Татьяна 100 Рожева

Восьмерка

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

В подвале, переделанном в ресторан, я ждала знакомую. Подвал выдавали бетонный потолок, замазанный серебряной краской, раздутые змеи гофрированных труб и перекрашенные стены с подтеками. Ресторан изображали столики с толстыми свечами, бар в глубине и четыре официанта: две перекрашенные из брюнеток блондинки с короткими ногами и два щуплых натуральных брюнета с кривыми. В отсутствии клиентов они, облепив стойку бара, поглядывали на единственного кроме меня, посетителя – грузного жующего мужчину в песочном джемпере.

Коротконогая блондинка принесла картонку меню мне и тарелку с едой грузному мужчине, и вернулась к своим. У мужчины зазвонил телефон. Звонок имитировал старый телефонный аппарат с трубкой, которую снимали с рычага, расправив пружину провода. Мужчина с размаху налепил на ухо белый пластырь айфона.

– Да, дочь! Все нормально! – хрипло крикнул он. – Заехал перекусить! Один! Могу! Какой вопрос? А я же тебе послал инфу. Ну, я помню, что ты тоже юрист, но в этом случае проще через завещание. Мать дарит дочери, вступаешь в права, налогов ноль. Да, я тебя слушаю! Хорошо! Поговорим. Сегодня? Третье с утра было. Да не за что. Давай!

Его мясистое лицо было огорожено по всему периметру аккуратно скошенной растительностью. Ежик волос переходил в короткую щетину и снова возвращался в ежик. Внутри растительной изгороди располагались мутные болотца глаз, холм пористого носа и две грядки губ в сорняках усов, тоже тщательно прополотых. Его отечное лицо и хриплый голос выдавали в нем человека пьющего, который к тому же курит давно и много.

Сегодня третье! – переварила я услышанную новость. – А тройка это невезуха. Мне, по крайней мере, на тройку всегда не везло. Третий билет или двенадцатый или двадцать первый, обязательно спрашивал то, что никто и не собирался учить. Третья попытка была самой неудачной, дела в среду не делались, каждый третий крокодил не ловился и кокос не рос. Нумерология вообще вызывала мой живой интерес. Я даже вывела собственную теорию, антинаучную, но регулярно подтверждавшуюся опытным путем. Она состояла в том, что у цифр есть лицо и характер и каждый человек похож на цифру своего рождения. Так, например, единица это кол, и люди, родившиеся 1-го, 10-го и 28-го числа – также несгибаемы. Им хоть кол на голове чеши, они делают все по-своему и никогда никого не станут слушать! Двойка – 2-е, 11-е и 20-е числа рождения, – похожа на коня. Коню нужно, чтобы на нем ехали. Он сбрасывает наездников, демонстрируя независимость и самостоятельность, но на самом деле, один – топчется на месте, не зная, куда скакать. Тройка – словно огибает препятствия самой своей формой, она и в жизни обходит любую неприятность с пользой для себя. Четверка – воздевает руки к небу, прося новых впечатлений. Для четверки главное – обновление, хоть чего-нибудь, иначе она засыхает, как дерево без воды, на которое она тоже похожа. Пятерка – удобная площадка для груза на колесном ходу. Она везет, на нее грузят. И сама на себя, и окружающие на нее. И сколько ни нагрузи, свезет. Инфаркт и нервное истощение – обычный «хеппи-энд» пятерки. Шестерка – ввинчивающая спираль, доходит до самой сути всего, чем бы ни занималась, ей мало «википедии». А девятка, вроде тот же знак, но наоборот, все поверхностно. Девятка сует свою единственную длиную ногу во все подряд, что попадается на пути. И не сразу доходит до ее головы, что лучше было этого не делать. Семерка – самый загадочный знак. В ней видят крест, угол, букву «Z», но только она сама знает, кто она и видит всех насквозь. Играть с семеркой бесполезно…

До назначенной встречи оставалось пятнадцать минут. Кстати, день рождения моей знакомой, той, которую я ждала, – 26. Это 8 или «бесконечность». Человек – восьмерка гоняет по петлям своих нерешаемых проблем, одних и тех же мыслей и переживаний. Ему не дано ни понять причины, ни выбраться оттуда, он накручивает виражи, бесконечно проходя одну и ту же точку и ничему не учась. Он вечный пленник своего знака…

Последняя мысль мне понравилась новизной формы, и я стала натыкивать ее в телефонные «заметки». Сквозь буквы пробился звонок. Звонила знакомая. Машина сломалась, что с ней – не понятно, не заводится. Она «дико извиняется», но встречу вынуждена перенести. Пешком она никуда не поедет.

Я не удивилась такому повороту. Встреча нужна была мне. А восьмерка не станет отвлекаться от своих петель на то, что нужно кому-то.

«Да, конечно, без проблем, перенесем, я понимаю!» – выдала я культурный перевод с матерного и открыла картонное меню.

Заказав у коротконогой официантки овощной салат-гриль, я стала рассматривать грузного мужчину. Он ел гречневую кашу со светлыми и темными шматками, запивая из чашки и подливая в нее из пузатого чайничка, и был поглощен жеванием. На его айфон со звуком рухнувшей птицы, успевшей громко попрощаться, пришло сообщение. Не прекращая жевать, мужчина взял толстыми пальцами прибор и поднес к носу. Его щеки перестали двигаться, глаза закрылись, лицо побледнело. Он положил айфон на стол экраном вниз и накрыл ладонью, потом задумчиво передвинул дальше от себя, словно сделал ход, и снова медленно вернулся к жеванию. Лицу постепенно возвращался розовый цвет.

Я уже не могла оторвать взгляд от него.

Запив из чашки, мужчина передернул плечами и обвел глазами зал ресторана. Беспрепятственному перемещению взгляда мешала только улыбающаяся я. Он улыбнулся в ответ, кивнул и протянул ладони к пустым стульям, приглашая пересесть за его стол.

Я кокетливо поиграла лицом.

Он показал рукой на себя и на накрытый стол, мол, я бы и сам, но куда я такой толстый и с тарелками!

Я пересела к нему. Четыре пары темных глаз кучки официантов параллельно скосились в нашу сторону.

Мужчина прижал ладонь к груди, похожей на подушку в песочной наволочке джемпера.

– Признателен! А то я уж заскучал тут в одиночестве! Алексей Викторович меня зовут, – хрипло представился он. – А вас?

– Татьяна.

– Очень приятно! А что вы все время пишете? Вы, что, писательница?

– Типа того.

– Да? А я боюсь писателей!

– Почему?

– Это связано с моими орфографическими проблемами. Стыдно! Хотя оправдание есть – я инженер по образованию, а сейчас какой-никакой руководитель, а это вообще последней грамотности лишает!

– У вас чудесное чувство юмора, Алексей Викторович! – засмеялась я.

Он недоверчиво покачал головой.

– Я еще и шутить не начинал, а вы уже оценили мой юмор? Спасибо за комплимент, но я мужчина и мне нужно другое, но не то, что первым приходит на ум, хотя и то тоже не помешает!

– Шутить вы и не начнете! Вы это как раз и не любите: внимание – шучу! – предположила я. – У вас оригинальный склад ума, куда юмор включен, и это чувствуется с первой фразы. И не принижайте себя, мужчин много, вы – один такой, и явно замечательны еще много чем, помимо первичных половых признаков! Так и что же вам нужно?

Он отвлекся от гречневой каши со светлыми и темными шматками, оказавшихся вблизи мясом и черносливом, накрыл полной ладонью пачку сигарет на столе, уставил на меня болотца глаз.

– Мне становится интересно! Ну, просто очень! – сказал он. – Вы не по-женски умны! Не хочу обижать вашу часть биосферы, но в последние годы мне почти постоянно хотелось сказать вашей сестре – ты что… дура!

– Мне извиниться за них? Так что же нужно вам? Мне тоже интересно!

– Извиняться не надо, их бог простит, а я жалею. А надо мужчине – быть сильным! А для этого, в свою очередь, нужен кто-то, кому это нужно и важно! Сила – не самоцель! Кроме того, быть сильным очень тяжело, я это знаю не по рассказам! Очень хочется быть иногда слабым. Это не афишируется, но хочется очень. И опять нужен кто-то, с кем можно хоть иногда быть уязвимым без последствий. И еще как у Тарантино – хорошо, когда рядом есть тот, с кем можно помолчать. Не дословно, а по смыслу. И вот уже последнее, хотя элементарно самое приятное, то, что не помешает. Примерно так. А я думаю – умная писательница все это знает или хотя бы понимает…

– Знает. И думает, что понимает. Но вот вопрос! Неужели в вашей жизни к вашему возрасту не случилось такого человека?

– Выходит, не случилось, увы! – Алексей Викторович завращал пачку сигарет пальцами одной руки. – Не так давно и не так остро это стало необходимо. А потом, что имеем – не храним, потерявши, плачем! А добило то, о чем не стоит говорить сейчас, а может быть и никогда. Кроме прочего, такой человек, да еще прекрасного пола-очень большая редкость! К моему возрасту я очень твердо усвоил это! И для него ничего не должно быть жалко! На себе экономить глупо! Но слова, даже правдивые, ничего не значат. Значат поступки, мысли и чувства. Приоритет – по порядку перечисления. Такой у меня подход к себе, окружающим и жизни. Так что, присмотритесь, госпожа писательница. А дальше – что получится, тому и быть. Я не кусаюсь, да и вам живой прообраз профессионально более ценен. Ни встречи, ни женщин я не коллекционирую! Как говорил Омар, любимый наш Хайям: «Когда б судьба грешила постоянством, мы ни за что б не появились тут».

– Присмотрюсь, – улыбнулась я.

– Вот вы не поверите, Татьяна, а я этот Новый год встречал один! Не жалуюсь. Но вот так…

– Почему один? У вас нет никого?

– Все у меня есть.

– Почему тогда?

– Ну, кто со мной хотел – с тем я не хотел, с кем я хочу – со мной не хочет. Вот сидел один. Никого не хотел видеть, – он вытряс сигарету из пачки и затянулся. – Год назад у меня случился облом. Везде! На работе привалило и в семье. И все в один год! Первый раз за всю жизнь один встречал Новый год. Дочь звала, не пошел. Ей двадцать пять, куча народу. Все молодые, пьяные, а я трезвый и старый, что бы я там делал?

– Почему трезвый?

– Я дал себе обещание не пить. Мало пить я не умею. Могу вообще не пить. Или запой. Я или пью или читаю. И то, и другое запоем! – заулыбался он. – Люблю читать. А вас где-то можно почитать? Женские романы, небось?

– Ни в коем случае! Только из жизни. Принципиально ничего не выдумываю. Что толку в выдумке? Человеческая фантазия однобока, половинчата. А уж женская – хорошо, если одна восьмая реальности… Чего уж там… Я вам пришлю ссылки.

– Хорошо! Я люблю литературу, где есть, о чем подумать. Не как у Толстого. Описание дуба на три страницы! Читателю нечего представлять, фантазировать! Все описано! И кому интересна жизнь другого человека, подробно, со всеми деталями? Он встал, он вышел, он сел, он сказал. Мне у Толстого боле менее нравятся Воскресенье и Анна Каренина. Хоть какие-то эмоции, чувства. Остальное – просто нудятина! К чему приводить цитаты на французском на полстраницы и мелко перевод? Зачем? Пиши сразу перевод! Хорошо, что его баба французский знала, переписывала. Лучше б он написал, как всех крестьянок местных перепортил, что у него сто или двести детей было! Может, он и писал об этом, но баба же переписывала, повыбрасывала все! – засмеялся он. – В литературе главное – думать, а сейчас деградация! Кругом! Цель в жизни – больше квартира, лучше машина, круче отель. Заработал – купил, заработал – купил. Там то же самое, в дорогом отеле на Мальдивах: море, пляж, бар. Зачем? – спрашиваю у таких. Ответ мне нравится: «а чо делать!» Действительно, а чо…?

– А чо, действительно? – подыграла я. – Люди стремятся к росту. Кто к материальному, кто к духовному.

Алексей Викторович выпустил дым вверх, в котором, как в вечернем тумане, на секунду скрылись холм носа и болотца глаз.

– Был наш друг один. Женат никогда не был. С последней девчонкой шесть, что ли лет прожили, жениться на ней он не собирался, она ушла. Ей тоже надо жизнь устраивать – кто ж выдержит неопределенность, причем во всем. Едешь с ним на ту же охоту и не знаешь, на день или на неделю. Ну, она ушла, а он уехал в Индию. Сначала слал мне фотки оттуда – загорелый, пьяный, весь в девках и письма – Леха, давай сюда, здесь дешевых баб и пойла – за…лейся! Причем палева нет, пойло местное, дешевое, но отравиться им нельзя. Он квартиру свою в Марьино, прям на полях аэрации сдавал за тридцать пять тысяч, это тысяча долларов, а там на жизнь тратил двести! У него еще оставалось на перелеты. Там все копейки стоит! Он одежду даже не стирал. Носит неделю свои штаны, майку и панаму, заходит в рынок с тряпками, и покупает такие же новые, десять рублей на наши деньги. Еда стоит – два-три рубля, и комнату снять – тоже копье. Он не в Дели, а так, городок, типа Люберец. Потом письма стали все длинней, про духовный рост, про Ошо. Это индийский философ, проповедует смесь буддизма и каббалы. О том, что все в себе… я в этом не понимаю. Так он приезжал когда, я его не узнал! Похудел на двадцать кг, курить бросил, говорит так правильно, все о духе, об энергиях… Там моя родина, – говорит, – вы тут в клоаке живете, поэтому и злые такие.

– А что его вдруг туда потянуло после охоты, пьянства и девочек?

– Не, он и раньше, как выпьет, начинал задвигать о монахах, о духовном пути, я за ним давно замечал. И, кстати, наш еще один общий друг таки уехал туда на год, стал монахом. И если в наших монастырях они пашут с рассвета до заката, то у них, наоборот, ничего делать нельзя. Вообще ничего! Они живут на подаяния. Так даже подаяния собирать нельзя! Они ходят по деревням в своих этих одеждах, а специальные люди, которым можно, собирают подати. Жители дают много. Это вековые традиции, культура. Так, друг говорил, самое трудное это как раз ничего не делать! Первое время, говорил, просто крыша ехала! Потом понял. Вернулся сюда с пустой головой в хорошем смысле и с диким желанием работать! А тот возвращаться не собирается. Вот думаю, может, тоже махнуть? Ну, его… все здесь… работа никуда не денется…

– Это все, что вас держит? Вы же о дочери говорили.

– Да, у меня две взрослые дочери. Младшей – двадцать пять, старшей – тридцать четыре. Жена, друг. Был. Дочери выросли, жена с ума сошла, друг предал. Я один Новый год встречал. Я ни к кому не привязан! У меня даже сейчас все с собой – полная машина тряпья! Кто примет, у той могу остаться! – засмеялся он.

– Внуков нет?

– Нет.

– Почему?

– Ну, младшая все перебирает. То с четырьмя сразу, то с одним, то ни с кем. А старшая проблемная у меня. Пьет…

– Есть повод?

– Да фиг знает. Внешне она живет не то, что лучше, чем средний россиянин, а лучше, чем в Европе считается приличным! У нее все есть! В сто раз больше, чем все! Она четыре языка знает! Работает в ФСБ. Я знаю всех девок в ее отделе. Они все там такие. Ну, если баба бутылку водки выпивает залпом, и после этого смеется, разговаривает и еще наливает! Я знаю, какая у мужиков реакция после такой дозы, а у этой ни в одном глазу! Тридцать пять лет бабе. Представляешь закалку? И дочь не отстает…

– Она не замужем?

– Нет.

– А есть кто-нибудь?

– Да полно! Ошиваются вокруг.

– Может, родить ей и голова на место встанет.

– От кого рожать-то? Шваль одна! Не работают, хрен знает чем занимаются, не мужики, а тряпье с яйцами!

– У меня есть знакомый нарколог.

– У меня у самого есть! Да толку что! Она же не считает себя больной! Я взрослая, живу как хочу, меня все устраивает. А надавливаю, отвечает – кто бы говорил! Сам сначала не пей! И она права…

– А жена что?

– Жена к каким-то экстрасенсам все ходит. Совсем двинулась.

– На этой почве?

– На почве безделья. Она двадцать семь лет не работала. Жила как сыр в масле, вот и двинулась. Что им, женщинам надо, хрен разберешь! Анекдот есть такой. Поймал состоятельный мужик золотую рыбку. Она, естественно, взмаливается – отпусти, мол, любое желание исполню. Он подумал и говорит: – у меня под Москвой дом и дом на Лазурном берегу. Сделай мне дорогу прямую между, утомляют меня поездки. Рыбка отвечает: – я бы с радостью, да через границы, нужны разрешения, бюрократия… Может, другое желание есть? Ну, хорошо, мужик говорит, – у меня было три жены. Каждая как сыр в масле жила, и все равно у каждой была кислая рожа! Научи меня понимать женщин, рыбка! Что им надо? Рыбка в ответ: – тебе сколько полос делать в дороге, четыре или восемь?

Алексей Викторович взбил смехом песочную подушку тела и выдохнул лишний воздух:

– Вот и я не знаю, что женщинам нужно!

Он поднял руку, подзывая официантку. Коротконогая блондинка в переднике поднесла любезную улыбку.

– Да-а!

– Пепельницу замените! И чайку еще можно. Чайничек.

– Конечно! – весело отозвалась она. – Вам заказ сюда принести? – спросила она у меня.

– Да.

– Хорошо!

Алексей Викторович проводил заинтересованным взглядом ее низкую попу в черных джинсах, украшенную бантиком завязанного сзади передника.

– Нравится? – спросила я.

– Симпатичная. И неглупая. Что редко!

– Как вы это определили?

– Ведет себя по-умному. Это видно. Я вижу людей.

– Возьмите у нее телефончик! – предложила я.

– Вы советуете? – он расплылся в улыбке всем огороженным стриженой растительностью лицом и вывалил грустный дым из грядок губ: – Так то…

– Вам нужна молодая жена и ребенок, и новая жизнь. Лекарство, проверенное на себе миллионами мужчин! – выдала я новейший рецепт.

Алексей Викторович погладил пальцами белую спину айфона, смял сигарету и тут же достал из пачки новую, постучал ее торцом о стол. Болотца его глаз затянулись тиной воспоминаний, а холм пористого носа словно отяжелел, потянув все лицо за собой, вниз.

– У меня ведь это все было! Могло бы быть! – болезненно проговорил он, глядя в чашку. – Выкидыш у нее был… Может, поэтому она уехала… А у меня… реально уехала крыша! Я не любил так никогда! И вряд ли уже когда-нибудь…

– Когда вы поняли, что это любовь? Когда это вообще становится понятно?

– Не знаю… Я понял, когда она ушла от меня! Я от самой формы обалдел ее ухода! Живем, нормально, вдруг говорит – не могу, соскучилась, хочу увидеть родителей, друзей, хочу поехать домой! Она из Астрахани сама. Конечно, говорю, какие вопросы. Звонит днем – я билеты взяла, на ночной поезд. Я уже напрягся, что за спешка? Потом говорит – не провожай меня! Ну, это понятно. Это ни я, ни она не любим. Я ей говорю – приедешь, обязательно позвони! Конечно, – отвечает. Сутки проходят, звонка нет и телефон отключен. Я звоню ее матери на следующий день. С Наташей все нормально? – Да. – Передай, что я не могу ей дозвониться! – Хорошо, передам. – Тишина. Звоню подруге. – С Наташей все нормально? – Да! А ваше как здоровье? – спрашивает. Я говорю – тебе не надо о моем здоровье волноваться, за свое переживай. Чувствую, улыбается. В общем, в понедельник она уехала, в субботу я туда рванул. Приезжаю в нашу квартиру, мы там снимали, так как приезжали часто, она – домой, я – на рыбалку, на охоту. Квартира темная, окна не горят. Подолбил в дверь, не открывает никто, я в гостиницу. На следующий день пошел к родителям. Мне мать дает письмо. Длинное, на двух листах. В конце – прости, не ищи. Я как сел в машину, чувствую, – не могу вести. Позвонил ребятам на базу, где охочусь, говорю – приезжайте, заберите меня отсюда, ехать сам не могу. – Не вопрос, говорят, только завтра, сейчас уже сидим, квасим! Чувствую, им тоже неохота. Одно дело – рыбу ловить, не просыхая, другое – через город, через ДПС ехать. В общем, подумал, что не буду ребятам отдых портить, взял себя в руки, доехал до ближайшего магазина, попросил ручку, у меня с собой даже ручки не было, я не в офисном, по-походному. Написал письмо, заехал к матери, передал. Сразу эмоции, движение пошло….

– Что там было, в вашем письме?

– Не помню… – покачал он головой.

– Ну, хоть смысл? Что вообще отвечают в таких случаях?

– Вот вы спросили, и я поймал себя на мысли, что совсем не помню, что я тогда написал! Совсем не помню… Помню, купил ящик водки, ящик пива, закуску и поехал к ребятам на базу. В Москву меня привезли в машине в виде тела.

– Кто потом сделал шаг навстречу?

– Не помню. Кажется, я. Начали переписываться по инету. Она написала, что уходит от щенка, с которым три месяца прожила и который по сравнению со мной «ваще не человек, во всех смыслах!» – Это ее слова! Потом написала, что ушла от него. Потом – прости, наломала дров, люблю, прилетай. Я ответил – ты улетела, ты и прилетай. Но билет взял. Но ей еще не сказал. В тот же день читаю от нее – я подумала, ничего у нас с тобой не получится…

Приехал. Она на шее повисла – так мы с тобой и не потанцевали, – говорит. Я вообще ничего не понял! Говорю ей – я сам прекращу наши отношения, потому что напрягает уже, хоть и люблю тебя. Но я ничего не понимаю! Она молчит. Я понял, что она сама запуталась. Уехал. Снова переписка. Я говорю, нашу переписку надо издавать отдельно! Такого бабла срубим! Дописались до того, что нам нужен ребенок, и что если не получится, возьмем из детдома. Она даже на это была согласна. Написала, что хочет ребенка. Она ведь была беременна. Выкидыш на полутора месяцах. Может, если бы не это, она бы не уехала от меня…

Траектория его рассказа напомнила мне восьмерку. Петля, и в точку, петля, и в ту же точку… Или показалось?

– Вот и я не знаю, что женщинам надо! – произнес он, сплющив недокуренную сигарету в пепельницу.

– На этот вопрос очень простой ответ, – попробовала я сдвинуть его с восьмерочной траектории. – Что делает мужчина, которому женщина твердит: «Ты супер! Ты классный! Мне так все нравится! О, как я счастлива с тобой!», а? Он это слушает. Недолго. И уходит к кислой роже, чтобы доказать ей… ну дальше вы знаете.

– Это правда! – заулыбался Алексей Викторович. – Мужики ведь даже какой-то кайф ловят, рассказывая: – я своей мегере и то, и это, а ей все мало! Ни разу не слышал рассказа: – ой, моя такая довольная, ей так все нравится, благодарит с утра до вечера! Я вот думаю – не зря ведь так все придумано. Только для размножения и почкование можно было сделать! Не просто так – мужчина и женщина, которые не понимают друг друга, и никогда не поймут! Да уж, – он выдохнул вверх дым. – Обезьяна стала человеком, когда взяла в руки хуй, а не палку! Простите. Но все же зачем ТАК все сложно?

– Так то же вечный двигатель! Природный. Дуализм. Инь и янь. Как черное и белое, добро и зло. Если бабы не будут недовольными, мужики перестанут шевелиться. Мы практически разгадали тайну мироздания, – с умным видом произнесла я.

– Можем претендовать на нобелевскую премию! – засмеялся Алексей Викторович. – Вот мужик был! А бабу тоже не удержал. Ушла к математику. Как моя…

– А он тоже математик?

– Тоже моложе…

– Может, надо было удерживать чем-то? Вот одного моего знакомого однажды летом накрыла страсть. Это были еще советские времена. Девушка была замужем, но он ее выкрал, к себе привез, стали они жить вместе. Мужу она сказала – прости дорогой, я безумно влюбилась! И пару месяцев любовники наслаждались друг другом. Потом осень началась. Девушке вещи понадобились, она поехала за ними домой. Муж ее не кричал, не ругался, не топал ногами, а просто чуть приоткрыл шкаф, и сказал: – Видишь сапоги? Это тебе, если вернешься! Девушка гордо проигнорировала, но в следующий были показаны сумка, платье, серьги, шуба… А Ромео в это время уже начал требовать к голой страсти чего-нибудь – ужин, чистую рубашку, пива с друзьями. В общем, очень скоро семейные ценности победили!

– Да что там сапоги! Машины новые дарил! – с болью крикнул Алексей Викторович.

– Не помогло?

– Она не такая! Ей вообще наплевать, сколько у меня денег! Я знаю, что говорю, в людях разбираюсь. Может, этим она меня и зацепила так…

– А сейчас какие отношения у вас?

– Никакие. Я здесь, она у себя. Я даже когда последний раз летал к ней, ничего не было, только поговорили.

– Вот и зря. Надо было!

– Может, и надо. Я не хочу навязываться. У меня тоже есть гордость и достоинство! Унижаться не буду! Меня так долбанула жизнь, что мама не горюй! И на работе, и друг, и она, и семья, и все сразу!

Восьмерка разговора снова вернулась в точку. Значит, не показалось.

Веселая коротконогая блондинка принесла салат-гриль: картошка в тельняшке загара, сморщенный цуккини, три колобка черри, полперца и четверть баклажана. Количество овоща обратно пропорционально цене. Вид у овощей был тоскливый. Они надоели друг другу еще на гриле.

– Вам долить кипяточка в чайничек? – склонила блондинка черный пробор к Алексею Викторовичу.

– Лучше новый принесите! – улыбнулся он ей.

– Зеленый чай можно заваривать второй раз! Это я вам как специалист говорю!

– Ну, давайте! – ощупал он взглядом девушку. – И фигурка ничего! – отметил он, когда она отошла.

– Так возьмите телефончик!

– Вы это уже второй раз говорите. Мне достаточно одного! Сладенького закажем?

– Ага…

Веселая блондинка вернулась с чайником.

– И штрудель даме! Вишневый! – заказал мужчина кокетливо. – Загоняли мы вас! – заботливо улыбнулся он ей, и она улыбнулась в ответ. – Возьму, возьму телефончик! – подмигнул он мне.

– А что случилось с вашим другом? – толкнула я следующую петлю восьмерки.

– Да ничего особенного, – вытащил новую сигарету Алексей Викторович. – Просто подставил. Мы в одной конторе с ним работали, он начальник. Этот проект изначально был сомнительным. Я сразу видел очевидно слабые места и его еще спрашивал об этом. Он – так и так, мол, все нормально будет. Ладно, запустили. А когда компания потеряла на этом, нужен был виноватый. Хозяин, у нас его «акционером» зовут, разбираться не будет. Нужно готовое решение. Вот мой друг его и предоставил. Сделал шаг на упреждение. Иначе сам полетел бы, скорей всего. Я его понимаю. Потерять такое место! Четыреста тысяч только оклад. Плюс столько же, как минимум, прилипает со сделок, плюс взятки. А жить-то привык хорошо…

– Он как-то оправдывался, пытался объяснить?

– Нет. Что тут объяснишь? Да и мне слова его не нужны. Зачем? Я его жалею. Ему хуже, чем мне. Я работу другую нашел, а его совесть грызет. Если еще осталась. Да и в жизни у него все не слава богу. У жены рак, дочери тридцатник, ни детей, ни мужа, тоже пьет… Что толку в деньгах, если помочь не можешь близким… Обиды нет. Я не обижаюсь, я жалею. Женщин глупых жалею. Друга жалею. Я вижу как ему хреново. Я умею видеть. Это еще с детства пошло. На уроке сижу, учительница долдонит, все слушают, а я ее рассматриваю и думаю, как она живет, какие у нее отношения с мужем, о чем она мечтает, чего хочет. Если смотреть внимательно, много узнаешь о человеке. Мне эта способность очень пригодилась…

Последние фразы мы слушали втроем с блондинкой и штруделем. Алексей Викторович улыбчиво кивнул официантке, дождался ответной улыбки, остался доволен.

– В молодости шабашил много, – продолжил он. – Строил все! Это сейчас уже не вспомню, как чего, да и материалы другие. В общем, денег было полно! Тогда месячная зарплата была сто рублей, а у меня тыща в кармане. Что делать? Садились в покер играть. Это такая игра, там можно выиграть, блефуя, не имея ничего на руках. Надо следить за выражением лиц, кто как себя ведет, чем выдает, чтобы вычислить, какая карта на руках. Я обычно выигрывал. Наблюдательность спасала. Шабашил, кстати, только голыми руками! Рукавиц не признавал! Занозы такие сажал, а все равно! Люблю чувствовать, что делаю. И там не мальчики играли, тоже умели шифровать эмоции, скрывать. А я считывал… А вот, что у Наташки в голове – не считал. Просто она дура! Вот и не считал.

– А почему именно она, вы не задавали себе вопрос? Почему не какая-то другая дура?

– Задавал! – постучал сигаретой о край пепельницы Алексей Викторович. – Снаряд упал в подготовленную воронку. Я бессознательно или сознательно был готов к ней. Или к такой же.

– Какой такой же?

– Она младше меня на двадцать лет. А мне хотелось от женщины дури, детскости. Я скоро стал чувствовать себя ее отцом.

– Но Вы же отец, у вас есть две взрослых дочери.

– Они выросли к тому времени и стали раздражать. Старшая одним, младшая другим.

– Чем?

– Младшая? Формальным отношением ко мне. Да, поздравила, да, подарок какой-никакой подарила, но формально. Сейчас она лучше стала. Я ей звоню, она под Димой или Дима на ней, всегда берет трубку – пап, я с Димой, освобожусь, перезвоню.

– Когда она изменилась?

– Когда ей хреново стало. Вот мы вчера сидели с ней в мексиканском ресторане, она полчаса рыдала. Ей не с кем порыдать. Димы все эти относятся к ней на отъебись, а папа это папа! А мне подарки делать приятней, чем получать. Я, может, из-за этого кайфа и делаю их. Вот дочь сказала – хочу новую машину. Мы поехали с ней в субботу и за один день все сделали. Пусть я не решу ее проблем, но ей будет приятно. У нас с ней с детства понимание. Даже когда я в Астрахань собрался лететь к Наташке, она меня поддерживала, – пап, да пошли ее нах, ты что, себе бабу не найдешь, ты не взрослый, что ли! Предложила лететь со мной. Я отказался, говорю, я сам смогу… А тогда – не помню, как меня домой везли. Реально крыша уехала! Я не любил так никогда! Я сам не ожидал, что так у меня крыша съедет. С ума сходил! Вот дура обычная, но секс у нас был такой, лучше ни с кем не было! Она раскрепощенная в сексе абсолютно!

– Это субъективное ощущение.

– Нет, я же чувствовал, что она такая!

– Это с вами она такая. А с другими могла быть и зажатой.

– Не знаю. Свечку не держал! – произнес он тоном, показывающим, что этот поворот темы ему неприятен.

Зазвонил айфон голосом старого телефона. Алексей Викторович сгреб его со стола, и откинулся назад, словно натягивая пружину провода.

– Да, мам! Да, все нормально у меня. Вот обедаю. Что лампа? Не работает? Хорошо, я завтра утром заскочу, посмотрю. Часов в восемь! Да, пока! – он снова положил айфон спиной вверх, даже не глянув на экран, помолчал, провел ладонью по лицу.

– Заставляю себя к родителям ездить, верите? Тяжело… Им по восемьдесят пять лет, мать еле ходит, отец лежит. Одной ногой уже там. Мать уже даже ухаживать за отцом не может, сиделку взяли. Они еще все время – ну когда ты заедешь? Придумывают причины – то лампа у них сломалась, то еще чего-то. А я смотреть на них не могу! На отца особенно. На мать как-то не так…

– Почему на отца особенно?

– Он же мужчина. И я мужчина. Я буду таким через двадцать лет. Я вижу свое будущее. Невозможно на это смотреть. Я же помню его молодым крепким мужиком. Он офицер. Учил нас с братом всему. Здоровый, сильный! Был. Лежит сейчас парализованный, еле говорит, глаза слезятся… Я от них выхожу – ехать не могу. Мне нужно время прийти в себя. А моя жена – дура приезжает к моим родителям рассказывать, какой я козел. Представляешь? Мать увозят с приступом, отец пьет. Ну, кто она? Бабушку постороннюю не будешь грузить, пожалеешь, а она к моим. Я же говорю – дура! Как все. Я почти не встречал женщин, о которых не думал бы – ну дура! И моя Наташка тоже. Сама не знает, что хочет, мечется… дура! Ничего, что на ты?

– Ничего.

Он накрыл ладонью телефон, словно хотел спрятать его.

– Смс от нее пришло, – тихо объяснил он. – Не буду сейчас смотреть. Потом посмотрю.

Чай кончился, штрудель тоже. На тарелке быстро терял форму шарик мороженого. Все свободные места в моем организме переполнились – черепная коробка, желудочный мешок, мочевой пузырь.

– Я на минуту! – вышла я из-за стола.

Из туалетного зеркала на меня смотрело лицо с прилипшей улыбкой слушателя, слишком мелкое и слишком белое после мясистого огороженного гектара собеседника.

Вернувшись, я не обнаружила на тарелке мороженого. И даже лужи от него.

– Я съел! Люблю мороженое! – смутился сладкоежка. – Неудобно было при тебе. Бздобу еще закажем? – пошутил он.

– Да нет, пора.

– Ну, может, еще чайку…?

– Тоже хватит. Берите у девушки телефон, и пошли.

Он раздавил сигарету в дно пепельницы и встал. Песочный живот подпирали две мятые брючины, скрывающие полные ноги «колесом».

Я остановилась на выходе из зала подвала, чтобы видеть действия мужчины.

Алексей Викторович подкатил к нашей блондинке на расстояние живота. Его лицо шевелилось опытной мужской мимикой. Она слушала с понимающей улыбкой. Вторая блондинка и щуплые брюнеты заинтересованно следили за ними тремя парами параллельных взглядов. Через минуту он уже затыкивал ее номер в айфон, а она диктовала, вытянув подбородок. Ее попа начиналась точно на линии завершения его живота. Если бы они прислонились друг к другу спинами, получилась бы восьмерка…

Они кивнули и улыбнулись друг другу. Довольный Алексей Викторович вернулся ко мне, а блондинка к коллегам.

– У нее еще и склад ума какой оригинальный! – радостно отчитался он. – Представляешь, я прошу у нее телефон, она – а зачем? Я говорю – позвоню. А она – на нем денег нет! То есть она решила, что мне позвонить нужно! Или это шутка была? Я так и не понял! Но телефончик-то у меня! Мастерство не пропьешь! А имя у нее редкое и красивое, почти забытое – Валентина!

– Поздравляю!

– Если бы не ты, я бы не решился! Честное слово! – засмеялся он.

Он надел, не застегнув, длинное черное пальто и повесил на шею красный шарф, словно упаковал подушку в одеяло и полотенце.

Мы вышли на улицу вместе, но я странно ощущала себя рядом с ним. Три часа назад я не подозревала о существовании этого человека, а сейчас знаю о нем все!

Алексей Викторович открыл припаркованный «Кадиллак» ключом, как квартиру.

– В этой машине нет сигнализации? – спросила я.

– Была. После аварии не стал ставить. Дорого. Я вообще продать ее хотел. Но эти машины не выгодно продавать. Они дешевеют сильно. Если обычная хорошая машина в полтора раза дешевеет, то эта в разы. Передумал продавать. Она меня спасла в аварии. Те, кто со мной столкнулись – в месиво… Продавать невыгодно.

– Потому что их покупают для понтов, а бэушные понты никому не нужны?

– Именно так. Ты все понимаешь.

– Пристегиваться надо? Не будет пищать?

– Попищит немного и все. Просто скорость не наберет машина больше шестидесяти км в час.

– Решает – если не пристегнулся, не в адеквате хозяин?

– Да. Машины становятся умней, а люди глупеют и деградируют. Во всем!

Машина мягко сползла с бордюра, встревожив ворох груза на заднем сиденье, до потолка заваленного тряпьем.

– Это твои вещи? Или ты раздеваешь случайно встреченных дам?

– Мои, – хмыкнул Алексей Викторович. – У меня все с собой! Кто примет, у той могу остаться!

Он позвонил на следующий день.

– Я вчера сделал два прокола! Не открыл перед дамой дверь и не помог выйти из машины. В голове уже было другое. Прошу снисхождения. И спасибо за встречу!

– Что было в голове?

– Я думал о письме из Астрахани. Но потом удалил, не читая. Кстати, отвечаю на незаданный вопрос: Валентине звонил, но пока ни о чем не договорились. Полетим весной в Индию с тобой? Я вроде собрался.

– Судя по всему, на Астрахань ты уже не надеешься, если предлагаешь это малознакомым женщинам?

– По Астрахани – надежда умирает последней, а я еще жив! С малознакомыми женщинами практически нет проблем, что с презентации, что с улицы, что… – он помолчал. – Кстати, сегодня встречаемся с Валентиной в подвальчике.

Через неделю он снова позвонил.

– Как прошел вечерок в подвале? Подвалило? – вспомнила я последний разговор.

– Подвалило? – обиженно повторил он. – Как-то не стильно, мягко говоря, звучит! Тебе вкус отказывает или это банальная ревность? Если последнее, то это не к Валентине! А по существу, докладываю следующее: общаемся каждый день, очень часто она звонит сама, видимся через день, соединения белковых тел не было, когда будет – не знаю. Она, кстати, гагаузка! И я, кроме всего прочего, поразил ее тем, что, в общих чертах, знаю об этом народе! Такие вот дела.

– Рада за Валентину, наконец, у нее будет что-то большое и стоящее! Ревность мне незнакома, только апатия. Состояние души апачей, апухших ковыряться в апатитах.

– Я оценил «что-то большое и стоящее»! С апатией надо бороться! Апачи, как мы знаем, кончили хреново. И, кстати, я прочел твою книгу. Ну что сказать… там мужского стриптиза не больше, чем женского. Диалог двух людей, из которых интересно только одному. Недосказанность, недолюбленность… Их, а может, и тебя. В целом понравилось. Я люблю литературу, в которой надо думать. Не то, что у Льва Николаевича. Описание дуба на три страницы. Читателю нечего представлять, фантазировать! В литературе главное – думать, а сейчас деградация!

– Слушай, а у тебя какого числа день рожденья? – задала я последний и самый животрепещущий вопрос.

– Семнадцатого. А что?

– Ничего. Просто так! – соврала я, с удовлетворением отметив еще один подтвердившийся факт в собственной лженаучной теории…

Content

Татьяна 100 Рожева
Восьмерка