. Это орудие, – снова произнес солдат. Тяжелое орудие.

Звук разрыва отразился в лесу эхом, как течение реки. Солдат пристально посмотрел на меня, внимательно прислушался. И я был благодарен ему за помощь, ведь голоса в этом финском лесу звучали для меня странно, и я не мог отличить голоса солдат от звуков, издаваемых животными, растениями или машинами в этом бесконечном и таинственном финском лесу.

– On tuuli. Это ветер, – сказал солдат.

– Se on hevonen. Это лошадь, – говорит солдат.

Звуки голосов приближались к двери корсу. Солдат поднял глаза, посмотрел и пояснил:

– Se on venalainen. Это советский пленный, дезертир.

Пленный был небольшого роста, худощавого сложения, с очень бледным лицом и испуганными бегающими глазами. Его голова была обрита и покрыта родинками. Он стоял перед группой солдат, нервно комкая в руках свою островерхую татарскую шапку. На лбу блестели крупные капли пота, то ли от страха, то ли от усталости. Он часто вытирал пот со лба своей шапкой.

– Я не знаю, – постоянно отвечал пленный.

Голос пленного испуганный, чуть охрипший. Советский пленный. Как бы мне хотелось, чтобы этот человек не интересовал меня, чтобы меня не волновала его судьба. Но его вид наполнил меня жалостью и одновременно какой-то непонятной скрытой яростью. Со вчерашнего дня я видел много таких советских пленных. Все они были низкорослыми, тощими, очень бледными. У всех были испуганные бегающие глаза. Все выглядели бесконечно печальными и напуганными. Инстинктивно я пытался понять, как эти солдаты, от которых веяло страхом и ужасом, с их дрожащими жалкими голосами, могли быть теми воинами, что, возможно, разрушили Виипури, что превратили Карелию в пустыню и довели Карельский перешеек до того ужасного состояния, в котором я нашел его сегодня.

Ничто не выглядело так жалко, как этот город Виипури (шведский Выборг), ничто не смотрелось так страшно, как эти наполовину утонувшие в снегу черные развалины. Во время зимней войны 1939–1940 годов русские не захватывали Виипури. Они оккупировали город лишь после заключения мира, в соответствии со статьями Московского мирного договора[42]. В прошлом августе, когда советские войска были вынуждены оставить его, город ужасно пострадал от мин и пожаров. Дом за домом, дворец за дворцом, весь Виипури взорвали с применением ультрамодного метода радиоуправляемого минирования с дистанционным управлением, когда подрыв осуществляется по команде, данной по радио на определенной длине волны, то есть после передачи определенных музыкальных нот.

Сегодня утром, когда я бродил по улицам Виипури, я видел, как ветер завывал посреди остовов домов. Серое небо, которое выглядело так, будто оно было сделано из некой твердой непроницаемой субстанции, проглядывало через зияющие дыры окон. Крепкий, богатый, славный город Виипури, вечный форпост Скандинавии против России[43]. Он стоит прямо на пути, что ведет из Ленинграда, Новгорода и Москвы в Хельсинки, Стокгольм, Осло, Копенгаген, на побережье Атлантики, и его положение тесно связано с его судьбой. Зажатый между шведской крепостью, поставленной на высоте у глубокого и очень узкого залива, испещренного островами и скалами, город господствует над северо-западной оконечностью этого большого участка земли, расположенного между Финским заливом и Ладожским озером, что зовется Карельским перешейком. Здесь море вдается далеко в глубь суши, захватывая землю и окружая город, как бы упаковывая его; оно доходит до его домов, формирует очертания его площадей, дворов и особняков.

Тот, кто владеет Виипури, владеет всей Финляндией. Это ключ к замкý, которым является Карельский перешеек. Именно эта военная судьба, что столетие за столетием, от осады к осаде, формировала линию архитектуры города, является физическим воплощением его грации и силы. Как с моря, так и со стороны леса, что примыкает к нему с трех сторон, Виипури представляет собой одну из тех крепостей, что Н. Пуссен на своих картинах любил изображать у основания влажных тенистых лесов или зеленых долин, что открываются под синим небом с белыми пятнами облаков. Или один из боевых городов, что Лаций изображал на медных пластинах, прикрывающих роскошно украшенные издания «Энеиды» XVII века.

Крепость стоит на небольшом острове, отделенная от города рукавом моря, через который русские во время своей короткой оккупации навели два понтонных моста. Это массивное сооружение, увенчанное очень высокой башней, основанием, вокруг которого кругами расходятся гранитные террасы. Сама крепость с ее казармами, складами боеприпасов, хранилищами и казематами также заключена в окружность одной из таких террас. Напротив крепости, на другой стороне бухты, простирается Старый город. Это район извилистых улиц, по обе стороны которых расположены здания, построенные в шведском военном стиле, на котором все еще явно чувствуется влияние старой Руси (я тут же вспомнил Новгород) и позднего французского псевдоклассицизма. А вокруг расположился новый город с его зданиями из стали, стекла и бетона, сверкающими белым цветом среди усадеб ушедшего века (когда Финляндия входила в состав России), великолепных образцов того стиля, что в Берлине зовется «югенд».

Я взобрался на вершину башни замка, проложив себе путь вверх по железной лестнице, прикрепленной снаружи к отвесной стене, поднимавшейся к небу. Время от времени мои ноги скользили по обледеневшим ступенькам. С вершины башни, с открытой площадки, господствующей над городом, моим глазам предстал ужасающий вид: страшные развалины домов без крыш, открытых небу, с обгоревшими стенами; гавань, наполненная изувеченными мачтами и трубами, перевернутыми портовыми кранами и дырявыми корпусами судов. И повсюду, насколько было видно, – горы обломков и обгоревших бревен, трагическая картина полуразрушенных стен, оставленных в неустойчивом равновесии на пустынных площадях и улицах. Сверхъестественная белизна снега вокруг черных руин, синее сияние замерзшего моря еще более усугубили чувство печали, сожаления, ужаса и отчаяния.

После того как я спустился с башни, люди на улицах стали казаться мне суровыми и замкнутыми, несмотря на общую обстановку вежливости и любезности. Они не были призраками; всюду ощущалось их теплое живое присутствие. Взгляд людей был сосредоточенным, на лицах застыло выражение тревоги. В свои разрушенные дома уже успели вернуться 12 тысяч человек из тех 18 тысяч, что некогда здесь проживали. Они селились в зияющих стенах некогда величественных зданий, на окраинах дворов, усыпанных мусором, в наполовину засыпанных подвалах, на чердаках, что качались в неустойчивом равновесии прямо над лестницами, устремленными в небо, на верхних этажах разрушенных особняков. Как прекрасно жизнелюбие этих людей, таких холодных и молчаливых, и одновременно таких постоянных и непреклонных в воплощении своих планов, устремлений и решений! (Та девочка, за которой я наблюдал, как она выходила из разрушенного здания на Карьяпортинкату, легко перепрыгивала через отсутствующие ступени лестницы, будто это акробатка спускалась по веревочной лестнице с трапеции. Это детское лицо, смотревшее в окно на фасаде здания на Реполанкату, практически сметенного взрывом тяжелой бомбы. Или та женщина, что медленно и тщательно накрывала на стол в комнате небольшого домика на Линнанкату, в комнате, от которой остались всего две стены.)

От вокзала, представлявшего теперь лишь огромную груду обломков и металлических балок, погнувшихся от жара пламени, доносился долгий пронзительный рев локомотива. (И прилавок галантерейного ларька, стоявший одиноко посреди площади на развалинах рынка, где сидела на табуретке пожилая женщина перед своими трогательными товарами, которые снег постепенно покрывал своим белым одеялом. И все еще целые часы на Келлоторни, единственной уцелевшей башне в этом огромном некрополе, помимо той, что располагалась в крепости.)

Я выехал из Виипури сегодня утром, испытывая ужас от вида стольких разрушений. И теперь этот голос советского дезертира, который несвязно бормочет за дверью:

– Да, пожалуйста. Да, да, да!

Этот голос звенел у меня в ушах печально, бессмысленно и настойчиво. Этот голос наполнил меня сочувствием и горечью. Я не хочу слышать его, я хотел бы, чтобы он замолчал. Я выхожу из корсу и начинаю прогуливаться среди деревьев у маленького домика, в котором полковник Лукандер устроил свой штаб. Вдалеке, на дороге, что ведет в Ленинград (это великолепная дорога, широкая, прямая, мощеная, похожая на папские дороги Лация, с булыжником, что ясно виден через корку льда), там, где кончается эта дорога, встают здания пригородов Ленинграда, трубы заводов, обледеневшие купола церквей. Запретный город медленно тонет в бледно-голубой дымке. Смеющиеся группы артиллеристов, которых защищают только маскировочные навесы из ветвей пихты и ели – расчеты разбросанных здесь и там в лесу орудий. Группы лыжников мягко скользят по снегу; в замерзающем воздухе их голоса кажутся теплыми. От советских передовых позиций доносится хриплое стрекотание пулемета, резкий треск винтовок. Слышится далекий ровный грохот – это корабли запертого во льдах у Кронштадта русского флота обстреливают дорогу на Териоки[44].

Из двери штаба меня зовет лейтенант Свардстрем.

– Проходите, – говорит он, – полковник Лукандер ждет вас.

Глава 20

Дети в мундирах

Под Ленинградом, апрель

Они брели через лес от линии фронта в сопровождении финского солдата. Их было примерно 30 человек, 30 мальчиков, одетых в советскую военную форму, в знакомых шинелях табачного цвета, высоких сапогах из грубой кожи и шапках с двойными крылышками, опущенными на уши. У каждого на ремне болтался котелок, каждый имел связанные между собой веревкой большие рукавицы из овчины. Лица пленных были грязными, черными от дыма. Увидев, как одетые в белое лыжники легко и стремительно скользят среди деревьев, военнопленные остановились, чтобы посмотреть на это зрелище. «Давай, давай!» – прокричал солдат, который конвоировал их. Но и он был всего лишь мальчишкой, ему тоже хотелось остановиться, и он остановился. Сначала пленные смотрели на лыжников внимательно с серьезными выражениями на лицах. Потом они начали улыбаться; было видно их изумление. Некоторые из них попытались скользить по снегу и начали шутливо подталкивать друг друга. Кто-то набрал горсть снега, скатал его в комок и швырнул его в спину одному из своих товарищей. В ответ на это все начали смеяться с криками:

– Дурак! Дурак!

Солдат-конвоир снова прокричал на финском: «Pois, pois!» – и колонна продолжила путь, периодически поворачивая головы и оглядываясь назад. В это время группа финских лыжников, тоже очень молодых парней, нагнала пленников и проехала мимо, стремительно скользя в зарослях деревьев, задевая стволы сосен и елей белыми маскировочными накидками. Это был день голубого неба; снег искрился на солнце бриллиантовым веселым светом; обледеневшие ветки деревьев смотрелись, будто они были серебряными.

На следующий день я побывал в покрытом шрамами от разрывов снарядов городе Виипури. Я долго бродил среди развалин, среди останков зданий. На улицах работали группы советских пленных. Они расчищали лопатами снег, убирали мусор из дворов, тянули веревки, привязанные к стенам, которые грозили обрушиться. На белом фоне их фигурки казались такими маленькими и темными, что напоминали мне муравьев. Высокие шапки поверх узких детских лбов делали их бледные изможденные лица еще тоньше, еще более изнуренными и жалкими. Почти все они были очень молоды; им было не больше семнадцати лет, а выглядели они на четырнадцать или даже на двенадцать.

Финские офицеры и солдаты единодушно признавали, что эти юноши сражались хорошо, стойко, упорно и с отвагой, совсем не характерной для детей. Но с военной и технической точки зрения они, несомненно, были недостаточно подготовлены. (Наверное, любой бы удивился тому важному и парадоксальному факту, что в этих мальчиках, которые так отставали в своем физическом развитии, в полной мере сумели развить лишь храбрость: в том смысле, что они уже обладали храбростью взрослых мужчин.)

На другой день во время моей поездки в Виипури я прошел через площадь, на которой располагается муниципальная библиотека, здание ультрасовременного дизайна, все еще невредимое, где сохранились многие тысячи книг, как старинных, так и современных, в том числе ценнейших документов, связанных с историей города Виипури. Потом я свернул на улицу, которая вела вниз, к гавани, когда наткнулся на группу советских пленных. Они были одни, без охраны. (Как правило, эти рабочие команды почти полностью предоставлены себе. За ними наблюдают лишь патрули, что время от времени проходят по улицам города как раз с этой целью.) Пленные стояли у здания магазина модной одежды, разрушенного бомбой. Пока они занимались расчисткой улицы, растаскивая с нее обломки, они обнаружили под кирпичами и известкой деревянный манекен – женскую фигурку, которыми пользуются портные. Они сразу же прекратили работу и встали вокруг манекена, с любопытством разглядывая его. В это время один из пленных выковырял из земли небольшую красно-синюю шляпку – обычную шляпку с искусственным цветком, какой-то желтой розой, прикрепленной к одной из ее сторон, – и надел ее себе на голову. И все его товарищи принялись тихонько весело хихикать, робко тянули руки, чтобы потрогать эту розу.

Неожиданно они заметили мое присутствие рядом. И тут произошло невероятное. Их первым импульсом было убежать, скрыться, как это делают мальчишки, когда кто-то из облеченных властью застает их за запретной игрой. Затем, повинуясь противоположному порыву, они собрались группой и застыли, опустив глаза; при этом пленные выглядели смущенными и напуганными. Тот, что надел шляпку, вскрикнув, отвернулся от меня. Признаюсь, сначала я несколько растерялся, я и сам почти смутился и не нашел ничего лучшего, чем приказать:

– Работайте, работайте!

Но эти слова, сказанные резким тоном, оказали мгновенный эффект. Как по волшебству, весь их страх и замешательство прошли, они схватили свои кирки и лопаты и снова принялись за работу. Через мгновение к пленным вернулось прежнее спокойствие и уверенность, и они снова смотрели на меня, широко улыбаясь.

Глава 21

Запретный город

У Ленинграда, апрель

Из окопов участка, прикрывающего Валкеасаари, по-русски – Белоостров, расположенных на окраине русского поселка под названием Александровка, осажденный город представляется одной из нарисованных мелом моделей, что можно увидеть на выставках городской архитектуры. (Мысль о меле была навеяна девственной белизной снега.) Участок фронта здесь занимает несколько выступающие вперед позиции; он расположен чуть выше ровной местности, на которой стоит Ленинград. Из окопов финны смотрят на бывшую столицу царей, будто с балкона. Однообразие местности нарушают несколько параллельных друг другу складок глубиной не более нескольких метров. Но даже этих нескольких метров достаточно для того, чтобы дать взгляду отдохнуть и осмотреть местность вширь и в глубину. Отсюда до Ленинграда всего примерно двадцать километров. А оттуда, с позиций севернее Александровки, где стоят финские передовые подразделения и куда мы вскоре отправимся, ближе еще на пару километров. Редкие холмы покрыты островками леса, но в большинстве случаев они совершенно голые. На глубине примерно одного метра, под пластом бесплодной почвы, лопата наткнется на гранит, толщина слоя которого неоднородна; слои расположены ступенями, и в некоторых местах толщина достигает четырех-пяти метров[45]. За этими выходами гранита гнездятся финские армейские укрытия корсу, построенные из стволов деревьев. Между возвышенностями местность представляет собой ряд широких плавных неровностей. На дне каждой такой неровности имеется ручей, который в это время года покрыт слоем льда, или озерцо, либо заболоченный луг, сквозь мерзлую поверхность которого пробиваются вверх острые верхушки необычно тонких стеблей камыша. Но в общем земля здесь голая, и наблюдателю приходится иметь дело с рядом последовательно расположенных наклонных поверхностей, белых от снега.

С нашей нынешней выигрышной позиции, то есть с вершины одной из гранитных ступеней, находящейся ровно между лесом, где дислоцируется штаб участка фронта, и передовой, взгляд может охватить обширное пространство впереди. Обширные леса Карельского перешейка, которые становятся тем реже и встречаются менее часто по мере приближения к Ленинграду, ненадолго прерываются в нашем тылу, между поселками Майнила и Валкеасаари (Белоостров). Они состоят из деревьев средней высоты, в том числе многочисленных берез со светлой листвой и серебристыми стволами, что четко выделяются на темно-синем фоне елей. Как я уже говорил, за Валкеасаари (Белоостровом) и Александровкой в направлении к Ленинграду леса переходят в открытое пространство, однородность которого на отдельных участках нарушается редкими островками леса. В то же время все чаще начинают встречаться поселки, все меньше становится сельской местности, и постепенно эти места принимают характерный для окрестностей крупного города вид.

Между поселками можно заметить все большее количество небольших деревенского вида вилл, которые в России известны под названием дачи. Здесь в прежние времена буржуазия Санкт-Петербурга любила проводить летние месяцы. Дачи представляют собой небольшие домики, окрашенные, как правило, в синий, светло-зеленый или розовый цвет. Теперь они принадлежат советским предприятиям, профсоюзам и общественным организациям, члены которых, рабочие и служащие, партиями направляются туда, чтобы провести здесь ежегодный отпуск или поправить здоровье. Несколько лет назад мне довелось стать свидетелем возвращения после короткого отпуска, финансируемого ленинградским промышленным объединением, группы рабочих, как раз из мест в районе Александровки. Однажды вечером я прогуливался у Невы с несколькими друзьями, когда мы заметили, как с моста, что соединяет берега реки в районе Петропавловской крепости, к нам приближается колонна автобусов, в которых сидели юноши и девушки – представители рабочего класса. Автобусы остановились как раз за Зимним дворцом, откуда под смех и громкое пение вновь тронулись в путь. Девушки сжимали в руках букетики диких цветов, несколько увядших на солнце и запыленных (стояла ранняя весна, и уже чувствовалось начало той липкой жары, что характерна для ленинградского лета), юноши – покрытые листвой ветки березы и недавно срезанные палки с искусно вырезанными ножом рукоятями. Мы спросили, где они были, и они ответили, что как раз возвращаются из Александровки на Карельском перешейке. Они точно упоминали Александровку, и я запомнил тот случай, потому что в это время писал биографию Ленина и просил у советских властей разрешения побывать в Александровке, чтобы навестить места, где Ленин скрывался накануне Октябрьского восстания 1917 года. В разрешении мне отказали под тем предлогом, что Александровка находится у финской границы, то есть в важной с военной точки зрения зоне, куда доступ для иностранцев был закрыт.

Таким образом, та группа рабочих возвращалась именно из этого района, может быть, даже с тех самых лугов и серебристых березовых лесов, где сейчас поблескивают на ослепительном снегу советские проволочные заграждения. Я посмотрел через амбразуру на равнину, которая постепенно спускалась вниз, к Ленинграду. Район дач перешел в широкую полосу необрабатываемых земель, своего рода дикую территорию, наполненную отходами и промышленным мусором, наличие которой всегда характерно для находящегося поблизости крупного современного города. Невооруженному взгляду различные детали пейзажа казались как бы укороченными: они скрывались, будто прячась в мехах фотоаппарата. Но когда я посмотрел в установленный внутри наблюдательного пункта перископ, складки разгладились, и различные детали пейзажа отделились один от другого. Глаз стал различать расстояние между складками воображаемых мехов, и я смог рассмотреть местность и увидеть на ней все подробности.

Прямо передо мной на расстоянии, наверное, двухсот метров, которое показалось мне настолько близким, что я как будто мог коснуться их рукой, находились проволочные заграждения противника, его передовая линия, которая местами прерывалась, чтобы оставить место для орудий, скрытых в бетонных дотах. Отсюда зигзагом шли ходы сообщения с траншеей. Тот, кто воевал в Первую мировую войну, признал бы, что, глядя через отверстие для наблюдателей в бруствере, снаружи можно лицезреть типичную для окопных боевых действий картину. Здесь война оказалась прочно привязанной к земле, она вернулась к формам и методам позиционной войны 1914–1918 годов. Я чувствовал себя так, словно мне пришлось вернуться на двадцать пять лет назад, будто я сбросил с плеч эти самые двадцать пять лет. Даже активная стрельба из укрытий советскими часовыми («Сегодня я немного нервничаю», – признался мне с улыбкой полковник Лукандер) звучала для меня знакомо, почти дружески. А те мертвые, застрявшие среди проволочных заграждений, те замерзшие трупы, застывшие здесь советские солдаты, которые стояли на коленях среди нитей колючей проволоки, с лицами, повернутыми в нашу сторону, с натянутыми на лоб шапками из овчины, уже покрывшиеся слоем снега, – сколько раз прежде я уже видел такое, сколько лет мне все это знакомо? Ничего не изменилось за эти двадцать пять лет. Декорации все те же, распорядок дня тот же, звуки и даже запахи остались теми же.

Но было и нечто такое, что придавало этой знакомой сцене из окопной войны особую важность, какую-то необычную и неожиданную значимость – тот фон, на котором она велась. Здесь не было, как в той, другой войне, крутых склонов холмов и гор, деревьев, превратившихся в скелеты после артиллерийского огня, изрытых снарядами равнин, перекопанных во всех направлениях хаотично вырытыми линиями окопов, разбитых зданий, одиноко стоявших посреди лугов и голых полей, на которых были разбросаны повсюду стальные шлемы, разбитые винтовки, вещевые солдатские мешки, пулеметные ленты обычной унылой мизансцены, открывавшейся за окопами на любом из фронтов Первой мировой войны. Здесь, напротив, фоном служили заводы, жилые дома, улицы пригородов. Через приборы наблюдения было видно нечто, напоминающее о гигантской стене фасадов из стекла и бетона белого цвета, огромного барьера. И этот вид равнины, похороненной под снежным ковром, вызывает в воображении именно тот гигантский, как будто бы ледяной барьер, что заслонял собой горизонт. Впереди нас, как бы формируя панораму поля сражения, находится один из крупнейших и густонаселенных городов мира, один из величайших современных мегаполисов. Это была сцена, основные элементы которой созданы не природой: поля, леса, луга, реки и озера. Здесь они были созданы человеком: высокие серые стены домов рабочих, испещренные многочисленными окнами, заводские трубы, голые прямоугольные блоки из стекла и бетона, железные мосты, гигантские краны на сталелитейных и машиностроительных предприятиях, пояса газопроводов, огромные трапециевидные несущие опоры высоковольтных линий электропередачи. Место действия, казалось, отражало с точностью рентгеновского аппарата истинную природу, суть и тайну этой войны, все ее технические, промышленные и социальные аспекты, во всем ее современном значении войны машин, войны техники и социума. Суровая сцена, ясная и четкая, как стена, как барьер, ограничивающий территорию огромного завода. И такой образ не покажется спорным для того, кто знает, что Ленинград, эта бывшая столица русского царизма, столица коммунистической революции октября 1917 года, является крупнейшим промышленным городом в СССР и одним из крупнейших городов в мире.

Сегодня Ленинград бьется в смертельной агонии. Его заводы и фабрики пустынны, покинуты, станки и машины замерли в молчании, доменные печи погасли. Плечи мощных паровых молотов, их огромные стальные кулаки застыли в верхнем положении в зловещем молчании или вышли из строя[46]. Из восьмисот тысяч рабочих города некоторые были эвакуированы в промышленные центры на востоке страны, за Волгу, за Уральские горы; другие были призваны в «технические» команды рабочих-специалистов и партийных активистов («спецы» и «стахановцы»), специально созданные в предвидении предстоящей отчаянной безнадежной борьбы за оборону города.

Взгляд, ослепленный этой внушающей почти ужас панорамой из стекла и бетона, этим ледяным барьером гладких аккуратных стен, ищет отдыха на краю сурового места действия, где местность вновь отдана во власть лесов и покрытых снегами полей. К северу от города можно различить темное пятно леса, который, постепенно расширяясь, будто убегает от душащих объятий зданий города и доходит до самого моря. Сквозь деревья ясно видна широкая замерзшая артерия Невы, которая здесь разделяется, формируя устье. Этот лес является парком Ленинграда, известным под названием «Островá». За исключением, пожалуй, района вокруг Сенной площади, являющегося одним из старейших в Ленинграде, ни одна из частей города не вызывает таких близких ассоциаций с прошлой романтикой жизни Санкт-Петербурга. Именно здесь, на Островах, сливки столичного общества любили проводить жаркие летние вечера – белые ночи, сидя в многочисленных кафе и ресторанах, которые превращали это зеленое скопление каналов, рукавов, дорожек, широких аллей и киосков, спрятанных между деревьями, в нечто похожее на луна-парк, одновременно аристократичный и патриархальный, утонченный и выглядевший по-деревенски.

Именно здесь, на Островах, происходили некоторые из самых незабываемых сцен из «Идиота» Достоевского. Именно по этим аллеям любила проезжать в своей карете Наталья Филипповна[47], под тихую беседу людей и звуки крошечного оркестра, под строгим взглядом Рагозина и бледным взором князя Мышкина. Кто из великих имен русской литературы не оставил отпечатков своих ног, легких или глубоких, на этих пыльных аллеях, на этих заросших травой тропинках? Гоголь все еще находится здесь, среди тех деревьев. Пушкин печально прогуливается там вместе со своим Евгением Онегиным. Несколько лет назад я вернулся в Ленинград в самый разгар лета, и однажды вечером, ближе к концу моего пребывания здесь, я сел в трамвай, намереваясь посетить Острова. Я высадился в конце широкой окраинной улицы и, отправившись пешком по аллее, проделал путь до конца парка, где присел на деревянную скамейку, на изогнутой мраморной балюстраде, напоминающей в этой точке что-то вроде бельведера, что отделяла меня от моря. Это место хорошо известно завсегдатаям Островов. И место, и этот час навевали непередаваемую грусть. Я не помню точно, был ли это воскресный день, но думаю, что это было так, потому что молчаливые группы рабочих, девушек, солдат и моряков прогуливались среди деревьев или сидели на других скамейках бельведера. Солнце только что скрылось за горизонт, розовое отражение заката все еще давало отблески в небе на западе, и в то же время небо на востоке уже занималось розовым цветом. Был еще закат и одновременно уже рассвет. Море было тихим, спокойным, молочного цвета; оно едва колыхалось. Там, впереди лежал остров Кронштадт, окутанный легкой дымкой. Берег Карельского перешейка (где я сейчас пишу эти строки) плавно извивался справа от меня, а луга вокруг Александровки и леса Валкеасаари (Белоострова), все те же луга и те же леса, что лежат передо мной в этот момент, постепенно поглощали отблески света. Та скамейка находилась всего в нескольких километрах от места, где я нахожусь сейчас. Оттуда я мог тогда смотреть на обширную волнистую равнину, ставшую теперь полем битвы.

Известный под названием «Острова» парк теперь уже не тот, что в прежние дни, когда это место было священным для петербургского бомонда. Кафе и рестораны закрылись, киоски покинуты, особняки превратились в «рабочие клубы». Да и сам парк стал отражением новых советских порядков: суровый и тусклый, даже аскетичный, и в то же время полный печали и одиночества. И все же какими сладостными кажутся мне воспоминания о нем сейчас, когда я думаю об агонии Ленинграда, о пяти миллионах[48] человеческих душ, запертых в этой огромной клетке из бетона, стали, колючей проволоки и минных полей. (Если снять винтовочный затвор и посмотреть на город через ствол, то кажется, что эта огромная клетка располагается как раз на его краю, на одной линии со срезом ствола; но изображение при этом слишком мелкое, миниатюрное, диаметром не больше пули калибра 303 (7,7 мм)[49].)

Город умирал вот уже в течение шести месяцев. Для меня было бы неприятно и бесполезно подробно останавливаться на этой колоссальной трагедии, которую поймет лишь тот (да и то лишь отчасти), кто лично хорошо знаком с характерными реалиями советской жизни, кто имеет личное представление, пусть и в качестве наблюдателя, о том, как жили народные массы в коммунистическом обществе, кто общался на улицах, в трамваях, театрах, кино, поездах, музеях и общественных парках, в заводских рабочих клубах, в общественных столовых с этими неприметными мрачными, одетыми в униформу, молчаливыми толпами городских жителей в СССР; с населением Ленинграда, с этими массами народа, которые до войны молча бесцельно бродили днем и ночью по асфальтовым мостовым проспекта 25-го Октября (бывшему Невскому проспекту), кто днями и ночами молчаливо кружил вокруг вокзалов, армейских казарм, заводов, больниц; кто в любое время суток устремлялся на обширный простор Адмиралтейской площади, заполнял улицы и аллеи вокруг Сенной площади.

Секрет сопротивления этого огромного города состоит не столько в количестве и качестве имеющегося в нем оружия, не столько в храбрости его солдат, сколько в невероятной стойкости к страданиям. За оборонительными позициями из бетона и стали Ленинград продолжает свой мученический путь под бесконечные голоса из громкоговорителей, установленных на углу каждой улицы. Отсюда звенят голоса из огня, голоса из стали, и они доходят до ушей всех тех, молча умирающих миллионов мужчин и женщин.

Глава 22

Рабочий акрополь

Под Ленинградом, апрель

Для того чтобы добраться до передовой позиции под Александровкой, придется иметь дело с длинным, около километра, проходом по открытому пространству, постоянно подвергая себя опасности попасть под огонь советских снайперов сразу с трех сторон. (Эта позиция боевого охранения расположена на краю выступа, который вклинивается в оборону русских.) Сначала вам придется идти вдоль подобия тропинки, которая на самом деле является лишь узкой ледяной насыпью или, можно даже сказать, ледяной лентой, уложенной на поверхность глубокого рыхлого снега. Тот, кто сделает неверный шаг вправо или влево от этой ленты, рискует провалиться в снег по пояс. И тут нужно молиться, чтобы все обошлось лишь одним этим: ведь советские снайперы, винтовки которых снабжены телескопическими прицелами, лежат в кустарнике по краям выступа на расстоянии 200–300 метров и только ждут удобного момента, чтобы послать пулю, которая (если вам повезет) просвистит мимо вашего уха.

К счастью, воздух сейчас немного туманный, и мы без происшествий добрались до начала траншеи сообщения. Здесь в подобии выкопанной в снегу пещеры мы обнаружили наблюдательный пост, один из тех, что во время прошлой войны называли «связным постом». Здесь, в этой пещере, солдаты, назначенные на передовые позиции, оставляют свои лыжи и продолжают путь вдоль траншеи пешком, а по возвращении забирают лыжи, чтобы можно было как можно скорее пересечь открытое пространство, отделяющее передовую позицию от основной линии фронта.

Когда мы дошли до передовой позиции, где находились korpraali (ефрейтор) и два sotamies (рядовых), то нашли там и двух таких бегунов, только что вернувшихся из пикета и теперь отбиравших свои лыжи из груды, сложенной сбоку.

Мы немного отдохнули (нам пришлось в быстром темпе пересечь опасную зону, так как мы опасались, что порыв ветра, разбросав в стороны снег, может неожиданно открыть наше присутствие здесь), а потом отправились дальше по траншее. Сооружение было узким и неглубоким, поэтому нам приходилось наклоняться, чтобы головы не высовывались наружу. Наконец мы добрались до передовой позиции. Она представляла собой нору, выкопанную у подножия одной из гранитных ступеней («бараньих лбов». – Ред.), о которых я уже писал, рассказывая о поле боя под Ленинградом. Мы взобрались наверх по короткой лестнице и выглянули наружу через бруствер из слоя снега. Там, перед нами, чуть ниже уровня глаз, располагались позиции противника, а еще дальше – сам город, так ясно вырисовывающийся в ставшем внезапно прозрачным воздухе. Отсюда город действительно напоминал один из тех нарисованных мелом эскизов, которые можно увидеть на выставках городской архитектуры. С этой расположенной на возвышении точки можно было ясно различить среди огромного, строго упорядоченного скопления зданий бледно-зеленые пятна, обозначающие расположение улиц и площадей.

Та огромная тень слева, за районом Острова и тонкой синей артерией Невы, – это Адмиралтейская площадь, площадь, на которой стоит Зимний дворец и музей Эрмитаж в нем. А та прямая колея, что прорезает путь через город по диагонали с северо-востока на юго-запад, от одного изгиба Невы до другого, – это проспект 25-го Октября, бывший Невский проспект. То низкое облако где-то на другом краю Ленинграда висит прямо над местом, где находится Путиловский завод, одно из крупнейших сталелитейных предприятий в мире, вызывающий благоговейный трепет советский колосс металлургической промышленности[50]. (Это облако дыма, дыма пожара.) А если вернуться по проспекту 25-го Октября в обратную сторону и в нужном месте повернуть налево, то я смог бы опознать в большой дуге ярко-коричневого цвета, будто бы очерченной карандашом, Фонтанку, канал, который течет через некогда один из самых аристократических, а может быть, и самый аристократический квартал старого Санкт-Петербурга.

Я внимательно рассматривал нарисованную мелом модель, пытаясь найти фронтон здания Смольного института, построенного в стиле неоклассицизма, некогда учебного заведения для девушек-аристократок, где во время 10 дней октября 1917 года располагался штаб большевистского восстания, место проведения митингов революционного комитета. Да, оно должно быть вон там, где-то справа. Каким близким все это казалось отсюда! И как события этой ужасной блокадной зимы напоминали мне то, что происходило в октябре 1917-го!

Ведь защита Ленинграда, столицы коммунистической революции, была доверена тем же элементам, которые играли главную роль в Октябрьском восстании. Оборонительная тактика, принятая руководством Ленинграда, во многих аспектах и особенно в своих базовых принципах осталась той же, что применял революционный комитет в 1917 году против казаков Дикой дивизии, а позже и против «белых» генерала Юденича. Нервами и сухожилиями ленинградского сопротивления призваны стать теперь, как и тогда, рабочие машиностроительных предприятий и моряки Балтийского флота.

Прошлым летом на стене зала заседаний здания горсовета в Сороках на Днестре, вместе с картами СССР, обычными лозунгами для пропаганды ударного труда в сельском хозяйстве и промышленности, обычными же красочными плакатами, изданными Осоавиахимом (пропагандистской организацией, распространяющей военные знания в области химии и авиации)[51], рядом с традиционными портретами Ленина, Сталина, Ворошилова и Буденного я обнаружил оригинальный план Октябрьского восстания, который состоял из карты Ленинграда с нанесенными на нее позициями всех революционных сил (расположением отрядов, развертыванием ударных групп, рабочих бригад и т. д.), обозначенных красным цветом до деталей.

Ярко-красные стрелы указывали направление атак. Данные по расположению очагов сопротивления противника были обозначены черными символами, обведенными красными кружками. Три алых флага различной формы и размеров обозначали штабы трех главных революционных сил, а именно ударной бригады Путиловского сталелитейного завода, отрядов моряков из Кронштадта и восставших экипажей Балтийского флота, предводители которых собрались на борту крейсера «Аврора». (Последний вошел в Неву и, встав на якорь напротив Петропавловской крепости, в критический момент поддержал действия отрядов рабочих и матросов, открыв огонь по Зимнему дворцу, Адмиралтейству и прочим очагам сопротивления войск Керенского.) Здание Смольного института, штаба революции, было увенчано большим красным флагом с написанным на нем белыми буквами словом «Ленин».

Этот план Октябрьского восстания мог бы ярко проиллюстрировать основные принципы современной обороны Ленинграда. Возможно, и это очень вероятно, что чисто тактическое расположение (дислокация штабов и т. д.) отличается от того, что было в 1917 году, и что главный штаб советского военного командования не развернут в Смольном институте. (Тем не менее я не стал бы исключать, что это здание и в наши дни служило штабом политического руководства.) Но из всех новостей и информации, что дошла до финского Генерального штаба из осажденного города, четко и ясно видно, что вдохновителями и организаторами сопротивления Ленинграда больше являются политические органы, чем военные. Именно из факта исключительного значения Ленинграда как столицы Октябрьской революции и цитадели коммунистической борьбы следует то, что его обороне придают особое политическое и общественное значение.

Выше у меня уже была возможность остановиться на истощенном физическом состоянии последних призывников Красной армии. И я писал о своем изумлении, когда узнал, что оборона Ленинграда (которая с политической точки зрения оказывает решающее влияние на общую экономику войны) была доверена не хорошо подготовленным и закаленным войскам, специально отобранным по своим физическим данным, а недавно сформированным подразделениям пехоты, состоящим в основном из молодежи, плохо обученным и, следовательно, малоэффективным, пусть и прекрасно вооруженным и оснащенным. (По результатам проверок, проведенных на участках у озера Ильмень, под Смоленском и на Дону, другими словами, на участках, где на протяжении последних нескольких недель Советы сосредоточивали максимум усилий на проведении контрнаступлений, выяснилось, что именно в этих ключевых точках были развернуты лучшие части Красной армии.) Но что тогда происходит на Ленинградском фронте, за этими хрупкими подразделениями крестьян и мальчишек, которые, несмотря на всю свою храбрость и упорство, не подготовлены с технической точки зрения? Ответ сегодня, как и в 1917 году, таков: моряки Балтийского флота и рабочие Ленинграда[52].

Если бы меня попросили суммировать военно-политическую обстановку под Ленинградом, я бы не придумал ничего лучше, чем указать на тот плакат, все еще являющийся наиболее характерным образцом иконографии коммунистической революции, где на фоне дымящихся заводских труб изображены матрос из Кронштадта и рабочий с Путиловского завода, вооруженные винтовками и идущие в бой. Матрос в своей сине-белой полосатой фуфайке (тельняшке), с двумя длинными лентами, свисающими сзади его головного убора (бескозырки) на его плечи (на ленте самого головного убора видна надпись «Аврора»), оглядывается назад и выкрикивает слова ободрения невидимым массам рабочих. В левой руке он держит винтовку, а вытянутой вперед правой указывает направление на врага. Рабочий стоит с ним рядом почти лицом к лицу, крепко сжимая винтовку обеими руками; выражение его лица грозно, темные брови нахмурены. Как и в 1917 году, так и сейчас, этот плакат символизирует сопротивление Ленинграда. И ничто не может дать более ясное представление о тех факторах, в основном политическом и социальном, от которых зависит оборона города, чем этот острый, выразительный образец живописи.

Судя о сложившемся положении, нам не следует терять из виду фундаментальный факт, а именно то, что в течение пяти месяцев (с 8 сентября 1941 г.) Ленинград был физически изолирован от остальной России, не имел никакой возможности получать извне новых солдат, пополнять запасы продовольствия и боеприпасов, кроме как по дороге, что идет по огромному, покрытому льдом Ладожскому озеру, крупнейшему в Европе. Именно эта невозможность получить пополнение и новые запасы, а также промышленный характер и особое политическое значение города заставили советское военное командование применить в обороне Ленинграда типично коммунистический прием – использование бригад ополчения рабочих и экипажей матросов. Огромные массы рабочих, несколько сот тысяч человек, способных держать в руках оружие, которых вовремя не эвакуировали в другие промышленные районы России, были сведены в особые подразделения и отряды, обладающие теми же характерными чертами, что и задуманная и созданная в 1917 году Троцким революционная организация: группы специалистов, команды механиков из танковых и артиллерийских полков, экипажей матросов Балтийского флота. Эти бригады ополчения, к которым следует добавить команды специалистов, отвечающие за закладку мин, развернуты на самых уязвимых участках фронта, не только с военной, но и с политической точки зрения. Разношерстные пехотные подразделения, которые брошены на передовую, где им приходится нести на себе основную тяжесть осады, также являются частью типично коммунистической военной машины, которая ставит превыше всего политические задачи, а на поле боя прибегает к тактике, не имеющей ничего общего с позиционной войной – типично революционной тактикой, тактикой гражданской войны.

В некотором смысле эта осада ознаменовала возврат пролетариата Ленинграда (который, с марксистской точки зрения, являлся самым передовым и несгибаемым во всем СССР) к духу коммунистической революции и одновременно к тактике гражданской войны. Отряды вооруженных рабочих при всей нехватке у них военной подготовки являются очень эффективными с технической точки зрения; кроме того, они воодушевлены самым страстным фанатизмом. Они сумели аккумулировать тот дух ударных бригад «спецов», «ударников» и «стахановцев», который создан почти в течение 15 лет индустриализации и пятилеток. Несомненно, вместе с моряками Балтийского флота они являются лучшими и надежными элементами в структуре коммунистической партии. В чем же тогда слабое место этих рабочих военных организаций, которые объединяют не только гражданское население Ленинграда, но и держат под контролем военные власти города, поддерживают жесткий контроль над важнейшими точками обороны города?

Их слабость лежит в самом их происхождении, в чересчур политизированной природе, в фанатизме, а также в особой форме, которые приобретают военные действия в осаде. В первую очередь, здесь следует отметить то, что значительные потери, вызванные главным образом не собственно боями, а голодом, лишениями и болезнями (в Ленинграде один только тиф ежедневно убивает по две тысячи человек)[53], постепенно истончают этот слой квалифицированных рабочих. Другими словами, пассивная оборона города лишает коммунистическую партию ее лучших элементов, тех ее членов, которые с технической и политической точек зрения наиболее подготовлены и наиболее надежны. Партия теряет свою «пролетарскую аристократию». Огромный политический организм России теряет свой становой хребет.

С целью свести эту каждодневную децимацию в своих лучших рядах к минимуму советское военное командование стремится, в меру возможностей, беречь рабочие подразделения. (До настоящего момента, как выяснилось, бригады рабочего ополчения использовались только на участке фронта у Ораниенбаума, Шлиссельбурга и под Царским Селом.) На поле боя эти подразделения вновь неоспоримо продемонстрировали свою храбрость и техническую грамотность. Однако теперь их боевой дух начинают серьезно подтачивать пять месяцев бездействия и внутренние противоречия.

Хорошо известен факт, что бездействие является опасным для любого вида войск; эта опасность морального разложения, которая становится еще более явной, если военное формирование имеет политизированный характер. За последние несколько недель этот процесс разложения, приняв традиционную форму борьбы соперничающих между собой фракций, принял очень заметный характер в рабочих массах Ленинграда. Из первых рук была получена информация о серьезных разногласиях и обострении внутрипартийной борьбы, о растущей тенденции превращения чисто военных проблем в проблемы политического характера. Левое крыло коммунистической партии, с которым отождествляет себя подавляющее большинство ленинградского пролетариата, с каждым днем демонстрирует все более критическое отношение к политическому и военному руководству в Москве, которое оно обвиняет в том, что там не приняли их метода ведения войны, которое экстремисты называют «коммунистической стратегией»[54].

Непонятно, что именно, с военной точки зрения, представляет собой эта самая «коммунистическая стратегия», хотя ясно, что данное выражение относится к чисто политическому, а не военному аспекту ведения войны. Несомненно, корни этого критицизма лежат в каком-то внутрипартийном конфликте – одном из тех семейных споров, которые рождаются в результате многочисленных и неизбежных нарушений и отклонений от марксистской идеологии, в бесчисленных интерпретациях ленинизма, которые сделали коммунистический экстремизм Ленинграда, традиционно являющегося беспокойным и бурным городом, самой опасной угрозой того порядка, что установился в Советском Союзе. Многие помнят жестокую политику репрессий, проводимую Лениным в 1920 году против рабочих Ленинграда и моряков Кронштадта, другими словами, против «старой гвардии» революции, которую обвинили в том, что она стала угрозой единству партии и будущему диктатуры пролетариата.

Перед тем как покинуть передовую позицию, я снова посмотрел через бруствер и понаблюдал за осажденным городом. Легкая вуаль тумана поднималась над замерзшими водами Финского залива между Кронштадтом и устьем Невы. Постепенно между однообразной белизной ландшафта стали проглядывать мрачные контуры города. Он превратился в бесплотный город-призрак, мираж в белой сияющей снежной пустыне. (В результате бесконечных обстрелов орудиями немецкой тяжелой артиллерии над промышленными районами, там, где расположен Путиловский завод, росло плотное облако дыма.) Распрощавшись с наблюдателями на позиции, мы отправились по траншее обратно и, задержавшись ненадолго на передовом посту, в хорошем темпе пустились по узкой ледяной ленте, стараясь полностью воспользоваться туманом, чтобы держаться подальше от взглядов русских снайперов.

Было уже поздно, и, когда мы снова вышли к основной позиции, на землю успели упасть сумерки. Нас пригласил к себе в домик, который использовался как штаб, майор Юнквист, командир батальона, занимавшего участок фронта в районе Александровки. Там нас напоили чаем. Через несколько минут мы вышли от майора Юнквиста с офицерами, и на выходе из штаба мое внимание привлек знакомый вид, который тем не менее не переставал удивлять меня: два совершенно голых человека выбежали из сауны: по их телам струился пот. Они принялись кататься по снегу, снова и снова окунаясь в него.

Именно в этот момент на нас с пронзительным визгом упал снаряд. Это произошло настолько внезапно и неожиданно для каждого, что у нас не было времени даже броситься на землю. Снаряд взорвался примерно в двадцати метрах, обдав нас душем ледяных осколков и комьев снега вперемешку с замерзшей землей. Стоявшему рядом со мной капитану Леппо такой тяжелый замерзший ком попал в руку. Я вдруг понял, что получил ужасный удар в грудь в районе ребер, который тут же сбил у меня дыхание. К счастью, это был комок льда, а не снарядная шрапнель. Кто-нибудь ранен? Нет, не ранен никто. Мы, улыбаясь, отряхнулись, а те два солдата так и продолжали сидеть в снегу, застыв в изумлении. Они были голые, как новорожденные, и продолжали истекать пóтом. Мне кажется, что при таких обстоятельствах любой бы покрылся пóтом, только потом холодным.

Глава 23

Красный флаг над «Авророй»

В районе Кронштадта, апрель

Там, передо мной, в Кронштадте[55], на острове Кронштадт, нашел себе убежище, которое оказалось пленом, советский Балтийский флот. Со скал Териоки были видны контуры территории острова, плоской, серо-синей, похожей на силуэт корабля, закованного в ловушку замерзшего льда Финского залива. Стояло яркое утро, воздух был наполнен необычайно ясным ярким светом. Уже в том, что день становится длиннее, можно распознать первый робкий признак весны. Но все еще холодно: сегодня утром, когда мы отправились с позиций у Александровки, термометр показывал 25 градусов мороза. (А в Италии уже зеленеет трава и цветут деревья!)

От Териоки и Белоострова до Александровки всего несколько километров. Но на этом коротком расстоянии присутствие войны и бесчисленные признаки осады Ленинграда становятся настолько более явственными, что я чувствую, что мне как будто пришлось проехать сотни километров. Участок фронта у Териоки, расположенный напротив Кронштадта, несомненно, является наиболее важным, и здесь самая живописная природа изо всех участков фронта, на которых мне довелось побывать за время этой странной войны. Помимо его политического характера, того особенного политического значения (Кронштадт, как уже знает читатель, является лишь одним из участков фронта под Ленинградом, но с политической точки зрения он является нервным центром, я бы даже назвал его акрополем цитадели «красных» под Ленинградом), участок фронта у Кронштадта, несомненно, является самым интересным, а с военной точки зрения самым сложным сектором всей огромной линии фронта, что тянется от Мурманска на севере к Севастополю на юге. И причина в том, что задача стратегов здесь состоит не в том, чтобы найти новое решение для относительно старых проблем, как это происходит на других участках на Восточном фронте, а в том, чтобы найти абсолютно новые решения для совершенно новых проблем, с чем изучающим вопросы военного искусства до сих пор не приходилось сталкиваться.

Участок фронта у Териоки проходит по побережью, низкой береговой линии, более или менее ровной[56]. Финские окопы идут вдоль берега, а дальше перед нами, в сотне метров от срезов пулеметных стволов протянулись линии проволочных заграждений, которые проходят по замерзшей поверхности моря, прерываясь время от времени проходами, оставленными для патрулей. Параллельно берегу, сразу же за окопами, проходит улица: широкая улица из низких деревянных зданий и особняков, мирных и очаровательных на этом очень суровом снежном, лесистом ландшафте. Березы, ели и сосны растут до самого моря, то скучившись вместе, то разрозненно, местами плотно, как в диких лесах Карелии, а иногда просторно – так широко, что лес больше походит на городской парк с его деревянными скамейками, сценой для оркестра и небольшими аллеями среди покрытых мхом стволов деревьев.

Во времена царей Териоки был одним из самых приятных мест и самых элегантных курортов на всем Финском заливе, своего рода аристократическим «парком» столицы. Но не следует думать, что это было место, где собиралось блестящее общество. Скорее это был мирный, не тронутый цивилизацией поселок, раскинувшийся среди деревьев у берега моря, теплого и мирного, как озеро.

Это был тот самый золотой век, теперь почти стершийся из памяти, как та увядшая литография, что висела на белой стене, когда семьи представителей правящего класса Санкт-Петербурга регулярно приезжали в Териоки жаркими летними месяцами под рассеянную тень елей. Вечер за вечером они, должно быть, сидели на деревянных верандах с маленькими декоративными колоннами, украшенных историческими мозаиками, выполненными в зеленом, красном или синем цвете, вели беседы за стаканом чая. В моем воображении я будто бы собственными ушами слышу мягкие высокие голоса тех прежних русских, сидевших, наслаждаясь прекрасными ясными «белыми ночами», занятых нескончаемыми разговорами, постоянно возвращающимися к одной извечной теме, которую пережевывали раз за разом под разным углом. Так они засиживались часами, обсуждая вещи, которые теперь не существуют точно или скорее всего не существуют. У них была очаровательная манера повторяться, приятная слабость быть непоследовательными в разговорах, счастливая привычка полностью забывать, о чем же они все-таки говорят. И, пока длился этот вечер, они забывали о времени и пространстве, забывали даже о зеленых, красных и желтых сигнальных огнях боевых кораблей, стоящих на якоре в Кронштадте, мерцание которых видно отсюда на расстоянии в ясном вечернем воздухе.

Теперь те счастливые дни ушли навсегда. Сейчас улицы Териоки полны солдат, там и здесь среди деревьев мерцают серой сталью пушки, а за обугленными руинами церкви мирно спят под простым лютеранским крестом павшие финские военнослужащие. На ящиках с патронами на краю улицы, заняв позиции у своего оружия, сидят финские пулеметчики. Время от времени мимо проезжали сани, запряженные одной из великолепных финских лошадок с длинной, мягкой, светлой гривой и влажными, похожими на женские глазами.

Эта мирная сцена, эта тихая убаюкивающая картина здесь, на линии фронта, здесь, в этом городке у моря, покрытого сверкающей коркой льда, периодически нарушаемая прилетом дальнобойного снаряда, выпущенного из орудия калибра русского флота, является самым необычным и самым очаровательным из всего того, что мне довелось видеть за всю эту жестокую войну. Вызвано ли это просто постепенным приходом весны, уже различимой в острых ясных оттенках утреннего света, в том, что холод стал не таким пронизывающим, в оттенках снега и льда, уже не таких белых и не таких синих; или, может быть, дело в этом обгоревшем лесе (в его соснах и елях, тех зеленых ветках, что моющиеся в сауне здесь используют для «терапевтических пыток»); или, возможно, все дело в этом теплом запахе дыма, – я не знаю. Но факт в том, что война для меня сегодня не существует как живая жестокая реальность. Она существует лишь в моей памяти – что-то вроде фотографического изображения, вырванного из отдаленных глубин моего сознания.

И теперь этот мир с его гармонией (я бы сказал, этот снимок моей памяти) внезапно потряс грохот 381-мм орудия[57] корабля, стоявшего на якоре в Кронштадте. Этот яростный долгий вой будто бы огибал поверхность небосвода от Кронштадта до Териоки, подобно радуге. 381-мм снаряд разорвался в лесу позади нас. Воздух содрогнулся, распавшись на тысячу фрагментов, взрыв волнами покатился по местности, будто его гнали несколько ураганных ударов ветра.

– Они снова начинают это, – проговорил лейтенант Свардстрем с улыбкой.

Вот уже несколько дней в Кронштадте происходит что-то необычное. Батареи тяжелых немецких орудий, развернутые на противоположном берегу залива, не прекращают обстрелы колонн советских войск, которые перемещаются то туда, то сюда по замерзшей поверхности моря между Ленинградом и островом. Это странные маневры – такие методичные передвижения в обе стороны через равные промежутки времени, будто бы здесь проводят военные учения. Что русские могут доставлять в Кронштадт? И что они могут забирать с острова и транспортировать в обратном направлении? Ответ на этот вопрос освещает воздушная разведка. По ее данным, в определенные часы дня и ночи между Ленинградом и Кронштадтом осуществляется непрерывное движение грузовых автомобилей и пехоты. (Ночи начинают становиться короче и намного светлее.) С самого начала теоретики высказывали мысль, что с приходом весны советское военное командование намеревалось укрепить оборону военно-морской базы, отправив туда продовольствие и боеприпасы, пока лед не превратился в воду. Но продовольствия и боеприпасов не хватает и в самой старой столице. В этом отчаянно нуждаются защитники Ленинграда. В то же время Балтийский флот обладал собственными запасами, которых пока больше, чем нужно. Отсюда следует, что было бы логичнее предположить, что это Кронштадт отправляет в Ленинград продукты и боеприпасы. Однако осада Кронштадта, несомненно, продлится дольше, чем осада Ленинграда, поэтому было бы немыслимо, чтобы военно-морская база вдруг решила избавиться от своих запасов сразу же после того, как зиму сменит весна. Не означало ли тогда все это усиление гарнизона острова? Но и эта теория не более обоснованна, чем первая. Кронштадт не нуждался в пополнении людьми: там их и так больше, чем нужно. Можно быстро проделать расчет: все моряки Балтийского флота плюс расчеты береговых батарей, развернутых по периметру острова, плюс гарнизоны фортификационных укреплений из стали и бетона, самый большой из которых называется Тотлебен[58], разбросанных вокруг Кронштадта, плюс квалифицированные рабочие, работающие на арсенале, число которых достигает десяти тысяч человек.

Здесь следует учитывать особый политический аспект Кронштадта. Вот уже почти год, с самых первых дней войны против Советской России, я утверждал, что если мы принимаемся судить об СССР, то игнорировать политические критерии означало бы риск совершения огромной ошибки в том, что касается характера страны, ее способности к сопротивлению, возможного возмездия, фанатичной решимости, а также, в особенности, определения основных решающих факторов в обороне Ленинграда. (Читатель должен простить меня, если я повторю снова – и ни в коем случае не в последний раз: ключом к политической обстановке в СССР является Ленинград, оплот коммунистического экстремизма и непримиримости. Постоянно учитывая этот фактор, читатель сможет понять многие вещи, важное значение которых в противном случае ускользнуло бы от его внимания.)

Таким образом, наиболее вероятным объяснением здесь является то, что русские отправляют большую часть экипажей кораблей Балтийского флота в Ленинград, намереваясь сформировать из них новые бригады ополчения, предназначенные для усиления войск переднего края и в то же время для обеспечения должного надзора и работы революционной пропаганды силами политических органов как среди масс промышленных рабочих, так и среди военных командиров. Многие из этих экипажей сейчас бездействуют, с точки зрения деятельности военного флота, по причине невозможности им выполнять свои прямые задачи (в силу теперешней запертости во льдах, а вскоре, когда лед растает, в силу того, что Финский залив блокирован минными полями) по выходу в море и ведению морских боев. В результате Кронштадт закономерно превратился скорее в морскую крепость, чем в базу военно-морского флота.

Если эта теория верна, то движение колонн грузовиков и пехоты, которые в последние два или три дня курсируют между Ленинградом и Кронштадтом, является не более чем хитростью советского командования, цель которой состоит в том, чтобы скрыть от противника то, что на самом деле движение осуществляется в одном направлении, другими словами, замаскировать переброску в Ленинград экипажей некоторых кораблей Балтийского флота. При последнем рассмотрении именно политический характер Кронштадта, его назначение – и отсюда его судьба – быть «акрополем» столицы Октябрьской революции – определяет и методы организации обороны Ленинграда, тактику использования наряду с регулярными войсками и бригады ополчения из рабочих и моряков. Ведь не так давно экипажам Балтийского флота и рабочим Ленинграда уже довелось решать политические задачи в масштабах всей страны.

А пока мне пришло время более внимательно рассмотреть Кронштадт, попытаться с занимаемой мной сейчас передовой позиции рассказать подробно об этой грандиозной осаде во всем ее разнообразии и особенностях. С того места, где я сейчас нахожусь (я стою на вершине одной из 15-метровых деревянных башен, построенных русскими в разных местах для наблюдения за дорогами и лесами в жизненно важной пограничной зоне и близ населенных пунктов)[59], можно было охватить взглядом залив во всю его ширину от берега до берега. Солнце светило ярко под наклоном (в этих широтах оно никогда не поднимается над горизонтом слишком высоко) над бескрайней гладью замерзшего залива, отдающей синевой так, как будто она освещается не сверху, а снизу. Далеко на противоположном берегу залива, у Ораниенбаумского плацдарма, который русские, попавшие в немецкие клещи, обороняют с беспримерным фанатизмом, видно сияние огней, а над всем этим стоит угольно-черное облако жестких, точно очерченных контуров. Слева от меня вдалеке Ленинград, который тоже горит. Немецкая артиллерия нацелена на промышленный Урицкий район, туда, где находится Путиловский завод, который подвергается непрерывным бомбардировкам.

А посередине залива расположен Кронштадт, окутанный легкой матовой дымкой, напоминающей о серебристой дымке белых ночей. Отсюда легко можно различить необычайно яркие красные, желтые, зеленые и синие звездочки сигнальных ракет, то и дело взмывающих с кораблей и с расположенных по периметру обороны Кронштадта искусственных островков, где оборудованы фортификационные сооружения. Они выглядят нереальными, почти призрачными, паря подобно блуждающим огонькам в серебристом тумане раннего утра. Они похожи на бабочек, крылья которых вдруг освещаются в солнечных лучах, а потом снова исчезают в темноте, чтобы через какое-то время вновь всплыть в очередном луче солнца. Эта дымка напоминала мне о ясной летней ночи, прозрачной ночи, когда стоит полная луна, а сама ночь расцвечена слабым сиянием светлячков и мотыльков. Высокие столбы серого дыма, будто огромные деревья, поднимались со всех краев острова Кронштадт (острова Котлин. – Ред.). Время от времени с восточной оконечности острова с берега срывалась и сползала вниз глыба льда, которую освещали оранжевым светом вспышки разрывов тяжелых немецких снарядов, которыми обстреливали колонны русских войск, курсировавшие между Кронштадтом и Ленинградом.

Капитан Леппо передал мне в руки бинокль. И теперь через дымку голубого света, отраженную от замерзшей поверхности моря, передо мной во всех деталях возникли заводские трубы и стальные коробки кораблей, стоявших на якоре в бухте Кронштадта. Они смотрелись очень впечатляюще, эти корабли – целый флот, самый мощный в Советском Союзе, попавший в ледяной и бетонный плен. Они не могли сдвинуться с места, не могли воевать.

Целый флот как будто превратился в камень. Я вижу, как на другой башне зашевелилось что-то темное.

– Что это? – спрашиваю я у капитана Леппо. – Знамя?

– Да, – отвечает мне капитан. – По московскому радио объявили, что это флаг со знаменитого крейсера «Аврора». Он реял на башне здания Адмиралтейства.

Это не морской флаг. Он красного цвета. Это знамя, которое моряки «Авроры» водрузили в октябре 1917 года над царским [Зимним] дворцом[60]. (Красный цвет знамени отсюда не различался. Создавалось впечатление, что он скорее темного, какого-то похоронного цвета. Сейчас подходящий момент напомнить тем, кто, может быть, не знает о политических трениях между коммунистами крайнего толка Ленинграда и Кронштадта и правителями Кремля, о том, что в решающие часы октября 1917 года был момент, когда красный флаг с «Авроры» вызывал страх у самого Ленина.)

Глава 24

Тюрьма кораблей

Напротив Кронштадта, апрель

Вот уже несколько месяцев вокруг Кронштадта продолжается странная битва. Это особенное сражение, движущими силами которого являются, с одной стороны, корабли флота, заключенные в плен морского льда и бетонных глыб, не способные двинуться с места или совершить маневр, и с другой стороны – закаленные сухопутные армии, осадившие эти корабли со всех сторон.

Необычным для этой парадоксальной ситуации является то, что советский Балтийский флот отделен от противника не только зелеными морскими волнами, но и огромными просторами гладкого, холодного, как мрамор, льда, по которому периодически финская пехота, поставленная на лыжи, отваживается совершать вылазки с целью, так сказать, взять на абордаж эти корабли[61].

Представьте себе флот, связанный, парализованный, заключенный в ледяную тюрьму, что окружает его со всех сторон. А потом представьте атаку лыжников на эти захваченные в плен корабли, и тогда у вас появится ясная идея (тем не менее очень далекая от реальности, которая гораздо более трагична, бесконечно более парадоксальна) об этом боестолкновении людей с боевыми кораблями, о борьбе пехоты, вооруженной винтовками и ручными гранатами, против тяжелых морских орудий. В безлунные ночи, освещенные лишь синим отражением льда (лед отражает сам себя, тот свет, что поднимается к нему из самых глубин моря), отряды лыжников проникают через проходы в колючей проволоке и отваживаются доходить до середины залива.

Как-то вечером я стал свидетелем выхода одной из таких штурмовых колонн (честно говоря, термин «колонна» здесь не совсем уместен, так как сразу же после того, как они возникают позади заграждений из колючей проволоки, отряды лыжников рассеиваются во все стороны, делятся на группы по два-три лыжника, которые разбегаются в стороны по бескрайним просторам окаменевших волн). Ничто не может быть более впечатляющим и вместе с тем более пугающим, чем зрелище этих лыжников, устремляющихся в открытое море.

Вдоль кромки этих замерзших волн царит глубокое молчание. А выход разведгрупп, устремившихся вдаль, чтобы атаковать одну из самых укрепленных военно-морских баз в мире[62], вызвал у меня странную ассоциацию с выходом рыбацких лодок под парусом из порта. Женщины, дети и старики на пирсе молча прощаются с лодками, которые, послушные веслам, уходят все дальше от берега. И вот уже там ставят паруса, ловят ветер, и лодки исчезают вдали, плавно скользя по глади моря.

Это было очень похоже на выход моряков, и в замерзшем воздухе, наполненном запахом льда и елей (холодным пронизывающим запахом льда и теплым глубоким ароматом хвои), я почувствовал аромат морских водорослей, холодной воды и рыбьей чешуи.

Примерно через час мы услышали первые ружейные выстрелы. Они доносились откуда-то издалека, от горизонта, который можно было различить во мгле. Над бескрайними просторами ледяной пустыни, будто струи воды из фонтана, взмыли вверх красные и зеленые сигнальные ракеты. Финские разведгруппы вступили в боевой контакт с русскими дозорами, которые здесь, в отличие от участка фронта на Карельском перешейке или у Олонца, между Ладожским и Онежским озерами, состояли не из лыжников-сибиряков, а из моряков Балтийского флота. О, эти странности войны! Моряки спускались с окруженных льдом кораблей и на лыжах продолжали вести войну на море. Иногда они доходили до самого финского (с 1940 г. советского. – Ред.) берега, даже до Териоки. Время от времени ожесточенная перестрелка вспыхивает на острове Гогланд, расположенном к западу от Кронштадта, который финны недавно отбили у русских моряков. Это война отчаянных храбрецов, война, как я уже сказал, людей против боевых кораблей, лыжников с винтовками против стальных башенных орудий калибра 381 мм[63].

Финские лыжники скользят по льду, волокут за собой небольшие сани, на которых везут тяжелые пулеметы и коробки с боеприпасами. На тех же санях они привозят обратно в лагерь своих раненых и убитых товарищей. (У русских моряков и у финских лыжников есть одна общая черта: они не оставляют своих убитых. Прибрежные народы, а финские лыжники почти все относятся к жителям прибрежных районов, еще точнее – к рыбакам, живущим торговлей в Финском и Ботническом заливах, ревностно относятся к павшим. Они знают, что море алчно. Оно пожирает мертвых, оно жадно стремится поглотить их. У рыбаков из финского города Турку и его окрестностей есть народная песня, где море, запертое под слоем льда, кричит и бранится, бьется головой о твердую прозрачную голубую крышу, пока партия рыбаков идет по его замерзшей поверхности с трупом товарища на плечах.)

Однако не следует думать, что битва под Ленинградом сводится только к этим столкновениям дозоров. Борьба, которая сейчас кипит у Кронштадта, представляет собой лишь один из бесчисленных эпизодов этой грандиозной осады. (Когда я перееду на участок фронта у Ладожского озера и у Олонца, к северо-востоку от Ленинграда, я расскажу и о других боях.) Осажденную столицу коммунистической революции сейчас сжимает стальное кольцо. И для того, чтобы исследовать этот район полностью, чтобы узнать все подробности, пришлось бы преодолеть сотни километров, побывать на каждом участке, каждом выступе, каждом передовом посту. Например, невозможно отправиться с Карельского перешейка (где я сейчас нахожусь) на Олонецкий перешеек по Ладожскому озеру. Нужно сначала вернуться в Хельсинки, строго на север, в глубь Финляндии, а затем повернуть на юго-восток; при этом весь путь составит около тысячи километров[64]. Этого примера достаточно, чтобы проиллюстрировать трудности осады на такой обширной территории, против такого огромного города, на местности зимой труднопроходимой из-за снежных заносов, а в летние месяцы – из-за множества озер и болот.

Я уже много раз пытался описать, как выглядит фронт в районе осады, конфигурацию этого колоссального кольца окопов. По форме она выглядит как гигантский четырехугольник, протянувшийся от Олонецкого перешейка между Ладожским и Онежским озерами в сторону Карельского перешейка и от Шлиссельбурга к Петергофу. Оборонительная система Ленинграда выглядит настолько внушительной, насколько это только можно себе представить. Это система специально построенных укреплений и долговременных оборонительных сооружений, некоторые из которых помнят еще царя Петра I Великого. Все это завершено и усилено несколькими мощными шедеврами военно-инженерной мысли: двойной линией бетонных дотов и стальных бронеколпаков, а также всеми самыми современными изобретениями в области оборонительных укреплений[65]. Топографическая конструкция системы явно напоминает о Вобане, и, как пример такого искусства (в чем коммунисты традиционно сильны) превращения современного города в крепость, она явно демонстрирует признаки того, что опирается на опыт Мадрида. (С точки зрения ведения осадной войны опыт Мадрида до сих пор является непревзойденным. И можно было бы посвятить целую главу обсуждению того бесспорного факта, которым является продемонстрированное коммунистами как во время гражданской войны в Испании, так и нынешней кампании в России настоящее мастерство в технике обороны городов даже против армии, оснащенной мощным современным вооружением и техникой. Об этом, безусловно, было бы весьма интересно прочитать. Так как данный факт должен иметь объяснение. И оно вряд ли может быть чисто военным.)

Оборонительная система Ленинграда не могла бы считаться законченной без Кронштадта. Морская база Кронштадт не претерпела радикальных изменений со времен своего создания при Петре I Великом с помощью французских инженеров на основе опыта крупнейших военно-морских баз в самой Франции[66], а также английских морских баз, которые император посетил лично во время своей знаменитой поездки в Англию. Однако в крепости есть и технические новинки, важнейшими из которых являются форты на двух насыпных островах – Тотлебен и Красноармейский[67], а также семи искусственных островах из стали и бетона, что окружают Кронштадт. Эти семь искусственных скал высятся из глубин моря, подобно горделивым башням, подобно изящным доломитовым вершинам. Над морем возвышаются лишь их верхушки, и на расстоянии они напоминают черепах. Такая аналогия приходит не только из-за их внешнего вида, который как раз и копирует черепах, но из того факта, что сам остров Кронштадт[68] по форме является головой гигантской черепахи в окружении островов Тотлебен[69], Красноармейский и остальных семи бетонных черепах. И всю систему обороны Ленинграда также можно сравнить с гигантской черепахой, растянувшейся вдоль восточного побережья Финского залива. Голова, как я говорил, представлена крепостью Кронштадт, и она едва видна над поверхностью моря. Она соединяется с телом длинной шеей, представляющей собой канал, по которому корабли Балтийского флота могут войти в Ленинград даже при отливах.

Плоская серая громада острова Кронштадт в окружении других укрепленных островов, когда я смотрю на него в бинокль, создает у меня впечатление ровной массы без выпуклостей и впадин, без ориентиров, которые привлекают внимание. Но потихоньку я начинаю различать желтые пятна оборонительных сооружений Кронштадта, белые площадки двух аэродромов, расположенных по противоположным краям острова, и темное пятно города, окруженного стальным кольцом оборонительных укреплений, как старинных, так и современных. Время от времени я вижу, как поблескивают на солнце зеленые купола его собора, потрескавшиеся крыши военных складов и ангаров, гигантские стены арсенала, топливные хранилища и бронированные башни просторных подземных бункеров, что раскинулись на всей окружности острова. Высокая трапециевидная стальная громада радиостанции смотрит, как гигантская паутина, в бледное небо. А дальше, за длинным рядом низких крыш, стоят корабли-пленники, корабли Балтийского флота, самого мощного из всех флотов, которыми обладает Советский Союз.

Весь флот, всего примерно 70 больших и малых кораблей, плюс около 60 подводных лодок, собранных на таком ограниченном пространстве, может, на первый взгляд, показаться легкой целью для самолетов Ю-87 «Штука» и тяжелых немецких орудий, установленных на другом берегу Финского залива. Но опыт последней осени, как и опыт нынешней зимы, продемонстрировал, что сам факт сосредоточения на таком узком пространстве может служить лучшим средством для обороны флота. Действительно, были и печальные примеры, от которых не смогло уберечься советское адмиралтейство. Но следует учитывать то, что представляет собой Кронштадт, а именно – гигантскую стальную крепость, значительное количество бронированных орудийных башен и стальных площадок, нашпигованных артиллерией и зенитными пулеметами. Число стволов, устремленных в небо с боевых кораблей, с фортификационных сооружений крепости, с фортов Тотлебен и Красноармейский, а также семи искусственных островов, должно приближаться к десяткам тысяч[70].

Ни один самолет не мог противостоять такой концентрации огня зенитной артиллерии, не подвергая себя смертельной опасности. Сюда следует добавить тот факт, что советское зимнее наступление, пусть оно и оказалось неудачным с точки зрения стратегии, вынудило немецкое военное командование отвести позиции тяжелой артиллерии, тем самым снизив эффективность огня тяжелых орудий, направленного против крепости Кронштадт.

И пусть я не выполнил бы своей задачи, не обратив внимания на чисто военный фактор, определяющий текущее положение, я не хотел бы, чтобы читатель позволил ослепить себя военными аспектами осады Ленинграда и упустил чрезвычайную важность этой осады с политической и социологической точки зрения. Поскольку является фактом то, что любая проблема в России сегодня имеет политическое и социологическое значение в той же степени, как и военное значение.

Как мне известно, никто пока еще не подчеркивал, что на Ленинградском фронте мы стали свидетелями столкновения в Европе двух мировоззрений, являющихся самыми бескомпромиссными, стоящими на самых противоположных позициях. И если Ленинград является оплотом стойкости ленинизма, коммунистического экстремизма, то Финляндия в этом смысле является оплотом лютеранства[71], что воспринимается как нечто более важное, чем просто вопрос веры, чем исторический факт, другими словами, относится скорее к субъективной, чем к объективной реальности. И в этом соответствующие социологические проблемы приобретают фундаментальное значение.

Только сегодня утром я беседовал с одним из финских солдат. Этот человек только что вернулся из патрулирования. Он был спокоен и весел. Морем путь от Териоки до Тотлебена составляет не более шести километров, незначительное расстояние для этих неутомимых лыжников, которые были способны преодолеть за сутки до ста километров. Мы сидели в домике отдыха «Лоттала» подразделения «Лотта-Свярд»[72], укрытом в лесу в окрестностях Териоки. «Лоттала» был полон солдат, которые молча сидели за столом со стаканами, наполненными розовым напитком, чем-то вроде горячего сиропа с приятным вкусом. «Лотты», затянутые в свою серую униформу, ходили вокруг столов с подносами и стаканами. Рядом с нами один из солдат штопал разорванный рукав своего кителя. Многие из его коллег писали, прочие читали. Вдруг в помещение вошел артиллерист с аккордеоном. Он начал наигрывать популярную мелодию, что-то вроде жалобы влюбленного, вызывающую у мужчин чувство одиночества и грусти. Один за другим солдаты начали подпевать мелодии, которую наигрывали на инструменте. Они пели очень мягко, будто не желали нарушать покой этого места в это время. И каким-то образом объединенный хор солдатских голосов заставил грустную мелодию звучать еще проникновеннее и мягче. Грохотали тяжелые орудия кораблей, запертых в лед Кронштадта, и снаряды рвались в глубине леса неподалеку от поселка. Едкий дым от взрывов клубами проникал в помещение всякий раз, когда открывали дверь. Это была простая, но яркая сцена: жизнь «изнутри», наполненная покоем и милосердием. А линия фронта[73] находилась всего в двадцати шагах от нас (достаточно было перейти дорогу, чтобы оказаться в окопах), простреливаемая огнем тяжелых орудий Балтийского флота.

Солдат разговаривал со мной мягко, весело на исковерканном немецком, куда он вставлял непонятные мне финские слова. Он рассказал мне, что те искусственные острова, когда смотришь на них вблизи, действительно напоминают черепах. При малейшем звуке они поднимают головы из-под слоя льда и оглядывают все вокруг зоркими глазами прожекторов, яростными очередями пулеметного огня сметают все живое с замерзшей поверхности моря. Он рассказал мне и о том, что русские моряки храбры, но «чересчур озабочены техническими деталями». (Вероятно, он имел в виду, что им мешает их техническая специализация. Тот финский солдат был рабочим, и у него вызывали естественный интерес вопросы технического порядка, такие, как то, что и ему самому мешает профессия рабочего, в то время как он вынужден выполнять совсем не свойственные для нее задачи.) Они идут по льду, по безграничному ледяному пространству, так, как будто все еще находятся на стальной палубе линкора. Кажется, что их больше заботит то, как бы не помешать действиям своих орудий и всей сложной корабельной автоматики. Они слишком слились со своим кораблем, чтобы овладеть войной дозорных отрядов на морской поверхности. Такая война предполагает максимум личной инициативы. Это не только война движения в полном смысле этого слова, война маневров, но и война, требующая максимального умения работать в команде.

Солдат, с которым я беседовал, был молодым человеком примерно тридцати лет. До войны он работал на целлюлозной фабрике в городе Хямеанлинна, во внутренней части страны на юге Финляндии. (Я обнаружил в его речи, жестах, в спокойном, суровом выражении лица, честном, прямом взгляде то особое качество, что характеризует всех финнов, к какому бы классу общества они ни принадлежали: качество, отражающее блестящие традиции самоуправления, социальной организации и технического прогресса.) Когда он говорил о рабочих и солдатах в СССР, его голос дрожал от той ярости, жалости зрелого мужчины, будто он презирал своих противников за то, что те провозгласили себя коммунистами, за то, что слепо приняли доктрины Маркса и Ленина и в то же время не сумели правильно оценить все преимущества, которые завоевал для себя финский народ путем совершенствования своей общественной организации.

– Финляндия, – говорил он, – это не народ капиталистов. Это нация рабочих.

Как всегда, для него, как и для любого финского рабочего, проблема заключалась в сознании, в общественном сознании. И когда я говорил с тем солдатом в «Лоттале» в Териоки, я впервые осознал, в чем причина войны Финляндии против СССР: в сознании ее народа, что они борются за то, чтобы не только защитить свою национальную территорию[74], но и достижения своего общества, организацию труда, достоинство и свободу рабочих[75].

Чуть позже мы вышли из домика и начали прогуливаться вдоль берега. Через несколько сот метров за заграждениями из колючей проволоки произошло еще одно ночное столкновение дозоров. Мы отправились к месту схватки, осторожно прокладывая себе дорогу между деревянными колышками, обозначавшими границы минных полей. На льду беспорядочно лежали оружие, сломанные лыжи, шапки, капюшоны и меховые рукавицы – все, что осталось от двадцати матросов из Кронштадта[76], которые, может быть, заблудились во время непогоды, или, возможно, обманулись в надежде захватить врасплох финских часовых. Я поднял шапку русского моряка с двумя синими лентами, свисающими сзади. Лента, с названием корабля, была снята, несомненно, самим матросом перед тем, как отправиться в патрулирование. Какую грусть вызывали эти жалкие останки, найденные на замерзшей поверхности моря. Они были похожи на останки потерпевшего крушение в арктической экспедиции корабля, выброшенные через много лет на покрытый льдом полярный берег: неожиданные трагические свидетели катастрофы, случившейся много лет назад.

Когда мы шли обратно, пошел снег. Вскоре пейзаж вокруг потемнел. В мягком свете, отраженном от снега, были отчетливо видны, будто под увеличительным стеклом, малейшие детали, самые мелкие предметы, даже царапины на снегу. (Потерянный ботинок, сломанная лыжа, коробок спичек с серпом и молотом на этикетке, отпечаток лапландской обуви, скомканный бинт, почерневший от крови (видимо, рана была получена при пересечении колючей проволоки). А на берегу у своего оружия – пулеметчик, куривший с видимым удовольствием с полуоткрытыми глазами, оскаленными зубами и перекошенным ртом.) Обгоняя нас по дороге, нам с улыбкой приветственно махали руками солдаты подразделения лыжников sissit. Через залив доносился приглушенный грохот тяжелых морских орудий Кронштадта. Постепенно темп обстрела нарастал, а звук разрывов становился все ближе. Теперь снаряды начали падать то там, то здесь, в лесу, что лежал вокруг Териоки. Воздух трепетал, а голоса орудий из Кронштадта как будто произносили секретные, таинственные слова, пытаясь сообщить нам что-то свое, бесконечно нежное и чистое.

Глава 25

Кровь рабочих

Белоостров, апрель

Поздно вечером я вернулся из Териоки в Александровку и отправился спать в домик, где располагался штаб войск на этом участке фронта, когда вдруг со стороны Ленинграда послышался глухой грохот яростного артиллерийского обстрела. Было два часа ночи. Я вскочил со своей походной кровати и вышел наружу.

Непогода с сильным ветром прошла, небо снова было чистым, и первые лучи лунного снега упали на широкие леса Карелии, на сияющий снежный ковер. Все небо над юго-западными пригородами города сияло яркими огнями. Особенно активно обстреливался район близ Урицка[77], где расположен Путиловский завод (с 1934 г. Кировский), Металлургический институт имени 25 октября и завод имени Ворошилова. Из окопов за Александровкой проходящий по берегу моря участок фронта[78] под Териоки, расположенный правее от нас, прямо напротив Кронштадта (отсюда до него всего несколько километров птичьего полета), не был виден, так как его скрывала небольшая возвышенность, на которой стояли жилые дома Александровки. Но небо над городом было насыщенного медного цвета, испещренное длинными черными вертикальными полосами – несомненно, это были столбы дыма.

Дальнобойная артиллерия Балтийского флота (в ее громком хоре явственно слышались голоса тяжелых орудий двух больших советских линкоров – «Марат» и «Октябрьская революция») яростно отвечала на огонь немецких тяжелых орудий. И этот хор с каждой минутой становился все более интенсивным и ожесточенным. На небе цвета расплавленной меди ясно были видны купола церкви в Александровке. Это был величественный вид, он впечатлял той дикой, обнаженной жестокой красотой, которая становилась еще более явной на фоне глубокого молчания, повисшего над финскими окопами, что являло яркий контраст общей картине.

Солдаты бесшумно двигались вокруг меня, переговариваясь между собой тихими голосами. Я слышал только легкое шуршание лыж, скользивших по снегу, ржание укрытых в лесу лошадей, резкий лязг затворов – финские солдаты заряжали свое оружие в готовности моментально открыть заградительный огонь, если противник бросится в атаку. Но советские позиции в нескольких сотнях шагов перед нами тоже погрузились в глубокое молчание.

Ни одного голоса, ни одного винтовочного выстрела не нарушали этот застывший покой. Не было слышно даже той причудливой смеси шумов, резких металлических звуков (лязг ружейных прикладов о консервные банки, коробки с патронами или другие предметы из железа), которые говорят о беспокойстве, напряженном ожидании, последних приготовлениях к броску вперед.

Несомненно, советские солдаты в этот момент тоже смотрели из окопов назад, на город, пристально наблюдая за ужасающим зрелищем бомбардировки. Время от времени над районом Кировского завода поднимались ввысь облака красных сполохов, похожие на гигантские стаи светлячков, и иногда высоко в небо вдруг вздымались столбы дыма, чтобы сразу же, через мгновение, упасть обратно, как огромные потоки воды.

Обстрел города даже приблизительно нельзя ни с чем спутать, такое влияние он оказывал на всех, кто находится в окопах. Несмотря на то что городская застройка представляет собой мертвую инертную массу, бомбардировка, как кажется, способна насильно вдохнуть в нее грозную жизнь. Грохот разрывов внутри стен многоэтажных зданий и небольших особняков, на улицах, на опустевших площадях отдавался эхом и непрекращающимся пронзительным ужасающим воем. Можно подумать, что это кричали от страха сами дома, извиваясь в странном танце посреди огня, прежде чем наконец обрушиться в виде объятых пламенем развалин.

В пассаже, описывающем якобы характерные черты Каструччио Кастракане, синьора Лукки, появившемся почти в конце книги Макиавелли «Жизнь Каструччио», есть образ, который позднее приписывался Пиранделло. Это образ «домов, что должны от ужаса броситься прочь из дверей, если они почувствуют приближение неминуемого землетрясения». В моем все еще дремлющем сознании, находящемся во власти увиденного, вид зданий и заводов района близ Урицка, людей, выскакивающих в панике из дверей – полуобнаженных, с волосами, которые треплет ураган дыма и тлеющих углей, застывшими глазами, распахнутыми ртами и руками, прижатыми ко лбу, посреди грохота взрывов, пурпурных отражений пламени, наложился на вид русских солдат, неподвижно застывших в своих окопах в нескольких сотнях шагов от нашей передовой, лицами к подвергающемуся ужасной пытке городу.

Для нас и тех, кто оказался в плену огромной клетки осады, для тех, кто, подобно нам, мог наблюдать за трагедией со стороны, агония Ленинграда была не больше чем просто ужасным зрелищем. Просто зрелищем и ничем иным. Трагедия города была так велика и принимала настолько сверхчеловеческий размах, что каждый чувствовал, что он не может никак участвовать в ней, разве что наблюдать за ее ходом собственными глазами. Не было чувств христианина, не было жалости, сопереживания, достаточно большого и глубокого, чтобы осознать ее масштабы. Она приобретала характер некоторых сцен из Эсхила или Шекспира: перед зрителем представали сцены, ужасающие настолько, что они казались выходящими за пределы сферы природы или человечества, чуждыми самой истории человеческих отношений.

И крайне необычно было то, как коммунисты, которые напрямую участвовали в этой трагедии, которые жили в ней, оказались способны соотносить ее с нормальным человеческим опытом, с положениями своей доктрины, своей логики, со своими жизнями. Ведь из заявлений всех пленных и перебежчиков (а среди них было некоторое количество испанских коммунистов, которые после краха красной Испании бежали в Россию, а несколько дней назад попали в плен на этом участке фронта) можно было выделить один неоспоримый факт: трагедия Ленинграда, с точки зрения коммуниста, являлась абсолютно естественным и логичным эпизодом классовой борьбы, в которой все с жесткой решимостью играли свою роль, не испытывая при этом ни малейшего чувства отвращения.

Меня всегда очень интересовал созданный коммунизмом тип человека. Во время своей поездки в Советскую Россию меня больше всего поразили не социальные и общественные достижения, не столько внешняя сторона этого коллективного общества, а его внутренние духовные качества, новый «тип человека», «человека-машины», эволюционировавшего за двадцать лет марксистской дисциплины, движения стахановцев, суровости ленинизма. Меня поразила моральная жестокость коммунистов, их чрезмерная увлеченность теорией, их пренебрежение болью и смертью. (Разумеется, я говорю о подлинных и последовательных коммунистах, а не о том многочисленном классе партийных и профсоюзных функционеров, государственных служащих, сотрудниках промышленных и сельскохозяйственных предприятий, которых тоже много живет в России и которые под маской новых названий, новых методов прячут собственные слабости, эгоизм, крючкотворство – словом, все то, что характеризуется словом «обломовщина» или термином «мелкая буржуазия».)

– Моей жизненной целью является борьба с обломовщиной, – писал Ленин.

Обломов является героем знаменитого романа Гончарова и воплощает в себе лень, праздность, фатализм русского буржуа (скорее вырождающегося дворянства. – Ред.), – словом, все те качества, которые и являются синонимом слова «обломовщина». Коммунисты, обороняющие Ленинград, явно сделаны из совсем другого материала, отличного от многочисленных «обломовых» в их партии и государстве. По большей части они экстремисты и фанатики. Европейские народы могут лишь приблизительно представлять себе то, как далеко может простираться неиссякаемый фанатизм настоящих коммунистов.

За несколько последних дней бригады ополчения из рабочих и моряков буквально истекли кровью в нескольких отчаянных контрнаступлениях на немецком участке фронта, который протянулся от Шлиссельбурга до Петергофа[79]. Обстрелы, окрашивавшие небо над городом в медный цвет, являлись результатом создаваемого немецкой артиллерией заградительного огня, предназначенного для того, чтобы отрезать штурмовые подразделения рабочих от их тылов. Шла по-настоящему яростная битва, и потери советской стороны в ней были просто ужасающие. Бригады ополчения старались прорвать стальное кольцо блокады любой ценой, или, по крайней мере, они надеялись измотать немецкие войска и тем самым задержать их весеннее наступление. Большая часть атакующих войск была представлена регулярными подразделениями Красной армии, но ядро штурмовых частей состояло из рабочих и моряков. Это была настоящая бойня специалистов, стахановцев, технического состава – элиты рабочего класса Советской России.

Если представить себе тот настойчивый изнурительный труд, жертвы и лишения, годы и годы технического отбора, что требуются для того, чтобы превратить простого крестьянина, разнорабочего на стройке, любого трудящегося, занятого неквалифицированным трудом, в искусного мастера, специалиста, «технического специалиста» в истинном современном значении этого слова, то можно прийти в ужас при мысли об этой массовой бойне рабочих, лучших рабочих в СССР. Столицей революции, советской «горной вершиной», международной «коммуной» является не Москва, а Ленинград. И именно здесь, в Ленинграде, более, чем на любом другом участке протяженного русского фронта, сражаются и погибают рабочие, защищая революцию.

Глава 26

Могила в пригороде Ленинграда

Куоккала, напротив Кронштадта, апрель

В прошлом году, во время югославской кампании, я провел Пасху среди турецких жителей острова Ада-Кале, расположенного посреди Дуная, куда я отправился, чтобы стать свидетелем того, как будут взламывать «Железные ворота». Немецкие штурмовые подразделения переправились через реку и штурмом овладели сербским берегом; а я остался на острове в ожидании катера, который должен был отвезти меня на румынский берег. Стоял теплый и яркий воскресный день, но мое сердце было наполнено печалью, пока я бродил среди толп простых турок, вдоль по улице, где стоял тяжелый запах рахат-лукума, доносившийся из окон жалких маленьких кондитерских, смешиваясь с тонким ароматом легкого табака, что в восточных странах известен под названием «борода султана». В то военное время на острове Ада-Кале было трудно с продовольствием, и мне пришлось довольствоваться двумя ломтиками рахат-лукума и парой чашечек кофе.

В этом году, напротив, я провожу Пасху среди финских солдат, дислоцированных в окопах у Териоки[80], Келломяки[81] и Куоккала[82], на участке берега напротив Кронштадта. И впервые после моего прибытия на фронт под Ленинградом небо было абсолютно ясным. Ни единого облачка, ни малейшей тени тумана, который омрачил бы это безграничное пространство синего глянца.

Ночь я провел на вилле (даче), где разместился штаб войск, действовавших у Келломяки, которая до революции принадлежала одной из знатных петербургских семей. В отличие от большинства вилл, что украшают это элегантное место, это здание было построено не из дерева, не из ели или сосны, а из камня и кирпича. Внутри дом оказался украшен теми роскошными, причудливыми, фривольными и вместе с тем комическими безвкусными картинами, что характерны для русских домов второй половины ХIХ столетия. И этот дурной вкус, в отличие от Италии, Франции или Германии, так и не претерпел изменений и в начале нынешнего ХХ века. Оставшись неизменным, остановившись в своем развитии на переломе эпох, он ни на йоту не сделал уступок пришедшей позднее моде на утонченный и чуть кокетливый «цветочный» стиль. Стены, отделанные под мрамор, оштукатуренные колонны с позолоченными капителями, огромные, необычно высокие камины белой майолики с барельефами в стиле неоклассицизма (Минервы в золоченых шлемах, двуглавые орлы, короны с вычурными монограммами, зеленые и синие глазурные гербы и обнаженные ангелы, выглядевшие так, что я бы назвал их по-русски «беспартийными», то есть «политически нейтральными») – все это навеяло на меня такой сладкий сон, какого у меня не было с конца февраля.

В ту ночь, после страшного дня на фронте под Александровкой, я чувствовал себя смертельно уставшим после того, как сопровождал туда моего друга графа де Фокса, испанского посла в Хельсинки, прибывшего на фронт, чтобы побеседовать с группой испанских красных, захваченных в плен финнами. Для нас подготовили постели, где мы спали рядом, на зеленом сукне бильярдного стола с огромными спиральными ножками, напоминавшими купола церкви Василия Блаженного[83] на Красной площади в Москве. Вытянувшись рядом с испанским послом, я позволил своим мыслям сосредоточиться на тех Минервах, на орлах, гербах, золоченых капителях и на счастливой и трагической жизни царской знати.

Усадьба, в которой развернулся штаб участка фронта под Келломяки, находится едва ли не в паре сотен шагов от линии фронта. Всю ночь здесь, подобно хору лягушек Аристофана, исполняли длинные арии пулеметные очереди; советские разведдозоры тщетно пробовали на прочность финские позиции на нескольких участках; периодически летели в направлении на Куоккалу снаряды пушек из форта Тотлебен. Но ни стрекотанье пулеметов, ни грохот артиллерии среднего калибра так и не смог пробудить нас от сна. Примерно в семь часов утра мы проснулись под радостные крики на финском языке: пожелания «счастливой Пасхи», которыми обменивались друг с другом офицеры финского штаба. Майор Л., которого все называли уменьшительным именем «Виппа», пришел поздравить нас и пожелать всего хорошего, не забыв прихватить с собой два больших стакана с коньяком. В наших головах все уже плыло, когда в сопровождении капитана Леппо и лейтенантов Свардстрема и Курьенсаари мы отправились в Куоккалу, чтобы «пожелать хорошей Пасхи старине Репину». (Граф де Фокса является поэтом в самом утонченном смысле этого слова, человеком высочайшей культуры, и он очень хорошо понял, что я хотел сказать этой фразой «пожелать старине Репину хорошей Пасхи».)

Мы отправились вдоль берега моря пешком, следуя вдоль линии траншей. Около небольшого домика, наполовину закопанного во льду, солдаты, раздевшись по пояс, брились перед небольшими зеркальцами, свисавшими с веток деревьев или закрепленными на противотанковых орудиях. Когда мы проходили мимо, они поворачивали в нашу сторону намыленные лица и тоже поздравляли нас с Пасхой. Вдоль льда у колючей проволоки с лаем бегали стаи собак c всклокоченной серой шерстью, принадлежавших лыжникам или артиллеристам. А из печных труб уже поднимались в небо столбы дыма, ставя солдат в известность, что их чай уже готов. Таким был этот пасхальный день, ясный и излучающий радость. И радость была повсеместной; солнце искрилось на плитах льда, сковавших море, на медных ящиках с зенитными снарядами, на стволах пулеметов. В ясном голубом небе на расстоянии послышался гул, и клубы белого дыма разрывов зенитных снарядов обозначили курс трех советских самолетов, крылья которых блестели серебром в солнечных лучах. Даже чувство опасности, даже атмосфера войны, казалось, растаяла в теплых лучах весеннего солнца.

После полутора часов ходьбы мы вышли к Куоккале, знаменитому приморскому курорту, где любили отдыхать представители русского искусства поколения Тургенева, Чайковского, Чехова и Андреева. Мне сказали, что на земле у своей усадьбы здесь похоронен Репин, один из величайших русских художников. Капитан Леппо, который был знаком с Репиным при его жизни, пообещал отвести меня туда, чтобы я мог пожелать «старому доброму Илье Ефимовичу» счастливой Пасхи. Время от времени полезно открыть окно в гладкой непроницаемой стене войны и сквозь нее бросить взгляд на потайное место в чистом, прозрачном мире, который каждый из нас носит с собой. Хорошо открыть такое окно, даже если оно смотрит на могилу, даже если оно выводит нас в мир мертвых. Посреди этой жестокой бескомпромиссной войны разных обществ я чувствовал, что, если я проведу один час в обществе Репина, этого великого человека, что лежит сейчас в своей могиле в пределах дальности огня пушек Кронштадта, я отдам долг не столько ему, сколько себе самому.

Вилла Репина («Пенаты») стоит всего в нескольких шагах от берега моря посреди большого парка из черных елей, сосен с медного цвета стволами и серебристых берез. Эта лесная посадка выполнена в том странном русском стиле самого начала века и дает представление о том, как Бакст обустраивал балетные вечера Дягилева: огромный дом, полный ковров, резных колонн, ниш и острых углов, с громадными окнами в форме подковы, с балконами, врезанными во внешние стены. Крыша увенчана не обычным в таких случаях сводом, а изящной пирамидой из стволов деревьев. Старохристианский «ортодоксальный», или «православный», как называют его русские, стиль. И это дом, где царит редкий, причудливый дух, дом художника, но художника русского, неразрывно связанного со своим временем и предназначением своего поколения. Во время своей короткой оккупации (перед окончательным возвращением в июне 1944 г. – Ред.) Куоккалы в 1940–1941 годах большевики прикрепили на фасаде деревянную табличку, на которой буквами огненного цвета был написан следующий эпиграф: «В этом доме жил Илья Ефимович Репин, великий русский художник. Родился в 1844 г., умер в 1930 г.». Мы вошли внутрь. И сразу же, как только вошли в зал, нас приветствовало его странное внутреннее убранство, приоткрыв перед нашим взглядом все мельчайшие детали, продемонстрировав тонкость и эксцентричность элегантного декора, резные деревянные рамки на окнах и дверях, белую майолику массивного камина. Из зала мы прошли в комнату, залитую светом просторных окон, где под бронзовыми канделябрами с раскрашенными фарфоровыми шарами ламп стоял стол с массивными ножками, стилизованными под львиные лапы с полным набором когтей – печальный и торжественный вид. Высохшие, превратившиеся в лохмотья шторы все еще висели на окнах, пыльные остатки протертых выцветших персидских ковров все еще покрывали полы. В углу комнаты стул с круглым сиденьем и изящными тонкими ножками. Ножки по форме напоминали человеческие, они были похожи на ноги женщины. (Вся эта причудливая мебель произвела на меня огромное впечатление. Несмотря на возраст, она напомнила мне сюрреалистическую мебель Сальвадора Дали, скульптуры Джакометти, пластичные творения Архипенко, его столы и стулья с женскими ножками, спинки кресел, украшенные изгибами юных бюстов, кресла, стилизованные под сидящих девушек, что характеризуют – я не сказал бы, что украшают – обстановку Хуго для Cocteau’s Orphee, интерьера жилищ художников-сюрреалистов, которые изображены на фотографиях Макса Эрнста. Эти черты сюрреализма, позаимствованные последним у европейских художников конца века, последних лет правления королевы Виктории, драгоценных творений века Фальера, Д’Аннунцио и Анри Лорана, представляют собой наследие, мимо которого не может пройти даже Сальвадор Дали. И мне было особенно приятно найти все это, все эти архетипы самых эксцентричных фрейдистских форм современной сюрреалистической мебельной обстановки, в доме Репина, находившемся в окрестностях Ленинграда, на расстоянии выстрела орудий Кронштадта.)

Илья Ефимович Репин был, несомненно, одним из величайших русских художников. Это правда, что, по сравнению с западным изобразительным искусством, искусство Репина ценно больше своими традициями, чем художественным значением. Ведь оно все же принадлежит к веку Толстого, Достоевского и Мусоргского и, можно сказать, с парижской экстравагантностью зовет к жизни, даже в подражании Гойе, своей совершенной элегантностью передает дух и настроение того времени с его полутонами горькой, жестокой печали. Я вспомнил об этом, когда стоял перед картинами Репина в художественных галереях Москвы и Ленинграда. Я был удивлен, почти опечален отраженной на этих картинах озабоченностью исключительно своим временем, судьбами своего поколения и своих соотечественников. Мне казалось, что в его творчестве заранее отразилась трагедия России, что в своих картинах он уже решил, возможно слишком легко, самые сложные и самые драматические проблемы своего века и века, что последует за ним. Я бы описывал этого художника как своего рода Кайзерлинга, своего рода Бердяева в живописи.

Возможно, его величие, самое настоящее проявление его характера и его таланта, состоит в факте наличия явной моральной легкости. (И все же для него, как для многих других, в том числе, например, Леонида Андреева, коммунистическая революция октября 1917 года и крах империи, и все великие страдания соотечественников стали самым тяжелым ударом, как внезапное грубое пробуждение. Кажется, что до этого Репин ничего не понимал в предназначении своего поколения. Он бежал из Санкт-Петербурга и укрылся в Куоккале, находившейся на финской территории[84], всего в двух или трех километрах от новой русской границы, где всего два месяца назад искал убежища Ленин, спасаясь от полиции Керенского. Репину никогда не суждено было больше вернуться к своему народу. Но он не мог найти в своем сердце силы, чтобы оторвать себя от него окончательно. В конце концов здесь он и умер в своем деревянном доме, а теперь спит в тени деревьев, растущих в его парке, и до этого места могут долетать снаряды советских батарей с форта Тотлебена.)

Мы вошли в большой зал и замерли напротив высокого запыленного зеркала. Ничто не могло выглядеть более впечатляюще, чем это мертвое зеркало, стоявшее невредимым в большом холодном как лед зале. На стекле, поверхность которого с годами покрылась пятнами и помутнела, были нарисованы многочисленные тонкие и бледные цветы, розового, желтого, зеленого и пурпурного цвета. Эти призрачные цветы (неудивительно, что мне сразу припомнился «Призрак Розы») являются творением рук самого Репина. И в этот час, в этом месте и при данных обстоятельствах они волшебным образом вызывали в памяти ассоциации, что тоже весьма необычно.

Я занял позицию сбоку от зеркала, сев на низкий просторный диван без спинки и без подлокотников, стоявший под зеркалом у лестницы. Отсюда мне была видна комната, под наклоном отражавшаяся в мутном стекле за бледными призрачными тенями цветов. Мне была видна масляная лампа, свисавшая с потолка, большой камин с майоликой, украшенной зеленой и синей глазурной росписью, изображавшей картины истории, стол, задуманный и сделанный самим Репиным (круглый стол с колесом по центру, которое вращается от самого легкого прикосновения к нему), мебель, украшенную причудливыми цветочными узорами, выцветшие потертые ковры и из окон – деревья парка, желтые пятна солнечного света, сияющего сквозь прозрачную белизну снега, бледное небо, напоминающее пергамент светло-синего оттенка. Я видел, как из дальнего конца комнаты, с наполовину скрытой в тени стены, медленно возникает, будто из голубого праха античной ночи, голова Эзопа, написанная Веласкесом, оригинал которой висит в музее Прадо в Мадриде.

Потом мы поднялись по деревянной лестнице на верхний этаж и попали в мастерскую Репина. В холодном ярком свете солнца, лившегося сквозь портьеры, я увидел две гипсовые посмертные маски на полочках посередине стены. В одной из них я узнал маску Петра Великого с его бычьим взглядом, торчащими усами, толстыми губами, грубым носом, упрямым покатым лбом. Кому принадлежала вторая, я не смог определить; возможно, я ошибаюсь, но я посчитал, что она принадлежит Гоголю. Почти скрытая за массивным камином, украшенным майоликой, примостившись между камином и стеной, застыла гипсовая статуя. Она была похожа на статую молодой женщины работы Павла Трубецкого. С длинными рукавами, с роскошной прической, с характерным жестом рук, прижатых к щекам, формой плеч, знатным, слегка наморщенным лбом, – с той миланской утонченностью, присущей раннему Трубецкому. Волшебное присутствие женщины в пустом доме, оказавшейся на шаткой грани между войной и миром, вдруг растрогало меня. (Это загадочное присутствие женщины – образа женщины с таинственным непроизносимым именем.)

На несколько минут я остался в студии художника в одиночестве. В этом ясном холодном свете я старался ступать медленно и осторожно, будто с закрытыми глазами. (Война слегка коснулась оконных стекол; ее отзвуки в них похожи на приглушенный барабанный грохот или на грохочущие где-то далеко раскаты грома.) В этих опустевших стенах все еще царили тишина и порядок; это отражение духа великого художника, наложившего свой неизгладимый отпечаток на неодушевленные предметы, на все эти сделанные человеческими руками вещи. Время от времени мертвая тишина оживала, нарушенная звуком, голосом, скрипом.

Вскоре меня начала беспокоить эта странная гнетущая тишина. Молчание будто хранило в себе тайну, несло угрозу.

Я прислонился лбом к оконному стеклу и стал пристально разглядывать береговую линию Кронштадта, высокую и белую, похожую на скалы Дувра, на величественные зеленые купола собора, нефтехранилище, на дым, который шел от арсенала. Вон там находится форт Тотлебен (Первомайский), очень близко, чуть слева от меня, его крутые стены, будто гигантское решето, изобилуют амбразурами казематов. Вот снова с резким, коротким шипяще-свистящим звуком, под острыми как бритва лучами солнечного света, отраженными от плит морского льда, падают снаряды где-то в глубине леса в пригородах Куоккалы. Звук разрывов слышится мягко, будто морская волна среди стволов деревьев. Вдоль дороги движутся караваны саней, группы лыжников. От края белого камина отрывается и падает кусок штукатурки. Он с грохотом бьет по деревянному полу. Постепенно, кусочек за кусочком, дом Репина умирает.

Я уже почти выбежал наружу из мастерской, когда понял, что смотрю на террасу, где Репин обычно спал. Это было «спальней» художника: открытая веранда, окруженная балюстрадой изогнутых деревянных перил. За всю свою жизнь, за 86 лет своего существования, Репин никогда не спал в закрытом помещении. Даже во время поездок – в Берлин, в Париж, в Вену – он обычно выносил постель на балкон. В самый разгар русской зимы, с ее температурами от 20 до 40 градусов ниже нуля, он предпочитал спать на открытом воздухе на грубой кушетке, которая была не кроватью в полном смысле этого слова, а чем-то вроде дивана. Можно сказать, он спал, ложась на краю горизонта. Он боялся закрытых пространств, испытывал страх быть запертым. (Это, как оказалось, типичная русская фобия. Русские люди похожи на птиц, которые проглотили свою клетку. Их извечное стремление бежать, страх быть запертыми явно противоречат их любви жить как в тюрьме. Они страстно желают изрыгнуть из себя тюрьму, что находится внутри их, а не убежать от нее. Это и есть тот конфликт, который скрывает в себе «широкая натура», то есть душа русского человека.)

Я услышал, как из парка меня зовет граф де Фокса.

– Давайте пойдем посмотрим на могилу Репина! – кричит он.

Мы направились в гущу деревьев, утопая по колено в снегу. Могила должна быть где-то здесь, и ее, наверное, венчает большой деревянный крест. Несколько минут мы блуждали по парку и не могли найти ни следа от нее. Наконец я увидел в самом дальнем конце парка какой-то просвет, а затем нашел что-то, похожее на могильную насыпь. Без сомнений, это и была могила. Креста уже не было: большевики сняли его, и, как диктовали им собственные обычаи, они воздвигли над насыпью деревянный столбик, на котором огненными буквами были написаны имя художника, год его рождения – 1844 – и год его смерти – 1930. Казалось, он умер сто лет назад, настолько легендарным был его мир, настолько далеким кажется время, в которое он жил. Он был современником выдающихся умов XIX века. Он пережил Толстого, Достоевского, Тургенева, Мусоргского. Он пережил даже самого себя. Он умер в чужой стране, в изгнании, совсем недалеко от родины, от своего времени, от своего мира. (Настоящая могила художника, как мне кажется, находится не здесь, среди деревьев этого парка, под деревянным столбиком, поставленным большевиками. Он похоронен внутри зеркала, трагического зеркала, затуманенного и потемневшего от времени, под бледными тенями цветов, которые он нарисовал в юности, под спектром света, который обозначали те цветы.)

Мы стоим у занесенного снегом могильного холмика, опустив головы, и я громко зову Репина, я поздравляю его на русском языке с Пасхой: «Христос воскресе!» И де Фокса отвечает тихим голосом: «Воистину воскресе!» Где-то за деревьями звучит гром орудийного выстрела, а с окраин Куоккалы доносится приглушенная дробь пулеметной очереди. И ни одного человеческого голоса, чтобы развеять молчание над этой могилой.

Мы поворачиваем обратно, и я снова вхожу в опустевший дом, снова взбираюсь вверх по извилистой лестнице, открываю десять, а может быть, и двадцать дверей, блуждаю в этом лабиринте голых комнат и коридоров. Все колебания, все беспокойство русской души – в этом доме, который подобен коробке с сюрпризами. Я чувствую, что в любой момент, как только я толкну дверь, открывая, невидимая пружина выдаст мне в ответ перезвон колокольчиков. Дом будто бы специально создан для волшебных розыгрышей, для привлечения призраков и их незримого присутствия.

Я ненадолго присел на диван, который стоит напротив зеркала. И вдруг на полу, между диваном и стеной, мой взгляд наткнулся на кучку маленьких свертков из какого-то черного материала. Это были старые фотографические негативы. Один за другим я разворачивал маленькие пыльные свертки. И вот Репин уже передо мной во плоти: я вижу, как он возникает, высокий, худой, элегантный, из тонкого черного глянца пленки. Вот он в Санкт-Петербурге, вот – в Париже, вот в Куоккале. Вот он стоит у Трокадеро. А вот он застыл у греческой амфоры в парке, спроектированном Ленотром. Здесь он едет в санях по улицам Куоккалы. А на этом снимке он стоит у дверей своего дома. А вон та грациозная фигурка женщины рядом с ним – несомненно, это дорогая спутница его жизни, его изгнания. Эти изображения из прошлого мира, эти пришельцы из потустороннего мира очень меня обеспокоили, наполнили меня чем-то похожим на мистический страх. Все это походило на воскрешение Репина из мертвых при моем нечаянном свидетельстве. Пока я разглядывал эти фотографии, его присутствие, до сих пор незримое, стало вдруг живым и конкретным, приобрело человеческие формы.

Я закрыл глаза, но даже и тогда мне слышались шаги в доме. Легкая, мягкая, почти воздушная, будто ласкающая, поступь. Наверное, так и ступают умершие по своим опустевшим домам.

Глава 27

Ангелы, люди и звери в лесах у Ладожского озера

Лес у Райккола, северо-восточнее Ленинграда, апрель

С тех пор как я прибыл сюда, на юго-западный берег Ладожского озера, расположенного на северо-восточной оконечности Карельского перешейка, то есть, можно сказать, на самый левый фланг фронта блокады, я чувствую себя так, будто прибыл в эти места, чтобы атаковать защитников Ленинграда с тыла.

Ведь конец этой длинной линии окопов, протянувшихся от могучего Ладожского озера, самого крупного из европейских озер (русские называют его «Европейским Каспием»), на запад к Александровке и Териоки, и заканчивающихся напротив Кронштадта, находится гораздо глубже, гораздо дальше на восток, чем остальная линия фронта[85]; поэтому можно с полным основанием заявлять, что он нависает над осажденным городом с тыла.

На самом деле окопы под Белоостровом, Александровкой и Териоки нависают над западными пригородами Ленинграда, то есть районом, который русские зовут Островами, пригородами Васильевского острова и Кировского района, окраиной Петровского пригорода (который прежде являлся частью отдельного города, основанного Петром I Великим), кварталом Декабристов и Ленинградским портом, что расположен в устье Большой Невы, самого крупного, южного из трех рукавов великой реки. Отсюда, из окопов на Ладожском озере, и из леса у Райккола, виден Выборгский район (тот самый, где прятался Ленин незадолго до Октябрьской революции) и далее – обширное пространство пустующей территории, примыкающей к Красногвардейскому району, Пискаревка, Рыбацкая, расположенная близ Большой Охты, Парголово и Шувалово, которые незаметно переходят в леса и болота, что лежат к востоку от города.

Если промышленные пригороды юго-запада, где расположены несколько самых крупных и важных сталелитейных (и машиностроительных) предприятий во всем Советском Союзе, населены большими массами рабочих, то северные районы имеют смешанное население, состоящее по большей части из беднейших его слоев – неквалифицированных рабочих, огородников, торгующих на рынках, рыбаков и ремесленников. Я хорошо знаком с этими северными районами, так как бывал там несколько раз, когда занимался написанием первых глав своей книги «Техника государственного переворота» и делал наброски к своему «Добряку Ленину».

Тот небольшой домик в Выборгском районе, где Ленин, скрываясь, прожил несколько дней в октябре 1917 года, как раз накануне коммунистического восстания (он только что вернулся из Финляндии, из Куоккалы и Разлива, где после ареста Троцкого и других вождей неудавшегося июльского восстания вместе с Зиновьевым провел летние месяцы в скрытом в лесу на берегу небольшого озера в Разливе шалаше), представлял собой скромное строение из дерева и серого кирпича, типичный домик представителей рабочего класса, окруженный небольшим садиком, заросшим сорной травой. В нем всего несколько комнат – маленьких голых помещений с побеленными стенами. Я помню, что в том домике я впервые видел висевшую на стене фотографию Ленина в массивной деревянной рамке, на которой он изображен переодетым в одежду рабочего. На том действительно впечатляющем портрете, который фигурирует среди иллюстраций к моей книге «Добряк Ленин», Ленин предстает в образе механика. Он тогда сбрил свои усы и бородку, надел кепку с кожаным козырьком, которую надвинул на лоб, рубашку без воротника и залатанный пиджак. В таком грубом маскараде, вид которого вызвал у Троцкого взрыв смеха, а Дана и Скобелева заставил побледнеть, Ленин явился в Смольный институт 25 октября 1917 года, в ночь накануне восстания, – тогда Ленин умудрился избежать когтей полиции Керенского. Скрываясь в Выборгском районе, он без всяких помех писал свои знаменитые «тезисы» о грядущей революции.

Все эти мысли бурлили в моей голове на следующий же день, когда я ехал с участка фронта у Териоки, на берегу Финского залива, через весь Карельский перешеек к Райкколе, на берег Ладожского озера. По пути я проехал через огромный лес Таппари – первозданную труднодоступную территорию, необъяснимо пугающую, мрачную и суровую, протянувшуюся от берегов реки Вуокса через леса Райкколы к заболоченным лесам Лумисуо. Все время шел снег, и в моем воображении деревья по обе стороны дороги были похожи на две высоких стены тюремного коридора. Над головами с карканьем летали стаи ворон, едва не касаясь верхушек елей и сосен, стволы которых были покрыты корой медного цвета. Огромные глыбы красного гранита, знаменитого карельского камня, торчали здесь и там в плотном подлеске; они были похожи на гелиографы, передающие сигналы на пеструю поверхность, покрытую деревьями и снегом. Впервые в своей жизни, гораздо больше, чем в джунглях в Джимме в Эфиопии[86], я на себе «почувствовал» весь ужас перед лесом.

Как отличался этот фронт на Ладоге от участка у Александровки и Териоки! Из окопов у Александровки и Териоки можно было почувствовать «запах» пригородов Ленинграда: домов, дорог, деревянных и железных оград вокруг садов и усадеб, телеграфных столбов, светло-синих почтовых ящиков, вывесок магазинов; даже сам воздух был пропитан запахами дыма, бензина, угля и асфальта, которые всегда сопутствуют большому городу, создают типичную атмосферу пригородов мегаполиса. У Куоккалы, Александровки и Белоострова повсюду царил человеческий дух.

Но здесь, на фронте у Ладоги, контраст был абсолютным. Укрытый от взгляда обширными лесами Карельского перешейка, которые протянулись до самых северо-восточных окраин города, город не столько демонстрирует, сколько скрывает свое присутствие. Тем не менее это присутствие ощущается: безмолвное присутствие за высокой стеной густого леса. Иногда кажется, что ты почти слышишь отработанное дыхание истязаемого города. Но главный участник драмы в этих местах – это лес. Дикий и безжалостный, он повсюду господствует, все поглощает, давит. Здесь запах человека уступает место более сильному запаху, одновременно едкому и сладкому, тонкому прохладному запаху листвы и хвои, беспорядочно запутавшихся веток, колоннад рыжих, белых и черных стволов деревьев.

Сразу же после нашего приезда в окрестности реки Вуоксы меня наполнило смятением жесткое, яростное дыханье бескрайних лесов Райкколы, ринувшееся мне навстречу под сводом низких облаков (начиналась непогода, с горизонта неслись снеговые тучи). Это было недоброе приветствие, навевающее тревогу. Я чувствовал себя несколько ошеломленным, я был охвачен страхом, который поначалу сам себе не мог объяснить. И вдруг, вырывая меня из плена тревоги, далеко справа от меня, практически позади, с направления от поселка Соккала, пронизывая низкие серые облака, в небе показались три советских самолета. Их металлический гул, матовые серебристые отражения их алюминиевых крыльев стали мне грубым неожиданным напоминанием о человеческих реалиях, которые резким толчком вернули меня обратно на землю, снова наполнили мое сознание пониманием моей смертности.

Столкнувшись с враждебной силой природы, с яростью и жестокостью, которые лес демонстрирует в гораздо большей степени, чем могут выразить море или самые высокие горы, с необоримой мощью, которой человек, тем более находясь на войне против другого человека, этой мощи он не может ничего противопоставить, не может рассчитывать на помощь, покой и безопасность даже для себя самого. Иногда все это может обернуться трагической иллюзией. Но сейчас фактически все это было лишь западней, капканом, в который меня загнало собственное замешательство. Ведь когда спустя лишь несколько часов я направился в самую глубь этого великого леса, мне в голову вдруг ударила мысль о том, что ничто не сможет заставить людей испытывать враждебность друг к другу, ничто не может поднять их и заставить пойти на конфликт, ничто не сделает их грубыми и жестокими, как эта неестественная жестокость леса. В лесу человек вновь открывает в себе первобытные инстинкты. К нему возвращаются его примитивные животные порывы, которые проникают сквозь тонкое переплетение его нервов, вновь возникают вне тонкого слоя условностей и запретов цивилизации во всей их девственной полноте и завершенности.

Неожиданное появление советских самолетов (тот тонкий гул над безрадостным пейзажем, тот единственный голос в небе) заставило меня инстинктивно оглядеться вокруг в поисках других людей, признаков существования человечества, доказательств присутствия здесь человеческой жизни, что должны были положить конец или, по крайней мере, уменьшить мое внутреннее волнение.

Первым свидетельством наличия людей, появившимся прямо в этом холодном, голом, диком месте, было нечто за пределами человеческого понимания. Подобно двум демонам, лежащим в засаде, двум «черным ангелам», изгнанным с небес разгневанным Богом, двум несчастным жалким «люциферам», на ветвях двух стоявших рядом елей повисли тела двух советских парашютистов. Группа финских солдат несла лестницы и различные приспособления, с помощью которых собиралась стянуть вниз тела и похоронить их.

Два трупа несчастных свисали с ветвей, как два мешка. (Однако в этом зрелище не было ничего хоть в малейшей степени ужасающего.) Тела мертвых русских в их мешковатых костюмах, похожих больше на одеяла, перешитые под фигуру человека, можно было скорее ощущать, чем видеть сквозь прорехи в ветвях. Через дыры в этих раздутых костюмах, которые напоминали мне костюмы игроков бейсбольной команды, проглядывала не советская форма цвета хаки, а порванные во многих местах мундиры серо-стального цвета, которые носили финские солдаты. В бесформенных костюмах тела двух солдат висели безвольно с болтающимися руками и свесившимися к шеям головами. Их обмороженные лица были того синевато-бледного цвета, что характерен для окоченевших от холода. Так они и свисали с веток: пули финских стрелков-лыжников, которые днем и ночью выслеживали парашютистов в лесу, настигли их еще тогда, когда они спускались с неба. (Почти каждый день советские самолеты сбрасывали группы парашютистов в финской военной форме, чтобы ввести противника в заблуждение.) Я повторю, что в этом спектакле не было ничего отталкивающего. Все действо напоминало одну из сцен, изображенных итальянским художником-примитивистом, в которой очертания фигур «черных ангелов» или демонов были рассчитаны таким образом, чтобы они вызывали у зрителя чувство религиозного ужаса. И на самом деле я сейчас испытывал чувство религиозного ужаса: ведь перед моими глазами явилось конкретное свидетельство гнева Божьего, последняя сцена драмы, разыгранной в несколько экзальтированном, выходящем за рамки человеческого виде. Эпилог к трагедии о гордыне, о предательстве и восстании «черных ангелов». Я думаю, что Уильям Блейк в своем видении ада никогда не видывал ничего настолько грандиозного и ужасающего, настолько типично библейского, как это; даже когда он изображал ангелов, усевшихся на ветках дерева, как на картине «Бракосочетание неба и ада», что находится в галерее Тейт в Лондоне. Один из несчастных мертвецов потерял ботинок, который лежал в снегу у подножия дерева. Он выглядел необычно реальным и даже живым, тот одинокий ботинок у подножия дерева, пустой ботинок из грубой мерзлой кожи, печальный, растерянный, испуганный ботинок, которому больше не суждено ходить, который никуда не может бежать. Ботинок, я бы выразился на манер По, который «смотрел вверх» с выражением ужаса, с выражением, в котором было что-то от животного; как собака, которая смотрит на хозяина, заклиная его о помощи и защите.

Я подошел поближе к тем двум деревьям. «Падшие ангелы» были слишком далеко от поверхности земли, чтобы я мог потрогать их. Один из них сжимал в руке что-то блестящее. Это был револьвер, знаменитый, сделанный в России наган. Повсюду вокруг в снегу лежали коробочки с патронами. Солдаты рассказали мне, что, спускаясь с неба, этот человек непрерывно стрелял, одновременно издавая пронзительные крики. На верхушках двух елей два белых купола парашютов обнимали большие ветки, как два огромных мертвых крыла. В нескольких шагах от меня по снегу прыгала белка, не забывая наблюдать за мной своими маленькими блестящими глазами. Над вершинами елей с карканьем летали вороны; иногда я слышал, как они с громкими криками устремлялись к земле. Повсюду вокруг царила суровая тишина, холодная и прозрачная, как стеклянная глыба. В это время солдаты прислонили лестницы к двум деревьям и уже начали карабкаться по ним вверх. (Печальная, вызывающая жалость картина «снятия с креста».)

По мере того как я подходил к берегу реки Вуоксы, признаки присутствия людей в этом огромном невозмутимом, спокойном лесу становились все более явными и частыми. Я увидел следы яростного сражения, разгоревшегося много месяцев назад среди этих безграничных масс деревьев: сломанные винтовки, брошенные пулеметы, стальные шлемы, советские шапки-ушанки, похожие на татарские, финские шапки из серебристо-серой овечьей шерсти, патронные ящики и обоймы, мотки колючей проволоки, – все атрибуты войны, жалкие и одновременно величественные. Я продолжал идти через лес через все это, пока не вышел к реке. Здесь лес будто бы испытал замешательство и чувство раскаяния: он послушно позволил разделить себя рекой, протекавшей через низину с пологими берегами. Но на дальнем берегу все началось сначала, и лес стал даже еще более плотным, более суровым и жестоким, чем прежде. Вдалеке я слышал перестук пулеметов, резкий треск винтовок, глухой грохот взрывов посреди деревьев. А в конце этой панорамы звуков и цветов через просеку в лесу я сумел разглядеть какой-то синий отблеск, похожий на сияние небесного моря. Это Ладожское озеро, огромные, скованные льдом просторы.

Несмотря на то что Ленинград находился всего в нескольких километрах отсюда, создавалось впечатление, что в этих лесах война потеряла свой политический и социологический характер. Здесь больше не довлела суровая советская «индустриальная этика». Она сменилась чем-то более суровым, даже диким: примитивной жестокостью природы и человека. Здесь война стала более простой, более конкретной, а значит, приобрела более жестокие черты, без подтекста идеологии и морали. Это – война, принявшая абсолютные формы; она стала в полной мере материальной, перешла на уровень инстинктов, где нет места жалости.

Советские части, оборонявшиеся на этом участке фронта, в отличие от района Александровки и Белоострова, не состояли из бригад рабочего ополчения. Это части, прибывшие с севера России, из тайги Сибири, солдаты с Урала, люди, которые родились и выросли в лесах. И противостоящие им финские солдаты также родились и были вскормлены в лесах – лесники, крестьяне и пастухи. Все они, и финны, и русские, являются самыми простодушными и доверчивыми представителями рода человеческого.

Боевые действия в лесу, помимо природной сметки, требуют максимальной скорости принятия решений и действия, и финны всегда превосходят в этом своего противника, который действует медленнее, менее уверен в себе, менее активен и, что имеет еще большее значение, более многочислен – я имею в виду, является слишком многочисленным[87]. Фактически русские страдали из-за избыточного количества своих войск, что при ведении боевых действий в лесу является серьезной проблемой. Их дозоры состояли из 30, 50, а иногда и 100 человек. В то же время финские патрули имеют в своем составе небольшие действующие самостоятельно группы, очень быстрые и маневренные. Финские лыжники стремительно летели на своих лыжах и, бросаясь на противника со всех сторон, окружали его и уничтожали прицельным огнем своих пистолетов-пулеметов. В отличие от финнов русские не были экипированы лыжами и лыжными ботинками, они передвигались пешком, часто увязая в снегу по пояс. Они сражались яростно, но в конце концов всегда терпели поражение[88]. По моему мнению, это превосходство финской стороны вытекает не только из более высоких требований, предъявляемых войной в лесистой местности, не только из лучше развитых инстинктов, более тонкой, почти животной чувствительности, но и из того, что каждый финн – человек леса, крестьянин, рыбак или пастух. При этом он гораздо лучше развит технически, что вызвано доминирующей «этикой», «индустриальной этикой» более передового общества, где технические факторы получили более высокое развитие, где более высокие технологии, где, наконец, более развита индивидуальная мораль, по сравнению с «промышленной моралью» Советской России. (Кроме того, следует иметь в виду, что, несмотря на повсеместную индустриализацию сельского хозяйства, на самом деле советский образ жизни в общем, несмотря на пятилетки, на стахановское движение в колхозах, на шахтах, на лесопилках, на рыболовецких предприятиях и т. д., все еще не получил широкого распространения в крайних северных районах европейской и азиатской части России, то есть именно там, откуда прибыли советские войска на этот участок фронта.)

В этом смысле можно сказать, что Финляндия, как и Швеция и Норвегия, является не только государством лесных жителей, крестьян, пастухов и рыбаков, но и государством «рабочих». Финский народ является носителем «промышленной морали», а не «этики крестьян». Он демонстрирует своевременность принятия решений и действий, индивидуальную инициативу и т. д. (качества, которыми рабочие любой страны мира владеют в гораздо большей мере, чем крестьяне).

Полковник Мерикаллио, который командует войсками на участке фронта у Райкколы, говорит мне о своих солдатах с тем добрым пониманием, которое проистекает из их общих жизненных условий, из того спокойствия, с которым все, и офицеры, и солдаты, что ведут войну в лесах, относятся здесь к смерти. (Полковник Мерикаллио – это мужчина сорока двух лет с моложавым лицом и глубокими ясными глазами. Он говорит, смеется, двигается с простой, неподдельной грацией. Это северянин: он родом из Оулу, на берегу Ботнического залива.) Мы сидим в его домике, который стоит прямо в лесу, возле разрушенного поселка. Снаружи слышатся негромкие голоса солдат, посвистывание лыж на снегу, резкий звук ударов топора по стволу дерева, скрип саней.

Вот солнце уже садится. Ясное небо похоже на ледяной купол. Голубое отражение Ладожского озера постепенно скрывается в сумерках. Мы выходим из домика. Примерно в сотне метров от нас находится конюшня. Слышно тихое ржание лошадей, ожидающих, когда им принесут на ужин целлюлозу. (При нехватке фуража целлюлоза является обычным кормом для финских лошадей.) Четверо «лотт» (женщин из организации «Лотта Свярд»), вооруженных острыми острогами, пытаются выловить какую-то крупную рыбу в проделанных в озерном льду лунках. Дуновение легкого ветерка из леса доносит до нас явственный запах рыбы. Группа солдат собралась у небольшого домика, который служит здесь полевым госпиталем.

– Как дела? – спросил полковник Мерикаллио одного из артиллеристов.

– Только посмотришь на это, и сам запросишься к раненым, – отвечал солдат.

Мы идем к госпиталю. Внутри «лотта», светловолосая девушка с прекрасной яркой улыбкой, протягивала солдату стакан с коньяком.

– Посмотрите на этого солдата, – говорил полковник Мерикаллио, хватая меня за руку.

Он говорил о высоком темноволосом мужчине, очень бледном. На нем не было головного убора, а на лбу красное пятно, как раз над сросшимися бровями.

Солдат твердой рукой взял стакан, поднес его к губам и осушил залпом, затем улыбнулся. Когда он повернулся, чтобы возвратить стакан медсестре, мы увидели его затылок. Прямо посередине затылка была дыра, из которой сочилась кровь. Это было пулевое отверстие. Пуля прошла солдату сквозь череп, при этом, как я вижу, не причинив солдату серьезной опасности для жизни. Раненый разговаривал и смеялся: он проделал пешком весь путь от передового поста до полевого госпиталя. Кто-то угостил его сигаретой. Он взял ее, закурил, и я вдруг начал опасаться, что увижу, как дым будет выходить через отверстие во лбу. (Я ссылаюсь на этот эпизод с некоторой робостью, хорошо представляя возможные подозрения со стороны читателя и опасаясь, что после столь фантастической истории его доверие ко мне будет сведено к минимуму. Однако это правда. И я могу лишь добавить одну маленькую деталь: раненого солдата звали Пеннти – Линнала Путтели Йоханнес Пентти.) Вот он стоит на улице, рядом с дверью в госпиталь, разговаривает и смеется, будто ничего и не произошло. Он рассказывал:

– Я почувствовал сильный удар в середину лба, как будто кто-то попал в меня камнем. От этого удара я присел.

Все вокруг засмеялись. Солдат был похож на белую мраморную статую. Это не просто солдат: он – как камень, глыба, дерево.

– Они все такие, – говорит мне с улыбкой полковник. – Они – часть этого леса, его жители.

Мы пошли вдоль узкой тропинки, которая ведет в самую гущу деревьев. В лесу разбросаны позиции орудий полевой артиллерии, наполовину скрытые под естественным камуфляжем ветвей. Вокруг нас жил своей жизнью лес: своими шумами, пронзительными криками, еле слышным треском. Полковник Мерикаллио рассказал мне, что финские патрули связываются друг с другом, имитируя естественные звуки: голоса птиц, бег белок по веткам и листьям. А чаще всего используется крик кукушки, которая в Карелии считается священной птицей. Вдоль дороги скользили лыжники с сухими ветками в руках. Периодически они ломали эти ветки пальцами, умело регулируя и контролируя силу и тон получающегося щелкающего звука. Двигающиеся неподалеку соседние дозоры умеют разбирать и расшифровывать значение треска ломающихся веток и отвечать на эти звуки; а имитируя голоса лесных жителей, два дозора могут даже переговариваться по пути. Для того чтобы предупредить об опасности дозоры, которые находились далеко от них, солдаты забирались на ствол березы и плавно покачивали ее ветками ближе к вершине, так, как будто там бежит белка. На расстоянии им отвечали с другой березы.

Орудийный гром на Ладожском озере. Грохот разрывов разносился эхом от дерева к дереву, будто шуршание крыльев, как шелест листвы и ветвей. А высоко над всем этим живым молчанием, когда слышен даже одинокий ружейный выстрел, а теперь усиливалась далекая канонада орудий, почти как в сказке, зазвучала песня кукушки. Ку-ку, ку-ку, ку-ку! – слышалось монотонно и кристально явственно, настолько, что постепенно этот крик начинает восприниматься как крик человека. Полковник Мерикаллио начал напевать песню карельских лесных жителей, в которой поется как раз об этой птице.

По моей спине пробежала холодная дрожь. Это не страх, это что-то более глубокое, что-то более примитивное. Это ужас: ужас перед лесом, перед холодом, перед невозмутимой суровостью леса.

Глава 28

С «мертвецом» в большом лесу

Лес Лумисуо, восточнее Ленинграда, апрель

Несколько лет назад я сидел в партере Большого театра в Москве, около оркестровой ямы – бывшего Императорского оперного театра, который продолжает являться крупнейшим театром в СССР, и смотрел знаменитый балетный спектакль под названием «Красный Мак». В то время этот спектакль приводил рабочие массы советской столицы в восторг. Балет был посвящен первой коммунистической революции в Китае под руководством китайского вождя Чан Кайши (и советского комиссара Карахана), красного диктатора Китая[89]. (Я сидел тогда рядом с писателем-драматургом Булгаковым, автором «Дней Турбиных».)

В одном из эпизодов сцена наполнилась множеством танцоров, одетых в красное, символизирующих китайских коммунистов, и огромной толпой танцоров в желтом, представлявших силы контрреволюции. Битва между двумя этими армиями цветов, армией Красного Мака и армией Лотоса, нарастала в темпе крещендо до своей кульминации, в хореографической форме, выраженной серией движений в виде спирали и дуги, и эффект всего этого был просто необычным, если не сказать ошеломляющим. Строгая утонченность балетной школы старого Императорского театра, возрожденная советским правительством, тот величественный хореографический танец (как было подсчитано, в кульминационный момент в танце участвовало до ста двадцати танцоров, рассыпавшихся по одной сцене), вся фантасмагория, абсурд и в то же время яркий символизм, неслышные удары легких, необыкновенно быстрых шагов, движения в разные стороны тысяч рук, воздушные прыжки сотен танцоров создавали особую напряженную атмосферу на большой сцене театра, где молчаливо в ряд, чуть дыша, с глазами, прикованными к сцене, и руками, сжимающими подлокотники кресел, подавшись вперед всем телом в едином порыве, испытывая робость, сидела аудитория из представителей рабочего класса. Тяжелый мерцающий свет люстр, казалось, обволакивал многочисленных зрителей теплой плотной волной, вводил их в состояние странного, похожего на наркотический ступора. Завороженные тем противостоянием красного и желтого, они зачарованно смотрели на сцену, туда, где пестики, венчики, лепестки и цветы, цветы – море живых цветов кружили в бешеном вихре огромным колесом света. И то наркотическое оцепенение почему-то внушало им чувство страха, предчувствие грядущей агонии.

Вдруг звуки музыки усилились до оглушающего крещендо. Затем так же неожиданно она умолкла, хоровод маков и лотосов резко оборвался, и под пульсирующими крылышками лепестков, мягко смешавшихся в ураганном танце балетной труппы, появились сотни человеческих лиц, одинаково перекошенных после вихря танца.

Это был сигнал к взрыву ранее сдерживаемых эмоций. В течение нескольких секунд толпа зрителей продолжала сидеть в ошеломленном молчании. Затем одна из молоденьких девушек-рабочих воскликнула со вздохом облегчения:

– Ах! Я думала, что это правда были цветы!

Затем последовал продолжительный взрыв восторженных аплодисментов, сопровождаемых ураганом безумных криков.

Я вспомнил об этом эпизоде вчера, когда держал путь через лес Лумисуо к линии фронта в сопровождении группы финских офицеров и солдат. Мы шли примерно в течение часа, когда вдруг внезапно шедшие впереди лыжники остановились и начали прислушиваться, и все остальные тоже остановились и тоже начали слушать и внимательно смотреть себе под ноги.

Постепенно лес вокруг нас оживал. Теперь он был наполнен незнакомыми звуками, таинственными и особенными. Казалось, что деревья вокруг нас пришли в движение и вдруг двинулись куда-то по снегу на цыпочках. Повсюду вокруг можно было различить шелест, скрип, слабое посвистывание, похоже на звуки дыхания, как будто не одна, а целая сотня, нет, тысяча веток начали ломаться с тем резким, едва слышным треском, то тут, то там, в глубине леса. Это были те же таинственные звуки, которые издавала бы толпа людей, если бы она решила в молчании двинуться через лес. Мы стояли не двигаясь, стараясь сдержать дыхание. И вдруг впереди, справа от нас, среди деревьев появился разведывательный дозор финских лыжников. Они осторожно скользили по снегу, и их белые накидки то пропадали, то снова появлялись среди елей, похожие на прозрачные тени. И я со вздохом облегчения воскликнул:

– Ну вот! А я подумал, что деревья и правда могут ходить! – и тут же все начали смеяться.

Этот вздох облегчения и взрыв смеха разрядил муки моего ума. Ведь в молчании леса слышалась тысяча голосов, и неподвижность деревьев оказалась иллюзией, – это и в самом деле хитрое переплетение паутины движений, состоящих из тысяч отдельных жестов. Лес – это живое существо, огромный, крадущийся в засаде дикий зверь. И умственное напряжение, которым переполняется непосвященный, является на самом деле результатом перехода от воображаемого к реальности, от этих «верований» и «ощущений», что деревья в самом деле ходят, что у них есть рот, глаза, руки, что они способны кричать на тебя, наблюдать за тобой, схватить тебя.

Вскоре мы прибыли в небольшой лагерь. На краю тропы стояли две палатки, прямо у могил русских солдат из дозора в составе 20 человек, которые днем ранее просочились через позиции финских войск и встретили здесь свою смерть. Это были простые могилы, свежевырытые, и каждая из них была увенчана деревянным колышком, вкопанным в снег. На каждом колышке висела шапка-ушанка. На столбиках были нацарапаны имена павших, а рядом – имена финских солдат, убивших их.

Внутри палатки сидела группа полураздетых солдат, которые собрались у одного из грубых очагов, которые есть во всех этих палатках, шалашах и домиках финских солдат. Палатка была полна дыма, ясного голубого дыма, смешанного с приятным духом березовых дров; воздух внутри был теплым. При нашем появлении солдаты негромко приветствовали нас по-фински: «Добрый день», – и смотрели на нас внимательно, не говоря больше ни слова. (В лесу никто не разговаривает. В разговорах нет необходимости. В лесу солдаты становятся камнями, кустарником, деревьями, животными, – только не людьми.) Они смотрели на нас внимательно, пристально разглядывали мою форму, мою офицерскую альпийскую шапку. Но они все равно ничего не говорили; они напоминали молчаливые статуи из гранита или дерева. Солдаты только что сменились из караула и теперь стояли полураздетыми около печи, стараясь обсушиться. Они выглядели уставшими. Их брюки, кители, белые накидки и капюшоны висели на веревке, натянутой через палатку. Они молча передавали из рук в руки пачку сигарет, которую я предложил одному из них. Когда я стал, чтобы пойти дальше, мне снова сказали «добрый день», и это было все. Они так и остались стоять, сгрудившись вокруг печи с сигаретами. Я видел, как в полумраке горели их маленькие серые глаза.

Сопровождавшие меня офицеры рассказали, что советские разведдозоры просочились в лес за линию фронта. Мы молча двинулись дальше по узкой тропинке и шли медленно, очень медленно, стараясь не издать ни звука, смотреть в оба. То здесь, то там время от времени, нарушая тишину, раздавались звуки ружейной стрельбы и пулеметные очереди, которые эхо разносило дальше, в глубину леса. Теперь иногда над нашими головами раздавался свист шальной пули, время от времени на землю падала сломанная ветка. Во время этих промежутков тишины мы слышали вокруг себя мириады тихих трескающих звуков, как будто какие-то исполинские змеи ползли по траве. Для невооруженного взгляда лес казался пустынным, и причудливый узор теней на ковре снега представлялся нетронутым.

Вдруг из белизны зарослей берез, выросших впереди у тропинки, по которой мы шли, вынырнул, подобно вспышке молнии, финский лыжник. Его пистолет-пулемет, один из прекрасных финских автоматических пистолетов-пулеметов[90], висел у него на плече с взведенным затвором. Слева от нас устремились куда-то вдаль группы молчаливых лыжников, похожих на белые тени. Я ясно мог различить их в туманной дымке леса, которая с каждой минутой становилась все более плотной. Мрачный свет проникал через верхние ветки елей, сосен и берез. Повторяла свой рефрен кукушка, настойчиво, монотонно и отчетливо. Это зона, в которой происходят столкновения между разведдозорами. Можно сказать, что это полоса земли что-то вроде буфера между линией фронта и финскими группами подавления, которые скрываются в различных участках леса. Вдруг неподалеку послышался гортанный вопль, донесшийся откуда-то далеко впереди нас. Этот сиплый звук напоминал крик птицы, подзывающей свою пару. Я поднял глаза и увидел впереди возвышающуюся высоко над верхушками деревьев деревянную башню в виде трапеции примерно пятнадцати метров высотой, довольно хрупкую, на мой взгляд, конструкцию из перекрещивающихся бревен, постепенно сужающуюся кверху и заканчивающуюся маленькой открытой платформой, увенчанной островерхой крышей. К вершине платформы вел ряд расположенных уступом ступенек. Я смотрел на одну из тех сторожевых вышек, которые русские построили в разных местах в лесах за линией фронта[91]. Теперь она находится в руках финнов. С вершины вышки финский часовой осматривает лесные просторы вокруг, следит взглядом за извилистым маршрутом финских лыжных дозоров. Выискивает засады, устраиваемые русскими разведгруппами, готовый в любой момент подать знак тревоги по телефону или отправив в воздух красную ракету. Гортанный звук, который мы слышали, является сигналом для нас о том, что путь свободен. Я описал его как призыв птицы к своей паре. Иногда в лесу бывает нужно замаскировать голос. Иногда здесь крики животных, треск веток, резкий хлопок ломающейся палки являются всего лишь замаскированными голосами людей.

Вот мы выходим к линии фронта. Она представляет собой длинную зигзагообразную траншею, вырытую в твердой замерзшей земле, глубокую траншею, устланную снизу гладкими, ровными сверкающими ветками, некоторые из которых того оранжевого цвета, характерного для сосны, остальные – желтые, цвет, отличающий ветви березы. То здесь, то там мы минуем расширения в стенке траншеи – вход в землянку, убежище или пулеметную позицию, позицию противотанкового орудия или минометного расчета. Повсюду поддерживается образцовый порядок – все чистое, гладкое и ровное, тщательно отполированное; во всем чувствуется тот скрупулезный уход, что является свидетельством не только финской дисциплины, основанной в первую очередь на любви к порядку, но и на флегматичном и пунктуальном характере финского народа. Я бы даже назвал его лютеранским характером. В нем – любовь к простоте и ясности, уважение основных принципов. (Но, сказав это, я вынужден признаться, что лично мне финский порядок кажется несколько утомительным и однообразным, даже несколько аскетичным.)

По лесу за траншеей разбросаны несколько стеллажей примерно около двух метров длиной, где стоят ряды лыж. Возле каждой пары лыж стоят лыжные палки, ботинки и рукавицы из шкуры северного оленя или собаки. Рукавицы из собачьей шкуры отличаются мягким длинным мехом; на мой взгляд, они выглядят одновременно красиво и отталкивающе. (Никогда не забуду тот шок, который я испытал, увидев в витрине мехового магазина в Хельсинки снятую целиком собачью шкуру вместе с головой.) У входа в каждое укрытие и в каждую землянку, на верхних ступеньках, ведущих вниз, стоит стеллаж из лакированного дерева для винтовок и пистолетов-пулеметов солдат, которые занимают это жилище. Каждый стеллаж имеет даже крышу, чтобы защитить имущество от снега. Оружие тщательно смазано, ярко сияет, деревянные части выглядят так, будто их только что заново покрыли лаком, на кожаные ремни нанесен тонкий слой вазелина как средства, предохраняющего от мороза. Весь этот порядок создает впечатление спокойной уверенности и безопасности. Ни одного лоскутка, ни одного клочка бумаги, ни кусочка мусора на сверкающем снежном ковре, протянувшемся нетронутой девственной полосой по обе стороны от тропинки и от лыжни.

Мы прошли немного вдоль траншеи, периодически поворачиваясь лицом к фронту, чтобы посмотреть, что происходит на территории перед нами. Между финскими и русскими позициями, которые отделяет друг от друга не более трехсот метров, выдается вперед цепочка передовых постов, каждый из которых имеет телефонную связь с основными позициями. Расстояние между постами примерно сто метров; это значит, что они расположены достаточно близко один от другого, чтобы оказать помощь соседям в случае нападения противника.

Пока мы осматривали землю впереди нас, где-то слева послышался яростный перестук пулеметных очередей.

– Вот они и пошли, – заметил кто-то из сопровождавших меня офицеров.

Ведь всего несколько дней назад русские показали себя как нервный и агрессивный противник. Они опасаются, что финны что-то затевают. Их патрули пытаются просочиться через финские позиции в надежде захватить новых пленных, доставить их живьем в свою траншею и заставить говорить. Сегодня ночью подразделение русских атаковало передовой пост прямо перед нашим фронтом. Один из часовых был убит, но второй, уже будучи ранен, сумел поднять тревогу по телефону. Русские связали раненого солдата и уже волокли его к своим окопам, когда вдруг на них обрушилась группа финских лыжников, поспешившая на помощь товарищу. После яростной схватки, главным оружием в которой был финский нож (puukko), финнам удалось отбить у врага раненого товарища и отнести его обратно на свои позиции.

– Незначительный эпизод, – заметил мне финский офицер. – Лесная война полна такими мелкими взаимными любезностями.

После этого он добавил, что вот уже несколько дней, как русские усиленно стараются проникнуть через линию фронта или окружить финские передовые посты.

Но финские солдаты вокруг нас оставались спокойными, как будто ничего особенного не происходило. Пулеметчики сидели у своего оружия на патронных ящиках и спокойно что-то читали. (Финны являются невероятно жадными читателями. На фронте алкоголь был запрещен, а табака не хватало. Солдаты пили молоко и читали – в основном романы или инженерные, электро– и радиотехнические наставления.) Я подошел к одному из пулеметчиков и попросил его показать мне книгу, которую он читает. Это был том по истории дикой природы под названием «Фауна экваториальной Азии». На ярких иллюстрациях сменяли друг друга львы и тигры, слоны и змеи. А за пределами книжных страниц, всех этих красочных картинок с дикими животными и растений красной и желтой раскраски под тропическим солнцем, нас окружал снег, суровая белизна которого так контрастировала с фауной и флорой на экваторе.

Рядом с пулеметом стояло подобие грубого книжного шкафа с миниатюрной библиотекой в нем – детективные романы, тома по истории и географии, техническая литература, а также несколько русских книг, найденных в домах и школах поселков или у советских пленных. Ну вот теперь мы могли посмотреть, что же читают русские солдаты. Их книги тоже по большей части являлись учебниками по техническим предметам. Есть также биография Сталина, изобиловавшая иллюстрациями. Пулеметчик протянул ее мне с иронической усмешкой. Страницы текста сменялись страницами с фотографиями – портрет за портретом Сталина, фотографии Сталина во всевозможных позах. Одна из фотографий, занимавшая целую страницу, была снабжена заголовком: «Сталин и Киров в Парке культуры в Ленинграде». Два человека стоят рядом. Киров более худощавый, чем Сталин, но чуть выше ростом. Его волосы были взъерошены ветром. Сталин с улыбкой на лице указывает рукой на команду футболистов. Эти двое были сфотографированы на фоне аттракционов, теннисных кортов, футбольных площадок, тиров – целого обширного «луна-парка», гигантского парка развлечений красного мегаполиса. (Киров, председатель Ленинградского совета, официальный преемник Сталина на посту главы СССР, погиб несколько лет назад – его умертвили троцкистские элементы[92].)

В прошлом году на Украине через мои руки прошло множество подобных книг, а также бесчисленное количество настенных плакатов, на которых Сталин и Киров предстают рука об руку на фоне заводских труб, тракторов, промышленных станков и сельскохозяйственных машин. Я видел все это в Домах Советов, в Домах культуры, в правлениях кооперативов, в колхозных библиотеках. Киров был человеком, чья гибель всколыхнула беспрецедентный взрыв горя и ярости среди сталинских сторонников в коммунистической партии. Репрессии, порожденные этой смертью, были ужасающими. Число работников всевозможных «органов», расстрелянных в Ленинграде в день его похорон, достигло нескольких тысяч. (Это были величественные похороны, грандиозно поставленный спектакль.) Но рабочие массы в Ленинграде сохранили верность экстремизму, взлелеянной там «ереси» троцкизма[93].

Финский солдат показал на фигуру Сталина и улыбнулся. Прежде чем поставить книгу обратно в шкаф, рядом с советскими учебниками, он изучил последние страницы с ироничным вниманием. На них множество чертежей и фотографий станков и машин. (Под внешней гладью поверхности коммунизма явственно прослеживается удивительное скрытое течение «американизма».) Элементы «американизмов» характерны для советской жизни и для советской философии. Они вновь и вновь повторяются рефреном не только в многочисленных публичных заявлениях и знаменитых ленинских определениях (его «американское» определение большевизма в уравнении «Советы + электрификация» стало пословицей), но и явно прослеживаются в характерных для Ленина маниях, которые становились все более навязчивыми, особенно в последние месяцы его жизни, когда он умирал в усадьбе под Москвой. В дни перед своей смертью Ленин проводил многие часы, лежа на кресле, вычерчивая карандашом на целых пачках бумаги контуры машин и небоскребов. В музее Ленина в Москве этими рисунками увешана целая стена. Там изображены машины, краны, стальные мосты и небоскребы, очень много небоскребов, – обширная панорама огромных, тщательно вырисованных небоскребов. Несомненно, этот человек стал жертвой своего рода навязчивой идеи. (Так получилось, что целый пласт литературы сосредоточился на предмете взаимоотношений между американской и советской «моралью», между «американизмом» и «советизмом». Это чрезвычайно интересная литература, куда входят отчеты и воспоминания инженеров и рабочих из Америки, Англии, Чехословакии, Франции, стран Скандинавии и т. д., которым довелось трудиться в советской промышленности. Они по большей части выполнены в форме кратких и доступных рассказов, основаны на собственном опыте, порой тяжелом, но всегда чрезвычайно интересном, опыте трех, четырех или пяти лет работы на заводах и корабельных верфях, в колхозах и шахтах Советского Союза. Они опубликованы солидными фирмами, чья беспристрастность не вызывает сомнений. Все сходятся в том, что коммунистическая «этика» и коммунистическое общество пронизаны «американской моралью»[94]. Читатель сможет многое понять, в том числе и в политических отношениях между США и СССР, если примет к сведению эту аналогию.)

Мы выбрались вверх из траншеи и продолжили наш путь по лесу в сторону передовых постов. Направо и налево от дорожки протянулась сеть минных полей. Нам нужно двигаться осторожно, не создавая даже малейшего шума. (В нескольких сотнях шагов перед нами к скрипу нашей обуви внимательно прислушивались русские часовые.) Мне казалось, что снег под резиновыми подошвами моих ботинок скрипит невыносимо громко. Иногда нам приходилось забирать то в одну, то в другую сторону, чтобы оказаться под прикрытием деревьев. И вот через некоторое время, показавшееся мне вечностью, мы вышли на передовой пост, полукруглую позицию из сосновых колод, усиленных камнями и прессованным снегом. Наклонившись через бруствер так, чтобы голова едва выглядывала через эту хрупкую защиту, финский солдат внимательно сканировал окрестный лес. Это «солдат-мертвец» (по-фински vartio, дозорный), караульный передового поста. В Италии их так и называют «часовые-мертвецы».

Солдату было около тридцати лет, это темноволосый, небольшого роста, худощавый и жилистый мужчина. Кожа вокруг глаз собрана в сеть тонких концентрических морщин. Его лицо – лицо старика. Это ощущение при взгляде на его кожу, похожую на болезненный сморщенный пергамент, давали холодный отблеск снега, тонкий синеватый свет леса. Часовой стоял абсолютно неподвижно – с напряженной челюстью и сверкающими глазами. Из глаз на высохшие щеки крупными каплями капали слезы. Это создавало впечатление, что солдат плачет. Но слезы из глаз были вызваны холодом, нервным напряжением, застывшим пристальным замороженным взглядом. В молчаливых слезах этой одинокой мужской фигуры, этого неподвижно застывшего стража леса, постоянно смотрящего в лицо смерти, было что-то необычное, что-то таинственное и трогательное. Казалось, что он даже не дышал. Когда мы оказались позади него, он даже не оглянулся. Он vartio, «мертвец». Вся его жизнь сосредоточена в глазах и слухе. Он внимательно прислушивался, изо всех сил старался засечь малейший звук, звук, который мое ухо различить не в состоянии.

То, что для меня было тишиной, для vartio являлось смешением тихих голосов, незримым хором шепчущих. Дозорный был подобен человеку-антенне, который улавливает в лесу звуковые волны. Там, перед ним, находился враг, всего в двухстах шагах. Десять, двадцать глаз смотрели на него из-за деревьев. Контур его головы дрожал в прицелах десятка, двух десятков винтовок[95]. Этот человек уже не просто солдат, он подобен дикому зверю. Все его животные инстинкты сосредоточены в глазных зрачках, в мочках ушей, в нервных окончаниях. Он не позволяет моргать ресницам, он не дает пошевелиться своей голове. Только подрагивание ноздрей говорило о том, что передо мной стоит живой человек. У меня создалось впечатление, что, если даже в лоб ему попадет пуля, эти внимательные глаза будут продолжать наблюдать, а эти бескровные ноздри будут продолжать подергиваться.

Постепенно свет затягивало дымкой, это похоже на то, будто тонкое облако дыма вдруг начало тянуться от подножия деревьев, а темные пятна кустов накрыла тень серого цвета, слегка отдающего синевой, вокруг царил странный слабый голубоватый свет, жидкий и неподвижный, как поверхность озера.

«Мертвец» вдруг повернул голову и уставился на меня блестящими глазами. Этот ледяной взгляд пронзил меня, как лезвие клинка, которые цирковые артисты любят заталкивать себе в глотки. Наверное, то, что сейчас играло на его губах, освещало покрытое слезами лицо, можно было назвать улыбкой. Но она появилась на его лице лишь на миг и тут же погасла. Часовой снова отвернулся и снова превратился в застывшую статую. И вот уже я сам постепенно начал различать тысячи приглушенных звуков в этой всепоглощающей тишине.

Они похожи на сдерживаемое дыхание или шепот, на легкий шелест. На треск веток. Вот с березы вниз упали листья. Среди покрытых листвой деревьев захлопала крыльями какая-то большая птица. Вверх по сосне карабкалась белка. И внезапно я начал чувствовать внимательные взгляды русских дозорных, которые притаились там, в двухстах шагах перед нами. Я «ощущал», как они смотрели на меня, и невольно старался сдержать дыхание. Совсем неожиданно где-то справа от нас раздался долгий крик, унылый сдавленный крик, похожий на долгий взрыв безрадостного сардонического смеха. Он был похож и на крик белки. И вот его прервала очередь из автоматического оружия. Пули просвистели в нескольких сантиметрах над нашими головами. Там кто-то ходил по снегу. Я услышал потрескивание веток, звуки тяжелого дыхания. А потом – тишина.

«Мертвец» даже не пошевелился, даже глазом не моргнул. Он продолжал выглядывать за бруствер своей позиции, похожий на каменную глыбу, на ствол дерева. Лесная война – это странная война. А грандиозная осада внесла в нее свои характерные черты. Там, за завесой деревьев, за бескрайними просторами лесов Лумисуо, можно угадать присутствие города-исполина, вдохновляемого отчаянной фанатичной решимостью, можно различить улицы его пригородов, изрезанные траншеями, его гавань, где теснятся рядом угодившие в плен корабли, его вокзалы, переполненные неподвижными поездами и товарными вагонами, площади с молчаливыми толпами[96] людей, прислушивающихся к голосам громкоговорителей. А что же находится здесь, в этом лесу? Только позиции «мертвецов», самого передового авангарда непреодолимой[97], молчаливой, скованной морозом армии.

Пока я обдумываю особенности резких контрастов на фронте осады Ленинграда, слева я вдруг услышал яростный взрыв пулеметного и винтовочного огня, куда примешивались приглушенные звуки разрывов гранат. Дозорный отставил бруствер, схватил телефон и бросил в трубку тихим голосом несколько слов, произнесенных медленно и отчетливо, затем возвратил трубку на место и снова приник к низкому брустверу из камней и деревянных колод.

– Они атакуют передовой пост левее, – прошептал мне на ухо лейтенант Свардстрем.

Самое время нам отправляться назад. Прежде чем покинуть передовой пост, я положил на бруствер рядом с караульным две пачки сигарет. Vartio даже не оглянулся, будто ничего не заметил. При слабом голубоватом свете из леса жесткие линии морщин на его лице становились еще глубже, делая его похожим на маску из голубоватого пергамента. И вот нас снова охватила вязкая тишина леса. Пока мы брели в один ряд вдоль узкой тропинки, мимо моего уха пролетела и со стуком ударила в дерево шальная пуля. Но я почти не обратил на это внимания. Моя память хранила то морщинистое, покрытое слезами лицо, я не мог забыть «плачущего солдата», одинокую фигуру дозорного в лесу.

Глава 29

Ледяные маски

Берег Ладожского озера, восточнее Ленинграда, апрель

По густому колючему подлеску, усеянному огромными глыбами красного гранита, мы спустились к озеру. Земля повсюду была изрыта воронками от взрывов советских снарядов. Неожиданно перед нами открылась обширная синяя даль Ладожского озера, «европейского Каспия», похожая на серебряное зеркало, приставленное к ясно очерченной кромке леса. Его застывшая неподвижно мерзлая поверхность резким мерцающим блеском отражает в себе синий купол неба. (Сегодня утром лед просто восхитительно сиял зеленовато-голубым цветом муранского стекла.) Ясно видимый на горизонте советский берег как раз начинает появляться из прозрачного серебра туманной дымки, что сверкает, как перламутр.

Этот участок является слабым звеном окружающего Ленинград стального кольца. Здесь одно звено соединяется со следующим. Отсюда огромная замерзшая поверхность Ладожского озера тянется непрерывно до самых немецких передовых позиций под Шлиссельбургом. Когда прошлой осенью финские войска вышли к северной оконечности Ладожского озера, а немцы, обойдя Ленинград справа, захватили (8 сентября. – Ред.) Шлиссельбург, городок, расположенный на месте, где Нева вытекает из Ладожского озера и устремляется в западном направлении к городу, можно было говорить, что стальное кольцо окружения сомкнулось и что бывшая столица царей оказалась полностью изолированной. И в самом деле, довольно длительное время Красная армия не могла прорвать блокаду и прийти на помощь атакуемому со всех сторон гарнизону.

Но вскоре после наступления зимы озеро покрылось толстым льдом. И теперь произошло то, что давно предвидело как немецкое, так и финское военное командование: с целью наладить связь с осажденным городом советское командование попыталось воспользоваться льдом Ладожского озера как мостом, что и произошло. Несмотря на всю свою отчаянную смелость, план, разработанный советскими инженерами, как это показалось на первый взгляд, имел некоторые перспективы стать успешным. Он был простым: построить две колеи железной дороги протяженностью около пятидесяти километров прямо на замерзшей поверхности озера. На первом этапе реализации замысла британская пропаганда трубила в отношении железной дороги через Ладожское озеро, что удалось добиться чуда, будто это стало случившимся фактом. Но, как оказалось, заявление британской пропаганды было несколько преждевременным. Вскоре стало понятно, что существуют почти непреодолимые препятствия для реализации этого амбициозного проекта. В самом деле, первый участок дороги длиной около 10 км удалось уложить почти без проблем. Но едва пробный поезд, который, как планировалось, испытает дорогу, отправился выполнять свою задачу, как он сошел с рельс.

Несмотря на то что поверхность здесь была гораздо более ровной, чем, например, поверхность Финского залива, где замерзание произошло в результате неожиданного падения температуры до 40 градусов ниже нуля[98], в результате чего замерзшая поверхность стала изобиловать крутыми спадами и подъемами, повторяющими контуры морских волн, нельзя сказать, что поверхность Ладожского озера является совершенно гладкой. Напротив, она тоже изобилует неровностями, глубокими ямами и высокими гребнями[99], одновременно твердыми и хрупкими. Добавьте сюда температурный феномен, благодаря которому слой льда находится в состоянии постоянных колебаний, меняясь в зависимости от температуры чуть ли не каждый день. Эти изменения оказывают значительное влияние на структуру льда, его способность расширяться и сжиматься, хорошо известную каждому. Итак, все пришло к тому, что после того, как была проложена всего примерно одна треть пути, от плана строительства железной дороги пришлось отказаться. Альтернативный план, предусматривавший продолжение по озеру трамвайных линий от ленинградских улиц, которые должны были прокладываться на специальную систему железнодорожных шпал, работающих на принципе парности, что должно было погасить и нейтрализовать движение льда, оказался нереальным по разным техническим причинам, которые здесь было бы долго приводить и разъяснять[100]. Таким образом, было принято решение в качестве последнего средства проложить через лед двустороннюю проезжую дорогу, пригодную для движения тяжелых грузовиков.

Проблема поддерживать снабжение гражданского населения и гарнизона Ленинграда продовольствием и боеприпасами является труднопреодолимой, а во многих своих аспектах она совсем не имеет решения. Очень нелегко снабжать город с огромным населением по дороге, которая постоянно подвергается атакам с воздуха и артиллерийским обстрелам. Более того, в Ленинграде не было достаточного количества транспорта для воплощения столь грандиозного предприятия. Помимо того что были мобилизованы все автомашины осажденного города, было необходимо собрать на берегу Ладожского озера многие сотни грузовых автомобилей, доставленных сюда из Москвы, а также перегнать в этот район значительное количество английских и американских машин, которые начали поступать в Мурманск[101].

На самом деле вопрос состоял не в том, чтобы наладить надежную постоянную линию коммуникаций, а в том, чтобы воспользоваться зимними месяцами для того, чтобы восстановить «кровоснабжение» осажденного города. Шесть тысяч машин, количество, достаточное для поддержания челночных рейсов колонн грузовиков, требовали не менее 12 тысяч водителей и механиков, не считая тех, что были приписаны к бесчисленному количеству ремонтных мастерских, которые русские организовали на своем берегу Ладожского озера. Несмотря на колоссальные трудности, с которыми пришлось столкнуться, прокладка автодороги через озеро была успешно завершена, и, наконец, начались поставки по гигантскому ледяному мосту.

В дневное время с воздуха дорога казалась пустынной, за исключением случайных одиночных машин и, если стоял туман, – отдельных колонн грузовиков, следовавших одна за другой на значительном расстоянии. По-настоящему движение потока транспорта по ледяному мосту началось по ночам. А ночь в разгаре полярной зимы[102] является жестоким врагом. По поверхности озера постоянно проносится вихрь яростных ветров, которые дуют с северо-востока, то есть с направления Онежского озера. Эти ветры берут начало в Северном Ледовитом океане. Им сопутствуют настоящие снежные бури, снежные ураганы ужасающей силы[103]. Страшные порывы завывающего ветра на широких замерзших просторах обрушивают вниз мельчайшие ледяные частицы, огромные воронки снежных хлопьев, застывшие от мороза. Советские конвои отважно бросаются в этот адский ураган по дороге, которая, начинаясь у поселков Кобона и Лаврово на восточном берегу озера, заканчивается на противоположном берегу у Морье, северо-западнее Шлиссельбурга. («Дорога жизни» по льду шла к Кокорево и маяку Осиновец, по воде к Морье и упомянутому маяку. – Ред.)

В первые дни часто случалось так, что конвои сбивались с пути и не могли найти дорогу либо им приходилось многими часами стоять на льду озера в ожидании помощи. В некоторых случаях экипажи бросали свои машины, и тогда их уничтожали бомбежкой в дневное время немецкие или финские самолеты. Как-то утром, незадолго перед рассветом, финские лыжные патрули, вышедшие в разведывательный рейд на середину озера, услышали где-то впереди, посреди снежной бури, рев двигателей. Это был очередной «ледяной поезд», который сошел с маршрута и случайно оказался поблизости от финских позиций. Осторожно скользя по льду по бокам от колонны машин, лыжники сопровождали ее несколько километров, предполагая дать машинам подойти поближе к финскому берегу. Но в определенной точке колонна, описав широкую дугу, повернула обратно. Там поняли свою ошибку. И тогда лыжники атаковали машины в хвосте каравана. Несмотря на то что они были вооружены одними ружьями и пистолетами-пулеметами, им удалось захватить и поджечь несколько грузовиков[104]. Все это было настоящим подвигом, и при определенных обстоятельствах, с учетом того, что лыжники действовали на льду озера, а также избранной ими тактики, можно было в некотором смысле приравнять к атаке флотилией торпедных катеров конвоя судов.

Вдоль обочины пятидесятикилометровой трассы была установлена линия фонарей «молния». Дозоры солдат из сибирских охотников, которые выполняли роль своего рода «дорожной полиции», постоянно контролировали трассу. И через Ладожское озеро удалось наладить более или менее регулярное движение. Но было бы сложно составить балансовый отчет об эффективности ледяного моста для обороны осажденного города. Несомненно, польза была существенной. Однако с учетом того, что вскоре, с приходом весны, вновь должны были в полном масштабе возобновиться боевые действия, она не была настолько значительной, чтобы позволить советскому командованию рассчитывать на обеспечение достаточного объема снабжения продовольствием и боеприпасами[105]. Данное предположение нашло явное подтверждение в том факте, что за последние два месяца активность русской артиллерии резко пошла на спад.

По данным, полученным командованием финских дивизий на Карельском перешейке, в особенности на участках у Белоострова и Александровки, двух важнейших секторах фронта блокады [с севера], за январь советская артиллерия ежедневно выпускала примерно по 1500 снарядов малого и среднего калибра на пять километров фронта, что является довольно высоким показателем.

Когда в конце февраля я впервые оказался на фронте под Ленинградом, эта средняя цифра уменьшилась до примерно 600 выстрелов в день. Две недели назад финны насчитали 250. Следует также отметить, что если в январе и феврале советская артиллерия постоянно подвергала обстрелу финские дозоры и пыталась заставить замолчать громкоговорители, установленные на финских позициях, огнем пушек малого или среднего калибра, то вот уже примерно в течение двух месяцев противник пытается рассеять дозоры и привести к молчанию громкоговорители, применяя лишь пулеметный и в отдельных случаях минометный огонь. Этих фактов достаточно, чтобы понять, что ледовая дорога не смогла обеспечить достижения тех результатов, на которые рассчитывало советское военное командование. Количество военных материалов, продовольствия и боеприпасов, доставленное в Ленинград, явно было не таким значительным, чтобы обеспечить активную оборону города.

Теперь же в любой день «мост» может рухнуть. Уже сейчас таяние рисовало на слое льда свои странные узоры; с финского берега они напоминали об исторических картинах, как та кираса эпохи Возрождения, на которой в качестве украшения использовались геометрические фигуры с вкраплениями между ними пышно украшенных доспехами человеческих фигурок; мерещились гирлянды фруктов, фантастические пейзажи. Самой красивой «кирасой» являлся при этом сам ледяной панцирь с его сияющей поверхностью, покрывшейся большими темными пятнами, свидетельством того, что лед «болен» приближением весны, этой своеобразной сыпью, с прозрачными пузырьками воздуха, предупреждавшими, что лед вот-вот начнет таять. Движение по ледовой дороге и так уже сократилось с уменьшением темного времени суток (продолжительность дней заметно прибавилась, а ночи стали представлять собой не более чем короткие промежутки молочных сумерек, светящегося полумрака); предательски ненадежное состояние «моста» делало его все более опасным. На исходе ночи в небе часто стали появляться световые сигналы в виде красных, зеленых и белых ракет, неожиданно возникавших в морозном воздухе и устремляющихся ввысь. Сначала они летели стремительно, затем постепенно замедляли полет и, наконец, взрывались дождем мерцающих звезд, разлетающихся в воздухе, врезающихся в перламутровую полупрозрачность ясной ночи.

После прибытия на фронт у Ладожского озера я приобрел привычку встречать рассвет на его берегу, на небольшом пляже, откуда отправлялись в ночную разведку финские лыжные дозоры. Лыжники начинали свой путь отсюда, из этой мелкой бухты, которую можно было считать их гаванью. Стеллажи с лыжами и оружием, ряды белых накидок, висевшие на вешалках и напоминавшие рыбацкие сети, вывешенные для просушки. Ряды ящиков с боеприпасами выглядели как запасы товаров, которые ждали, пока их перевезут через озеро на одну из многочисленных мелких бухт. Таблички с таинственными значками, обозначающими различные подразделения и команды, стрелки, указывающие на минные поля, сани в виде лодок, предназначенные для транспортировки раненых, оружия и боеприпасов (некоторые из которых представляли собой надувные лодки из брезента или резины, поставленные на полозья, а другие – просто деревянные плоскодонки, те, что предназначены для использования на озерах), – все вместе это как будто нарочно маскировалось, создавая ложное впечатление, иллюзию мирной гавани. Через каждые пару часов можно было стать свидетелем выхода очередного лыжного дозора. Дозорные строились на берегу, выходили на озеро, а затем, так сказать, «поднимали якорь» и быстро исчезали в голубом мерцании льда. Где-то за горизонтом находился советский берег, ощетинившийся орудиями, установленными для защиты «моста» и канала имени Сталина, гигантской артерии, построенной большевиками, чтобы соединить Белое море с Невой и, соответственно, с Финским заливом и Балтийским морем[106]. В эти прозрачные ночи можно даже невооруженным глазом отчетливо различить красные вспышки сигнальных фонарей, которыми управляется обратное движение колонн грузовиков через озеро к месту дислокации. Это ритмичное мигание огней похоже на то, что указывает штурману на его место в гавани еще тогда, когда до нее остается пройти долгий путь.

Сегодня утром почти рассвело, когда часовой сообщил о том, что над «мостом» запущены в небо ракеты. Я и несколько офицеров проследовали на мыс, откуда можно бросить взгляд далеко на озеро. Через несколько мгновений я уже мог ясно разглядеть в небе пять, потом девять, потом двенадцать красных и зеленых ракет. Они появлялись поспешно одна за другой и запускались на дистанции примерно около километра. Было ясно, что через озеро пытается пройти колонна. Но, наверное, что-то пошло не так, потому что через десять минут сигналы стали повторяться, теперь через гораздо более короткие интервалы.

Сейчас движение колонн становится не такими частым, а скоро они прекратят свое движение совсем. «Мост» уже начинает потрескивать, лед у берега раскалывается, темнеет, покрывается белыми шрамами, на поверхности остается меньше складок. По мере таяния снега лед становится прозрачнее, и через него можно уже разглядеть илистое дно озера. (Ладожское озеро не очень глубокое, максимум 16–20 метров[107].) В некоторых местах, там, где вода особенно мелкая, слой льда доходит до самого дна. Здесь можно увидеть, как целые стайки рыб оказались в ледяном плену, будто попав в гигантский холодильник. Солдаты уходили на такую рыбалку с кирками, они разбивали лед молотком и стамеской, а потом доставали оттуда рыбу, будто из ледника.

С началом таяния льда озеро стало приоткрывать свои необычные мистические тайны. Как-то я проходил у мелководной заводи в тени плотной посадки серебристых берез. Подразделение солдат яростными дружными ударами кирок крушило на куски нечто, выглядевшее как зеленое стекло, в котором было погребено то, что осталось от нескольких финских солдат. (Точно так же в январе, когда я побывал на соляных копях в Величке (разрабатываемых с XIII века) в Польше, я видел там множество мелких рыбок, морских растений и раковин, оказавшихся погребенными в кристаллах.) А вчера утром, когда я бродил вдоль берега Ладожского озера около устья небольшой реки, которая берет начало в лесу у Раикколы, я обнаружил, что в некоторых местах я иду по ледяной крыше, покрывающей реку. Я услышал под собой журчание воды и слабое бормотание течения. Посмотрев вниз, я увидел, что прямо под моими ногами течет бурная река. Я шел будто по стеклянному полотну. Я чувствовал себя так, будто повис в воздухе. И вдруг неожиданно я почувствовал какое-то головокружение.

Впечатанными в лед, в прозрачное стекло под подошвами моих ботинок, я увидел целый ряд необычайно красивых человеческих лиц, ряд прозрачных масок, похожих на византийские иконы. Они смотрели на меня пристальным взглядом. У них были тонкие искривленные губы, длинные волосы, острые носы и блестящие глаза. (Это не могли быть человеческие тела, трупы. Если бы это было так, то я бы воздержался от упоминания этого случая.) Ведь то, что открылось передо мной в ледяной глыбе, было рядом прекрасных изображений, полных мягкой нежности, вызывающих сострадание; как будто это были тонкие живые тени людей, которых поглотили когда-то таинственные воды озера.

Война и смерть иногда позволяют нам приоткрыть эти необычные тайны, навеянные возвышенной лирической грустью. В определенные моменты Марс прилагает усилия к тому, чтобы превратить свои самые реалистичные картины в некие утонченные предметы, как будто настал момент, когда и его самого переполнило сострадание, которого не хватает человеку по отношению к ближнему и природе, по отношению к человеку. Без всякого сомнения, я смотрел на лики нескольких русских солдат, павших при попытке переправиться через реку. Трупы несчастных после того, как они оказались в ледяной ловушке и оставались там всю зиму, унесло прочь первым же весенним потоком после того, как вода освободилась из ледяных оков. Но остались отпечатки их лиц на ледяном полотне, выбитые в прозрачном холодном, зеленовато-синем льду. Они смотрели на меня спокойно и внимательно, казалось, они следуют за мной взглядом.

Я наклонился надо льдом. Повинуясь внезапному порыву, я опустился на колени и осторожно положил руку на эти прозрачные маски. Лучи солнца были уже теплыми, они проходили сквозь лица и отражались от бурного потока ниже их, играли отблесками света на этих бледных прозрачных ликах.

Я вернулся к той ледяной гробнице во второй половине дня и обнаружил, что солнце уже почти растворило изображения павших. До сих пор моя память хранит в себе те тени. Вот так и исчезает человек, и солнце стирает его изображение. Так проходит его жизнь.

Глава 30

Как заводской двор после забастовки

Берег Ладожского озера. Северо-восточнее Ленинграда, май

Невозможно разгадать тайны советской общественной жизни или секреты «советской морали», не принимая во внимание один факт: подавляющее большинство советских людей (к которым я отношу людей зрелых и молодежь моложе сорока – сорока пяти лет, то есть тех, кто не знал жизни при старом режиме либо в силу того, что они родились после революции, либо потому, что в октябре 1917 г. они едва достигли зрелости) не знает концепции мира, который придет после, то есть не имеют ни надежды, ни веры в жизнь после смерти. Они не надеются и не верят в будущее вечное блаженство[108]. Они не ждут его. Они идут к смерти с закрытыми глазами и не надеются, что, может быть, смогут открыть их вновь после того, как пройдут через гладкие белые стены смерти.

Несколько лет назад, будучи в Москве, я посетил Мавзолей Ленина на Красной площади. Компанию мне составил рабочий, с которым я, пока мы стояли в огромной очереди из толп рабочих и крестьян (почти все они были молоды, и довольно значительную часть из них составляли женщины) у входа в Мавзолей, завязал разговор. Наконец нас пустили внутрь. В небольшом помещении, освещенном ослепительным холодным белым светом мощных прожекторов, в своем стеклянном гробу передо мной предстал Ленин. Одетый в черное, со своей огненно-рыжей бородкой, массивным почти лысым черепом, восковым лицом, испещренным желтыми веснушками, правой рукой вдоль тела и второй – сложенной на груди с ладонью, сжатой в кулак, маленький белый веснушчатый, крепко сжатый кулак, Ленин лежал, погрузившись в вечный сон, обернутый красным флагом Парижской коммуны 1871 г. Его круглая голова с огромным лбом покоилась на подушке. («Череп у Ленина – как у лорда Бальфура», – писал Уэллс.) В каждом из четырех углов помещения площадью не больше четырех квадратных метров стоял часовой с примкнутым к винтовке штыком. Простая строгая часовня, геометрическая точность линий, которые, наверное, были тщательно и очень точно рассчитаны Джио Понти[109]. В таких часовнях обычно хранят мощи святых, в данном случае – современного святого. Задерживаться у стеклянного гроба запрещалось, людской поток медленно двигался мимо в один ряд, никто не останавливается ни на секунду. Я внимательно смотрел на забальзамированный труп Ленина, на мумию, которая производит очень сильное впечатление, буквально бросается в глаза в этом узком пространстве, в своем стеклянном гробу, под ослепительным белым светом прожекторов.

Я спросил моего сопровождающего с упреком:

– Зачем вы забальзамировали его? Вы же превратили его в мумию.

– Мы не верим в бессмертие души, – ответил тот человек.

Его ответ был ужасающим, но в его наивности и прямоте было что-то свежее. Однако тот человек мог бы выразиться еще яснее. Поскольку дело здесь было не просто в вере в бессмертие души. Уважение к мертвым, культ мертвых может считаться священным и неукоснительно соблюдаться, даже если он не подразумевает под собой веры в бессмертие души. Я думаю, что здесь вопрос был в самой идее смерти, в ее самом буквальном смысле. Смерть для коммуниста есть гладкий, ясный, беспросветный конец. Это холодный, герметично закупоренный сон. Это пустота – вакуум.

Эти мысли бродили в моей голове сегодня утром, когда я попал на русское военное кладбище. Кладбища у русских принято устраивать на холмах (возможно, термин «холм» здесь не совсем правильный. Скорее, это обширные плавные возвышения, длинные волны на поверхности океана земли). Это кладбище возвышается над опушкой леса у Раикколы, возле Ладожского озера. Кладбища представляют собой голые площадки, огороженные деревенским забором или колючей проволокой. Это – концентрационные лагеря для мертвых. У входа на любое кладбище имеется что-то вроде триумфальной арки, деревянной арки, окрашенной в красный цвет, с гербом в виде серпа и молота и короткой надписью белой краской. Такие кладбища дают самое полное и ясное представление о том, какой является концепция смерти у коммунистов, гораздо более полное, чем все антирелигиозные музеи и пропагандистская литература так называемых безбожников (тех, кто живет без Бога). Это абстрактное понятие, которое в физической материальной форме выкристаллизовалось в холодную застывшую догму. Я пытаюсь объяснить, и пусть читатель обдумает на секунду эту мысль: «Смерть для коммуниста – это как навсегда остановившийся автомобиль».

«Остановившийся автомобиль» – это, пожалуй, верное выражение. Самый красивый современный автомобиль сверкает своей блестящей до синевы сталью, но его колеса, цилиндры, клапаны, рулевые тяги, его поршни парализованы и безжизненны. Такова и смерть для коммуниста: остановка механизма из хромированной блестящей стали. Это не духовное состояние, а всего лишь состояние машины. (И все же даже для автомобиля существует метафизический аспект, даже машина принадлежит к метафизическому миру. Но коммунисты еще не дошли до этой возвышенной концепции – «метафизический автомобиль».)

Все в коммунистической морали, в коммунистическом мировоззрении связано с миром ощущений, с миром живых людей и живых вещей[110]. Я бы даже пошел дальше, вплоть до того, чтобы заявить, что в некотором смысле коммунистическое кладбище является прекрасным, конкретным отображением коммунистической абстрактной этики, тем, как они понимают взаимоотношения в мире ощущений. Символы, что украшают могилы советских людей, памятники, воздвигнутые на надгробиях здешних кладбищ, иллюстрируют с поразительной откровенностью и выразительностью один из базовых элементов коммунистической морали, той «индустриальной морали», что отточена, можно сказать, «стилизована» постоянным контактом ее носителей с машинами, со «стальными зверями». Однажды станет возможным оценить ту роль, что играют машины, близкое общение советских людей с машинами, в формировании духовного мира коммунизма. Когда-нибудь станет возможным определить степень влияния машин и техники на развитие коммунистической морали. Стелы, воздвигнутые на могилах вместо креста, как прямой намек на симметрию. По большей части стелы были изготовлены из стали. И лишь немногие сделаны из камня. (У Майнилы, на участке фронта под Белоостровом, я побывал на советском военном кладбище, где все памятники были выполнены из камня, из этого прекрасного карельского красного гранита, из которого построено так много старейших дворцов и памятников в городе Петра I Великого. На гранитных памятниках были выгравированы имена павших, в основном погибших членов экипажей танков советского танкового батальона. А на вершине каждого списка (в каждой могиле были захоронены останки многих солдат) было высечено солнце со столькими лучами, что оно напоминало зубчатое колесо, шестерню. Диск солнца был украшен серпом и молотом. Я был поражен тем странным фактом, что те памятники были сделаны из камня. Потом, продолжая обходить кладбище, я обнаружил, что на оборотной стороне одного из памятников было высечено еще одно имя – финское имя, увенчанное простым могильным лютеранским крестом. Очевидно, русские выкопали памятники из, так сказать, законных могил на финском сельском кладбище и превратили их в каменные плиты для своих мертвых. Я должен добавить, что это советское военное кладбище было хорошо спланировано и содержалось в довольно ухоженном состоянии. Оно было огорожено не колючей проволокой, а небольшим деревянным забором. И к нему вела небольшая широкая дорога, по обе стороны которой возвышался ряд могильных столбов, соединенных между собой звеньями гусениц от подбитых танков тех танкистов, которые были похоронены на этом кладбище. Но это было единственное кладбище, которое мне до сих пор удалось увидеть, где памятники были каменными. На всех остальных они были железными.)

Эти железные столбики, как будто рассаженные симметрично на голой земле, делают из полос грубого металла, того, что остался при изготовлении заграждений, деталей танков, вагонов, легковых и грузовых автомобилей, чугунных стоек, подобранных непонятно где (у меня они ассоциируются с фонтанами на поселковых площадях), даже указательных знаков; иногда они представляют собой просто деревянные параллелепипеды, окованные металлом.

На них грубо выбиты, но чаще просто написаны краской имена погибших. Эти странные сооружения и восходящие солнца в виде зубчатых колес делают кладбища похожими на заводской двор: один из тех, где можно увидеть повсеместно разбросанные или сложенные грудой в углу, у стены ограды, куски сырого или полуобработанного металла, ржавые детали станков, которые никак не соберутся забрать, части старых разобранных механизмов, которые уже разобрали и подготовили к отправке на переплавку.

Несколько лет назад, я помню, мне довелось побывать на сталелитейном предприятии Круппа в Эссене. И теперь, оглядываясь назад, я вновь вижу перед собой просторный двор того завода, который так походит на огромное русское кладбище, усеянное стальными столбиками, чугунными опорами, металлическими болванками, ржавыми колесами, коленчатыми валами, частями котлов, листами железа, зубчатыми колесами, похожими на восходящее солнце, гигантскими кранами. Это было в 1930 году, и предприятия Круппа тогда переживали кризис. Двор казался опустевшим. Через вход в домик у проходной был виден шлем полицейского. А изнутри огромного ангара доносился ритмичный металлический стук, похожий на звуки ударов в гигантский гонг. Это, наверное, стучала кувалда или пресс.

И теперь подобный глубокий глухой стук, ритмичные удары по серой стальной поверхности у горизонта отдавались в морозной тишине не как грохот артиллерийской стрельбы, а как стук железного молота по полосе металла. Я почти поверил, что это армия рабочих покинула свои могилы на кладбище. И еще: по странной ассоциации мыслей это напомнило мне заводской двор после неудачной забастовки, когда в мрачном свете поражения станки, инструменты – все воспринимается не так, как прежде, а как жалкое напоминание об унижении, грустном отчаянии. В такой момент остановившиеся станки становятся похожими на странных железных зверей, которые застыли неподвижно за закрытыми дверями перед гладкой белой стеной. Они будто символизируют собой жизнь, замершую перед последним барьером, за которым ни одна машина не может функционировать.

Имена и полустертые символы, данные, выбитые или написанные на железных памятниках советских кладбищ, имеют то же значение, говорят о том же самом (я говорю это вовсе не из желания продемонстрировать неуважение или отсутствие христианского сострадания к тем несчастным, останки которых были похоронены под неровными могильными насыпями), что и красные и черные калибровочные отметки манометра, нарисованные мелом цифры на грифельной доске, висящей рядом с заводским котлом, что и шкала термометра, что и числа на вращающемся контуре динамо-машины на электростанции или светящиеся красные стрелки в неоновых трубках на радиостанции. (По аналогии холодный, неподвижный бледно-голубой свет над лесом и холмами напоминает своей суровой неподвижностью огни электростанции, химической лаборатории, работающего прокатного стана на металлургическом предприятии.) Все это выполнено так ужасно бездушно и пунктуально, так ужасно обезличено. Даже эта навязчивая одержимость на технике и профессионализме, эта угрюмая, яростная атмосфера стахановского движения.

Порой можно только поражаться тому, насколько надписи и цифры, выбитые на железных памятниках, напоминают колонки цифр на вывешенных на стенах перед дверями различных служб советских заводов таблицах, отображающих средние объемы выпускаемой продукции, минимальные и максимальные коэффициенты производительности труда, данные о том, насколько тот или иной рабочий или бригада приблизились к уровню стахановца. Надписи на железных памятниках над могилами советских людей следует читать не как «здесь лежит… и т. д.», а как «приложенные цифры отображают максимальный уровень производительности, которого достигли товарищи, похороненные под этой насыпью, и т. д.».

Имеют ли эти советские надгробные символы какое-нибудь религиозное значение, равно как и свойственные советским людям страсть к смерти и одновременно презрение к смерти?

Глава 31

Прощай, Ленинград

Белоостров, ноябрь

Наверное, для меня настало время сердечно попрощаться с Ленинградом. В течение почти целого года, с того момента, когда я впервые прибыл на этот участок фронта, я периодически возвращался к Белоострову, чтобы через линию окопов, через амбразуры в брустверах на передовых позициях бросить взгляд на могучий город, серый и холодный, раскинувшийся среди лесов и болот. И всегда, когда я покидал этот участок фронта, меня переполняло чувство безграничной грусти. Я чувствовал, что покидаю место, которое, как это ни парадоксально, всегда останется дорогим моему сердцу благодаря воспоминаниям. Вместе с тем, увы, в нем слишком живы и те лишения, что я испытал прошлой зимой в суровых карельских лесах. (Ленинград все еще не завоеван. И мои предчувствия прошлого февраля, когда многие беззаботно предрекали, что осажденный город вскоре сдастся, не выдержав голода, подтвердились. В этом смысле его положение теперь гораздо лучше, чем было раньше. Русские использовали летние месяцы, чтобы эвакуировать большую часть населения города через Ладожское озеро. На место обескровленных беспрецедентными потерями ужасной зимы войск пришли свежие части.) Здесь, где расположена «рабочая крепость», война, похоже, стала рутиной. Она приобрела медленный, спокойный, почти статичный характер. Это уже не те яростные бои в осаде, которые велись здесь еще несколько месяцев назад. Тяжелые орудия, которые вели обстрел юго-западных промышленных районов города, умолкли[111]. Прекратился жестокий вал сменявших друг друга атак и контратак. А над скрытыми серым туманом крышами Ленинграда теперь реял ореол зрелости, возмужания. Ореол нависшего над этим местом рока судьбы и одновременно долгожданной передышки. Я бы сказал, что во всем этом ощущается ностальгия.

Вплоть до последнего времени город пребывал под властью нависших над ним божественно прекрасных «белых ночей». Но теперь, с приходом плотных осенних туманов, они неохотно уступали место живописным зеленоватым сумеркам. В этом постоянном полумраке в силуэтах финских солдат, перебегавших с места на место среди деревьев, ощущалось что-то призрачное. И русские дозоры, время от времени показывающиеся вдоль сияющей кромки берез леса, в нескольких сотнях метров от нас, двигались будто в летаргическом сне, будто смертельно устали за шесть месяцев непрекращающегося света. Но теперь уже очень скоро на нас снова надвинется зима с ее постоянной ночью.

Я хотел бы на досуге описать грусть здешнего холодного влажного лета, которое пришло за прошлой суровой зимой. Я хотел бы иметь возможность описать монотонное бормотание осеннего дождя на листьях, на жестяных крышах зданий, на непромокаемой ткани солдатских плащей, на блестящих крупах лошадей. И я хотел бы рассказать о великом городе в том виде, в каком он предстает передо мной сегодня, в этот мягкий день поздней осени через прямоугольное окошко укрытия в передовой траншее у Белоострова. Маленькое окошко с рамой из березовой древесины. Через это маленькое оконце со слегка затуманенным стеклом город предстает каким-то бесцветным и увядшим, он кажется меньше, он как будто находится дальше, чем есть на самом деле. Заключенный в рамки этого окошка, он похож на старую картину, висящую здесь на стене, – запыленную картину с несколькими пятнами плесени на поверхности.

В верхнем правом углу картины небо несколько хмурое. Это мрачное небо, освещенное то здесь, то там будто лужицами ярко-голубого света, – как если бы река (возможно, то, что я здесь вижу, и есть отражение Невы) разлилась и залила небо, затопила небесные равнины, и теперь на них разбросаны островки облаков, настоящий прозрачный архипелаг, повисший прямо в воздухе. Я внимательно изучал, какого цвета небо, какого цвета крыши домов и деревья. А потом начал задавать себе вопросы: неужели серый цвет является доминирующим на этом пейзаже, на этом старом полотне? Или нет, это скорее розовый, разбавленный неопределенными мазками зеленого и темно-коричневого, различимый в рассеянном синем мерцании листвы? Город выглядит, будто он изображен художником в момент усталости и ожидания будущего, именно в тот момент неопределенности, когда не только люди, но иногда и неодушевленные предметы как будто оглядываются назад с сожалением, стремлением к чему-то, тоской по прошлому, к тем временам, одновременно счастливым и печальным, что ушли навсегда; или в момент полного разочарования в прошлой жизни. Да, именно так: разочарование. В душе Ленинграда что-то увяло, что-то умерло.

Осторожный и пристальный взгляд на лучи света, которые падали с неба, отразился в этой картине, во всех ее деталях и тенях; он во многом может указать на причины этого разочарования, настолько тесно связанного с той летаргией, которая в некоторые моменты дня будто опускается на окрестный ландшафт, чтобы постепенно ввести его в игру света и тени, будто природа готовится умереть, будто жестокая участь угрожает жизням растений и животных, заколдованным силуэтам деревьев, скал, рек, озер и облаков. Может быть, это тень войны наложилась на отраженный свет старой картины? Или, может быть, это присутствие чего-то более глубокого, аура, эмблема чего-то более фундаментального, тайного, фатального?

Если посмотреть через затуманенные пятна на маленьком окне моего убежища в передовой траншее у Белоострова, можно разглядеть город, его контуры на сером горизонте. Вот уже почти год, как я являюсь свидетелем этой осады, и все же я понимаю, что глазами простого наблюдателя нельзя охватить колоссальную трагедию Ленинграда. Здесь к настоящему моменту война приняла ее нынешнюю форму, свойственный ей характер. Она стала почти чуждой и непонятной для нас, чья задача состоит в том, чтобы описывать ее. Сейчас она представляет собой скорее живописную картину, а не драму, старую выцветшую картину. Здесь больше, чем на каком-либо другом участке фронта, она принимает форму и значение антитезы, не того привычного, слишком простого противопоставления Востока и Запада, Азии и Европы, но скорее схватки двух противоборствующих сил, что столкнулись на границах западной цивилизации. Здесь Запад лицом к лицу столкнулся с самим собой, и это столкновение произошло в самой чувствительной и уязвимой точке – точке, где самая отсталая и самая передовая цивилизации Европы встречаются, оценивают одна другую и противостоят друг другу.

Было бы мало проку в простом повторении слов Андре Жида в его книге «Возвращение из СССР»: «Все, что я любил в Санкт-Петербурге, мне дорого в Ленинграде». И действительно, как можно понять трагедию Ленинграда, олицетворяющую трагедию всей России, если не охватывать одним взглядом и не объединять вместе не только дворцы и соборы, замки, парки, памятники имперского города, но и здания из бетона, стали и стекла, заводы, школы и больницы, а также, прежде всего, рабочие кварталы, эти застывшие строгие блоки прямых, стройных, холодных высоких зданий, устремившихся вверх в пригородах бывшей царской столицы и даже в самом центре города? Потому что невозможно отделить в судьбе Ленинграда то, что является «имперским», от того, что считается «пролетарским», то есть то, что считается «святой Русью», от коммунистической атеистической, научной и технической России. Судьба Ленинграда является необычным примером связи и логики времен. «Окно», открытое Петром I Великим в Западную Европу, является не более чем окном в грустный мир бурлящих машин, в стерильный хромированный мир технологий. Жест царя, который открывает «окно из Санкт-Петербурга» в российской стене, предвосхитил цели революции Ленина, который желал сделать город Петра I Великого не столицей азиатского государства, а столицей пролетарской Европы.

Массивные красные здания «Красного путиловца» теперь разделили судьбу Зимнего дворца, Таврического дворца и Исаакиевского собора. Стальные машины, неподвижно застывшие на покинутых заводах[112], теперь отражают не золоченую мебель в залах императорских дворцов и особняков знати, что стоят вдоль Фонтанки. Портреты Ленина, Сталина, Урицкого и Кирова, висящие на стенах заводов, школ, училищ, столовых и рабочих клубов, теперь навевают то же чувство печали об ушедшем, что и портреты царей, князей, бояр, генералов, адмиралов, послов и придворных, что висели на стенах вестибюлей и залов Зимнего дворца и Адмиралтейства. И даже фигурки русских солдат, которые я вижу из окошка моего укрытия, отчетливо вырисовывающиеся в ходах сообщений траншей прямо напротив меня, у железной дороги, похожи на выцветшие изображения на грани прошлого, той пользующейся теперь дурной славой «прежней эпохи»: лишенные жизни изображения, уже ушедшие за грань времени, того времени, в котором мы живем. (Война стирает вехи прошлых лет. Осада Ленинграда кажется теперь не более чем отдаленным эпизодом, что относится к давней истории.) Они похожи на человеческие фигурки, которые художник помещает на краю полотна, чтобы соизмерять масштаб, соблюдать пропорции к окружающему ландшафту. Я пытаюсь сказать, что в этой войне солдаты воспринимаются не более чем единица измерения, стандарт для сравнения.

В этой непрекращающейся игре северного сумеречного света можно неясно различить купол собора Святого Исаакия, что величественно возвышается над небосводом: бесплотно и почти незримо, как купола собора в сцене с испанскими «небесными представлениями», например на картине Кальдерона де ла Барка «Чудный чародей», где в зеленом небе за фигурами Киприана и дьявола высится купол собора Антиоха в «прекраснейшем лабиринте деревьев, цветов и кустов». Сейчас Исаакиевский собор выглядит более призрачным и бесплотным, чем тогда, когда я впервые, в прошлом феврале, видел, как он стоит спокойно и уверенно на фоне зимних декораций. В тот день безграничный белый простор смешивался с мягкими серыми тонами, испещренными глубокими синими разломами. И когда я поднял взгляд, то увидел величественный центральный купол Исаакиевского собора, внезапно появившийся над крышами и смотревшийся как пузырек воздуха в тигле с расплавленным стеклом, как личинка насекомого, которую несет ветром, как медуза, поднимающаяся со дна моря. Да, когда он рос передо мной, медленно и неумолимо, в небе над захваченным в плен городом, он действительно выглядел как огромная медуза.

Но сегодня купол собора высится призраком над зеленовато-розовым осенним пейзажем, где забываешь обо всем, даже о войне. Это внизу, у его основания, настоящая трагедия осажденного города обретает форму и содержание. И эта трагедия не в войне, не в блокаде, а в крахе западных традиций Ленинграда. Потому что теперь трагедия Ленинграда перестала быть просто трагедией города: она стала трагедией целой эпохи, превратилась в миф. Время, место, сезон и это всепоглощающее молчание, что время от времени прерывается лишь одиноким ружейным выстрелом, случайным орудийным залпом, несет в себе фантастические мотивы, заставляет задуматься. Купол Исаакиевского собора молча растворяется в бледных небесах. Внутри красных фабричных зданий на бетонных полах лежат и молча умирают моторы, станки, инструменты из блестящей стали[113]. Покинутые улицы, усеянные трупами лошадей и разбитыми машинами[114], видны из окон, отражаются в туманных зеркалах императорских дворцов. Царит атмосфера летаргии, передышки, почти отстраненности[115], что, подобно вуали, скрывает и смягчает лики войны. Ленинград уже перестал быть частью нашего времени, он сместился за грань борьбы.

Прощай, Ленинград. Завтра я должен оставить тебя и переместиться в мерзлые просторы Лапландии, завтра я должен начать свой дальний путь, на север, на фронт в район Петсамо. Но однажды я вернусь сюда, чтобы снова присесть у окна в финском блиндаже, устроенном на передовой, заново рассмотреть грустный пейзаж из деревьев и бетона. (Время от времени с серой линии горизонта сюда доносится звук ружейного выстрела, далекий грохот тяжелых орудий Балтийского флота врезается в бронированную плиту тишины.) Война знает такие моменты отдыха и ожидания, в которых человеческое сознание, я бы даже сказал, сама человеческая природа чувствует живую трагедию происходящего менее остро. Тогда все вокруг становится спокойным, все вновь становится на свои места, возвращается к своим границам и рамкам, к таинственному спокойному порядку.

Или иначе…

Примечания

1

Низкие горы Мэун, высоты до 467 м. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

У северо-восточных окраин Галаца.

3

Пискатор Николас Иоаннис (Клас Янс Висхер; 1586–1652) – голландский издатель и гравер.

4

Пашино Петр Иванович (1836–1891) – русский путешественник и журналист. В 1875–1876 гг. совершил кругосветное путешествие, до этого работал в Иране и Средней Азии, путешествовал по Индии.

5

Имеется в виду «Железная гвардия», ультраправая партия, действовавшая в 1927–1941 гг. Ее основателем был Корнелиу Зеля Кодряну, после его казни в 1938 г. лидером партии стал Хория Сима. Главными своими врагами партия считала евреев, марксистов всех видов; ее национализм был крепко связан с религией, господствовал культ мученичества и самопожертвования.

6

Вряд ли это так. Скорее рассчитывали использовать для размещения своих подразделений.

7

Советские войска на описываемом участке фронта сильно замедлили продвижение 11-й немецкой и 3-й румынской армий. Севернее, на Западной Украине и в Белоруссии (не говоря уже о Прибалтике), немцы продвинулись за то же время очень далеко.

8

Там, где колоннам вермахта удавалось быстро продвинуться, возможно, такое бывало. Но при боях за селения и города их застройка безжалостно уничтожалась артиллерией и авиацией.

9

Никакой морали на других участках фронта немцы не соблюдали. Здесь же, по договоренности с Румынией, которой была обещана не только Молдавия, но и территория дальше к востоку до Южного Буга, местное молдавское население считалось «румынским», и, следовательно, солдаты вермахта несколько сдерживали свои инстинкты (хотя и не всегда). На других участках фронта и далее в ходе наступления восточнее немцы и их союзники бесчинствовали без ограничений и безнаказанно (что было закреплено в соответствующих распоряжениях).

10

Советские соединения комплектовались по призыву преимущественно представителями преобладавших в СССР народов, и национальный состав их был смешанным. Некоторые исключения в начальный период войны были в Прибалтике (что плохо кончилось). Гораздо позже появились национальные дивизии, сформированные в Закавказье, которые также проявили себя недостаточно хорошо (и просто плохо, как 404-я стрелковая дивизия, бросившая свои позиции на Керченском п-ове в мае 1942 г., что привело к развалу фронта и последовавшей катастрофе). Поэтому в дальнейшем боевые дивизии формировались как смешанные с преобладанием солдат из славянских народов СССР (русских, украинцев, белорусов). Хотя известны «эстонские», «латышские» и другие соединения.

11

Очевидно, автор так ошибочно называет бомбардировщик СБ КБ Туполева.

12

На самом деле «коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны» (В.И. Ленин).

13

Поль де Кок Шарль (1794–1871) – автор водевилей и романов в духе фривольной беллетристики. Его имя стало нарицательным для характеристики пошло-развлекательной литературы.

14

Нордау Макс, настоящее имя Симха Меер (Симон Максимилиан) Зюдфельд (1849–1923) – врач, писатель и соучредитель Всемирной сионистской организации.

15

Пильняк Борис (1894–1938), настоящая фамилия Вогау, писатель, репрессирован и расстрелян.

16

Высосано из пальца. Экипажи танков формировались в основном из технически подготовленных призывников из промышленных рабочих и сельских механизаторов. В подавляющем большинстве это были русские, украинцы, белорусы и, гораздо меньше, другие.

17

Так немцы называли наши истребители И-16.

18

В начальный период войны советское командование часто использовало устаревшие истребители И-16 в качестве штурмовиков и легких бомбардировщиков.

19

Видимо, это был легкий танк Т-40.

20

Очевидно, КВ-1 массой 47,5 т.

21

Только 7 ноября 1941 г. исполнилось 24 года Великой Октябрьской революции, когда к власти пришла партия большевиков. А вот «промышленная организация» и все прочее начались с пятилетних планов в 1929 г., то есть всего за 12 лет до начала Великой Отечественной войны. И за столь короткий срок руководству страны нечеловеческими усилиями и ценой неимоверных лишений и жертв всего советского народа удалось создать мощный промышленный потенциал и сильную армию (которой, однако, было далеко до совершенства из-за болезней роста и предшествующих трагических лет братоубийственной Гражданской войны). Стартовые же условия к 1929 г. были намного хуже, чем в 1914 г.

22

Во второй половине 1708 – первой половине 1709 г.

23

В апреле 1709 г. шведское войско осадило Полтаву, которая продержалась до подхода русского войска Петра I, а 27 июня (8 июля) 1709 г. произошла решающая битва, после которой возникла народная пословица «погиб как швед под Полтавой».

24

Очевидно, это Захарово под Звенигородом, где Пушкин не в последние, а в детские годы (в 1805–1810 гг.) проводил лето.

25

Сассу Алиджи (1912–2000) – итальянский художник и скульптор.

26

Здесь речь идет об истребителях И-153 «Чайка», созданных в КБ известного советского авиаконструктора Н.Н. Поликарпова. Обладавший великолепной маневренностью и живучестью, но совершенно недостаточной (до 450 км/ч) скоростью, этот истребитель-биплан использовался часто как штурмовик (имел 4 крупнокалиберных 12,7-мм пулемета) и легкий бомбардировщик.

27

Сильное преувеличение.

28

Это легкие танки Т-40 (масса 5,5 т, бронирование до 20 мм), вооруженные либо 12,7-мм пулеметом, либо, реже, 20-мм автоматической пушкой.

29

Насчет «много» автор преувеличивает. И появились женщины в авиации и, редко, в танковых подразделениях не в самом начале войны.

30

Автор преувеличивает. По переписи 1939 г. евреев в Ямполе было 24 %.

31

Так в тексте (self-propelled). В описываемый период в Красной армии самоходной артиллерии практически не было (в отличие от немцев). Первые массовые САУ начали поступать на вооружение только в декабре 1942 г. (легкая СУ-76 и средняя СУ-122), в феврале 1943 г. тяжелая СУ-152 и т. д. Здесь автор очередной раз демонстрирует уровень своих познаний (незнания) – с характерной итальянской легкостью и апломбом.

32

К 7 августа войска Юго-Западного направления под общим командованием (в июле – сентябре) С.М. Буденного (Юго-Западный фронт М.П. Кирпоноса и Южный фронт И.В. Тюленева (июнь – август) понесли тяжелейшие потери. В приграничных сражениях 22 июня – 6 июля 1941 г. Юго-Западный фронт и 18-я армия Южного фронта (последняя как раз там, где находился автор) потеряли 172 323 человека безвозвратно (19,9 % состава), но главное – Юго-Западный фронт потерял основную часть танков – 4381 машину, что резко осложнило последующий ход сражений (Киевская оборонительная операция 7 июля – 26 сентября). Автор не видел грандиозные битвы, происходившие на Западной Украине, он наблюдал за боями на Южном фронте, где советским войскам довольно долго удавалось сдерживать натиск немцев и румын, темпы наступления которых здесь были минимальными. И он пишет, что представляется его итальянской голове. Однако к 7 августа ситуация на советско-германском фронте такова, что в бой бросались все возможные силы и средства, а не «резервисты и ветераны».

33

К сожалению, реальность в первые месяцы войны была другой, особенно в местах, где советские войска, не желая сдаваться, упорно шли и шли на прорыв. Многие тысячи павших смертью героев воинов устилали в таких местах землю. Потом немцы заставляли их хоронить местных жителей и пленных.

34

Дальше всего на восток немцы продвинулись к этому времени на московском направлении (уже 16 июля был захвачен Смоленск, 19 июля Ельня), где, однако, завязли в ходе Смоленского сражения 10 июля – 10 сентября. Здесь же на 8 августа автор находится еще близ Днестра, в тылу наступающих немецких войск, которым 2 августа удалось восточнее Умани окружить понесшие большие потери 6-ю и 12-ю армии, которые сражались в котле до 8—11 августа.

35

Автор имеет в виду третий пятилетний план развития народного хозяйства (1938–1942), который реализовался после выполнения первой пятилетки (1929–1932) – досрочно и второй пятилетки (1933–1937).

36

Скорее возврат к языческим древнегерманским корням.

37

1942 г.

38

С 1918 г. Таллин.

39

Здесь имеется в виду Ораниенбаумский плацдарм советских войск к западу от Ленинграда.

40

Население по переписи 1939 г. составляло около 3,2 млн. До мая 1942 г. было вывезено около 1 млн человек, кроме того, сверхсмертность составила 0,5–0,6 млн. Войск в районе Ленинграда (внутри блокадного кольца) было около 0,5–0,6 млн. Следовательно, в описываемый автором период в кольце блокады находилось около 2,5 млн (значительную часть войск составляли ленинградцы). Позже численность гражданского населения продолжала уменьшаться – вывозили всех, кто был не нужен в городе. В январе 1943 г., когда прорвали блокаду, оставалось 800 тыс. человек гражданского населения, многих из них позже также вывезли.

41

Зима 1941/42 г. была в районе Ленинграда довольно суровой, хотя и далеко не такой, как в 1939/40 г., когда морозы достигали 40–45 градусов. В январе 1942 г. морозы достигали минус 32 градуса (но были оттепели до плюс 0,7 градусов), а в марте 1942 г. морозы доходили до минус 29,1 градуса (при оттепелях до плюс 3,6 градуса).

42

К 12 марта 1940 г., когда был подписан мирный договор в Москве, советские войска овладели большей частью Выборга, который перед этим был уже отрезан от Хельсинки – дорогу оседлали левофланговые соединения 7-й армии, перешедшие по льду Выборгский залив.

43

Эта территория до конца XIII в., как и большая часть будущей Финляндии, была владением Великого Новгорода. И в XI–XII вв. здесь возникло и разрослось селение с торгом, основанное новгородцами. Здесь проходил волок, соединявший многочисленные озера края с водами Финского залива. В 1293 г. эти земли захватили шведы и построили в районе русского поселения замок Выборг. В 1324 г. Выборг перешел к русским, но вскоре вновь захвачен шведами. В 1710 г. Выборг был взят войсками Петра I. После подаренной большевиками независимости Финляндии Выборг временно (до 1940 г.) находился в составе Финляндии, в 1941 г. был захвачен финнами, которые выжидали перед тем, как перейти в решительное наступление, и только после того, как их хозяева-немцы достигли больших успехов на фронте, финны бросились, как им казалось, добивать «этих русских» – за участие в войне с СССР Финляндии была обещана территория до Урала, где они хотели обустроить «Великую Суоми», осуществив геноцид славянского населения. Выборг бы захвачен финнами только 30 августа 1941 г. после того, как советские войска на Карельском перешейке были сильно ослаблены переброской значительной части сил на юг от Ленинграда, чтобы остановить немцев.

44

Современный Зеленогорск.

45

Толщина гранитного слоя измеряется километрами. То, что автор называет «ступенями» и «слоями», – «бараньи лбы», образовавшиеся в результате движения ледника, сползавшего с Балтийского щита в периоды оледенений.

46

Заводы Ленинграда, даже Кировский в 4 км от линии фронта, продолжали работать, выпуская и ремонтируя боевую технику. Голодные мерзнущие рабочие, включая женщин, стариков и подростков, заменивших ушедших на фронт мужчин, трудились без выходных у станков.

47

Имя героини романа Достоевского – Настасья Филипповна. (Примеч. ред.)

48

В описываемое автором время, 6 апреля 1942 г., не более 2,5 млн, включая сражавшихся на фронте советских воинов.

49

Этот патрон был принят на вооружение британской армии в декабре 1888 г. и в период с 1889 по 1960-е гг. являлся штатным винтовочно-пулеметным боеприпасом Великобритании и стран Британского Содружества наций.

50

Путиловский, в советское время (с 1934) Кировский, завод не только (и не столько по объему выплавляемого металла) металлургический, но и крупнейший машиностроительный завод.

51

Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству.

52

Действительно, фронт обороны Ленинграда на Карельском перешейке вдоль старой советско-финской границы прикрывали в основном части пехоты, очевидно не самые лучшие. Но за ними была артиллерия, резервы, если надо, помогали орудия Балтфлота и авиация.

53

В Ленинграде люди умирали в основном от голода. В конце марта 1942 г. вспыхнула эпидемия холеры, брюшного и сыпного тифа, но благодаря высокой квалификации и самоотверженности медиков она была сведена к минимуму.

54

Боевой дух защитников Ленинграда после того, как в сентябре 1941 г. фронт удалось стабилизировать, оставался высоким вплоть до конца января 1944 г., когда блокада города была снята. До этого в январе – апреле и в августе – сентябре 1942 г. советские войска ударами навстречу друг другу пытались прорвать кольцо блокады, но неудачно. 12–18 января 1943 г. блокада Ленинграда была прорвана. После снятия блокады в январе 1944 г. в июне этого года пришла очередь финнов быть битыми – в ходе блестящей Выборгско-Петрозаводской операции 10 июня – 9 августа финские войска были в основном вышвырнуты с захваченных территорий, а Финляндия, бросив своего хозяина и забыв о мечтах по поводу «Великой Суоми до Урала», приняла советские условия перемирия (довольно умеренные) и 4 сентября прекратила боевые действия, а 19 сентября вышла из войны. Территориальные потери для Финляндии оказались небольшими – помимо возврата того, что уже было потеряно в результате советско-финляндской войны 30 ноября 1939 – 16 марта 1940 г., у финнов за плохое поведение отобрали выход к Баренцеву морю Северного Ледовитого океана – русскую Печенгу (по-фински Петсамо), подаренную Лениным и его правительством в 1920 г.

55

Это остров Котлин.

56

Здесь был не фронт, а позиции боевого охранения напротив острова Котлин. Линия фронта подходила к берегу ближе к Ленинграду – на подступах к Сестрорецку.

57

Самый крупный калибр, 305 мм, имели орудия бывших царских линкоров («Марат», до 1921 г. и с 1943 г. «Петропавловск», был сильно поврежден в сентябре 1941 г., и «Октябрьская революция», до 1925 г. «Гангут»).

58

Форт Тотлебен, после Октябрьской революции переименованный в Первомайский, находится в 10 км от острова Котлин и в 4 км западнее Сестрорецка.

59

Это топографические вышки, стоявшие по всей стране.

60

Тогда он был уже резиденцией Временного правительства и госпиталем.

61

Финны даже не пытались совершить подобное самоубийство.

62

Финны всего лишь подбирались поближе, чтобы с почтительного расстояния, за пределами досягаемости стрелкового оружия из темноты понаблюдать за Кронштадтом. А тратить снаряды на «двух-трех лыжников», как пишет сам автор, советские артиллеристы не хотели.

63

Уже отмечалось ранее, что не более 305 мм, и такие снаряды, и снаряды гораздо меньшего калибра на финские дозоры не тратили.

64

Надо просто доехать до Выборга, а оттуда через Кексгольм (ныне Приозерск), Сортавалу и Питкяранту объехать Ладожское озеро по неплохой дороге, около 500 км.

65

К югу от Ленинграда линия обороны создавалась заново, фронт проходил через предместья города, знаменитые дворцовые комплексы.

66

Первоначально Кронштадт строился по проекту Доменико Трезини, итальянца, родившегося в Швейцарии, позже здесь работали русские архитекторы и инженеры.

67

Форт Красноармейский до 1919 г. назывался форт Обручев.

68

Остров Котлин.

69

Остров Первомайский.

70

Их количество измерялось тысячами. Кроме 305-мм орудий главного калибра двух линкоров, было также несколько 356-мм орудий на железнодорожных платформах.

71

Обычного национализма, оформившегося начиная с 1918 г.

72

«Лотта-Свярд» – женская организация фашистского толка, названная по имени женщины, вместе с мужем участвовавшей в борьбе с русскими в ходе русско-шведской войны 1808–1809 гг. (закончившейся для шведов плохо). Численность «лотт» достигала 240 тыс.

73

Уже говорилось, что здесь, в Териоки, была не линия фронта, а позиции боевого охранения.

74

Чтобы расширить ее до Урала, создав «Великую Суоми».

75

После подавления рабочей революции в Финляндии в 1918 г. (при поддержке немецких войск) было казнено без суда и следствия около 20 тыс. человек, в основном рабочих, десятки тысяч отправлены на каторгу. В дальнейшем расцвел национализм фашистского толка, в политике которого доминировали совсем не рабочие, а буржуазия и зажиточные крестьяне. Левые партии безжалостно громились.

76

В плен они, как видно, не сдались.

77

Ныне Лигово.

78

Участок берегового охранения.

79

Ударами со стороны Ленинграда советские войска пытались помочь войскам Волховского фронта и 54-й армии Ленинградского фронта, осуществлявшим Любанскую операцию (7 января – 30 апреля 1942 г.), целью которой был разгром немецких войск западнее Волхова, выход в тыл немецким соединениям, осаждавшим Ленинград, и деблокада города. Тогда это сделать не удалось.

80

Ныне Зеленогорск.

81

Ныне Комарово.

82

Ныне Репино.

83

Собор Покрова Пресвятой Богородицы, включающий в себя и церковь Василия Блаженного.

84

Репин жил в Куоккале с 1899 г. До конца 1917 г. это была территория Великого княжества Финляндского в составе Российской империи.

85

Гораздо восточнее были позиции финских войск у реки Свирь и Междвежьегорска в Карелии.

86

Там саванны и редколесья, а не джунгли, кое-где в долинах, где влажно, так называемые галерейные леса – их автор и имел в виду.

87

Численность советских войск здесь, а также в Карелии не превосходила численности финнов и немцев. Только летом 1944 г., достигнув превосходства в 1,7 раза в личном составе, пятикратного в артиллерии, 6,2-кратного в авиации, почти восьмикратного в танках, советские войска довольно быстро разгромили финнов на Карельском перешейке и в Южной Карелии. В описываемое же время превосходства не было.

88

Здесь автор пересказывает сообщения финских кураторов про советско-финляндскую войну 30 ноября 1939 – 3 марта 1940 г. «Всегда терпели поражение», но войну и тогда, и в 1944 г. выиграли. После зимней войны 1939–1940 гг. в Красной армии были сделаны серьезные выводы. И лыжи появились, и пистолеты-пулеметы, и многое другое – финны горько пожалели, что купились на обещания Гитлера пожаловать им российские земли до Урала.

89

Коммунизмом в Гоминьдане (буквально «национальная партия»), лидером которого был Чан Кайши, и не пахло.

90

Пистолет-пулемет «Суоми».

91

Это топографические вышки – почему-то автор этого не понял.

92

Что касается Кирова, то, согласно авторитетному свидетельству Павла Судоплатова (в книге «Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы»), Киров пал жертвой своей любвеобильности. Рано или поздно нашелся бы очередной «рогатый» муж, который бы убил вождя ленинградских коммунистов. Им оказался Николаев, жена которого Мильда Драуле работала официанткой при секретариате Кирова в Смольном и не осталась без внимания ленинградского партийного руководителя (как и многие другие, в частности артистки и Ленинградского театра оперы и балета, впоследствии театра им. Кирова, и Большого театра). После убийства Кирова отдел НКВД подробно выяснил его интимные связи. Николаев свободно прошел в Смольный по партбилету, поскольку системы спецпропусков тогда не существовало. Возможно, «троцкисты» способствовали покушению, поскольку, служа в охране, видели, в каком возбужденном состоянии Николаев (имевший при себе пистолет), и, зная об очередной связи Кирова, легко могли просчитать дальнейший ход событий.

93

Как раз рабочие Петрограда и моряки Кронштадта восставали против «троцкизма-ленинизма»! И не зря ленинское правительство тайком уехало в Москву еще в 1918 г. – Ленин, Троцкий, Свердлов, Зиновьев и др. понимали, что еще немного, и они будут свергнуты, как Временное правительство.

94

Возможно, «пламенные» революционеры из «ленинской гвардии» и были близки американской морали. Однако широкие массы партии и народа, в основном русские по происхождению, несли другую мораль, близкую морали православного христианства. Здесь, кстати, и корни репрессий второй половины 1930-х гг.

95

Из винтовки на такой дистанции снайпер (и не только) прострелил бы голову финскому часовому без проблем. Здесь, очевидно, 600–800 метров, если не больше.

96

«Толп» в это время не было. Ленинградцы выживали, в холоде и в голоде, но продолжали работать, делать оружие и сражаться.

97

Эта финская армия уже была разбита в зимней войне 1939–1940 гг., снова она будет разгромлена летом 1944 г.

98

Таких морозов зимой 1941/42 г. не было.

99

Эффект торошения в результате подледных течений.

100

Автор распространяет слухи, которые в то время функционировали, в том числе и для отвлечения внимания немцев и финнов от реальной автодороги, «Дороги жизни». Железная дорога по льду строилась позже, зимой 1942/43 г., но после прорыва блокады 18 января 1943 г. необходимость в ней отпала.

101

А также Архангельск и по другим маршрутам – через Иран и Владивосток.

102

Полярной зимы на широте Ленинграда не бывает. Просто короткий день.

103

Преобладающие ветры здесь – с запада, северо-запада. Им и сопутствуют периоды непогоды. А ветер с северо-востока приносит ясную, но очень морозную погоду.

104

Машины шли в колоннах, их не бросали (понятно почему – трибунал). «Дорога жизни» хорошо прикрывалась зенитным огнем и авиацией, действовала и днем и ночью. На льду дорогу прикрывали советские посты, поэтому случай с финскими лыжниками или придуманный, или экстраординарный – инструкция для самоубийц.

105

Здесь немцы и финны сильно просчитались. Только в первую блокадную зиму 1941/42 г. в Ленинград по «Дороге жизни» было доставлено более 360 тыс. тонн грузов, в том числе около 32 тыс. тонн боеприпасов и взрывчатки, около 35 тыс. тонн горюче-смазочных материалов. Для пополнения рядов защитников Ленинграда по «Дороге жизни» были переправлены с полным вооружением 11, 80, 115, 117, 198 и 265-я стрелковые дивизии, 124-я танковая бригада; одновременно были эвакуированы 539 400 человек, около 3700 вагонов промышленного оборудования, культурных ценностей и другого имущества.

106

Беломорско-Балтийский канал (тогда им. Сталина) начинается от г. Повенец у северной оконечности Онежского озера и идет к Белому морю у г. Беломорск. Здесь же вдоль южного берега Ладожского озера проходит Новоладожский канал от устья Свири до истока Невы.

107

Наибольшая глубина Ладожского озера 230 метров, средняя 51 метр, но в районе «Дороги жизни» глубины небольшие – 8—15 метров.

108

Автор, очевидно, не знал результатов ответа на вопрос о вере в ходе переписи 1939 г. Там совсем другая картина, особенно среди сельского населения, которое тогда численно сильно преобладало (сельское население составляло 131,1 млн человек из 191,7 млн всего населения на 1 сентября 1939 г., то есть 68,4 %, а городское 60,6 млн). Население оставалось верующим и большей частью православным.

109

Архитектор проекта Мавзолея Ленина академик А.В. Щусев, он все и рассчитывал (при участии других советских специалистов).

110

Автор забывает, что в коммунистическом обществе (точнее, при социализме с перспективой построения коммунизма) все было подчинено плану, по которому только потомки будут жить при коммунизме. Это отнюдь не героизм, куда пытается направить мысль автор.

111

Умолкли не до конца, но они успешно подавлялись огнем тяжелых орудий Балтфлота, едва начинали артобстрел города.

112

Заводы Ленинграда не были покинуты, как мерещилось осаждавшим, они продолжали работать.

113

Они в это время, как и люди в Ленинграде, не «лежали и молча умирали», а работали под лозунгом «Все для фронта, все для победы!».

114

К этому времени с улиц были убраны все трупы, накопившиеся в ходе самой страшной первой блокадной зимы. Был наведен возможный в тех условиях порядок.

115

В Ленинграде не было никакой «летаргии», никаких «передышки» и «отстраненности». Была продолжавшаяся борьба – «Все для фронта, все для победы!».

Content

Курцио Малапарти
Репортажи с переднего края. Записки итальянского военного корреспондента о событиях на Восточном фронте. 1941—1943

Предисловие

Часть первая По следам Наполеона

Глава 1 Вороны Галаца

Глава 2 Красная война

Глава 3 Рабочие в форме

Глава 4 За Прутом

Глава 5 Технология и «производственная культура»

Глава 6 Посмотрите внимательно на этих мертвецов

Глава 7 Красная ферма

Глава 8 Стальные кони

Глава 9 Вот и Днестр!

Глава 10 Украина зарывает зерно

Глава 11 Призраки

Глава 12 «Гиппопотамы» на Днестре

Глава 13 На советском фронте

Глава 14 Бегство мертвецов

Глава 15 Черный бивак

Глава 16 Бог возвращается домой

Глава 17 Пыль или дождь

Часть вторая Крепость рабочих

Пролог Осада Ленинграда

Глава 18 На расстоянии. Ленинград в огне

Глава 19 Голоса в лесу

Глава 20 Дети в мундирах

Глава 21 Запретный город

Глава 22 Рабочий акрополь

Глава 23 Красный флаг над «Авророй»

Глава 24 Тюрьма кораблей

Глава 25 Кровь рабочих

Глава 26 Могила в пригороде Ленинграда

Глава 27 Ангелы, люди и звери в лесах у Ладожского озера

Глава 28 С «мертвецом» в большом лесу

Глава 29 Ледяные маски

Глава 30 Как заводской двор после забастовки

Глава 31 Прощай, Ленинград

Примечания