Эд Макбейн

Убийство в запертой комнате

Глава 1

Был самый что ни на есть обычный день в начале октября.

За решетками окон 87-го полицейского участка пылал огненными красками Гровер-парк. Бабье лето разоделось в ярко-красное, желтое и оранжевое, распушило перышки, разукрасилось, как индейская принцесса. На безупречно голубом небе ослепительно сияло солнце. Пробиваясь сквозь решетки в дежурную комнату следственного отдела, солнечные лучи распадались на золотые лучики, и в каждом из них плясали пылинки. Через распахнутые окна в комнату вторгался уличный шум; он сливался с шумом дежурной комнаты — и возникала единственная в своем роде мелодия.

Как подобает всякой порядочной симфонии, у этой имелась своя, легко узнаваемая тема, основанная на трезвучии из телефонных звонков, стука пишущих машинок и ругательств. На этой основе строились разнообразные вариации, потрясавшие слушателя широтой диапазона. Тут было все-все — от упоительно мягкого шмяканья кулака о живот правонарушителя до вопля сыщика, пожелавшего узнать, куда, черт побери, запропастилась его шариковая ручка; от монотонного, нудного допроса арестованного до приглушенно-сладострастного шепота, коим блюститель порядка беседовал по телефону с юной прелестницей; от беззаботного посвистывания курьера, доставившего последние инструкции из Главного управления, до мелодраматических завываний дамы, пришедшей заявить на драчливого супруга; от урчания холодильника до раскатов смеха, сопровождавших скабрезный анекдот.

Хохот, заглушивший гомон осенней улицы, не оставлял сомнений в том, что Майер Майер отпустил неплохую шутку.

— Рассказчик он что надо, — сказал Берт Клинг. — Мне до него далеко. Я так хохмить не умею.

— Ты вообще много чего не умеешь, — отозвался Майер Майер, и его голубые глаза весело заблестели. — Но мы тебя прощаем, Берт. Мастерство приходит к рассказчику с годами. Юному нахалу, вроде тебя, нечего и мечтать об успехе. Это доступно только зрелым мужчинам.

— Отстань, старый хрен, — сказал Клинг.

— Ты погляди, Коттон, как он рассердился. Молодость — вот его слабое место!

Коттон Хоуз прихлебывал кофе и улыбался. Это был высокий человек весом под девяносто килограммов с голубыми глазами и тяжелым подбородком с ямочкой. Лучи мягкого осеннего солнца высвечивали на его ярко-рыжей шевелюре седую прядь — как раз над левым виском, где еще оставался след от старой ножевой раны. Чтобы добраться до раны, ему сбрили волосы, и на этом месте появилась седина. «Что лишний раз показывает, как я тогда струхнул!» — заметил Хоуз, когда впервые увидел седые волосы.

Теперь, поймав взгляд Майера, он решил подыграть ему:

— Юнцы всегда агрессивны, разве ты не знал?

— И ты туда же! — воскликнул Берт. — Да это самый настоящий заговор.

— Это не заговор, — поправил его Майер. — Это стихийный всплеск ненависти. Вот в чем беда нашей цивилизации — слишком много ненависти. Кто-нибудь из вас знает, под каким лозунгом проходит нынче Неделя против ненависти?

— Нет, — сохраняя серьезную мину, откликнулся Хоуз. — Под каким?

— Прижмем к ногтю всех ненавистников! — изрек Майер, и в этот момент зазвонил телефон. Клинг и Хоуз недоуменно посмотрели друг на друга, потом расхохотались. Майер показал им жестом, чтобы они замолчали.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Майер слушает, — сказал он в трубку. — В чем дело, мэм? Да, я детектив. Что? Нет, я не начальник. — Он пожал плечами и, глядя на Клинга, вскинул брови. — Лейтенант сейчас очень занят. Могу ли я вам помочь, мэм? Что-что? Ах, сучка! Да, мэм, понимаю. Но мы не можем призвать его к порядку, у нас сейчас нет свободного сотрудника. У нас вообще неважно с персоналом. Что? Я понимаю ваши чувства, но…

Он замолчал и уставился на трубку.

— Отбой! — сказал он и положил трубку на рычаг.

— Что случилось? — осведомился Клинг.

— Ее датский дог гоняется за сучкой, кокер-спаниельшей. Она хочет, чтобы мы пришли на помощь… — Майер снова пожал плечами. — L’amour, l’amour, всегда l’amour[1]. Вы хоть знаете, что такое любовь?

— Нет, а что это такое? — спросил Клинг.

— На сей раз я не шучу, — сказал Майер. — Я философствую. Любовь — это всего-навсего приглушенная ненависть.

— Господи, какой циник! — сказал Хоуз.

— Я не циник. Я философ. Но не надо слепо верить человеку, размышляющему вслух. Он просто проверяет на окружающих гениальность своих предположений.

В эту секунду Хоуз резко обернулся.

За деревянной перегородкой, отделявшей дежурную комнату от коридора, стояла женщина. Она появилась так бесшумно, что никто из сыщиков не услышал ее шагов. Женщина кашлянула раз, другой, да так громко, что Клинг и Майер обернулись сразу вслед за Хоузом.

Им показалось, что они увидели Смерть.

У женщины были черные волосы, стянутые в пучок на затылке. Глаза карие, губы не накрашены, лицо без следов косметики — такое мертвенно-белое лицо, что, казалось, женщина встала со смертного одра. Черное пальто, черные туфли на босу ногу. Просто не верилось, что можно передвигаться на таких тонких ногах. Тощими костлявыми пальцами женщина сжимала ручки большой черной сумки.

— В чем дело? — спросил Хоуз.

— Здесь детектив Карелла? — спросила женщина странным голосом без всякого выражения.

— Нет, — сказал Хоуз. — Я детектив Хоуз. Могу ли я быть вам…

— Когда вернется Карелла? — перебила его женщина.

— Трудно сказать. У него были личные дела, а потом он собирался заглянуть кое-куда по службе. Но, может быть, кто-то из нас…

— Я его подожду, — сказала женщина.

— Ждать, возможно, придется долго.

— А я не тороплюсь.

— Дело хозяйское, — сказал он, — Там, в коридоре, есть скамейка…

— Я подожду здесь, — сказала женщина. И, прежде чем Хоуз успел ее остановить, она толкнула дверцу, прошла за перегородку и направилась к одному из пустых столов в середине комнаты. Хоуз бросился к ней.

— Простите, мисс, — сказал он, — но посетителям нельзя…

— Миссис, — поправила женщина. — Миссис Фрэнк Додж.

Она села, положила тяжелую сумку на колени и крепко ухватилась за нее обеими руками.

— Послушайте, миссис Додж, посетителям нельзя находиться в дежурной комнате просто так, без дела, как если бы…

— Я по делу, — перебила она Хоуза и сжала тонкие губы так крепко, что они превратились в линию.

— В таком случае не могли бы вы…

— Мне нужен детектив Карелла, — сказала она. — Стив Карелла.

Последние слова она произнесла с какой-то странной горечью.

— Если он вам нужен, — терпеливо внушал Хоуз, — то подождите его в коридоре. Виноват, но таков порядок.

— Я подожду здесь, — твердо сказала она. — И вы подождете вместе со мной.

Хоуз обменялся взглядами с Клингом и Майером.

— Послушайте, — начал Майер, — нам не хотелось бы показаться грубыми, однако мы…

— Заткнитесь, — услышал он в ответ, и в голосе ее прозвучали властные нотки.

Посетительница сунула правую руку в карман пальто, а когда она ее вынула, в руке блеснуло что-то черное, отливающее металлом.

— Калибр ноль тридцать восемь, — сказала женщина.

Глава 2

Женщина с револьвером и большой черной сумкой неподвижно сидела на деревянном стуле с прямой спинкой. Уличный шум только подчеркивал тишину, наступившую в дежурной комнате следственного отдела после краткого сообщения худой гостьи. Сыщики переглянулись и снова уставились на женщину с револьвером.

— Отдайте мне ваше оружие, — приказала она.

Детективы не шелохнулись.

— Оружие, или я буду стрелять!

— Вот что, милая, — сказал Майер, — хватит валять дурака. Давай-ка по-хорошему. Зачем тебе лишние неприятности?

— Мне уже все равно, — сказала женщина. — Положите оружие вот на этот стол. Если кто-то вздумает расстегнуть кобуру, — стреляю без предупреждения. Рыжий у меня на мушке. Ну, живо!

Однако они не торопились выполнять приказ.

Каждый из них прекрасно понимал, что, сдав оружие, тотчас окажется во власти этой особы. За время службы в полиции каждый сталкивался, и не раз, с вооруженными преступниками. На то они и были профессионалами. Но еще они были самыми обычными людьми, которым совершенно не хотелось во цвете лет сойти в могилу. Да, они были простыми смертными, — но еще и профессионалами, которые хорошо знали, что за штука револьвер калибра ноль тридцать восемь и что женщины умеют нажимать на спуск не хуже мужчин. Эта сумасшедшая может уложить всех троих одного за другим, тут и сомневаться нечего — и все же они колебались.

— Черт бы вас всех побрал! — крикнула женщина. — Я не шучу!

Первым вышел из оцепенения Клинг: он заметил, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавших револьвер. Не спуская глаз с женщины, он медленно расстегнул ремни у плеча и швырнул кобуру с револьвером на стол. Майер извлек свое оружие из правого кармана брюк. Хоуз носил кобуру справа на поясе. Он отстегнул ее и тоже положил на стол.

— Какой из этих ящиков запирается? — спросила женщина.

— Верхний, — сказал Хоуз.

— А где ключ?

— Внутри.

Она открыла ящик, достала из него ключ и переложила туда трофеи. Потом задвинула ящик, заперла стол и положила ключ в карман пальто. Большая черная сумка по-прежнему лежала у нее на коленях.

— Ладно, оружие мы сдали, а дальше что? — спросил Майер. — Что будет дальше?

— Дальше я убью Стива Кареллу, — сказала женщина.

— За что?

— Это не важно. Кто еще есть в помещении?

Майер замешкался. Со своего стула женщина видела коридор и дверь в кабинет лейтенанта.

— Долго мне ждать? — крикнула она.

— Только лейтенант Бернс, — солгал Майер. Совсем рядом, в соседней комнате, находился Мисколо — он корпел в канцелярии над какими-то бумагами. Если сделать так, чтобы она повернулась спиной к коридору, то, когда Мисколо войдет в дежурную комнату, — а он постоянно сюда заходит, — у них появится шанс…

— Приведите лейтенанта, — скомандовала она.

Майер привстал со стула.

— Только учтите, — сказала женщина. — Вы у меня на мушке. Одно лишнее движение, и я стреляю. И буду стрелять до тех пор, пока не поубиваю вас всех. А теперь идите. Постучите в дверь лейтенанта и велите ему выйти.

Майер прошел через затихшую дежурку. Дверь кабинета была закрыта. Майер постучал.

— Входите! — раздался голос Бернса.

— Пит, это я, Майер.

— Дверь не заперта, — сказал Бернс.

— Пит, лучше выйди ты.

— Ты что, спятил?

— Выйди, Пит!

Послышались шаги, дверь отворилась, и в проеме, едва не задевая за косяк широченными плечами, показался лейтенант Бернс.

— Что там у тебя, Майер? Я занят.

— Тебя хочет повидать одна женщина.

— Женщина? Где?

Взгляд его скользнул за спину Майера. Бернс сразу же узнал посетительницу.

— Привет, Вирджиния, — сказал он и только тогда заметил револьвер.

— Прошу сюда, лейтенант, — сказала Вирджиния.

Бернс нахмурился. Голубые глаза на его морщинистом лице превратились в щелочки. Похоже, он что-то вспомнил. Вперевалку, как человек, который собирается поднять тяжелое бревно, он направился прямо к Вирджинии Додж. Казалось, он сейчас схватит ее в охапку и вышвырнет в коридор.

— Что ты затеяла, Вирджиния? — спросил он, и в его голосе послышались родительские интонации: так отец сердится на пятнадцатилетнюю дочь, которая явилась домой с танцев слишком поздно.

— Вы понимаете, что я не шучу, лейтенант?

— Я понимаю, что ты рехнулась. Зачем тебе пушка? С какой стати ты сюда заявилась?

— Чтобы убить Стива Кареллу, — сказала Вирджиния.

— Не валяй дурака, — раздраженно посоветовал Бернс. — Неужели ты думаешь, что это поможет Фрэнку?

— Фрэнку теперь ничего не поможет.

— Это в каком смысле?

— В таком, что он вчера умер. В Каслвью, в тюремной больнице.

Бернс долго молчал, размышляя над ее словами, а потом сказал:

— Карелла тут ни при чем.

— Карелла посадил его.

— Твой муж нарушил закон.

— Карелла посадил его.

— Карелла только арестовал его. Ты не можешь…

— И потребовал от прокурора предъявить ему обвинение, и дал показания на суде. Он сделал все, чтобы Фрэнка посадили.

— Вирджиния, он же…

— Фрэнк был болен. Карелла это знал. Он знал это, когда схватил его.

— Вирджиния, Бога ради… Наша работа в том и состоит…

— Карелла все равно что застрелил его. А теперь я застрелю Кареллу. Как только он войдет сюда, я его убью.

— А потом что? Неужели ты думаешь выбраться отсюда? У тебя нет ни малейшего шанса.

Вирджиния кисло улыбнулась:

— Выберусь. Не беспокойтесь.

— Ты так думаешь? На твой выстрел сбегутся все полицейские в округе.

— Меня это не волнует, лейтенант.

— Ах, ее это не волнует! Имей голову на плечах, Вирджиния! Ты же угодишь на электрический стул. Ты этого добиваешься?

— Мне все равно. Я не хочу жить без Фрэнка.

Бернс долго молчал. Потом сказал:

— Я тебе не верю.

— Чему не верите? Тому, что я хочу убить Кареллу? Тому, что я застрелю первого, кто попытается мне помешать?

— Я не верю, что ты настолько глупа, чтобы стрелять. Я пошел, Вирджиния. Я пошел к себе.

— Нет.

— Да. Я иду к себе, и вот почему. В этой комнате нас сейчас четверо. Ты можешь убить меня и даже кого-то еще, но тебе придется стрелять очень быстро и очень метко, чтобы уложить всех четверых.

— Я уложу всех, лейтенант, — сказала Вирджиния и улыбнулась снова.

— Честно говоря, я не поставил бы на это много денег. Если она все же выстрелит, ребята, хватайте ее. — Он сделал паузу. — Я иду к себе, Вирджиния, и пробуду в кабинете пять минут. Когда я выйду, тебя здесь не будет и в помине, и тогда мы забудем о случившемся. В противном случае я тебе хорошенько врежу, отберу эту пушку, а тебя запру в камере внизу. Все ясно?

— Вполне.

— Пять минут! — повторил Бернс и повернулся, чтобы уйти.

— Мне ни к чему стрелять в вас, лейтенант, — совершенно спокойно бросила ему вслед Вирджиния.

Бернс двинулся к своему кабинету.

— Мне не надо стрелять ни в вас, ни в кого другого.

Бернс не остановился.

— У меня в сумке бутылка с нитроглицерином.

Слова прозвучали как взрыв. Бернс остановился и медленно повернулся к ней. Он бросил взгляд сначала на женщину, затем на черную сумку у нее на коленях. Вирджиния повернула револьвер так, что ствол его уткнулся в сумку.

— Не верю, — сказал Бернс и, повернувшись, потянулся к дверной ручке своего кабинета.

— Не открывайте дверь, лейтенант, — проговорила Вирджиния. — Иначе я выстрелю в сумку, и мы все провалимся в тартарары!

Пальцы Бернса застыли на дверной ручке. В мозгу пронеслось: она лжет. У нее там ничего нет. Откуда ей взять нитроглицерин?

Но тут же он вспомнил, что один из сроков ее муж получил за попытку взорвать сейф.

«Да нет же, — думал Бернс, — у нее ничего нет. Она просто рехнулась. А если она не врет? Неужели у нее хватит духу взорвать? Она ждет Кареллу. Вряд ли она…»

А потом в голову пришла другая мысль: у Майера жена и трое детей.

Медленно он опустил руку. Затем устало повернулся к Вирджинии.

— То-то же, — сказала она. — Подождем теперь Кареллу. Все вместе.

Стив Карелла нервничал.

Он сидел рядом со своей женой Тедди и чувствовал, как мурашки ползут у него по рукам, как подрагивают пальцы. В его чисто выбритом лице с высокими скулами, в чуть раскосых глазах было что-то восточное. Он сидел, стиснув зубы. Доктор улыбнулся.

— Что ж, мистер Карелла, — сказал он. — У вашей жены будет ребенок.

Напряжение тотчас же пропало. Перемычка вылетела, и неистовый поток чувств хлынул через плотину, оставляя за собой мутноватый осадок неопределенности. Впрочем, неопределенность пугала еще больше. Карелла надеялся, что по его лицу не видно, как он испуган. Он очень не хотел, чтобы Тедди это заметила.

— Мистер Карелла, — сказал доктор. — У вас, похоже, предродовая лихорадка. Успокойтесь. Нет никаких оснований волноваться.

Карелла кивнул, но как-то неуверенно. Рядом с ним была Тедди, его Тедди, Теодора, девушка, которую он любил, на которой он женился. Он чуть повернул голову, чтобы увидеть ее лицо, обрамленное черными, как ночь, волосами. В ее карих глазах светилась гордость, губы были чуть приоткрыты.

«Я не имею права портить ей настроение», — подумал он.

Но сомнения не отпускали его.

— Разрешите мне внести некоторую ясность, мистер Карелла, — сказал доктор.

— Да я, собственно…

— Возможно, вас беспокоит, что ребенок может родиться не совсем… полноценным, поскольку мать глухонемая. Это вполне естественное опасение, мистер Карелла. Естественное, но совершенно необоснованное. — Доктор Рандольф улыбнулся. — Во многих отношениях медицина — сосуд невежества, но мы совершенно определенно знаем, что глухота, хотя она и бывает врожденной, не передается по наследству. Например, у глухих родителей может родиться ребенок со стопроцентным слухом. Соответствующий уход и врачебное наблюдение помогут вашей жене нормально перенести беременность и родить полноценного ребенка. Она совершенно здорова, мистер Карелла. И, смею заметить, очень хороша собой.

Тедди Карелла, прочитав по губам доктора его слова, слегка покраснела. Она спокойно относилась к своей красоте: так садовник считает чем-то само собой разумеющимся редкий сорт розы в своей оранжерее. Когда кто-то говорил о ее внешности в превосходных степенях, она искренне удивлялась. Тедди знала, что у нее красивое лицо и стройная фигура, и ей было все равно, какие чувства они вызывают у окружающих. Тедди хотела нравиться только одному человеку на свете — Стиву Карелле. Он ее любил, их страхи остались позади — и это наполняло ее ликованием.

— Спасибо, доктор, — сказал Карелла.

— Не за что, — отозвался Рандольф. — Удачи вам обоим. Через несколько недель еще раз покажетесь мне, миссис Карелла, а вы берегите ее.

— Разумеется, — ответил Карелла, и супруги покинули кабинет врача. В коридоре Тедди крепко обняла и поцеловала мужа.

— Эй! — весело окликнул Стив жену. — Разве так должны вести себя беременные?

Тедди кивнула, и в глазах ее появилось озорство. Резко мотнув головой, она показала рукой в направлении лифта.

— Домой?

Тедди опять кивнула.

— А что дома?

Тедди многозначительно промолчала.

— Придется немного повременить, — сказал муж. — Меня ждет небольшое самоубийство. Надо разобраться.

Он нажал кнопку лифта.

— Я вел себя как осел, да?

Тедди отрицательно покачала головой.

— Просто я очень разволновался. Из-за тебя и из-за ребенка. — Он помолчал. — Но у меня есть идея. Во-первых, чтобы показать, как я люблю мою драгоценную супругу, плодовитее которой не сыскать во всем городе…

Тедди широко улыбнулась.

— …я предлагаю немного, выпить. За тебя и за ребенка. — Он обнял ее. — За тебя, потому что тебя я обожаю. А за ребенка потому, что мы его будем обожать вдвоем. — Он поцеловал ее в кончик носа. — Теперь я бегу на свое самоубийство! Думаешь, это все? Ни в коем случае. Сегодня знаменательная дата. В этот день самая красивая женщина в Соединенных Штатах, нет, самая красивая женщина в мире — черт побери, во вселенной! — узнала, что ждет ребенка. И потому… — Он взглянул на часы. — Я вернусь в участок самое позднее к семи. Давай встретимся там? Я напишу отчет, и мы отправимся пообедать в какое-нибудь уютное местечко, где я буду держать тебя за руку и время от времени целовать. Договорились? В семь?

Тедди радостно закивала.

— А потом домой. Пристойно ли беременной женщине заниматься любовью?

Тедди выразительно закивала, показывая, что это не только пристойно, но в высшей степени нравственно и вообще просто необходимо.

— Я люблю тебя, — хрипло проговорил Карелла. — Ты об этом знаешь?

Она знала. Она молчала. Она молчала бы, даже если могла бы говорить. Она взглянула на него влажными глазами, а он сказал:

— Я люблю тебя больше жизни.

Глава 3

На территории 87-го участка жили девяносто тысяч человек.

Начинался он у реки Гарб, а кончался у Гровер-парка, недалеко от которого и находилась полиция. Вдоль реки тянулось шоссе, за ним шла первая улица, Силвермайн-роуд, в высотных домах которой еще принято было держать швейцаров и лифтеров. К югу от нее пролегала оживленная деловая Стем, потом Эйнсли-авеню и Калвер-авеню с ее унылыми многоэтажками, пустыми церквями и вечно переполненными барами. Следующей была Мейсон-авеню, которую пуэрториканцы называли «Ла виа де путас», а полицейские — Улицей шлюх, и за ней — Гровер-авеню, примыкавшая к Гровер-парку, парк уже относился к соседним участкам, восемьдесят восьмому и восемьдесят девятому. С севера на юг восемьдесят седьмой был короче, чем с запада на восток. Его не слишком большую территорию пересекали тридцать пять густонаселенных улиц — не так уж и много, если принять во внимание число жителей.

Пройдясь по улицам 87-го участка, начинаешь яснее представлять себе картину того, что называют расовой интеграцией в Америке. Население здесь смешанное — большей частью ирландцы, итальянцы и евреи, переселенцы в третьем поколении, и недавние иммигранты — пуэрториканцы. Никто из них не строил себе трущоб. Наоборот, сама атмосфера трущоб привлекала сюда иммигрантов. Вопреки расхожим представлениям, плата за жилье здесь не отличалась дешевизной. Она была, конечно, ниже, чем в других районах, но если учесть скверное качество услуг, которые предоставлялись за эти деньги, то плата показалась бы просто баснословной. Впрочем, и гетто может стать родиной. Обретя крышу над головой, обитатели 87-го участка украшали картинками и фотографиями плохо оштукатуренные стены, устилали дорожками и ковриками щербатые деревянные полы. Они быстро осваивали правила хорошего трущобного тона — колотили по трубам и батареям отопления, чтобы в комнатах стало теплее, давили тараканов, разбегавшихся врассыпную, когда на кухне включали свет, ставили капканы на мышей и крыс, маршировавших по квартирам, словно солдаты вермахта по Европе.

Среди многочисленных обязанностей, возложенных на сотрудников 87-го участка, была и такая: держать в узде еще одно проявление трущобного быта, а именно — преступность.

Вирджиния Додж пожелала узнать, сколько человек в участке занимается этой работой.

— У нас шестнадцать детективов, — ответил лейтенант Бернс.

— Где они сейчас?

— Трое здесь.

— А остальные?

— Кто-то свободен от дежурства, кто-то на вызовах, кто-то в засаде.

— Кто именно и где?

— Тебе нужен подробный отчет?

— Да.

— Послушай, Вирджиния… — Ствол револьвера чуть-чуть придвинулся к сумке. — Ладно. Коттон, дай-ка сюда расписание дежурств.

Хоуз мрачно взглянул на женщину.

— Можно хоть с места сдвинуться? — спросил он.

— Можно. Но не открывать никаких ящиков. А где ваше оружие, лейтенант?

— Я его не ношу с собой.

— Неправда. Где оно? В кабинете?

Бернс заколебался.

— Проклятье! — воскликнула Вирджиния. — Поймите же, черт побери, что я не шучу. Первый, кто соврет или не подчинится моим приказам…

— Будет тебе, угомонись, — перебил ее Бернс. — Мой револьвер в кабинете, в столе.

Он повернулся, чтобы идти к себе.

— Стоп! — остановила его Вирджиния. — Мы сходим все вместе. — Аккуратно подхватив сумку одной рукой, другой рукой, с револьвером, она показала детективам, куда им идти.

— Вперед! — распорядилась она. — За лейтенантом.

Послушно, как стадо овечек, детективы двинулись за Бернсом. Последней в кабинет вошла Вирджиния.

— Выньте револьвер из ящика, — приказала она лейтенанту, — и положите на стол. Брать за ствол. Если только приблизите палец к спусковому крючку, я тут же…

— Понял, понял, — оборвал ее Бернс.

Вытащив револьвер из ящика, он положил его на крышку стола. Вирджиния схватила револьвер и быстро сунула его в левый карман пальто.

— Теперь обратно! — скомандовала она.

Детективы послушно вернулись в дежурную комнату. Вирджиния села за стол, ставший ее командным пунктом, положила на стол сумку и наставила на нее револьвер.

— Теперь расписание! — потребовала она, и Хоуз отправился выполнять приказ.

Расписание висело в углу возле окна — маленький черный прямоугольник, в который вставлялись белые целлулоидные пластинки с фамилиями. Заступая на дежурство, детектив должен был заменить фамилию сменившегося своей собственной. В отличие от патрульных, которые работали одним составом пять смен по восемь часов, а затем их бригады перетасовывали, детективы объединялись в постоянные группы. В каждую группу входило пятеро и еще один на подмену — всего шесть человек. В тот ясный октябрьский день дежурила группа, трое из которой — Майер, Клинг и Хоуз — были в участке.

— Где еще трое? — спросила Вирджиния.

— Карелла повел жену к врачу, — сказал Бернс.

— Как трогательно, — съязвила она.

— А потом ему предстоит заняться одним самоубийством.

— Когда он вернется?

— Не знаю.

— Хотя бы примерно?

— Понятия не имею. Придет, как только освободится.

— А остальные двое?

— Браун в засаде. В швейном ателье.

— Что значит в засаде?

— Значит, что он сидит и ждет, когда заявится грабитель.

— Без глупых шуток, лейтенант.

— Какие там шутки! За последнее время средь бела дня кто-то четырежды нападал на швейные ателье. Есть основание думать, что и на это нападут. Вот Браун там и сидит в ожидании грабителя.

— Когда он вернется сюда?

— Как только стемнеет. Если, конечно, ничего не случится. Который сейчас час? — Бернс взглянул на большие настенные часы. — Тридцать восемь минут пятого. Значит, будет к шести.

— А где последний, Уиллис?

Бернс неопределенно пожал плечами.

— Полчаса назад был здесь. Кто-нибудь знает, где Хэл?

— Я знаю, — сказал Майер.

— Где же?

— Пошел на вызов. Поножовщина на Мейсон-авеню.

— Ты слышала? — спросил Бернс Вирджинию.

— А когда он вернется?

— Не знаю.

— Скоро?

— Наверное.

— Кто еще в помещении?

— Сержант и лейтенант на дежурном посту. Ты видела их, когда входила.

— И еще кто?

— Капитан Фрик, который в некотором смысле всеми нами командует.

— В каком таком смысле?

— Личный состав подчиняется мне, но официально…

— Где он?

— Его кабинет внизу.

— Кто еще?

— В участке сто восемьдесят шесть патрульных полицейских, — сказал Бернс. — Треть из них на дежурстве. Кто-то болтается поблизости, кто-то патрулирует улицы.

— Что они делают в участке?

— Работают с документами, пишут разные бумажки.

— Когда начинается новая смена?

— Поздно вечером, без четверти двенадцать.

— Значит, до тех пор они не вернутся? Те, кто на улицах?

— Большей частью они сдают дежурство прямо на местах, но многие заходят сюда переодеться в штатское, перед тем как разойтись по домам.

— А детективы могут сюда зайти? Кто-нибудь из тех, кто сейчас не дежурит?

— Не исключено.

— У нас смена кончается в восемь утра, Пит, — сказал Майер.

— Но Карелла-то придет раньше? — спросила Вирджиния.

— Возможно.

— Да или нет?

— Точно не знаю. Честное слово, Вирджиния. Всегда могут возникнуть непредвиденные обстоятельства…

— Он позвонит?

— Очень может быть.

— Если позвонит, прикажите ему вернуться сюда. Понятно?

— Понятно.

Зазвонил телефон. Разговор оборвался. В тишине пронзительно надрывался звонок.

— Снимите трубку, — велела Вирджиния. — Но без глупостей.

Майер взял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Майер, — сказал он. — Да, Дейв, что там у тебя? — Его вдруг осенило, что Вирджиния слышит только половину разговора с дежурным сержантом.

— Майер, нам позвонил недавно какой-то тип. Он услышал выстрелы и крики в соседней квартире. Я послал машину, ребята смотались туда и доложили, что женщина ранена в руку. Ее кавалер утверждает, будто пистолет выстрелил случайно, когда он его чистил. Пошлешь своих ребят?

— Конечно, давай адрес, — сказал Майер, не спуская глаз с Вирджинии.

— Калвер, двадцать девять. Рядом с баром «Веселый». Знаешь?

— Как не знать. Спасибо, Дейв! — сказал Майер и, положив трубку, объяснил: — Звонила одна женщина, и Дейв подумал, что для нас есть кое-какая работенка.

— Кто такой Дейв? — спросила Вирджиния.

— Мерчисон. Дежурный сержант. Что там случилось, Майер? — спросил Бернс.

— Женщина говорит, что кто-то пытается влезть к ней в квартиру. Хочет, чтобы мы срочно прислали кого-нибудь.

Бернс и Майер понимающе переглянулись. С таким звонком положено разбираться дежурному сержанту. Ни к чему беспокоить детективов, если можно сразу связаться по рации с патрульной машиной.

— Надо бы послать человека, — добавил Майер, — или доложить капитану. Пусть сам решает, что и как.

— Ладно, я этим займусь, — сказал Бернс. — Ты не против, Вирджиния?

— Из комнаты не выходить! — предупредила она.

— Это я уже понял. Я просто наберу номер капитана Фрика. Это хоть можно?

— Валяйте, — сказала она. — Но без фокусов!

— Адрес — Калвер, двадцать девять, — подсказал Майер.

— Спасибо!

Бернс набрал три цифры и стал ждать. Капитан Фрик снял трубку на втором звонке.

— Да! — буркнул он.

— Джон, это Пит.

— А, привет! Как дела?

— Так себе, Джон. Не мог бы ты сделать мне одолжение?

— Какое?

— Женщина по адресу Калвер, двадцать девять, жалуется, что к ней кто-то лезет в квартиру. У меня сейчас все в разгоне. Ты не пошлешь туда патрульного?

— Что? — удивился Фрик.

— Я понимаю, просьба необычная, вообще-то мы сами этим занимаемся, но сейчас у меня под рукой никого нет.

— Что? — еще раз переспросил Фрик.

— Ты поможешь нам, Джон?

Прижав трубку к уху, Бернс следил за подозрительно прищуренными глазами Вирджинии. «Ну, проснись, Джон, — молил он про себя. — Догадайся же!»

— Говоришь, вы этим сами занимаетесь? — спросил Фрик. — Вот умора-то! Я из кожи вон лезу, чтобы заставить вас выехать по серьезному вызову, а тут… Ты что, спятил, Пит? Скажи сержанту, и дело с концом. — Фрик

помолчал и спросил: — А вообще, как это к тебе попало?

— Ты займешься этим, Джон?

Фрик расхохотался.

— Разыгрываешь меня, Пит? Ладно, считай, что я клюнул. Как там у вас дела?

Бернс немного помолчал, тщательно обдумывая следующую фразу. Затем, по-прежнему посматривая на Вирджинию, сказал:

— По-разному.

— У тебя голова болит, что ли?

— Не только у меня. Может, сам займешься, лично?

— Чем я займусь?

«Ну, — думал Бернс, — ну же, пошевели мозгами! Хотя бы раз в жизни, черт тебя побери!»

— Это же твоя работа, разве не так? — сказал Бернс.

— Моя работа? Что с тобой, Пит? Ты в своем уме?

— Я думаю, тебе надо бы самому во всем разобраться.

— В чем? Господи Иисусе, да ты рехнулся!

— Я очень на тебя рассчитываю, — сказал Бернс, заметив, как помрачнела вдруг Вирджиния.

— На меня? И что я должен делать?

— Разберись в этом самолично. Спасибо, Джон.

— Слушай, я ни черта не могу понять… — но Бернс уже повесил трубку.

— Договорились? — спросила Вирджиния.

— Да.

— Вот что, — сказала она, — тут у вас телефоны параллельные?

— Да, — ответил Бернс.

— Вот и отлично. Теперь я буду прослушивать все ваши телефонные разговоры.

Глава 4

Вся беда в том, что мы лишены возможности общаться, размышлял лейтенант Бернс. Извечная проблема человечества. Но для нас, в нашем положении, это смерти подобно. Надо же такому случиться: сижу в своем участке с тремя молодцами-детективами, но не могу слова лишнего сказать, не могу договориться, как завладеть ее револьвером и нитроглицерином, если, конечно, в сумке у нее нитроглицерин. Четверо мужиков, которым это раз плюнуть, — и на тебе! Расселась тут с револьвером…

Я не имею права не то что командовать — рта раскрыть. Собственно, сейчас восемьдесят седьмым участком командует Вирджиния Додж, и так будет до тех пор, пока- не произойдет одно из двух — либо мы ее обезоружим, либо она дождется Стива Кареллу и убьет его.

Есть, правда, и третий вариант. Она распсихуется и саданет из револьвера в сумку, и все мы взлетим на воздух. Ну и грохот будет! Услышат даже в восемьдесят восьмом участке! Шефа в Главном управлении взрывная волна выбросит из кресла. Но это только в том случае, если в сумке у нее действительно нитроглицерин. Как это ни грустно, мы не имеем права вести себя так, словно в сумке у нее ничего нет. Придется исходить из того, что там у нее и вправду бутылка с нитроглицерином. Револьвер во всяком случае настоящий. Положеньице, однако. Ничего не попишешь, будем вести себя тихо и скромно. Никаких прыжков. Нитроглицерин взрывается от малейшего сотрясения. Интересно, где она его раздобыла? Наследство от супруга — потрошителя сейфов? Навряд ли. Потрошители сейфов давно не пользуются нитроглицерином. Слишком уж он непредсказуем…

Сидит, начиненная взрывчаткой! Неужели она так и ехала в подземке с этой сумочкой, подумал Бернс и мрачно улыбнулся.

Ладно, нитроглицерин, предположим, имеется. Будем исходить из этого. В таком случае всякая попытка отобрать сумку…

А что делать?

Ждать Кареллу. Когда, кстати, он придет? Который час?

Бернс взглянул на стенные часы. 5.07.

На улице еще светло. Может быть, чуть темнее, чем час назад, но все равно, за окном стоит прекрасный осенний день. Знает ли кто-нибудь из наших, что мы тут играем в бутылочку?..

Капитан Фрик, конечно, ни о чем не догадался. Осел! Ну почему под ним не загорится стул? Почему на его дурацкую башку не упадет кирпич?

Надо придумать, как выбраться из западни.

Интересно, курит она или нет?

Если курит… Так… По порядку… Предположим, курит. Отлично. Отлично. Тогда надо сделать так, чтобы она сняла сумку с колен и положила ее на стол. Это не трудно. Где сумка сейчас? На коленях. А в ней бутылочка с нитроглицерином. Любимая игрушка малютки Вирджинии. Предположим, мне удастся заставить ее положить сумку на стол. Как именно? Я предложу ей сигарету. Затем дам огоньку. Если я уроню зажженную спичку ей на колени, малютка Вирджиния отлетит на милю. И тогда я ей врежу.

Револьвер — черт с ним! Конечно, приятного мало, когда в тебя стреляют, но главное — убрать подальше бутылку. С револьверами я выяснял отношения уже много раз, но нитроглицерин — дело посерьезнее. Меня потом со стены ложкой соскребать будут.

Курит она или нет?

— Как ты поживаешь, Вирджиния? — спросил он.

— Бросьте вы!

— Что?

— Эти ваши учтивости. Не для того я пришла сюда, чтобы слушать всякую ерунду. Уже наслушалась в прошлый раз.

— Это было давно, Вирджиния.

— Пять лет, три месяца, семнадцать дней назад. Так-то!

— Мы не пишем законов, — мягко сказал Бернс. — Мы следим, чтобы они соблюдались. А тот, кто их нарушает…

— Обойдусь без лекций. Умер мой муж. Его посадил Стив Карелла. Мне этого достаточно.

— Стив только арестовал твоего мужа. Его вину установили присяжные, а приговор вынес судья.

— Но Карелла…

— Ты кое о чем забыла.

— О чем?

— Из-за твоего мужа ослеп человек.

— Это был несчастный случай.

— Человек ослеп, потому что твой муж выстрелил. А он нажал на спусковой крючок не случайно.

— Тот человек начал вопить: «Полиция!» Что бы вы сделали на месте Фрэнка?

— Для начала я не стал бы грабить бензоколонку.

— Правда? Честный лейтенант Бернс! Я кое-что слышала о вашем сыне. Великий полицейский и его сыночек-наркоман.

— Это тоже было давно, Вирджиния. Теперь с ним все в порядке.

Ему и сейчас было больно об этом думать. Хотя, конечно, не так больно, как тогда. Те дни были для Бернса пыткой. Он долго скрывал от своих подчиненных, что его единственный сын — заядлый наркоман, к тому же, возможно, замешанный в историю с убийством. Потом рассказал Стиву Карелле. Карелла взялся распутывать этот клубок и едва не поплатился жизнью. После того выстрела его жизнь висела на волоске, и Бернс ни за кого не молился так, как за Стива. Но теперь все было позади, сын порвал с наркотиками, семья уцелела, и только воспоминания отзывались в нем глухой болью. И надо же случиться такому, что именно Стиву Карелле, к которому Бернс относился как к старшему сыну, предстояло свидание с женщиной в черном. С той, что воплощала собою Смерть.

— Я очень рада, что с вашим сыном все в порядке, лейтенант, — произнесла Вирджиния с сарказмом. — Чего не скажешь о моем муже. Он-то умер. И убил его Карелла, понятно вам? В общем, хватит болтать глупости, давайте помолчим.

— А я поболтал бы еще чуть-чуть.

— Только не вслух, а про себя. Мне это не интересно.

Бернс уселся на край стола. Вирджиния поправила сумку на коленях, не отводя от нее револьвера.

— Не приближайтесь, лейтенант. Последний раз предупреждаю!

— Что ты задумала, Вирджиния?

— Я уже говорила. Когда придет Карелла, я его застрелю. А потом уйду. Если же кто-то попробует мне помешать, я брошу на пол сумку с нитроглицерином.

— А если я отберу у тебя револьвер?

— На вашем месте я бы этого не делала. Лучше не пытайтесь.

— На что ты рассчитываешь?

— На то, что никто из вас не герой. Да и чья жизнь вам дороже — ваша собственная или Кареллы? Если вы вздумаете отбирать у меня револьвер, нитроглицерин вполне может взорваться. И всем вам конец. Кареллу-то вы спасете. Зато себя погубите.

— Карелла значит для меня очень многое. Я готов отдать за него жизнь.

— Серьезно? А для тех троих? Они тоже готовы отдать за него жизнь? Они согласны умереть за те гроши, которые им платят городские власти? На вашем месте, лейтенант, я бы выяснила, кто из ваших людей готов отдать жизнь за Кареллу, а кто нет. Спросите их!

Но лейтенанту вовсе не хотелось спрашивать об этом. Все, кто попался в ловушку вместе с ним, не раз проявляли стойкость и мужество. Однако храбрости вообще не бывает, она определяется конкретными обстоятельствами. Согласятся ли эти люди пойти на риск, если расплатой за неудачу будет немедленная смерть? Лейтенант не был в этом уверен. Если бы его подчиненным пришлось выбирать между ними самими и Кареллой, они, скорее всего, выбрали бы себя. Эгоистично? Наверное. Бесчеловечно? Очень может быть. Но жизнь человека — не товар, и если она пришла в негодность, в универмаге новую не купишь. Жизнью приходится дорожить. И даже любя Кареллу (а словом «любить» Бернс не бросался направо и налево), лейтенант не решался задать вопрос самому себе: «Карелла или я?» Он догадывался, каким будет ответ, это его и страшило.

— Сколько тебе лет, Вирджиния?

— Какая разница?

— Хотелось бы знать.

— Тридцать два.

Бернс кивнул.

— Выгляжу старше, да?

— Немножко.

— Лет на двадцать! И за это тоже спасибо Карелле. Вы бывали когда-нибудь в тюрьме Каслвью, лейтенант? Это место не для людей, а для скота, и Карелла отправил туда моего Фрэнка. Знаете, как быстро проходит молодость? Как умирает красота, когда ты мучаешься и что-то все время гложет тебя изнутри?

— Каслвью, конечно, не самая лучшая тюрьма в мире, и все-таки…

— Это застенок! — крикнула Вирджиния. — Вы хоть раз были внутри? Грязь, мрак. Духота, теснотища, гниль, вонь. Эту вонь чуешь за милю, лейтенант. Кому мешал Фрэнк? Да, он нарушал их порядки. Потому что он не скотина, а человек. Он не мог снести, что с ним обращаются как с животным, вот его и объявили смутьяном.

— Да, но нельзя же…

— А вам известно, что в Каслвью заключенным запрещено разговаривать во время работы? Что уборных там нет, а в камерах стоят параши? Вы знаете, как воняет в ка-мерах-клетушках? Там дышать нечем! А мой Фрэнк был очень больным человеком. Подумал ли об этом Карелла, когда совершал свой великий подвиг — арестовал моего мужа? Куда там!

— Он не совершал никаких подвигов. Он делал то, что ему положено. Пойми, наконец, Карелла — полицейский. Он выполнял свой долг.

— А теперь я выполню свой долг, — сказала Вирджиния.

— Каким образом? Ты хоть знаешь, что у тебя в сумке? Если ты выстрелишь, эта штука разнесет тебя в клочья. Нитроглицерин — не зубная паста.

— Наплевать!

— Ты хочешь убить человека, но при этом, возможно, ты погибнешь сама, а тебе только тридцать два.

— Наплевать!

— Будь благоразумной, Вирджиния. Думай, что говоришь.

— А зачем? Я вообще не обязана с вами разговаривать. — Вирджиния сделала резкое движение, и сумка покачнулась у нее на коленях. — Считайте, что я оказываю вам любезность, когда разговариваю с вами.

— Ладно, успокойся, — сказал Бернс, с опаской поглядывая на сумку. — Расслабься. Почему бы тебе не положить сумку на стол, а?

— Зачем это?

— Ты прыгаешь на стуле, как мячик. Если тебе наплевать, взорвется эта штука или нет, то меня это очень даже беспокоит.

Вирджиния улыбнулась. Потом осторожно сняла сумку с колен и столь же осторожно поставила на стол, не отводя от нее дула револьвера, словно револьвер и сумка с нитроглицерином были новобрачными, которые не в силах расстаться друг с другом.

— Так-то оно лучше, — сказал Бернс и облегченно вздохнул. — Отдохни. Не волнуйся. — Он помолчал. — А почему бы нам не закурить?

— Не хочу, — отрезала Вирджиния.

Бернс вынул из кармана пачку сигарет. Спокойно подошел к столу, поглядывая на револьвер, уткнувшийся в черную кожу сумки. Он прикинул расстояние между собой и Вирджинией, пытаясь понять, как близко он будет от нее в тот момент, когда поднесет к сигарете спичку, какой рукой ударит, чтобы она не упала на сумку. А вдруг на уроненную спичку она отреагирует не так, как он ожидал, — не отпрянет, а нажмет на спуск? Вряд ли. Скорее всего, отпрянет. И тогда он ей врежет как следует.

Он вытряс сигарету из пачки.

— Прошу, — сказал он. — Закуривай.

— Не буду.

— Разве ты не куришь?

— Курю. Но сейчас не хочу.

— Будет тебе! Ничто так не успокаивает, как сигарета. Бери!

Он протянул ей пачку.

— Уговорили, — сказала она и переложила револьвер в левую руку. Дуло револьвера чуть-чуть отодвинулось от сумки. Правой рукой Вирджиния взяла предложенную лейтенантом сигарету. Бернс стоял справа от нее. Он решил, что подаст спичку левой рукой, потом уронит спичку ей на колени, а когда Вирджиния отпрянет, он ударит ее правой рукой. Его сердце бешено колотилось.

А вдруг она нажмет на спуск?

Он полез в карман за спичками. Его пальцы тряслись. Вирджиния уже зажала сигарету в зубах. Ее левая рука с револьвером, приставленным к сумке, не дрожала.

Бернс чиркнул спичкой.

И тут зазвонил телефон.

Глава 5

Вирджиния выхватила сигарету изо рта и швырнула ее в пепельницу на столе. Перебросив револьвер в правую руку, она обернулась к Берту Клингу, который собирался поднять трубку.

— А ну-ка подожди, приятель, — сказала она. — Какой это номер?

— Добавочный тридцать один, — ответил Клинг.

— Отойдите от стола, лейтенант, — распорядилась Вирджиния. Она показала револьвером, что ему следует делать, и Бернс попятился назад. Свободной рукой Вирджиния пододвинула телефон, быстро оглядела его и нажала на кнопку под диском. — Теперь можете говорить, — разрешила она и сняла трубку одновременно с Клингом.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Клинг.

Он говорил по телефону, но думал только о Вирджинии Додж, которая сидела за соседним столом, прижав к уху трубку параллельного телефона, и ее револьвер был нацелен на черную сумку.

— Детектив Клинг? Это Марсия Снайдер.

— Кто?

— Марсия. — И после паузы: — Снайдер! Разве вы меня не помните, детектив Клинг? — Эти слова были произнесены взволнованным шепотом.

— Ах да. Как поживаете, мисс Снайдер?

— Спасибо, очень хорошо. А как поживает красавец блондин из восемьдесят седьмого участка?

— Я… Спасибо, все в порядке.

Клинг оглянулся на Вирджинию Додж. На ее лице обозначилась кислая улыбка. В отличие от Вирджинии, казавшейся бесплотной тенью некоего бесполого существа, Марсия Снайдер излучала жизнелюбие и страсть. Клинг воочию представил себе рыжеволосую красавицу, возлежавшую на тахте в прозрачном неглиже: телефон у нее, конечно же, цвета слоновой кости.

— Рада снова вас слышать, — говорила между тем Марсия Снайдер. — Прошлый раз вы страшно спешили куда-то…

— У меня было свидание с невестой, — пояснил Клинг.

— Я знаю. Вы говорили. И не раз. — Она опять немного помолчала, потом заговорила чуть тише: — Вы тогда немного понервничали. Почему, детектив Клинг?

— Заканчивайте, — прошипела Вирджиния Додж.

— Что, что? — спросила Марсия.

— Я ничего не говорил, — ответил Клинг.

— Но я отчетливо слышала…

— Нет, вам показалось. Признаться, я сейчас очень занят, мисс Снайдер. Чем могу помочь вам?

На это Марсия Снайдер отозвалась самым сладострастным смехом, какой Берт Клинг когда-либо слышал. На мгновение Берту показалось, что ему шестнадцать лет и он входит в бордель на Улице шлюх. Он почувствовал, что краснеет.

— Так в чем дело? — хрипло спросил он. — Я вас слушаю.

— Все в порядке. Мы нашли драгоценности.

— Вот как? И где же?

— Оказывается, их никто и не думал красть. Сестра взяла их с собой в Лас-Вегас.

— Значит, вы забираете назад заявление?

— Конечно. Раз не было кражи, то, стало быть, нечего и расследовать.

— Разумеется. Я рад, что драгоценности нашлись. Если бы вы смогли прислать нам новое заявление — мол, сестра… Лас-Вегас…

— А почему бы вам не зайти за этой бумагой ко мне, детектив Клинг?

— Я бы с удовольствием, мисс Снайдер, — сказал Клинг, — но в городе совершается столько преступлений, что без меня никак не обойтись. Спасибо, что позвонили. Мы будем ждать вашего письма.

Он быстро положил трубку и повернулся спиной к телефону.

— Герой-любовник, да? — спросила Вирджиния, тоже положив трубку.

— Вот именно — герой-любовник, — пробормотал Клинг.

Откровенно говоря, его весьма смущало, что Вирджиния слышала его разговор с Марсией Снайдер. Хотя Берту Клингу было уже двадцать пять, он не мог похвастаться большим опытом в любовных делах — тем самым опытом, которого у Марсии Снайдер, судя по всему, было хоть отбавляй. Берта вполне можно было назвать красивым, но его красота отступала перед невинностью. Посмотрев на его лицо, вы начинали думать о клубнике со сливками. Клинг был помолвлен с молодой особой по имени Клер Таунсенд, он ухаживал за ней уже целый год. Его совершенно не интересовали ни Марсия Снайдер, ни ее сестра, ни все прочие Марсии Снайдер и их сестры, живущие в этом городе. И он очень беспокоился — а вдруг Вирджиния Додж подумает, будто этот звонок спровоцирован им самим. Ему не хотелось, чтобы кто-то мог заподозрить такое.

С другой стороны, Берт, конечно, понимал, что все это не стоит выеденного яйца — мало ли что может подумать эта дрянь, Вирджиния Додж. И все-таки ему не хотелось, чтобы на него пала хотя бы тень подозрения в том, будто он крутит амуры вместо того, чтобы расследовать кражу.

Он подошел к столу, за которым сидела Вирджиния, бросил взгляд на сумку — и у него совсем испортилось настроение. А вдруг кто-то споткнется и упадет на сумку? Господи, надо совершенно рехнуться, чтобы разгуливать по городу с бутылкой нитроглицерина!

— Я насчет этой женщины… — промямлил он.

— Ну?

— Вы не думайте…

— А что я должна думать?

— Просто… я расследовал кражу, вот и все.

— И на здоровье. Что с того, что вы расследовали кражу? — удивилась Вирджиния.

— Ничего… Почему, собственно, я должен перед вами отчитываться?

— И не отчитывайтесь, никто не просит.

— Я хочу сказать другое. Вы производите очень странное впечатление. С какой стати нормальной женщине разгуливать по городу с револьвером и бутылкой нитроглицерина?

— Вы так полагаете? — улыбнулась Вирджиния. Похоже, ей начала нравиться ее роль.

— Это же чистое безумие! Ладно, пускай револьвер — это еще можно понять. Вам вздумалось отправить Стива на тот свет? Дело ваше. Но нитроглицерин! Нет, это слишком. Как вам удалось добраться до участка и не взорвать полгорода?

— Я старалась, — сказала Вирджиния. — Я шла осторожно и не виляла бедрами.

— Это, конечно, самая лучшая походка. Особенно когда в сумке взрывчатка.

Клинг обезоруживающе улыбнулся. Часы на стене показывали 5.33. На улице начало темнеть. Небо сделалось темно-синим, отчего еще заметнее стала кричащая позолота деревьев. С улицы доносились крики подростков, гонявших мяч по баскетбольной площадке, — им надо было закончить матч до темноты. Матери кричали им что-то из окон. Мужчины окликали друг друга у входа в бар, куда они направлялись, чтобы пропустить по кружечке пива перед ужином. В окна врывались привычные шумы большого города — и еще отчетливее на фоне этих звуков резала слух мертвая тишина в дежурной комнате следственного отдела.

— Мне нравятся сумерки, — тихо сказал Клинг.

— Правда?

— Да. И всегда нравились. Даже в детстве. В них есть что-то очень приятное. Так тихо, спокойно… — Он помолчал немного. — Вы и в самом деле хотите убить Стива?

— Да, — сказала Вирджиния.

— Вы не правы.

— Это почему же?

— Как вам сказать…

— Можно включить свет, Вирджиния? — спросил лейтенант Бернс.

— Включайте.

— Коттон, включи-ка верхний. А можно моим ребятам заняться делом?

— Каким еще делом?

— Отвечать на телефонные звонки, печатать отчеты, самим кое-куда позвонить…

— Нет! Никто не звонит и не отвечает на звонки, пока я не возьму другую трубку.

— Хорошо. Но печатать-то можно? Или это тебе мешает?

— Пусть печатают. Каждый за своим столом.

— Ладно, ребята, — сказал Бернс, — ничего не поделаешь. Слушайтесь ее, и без всяких там героических поступков. Видишь, я не перечу тебе, Вирджиния, поскольку не теряю надежды, что ты сама поймешь, как поступать дальше. Еще не поздно, Вирджиния.

— Не тратьте зря энергию, — отрезала она.

— Он вообще-то дело говорит, — с мальчишеской непосредственностью вставил Клинг.

— Да ну?

— Честное слово! Вы ничего этим не добьетесь, миссис Додж.

— Правда?

— Правда. Ваш муж умер, и вы не поможете ему, отправив на тот свет ни в чем не повинных людей. В том числе и себя. Ведь если взорвется нитроглицерин…

— Я любила своего мужа, — упрямо произнесла Вирджиния.

— Кто спорит? Я вас хорошо понимаю. Но зачем эти угрозы? Чего вы хотите?

— Смерти того, кто все это устроил.

— Стива? Побойтесь Бога, миссис Додж. Стив не убивал вашего мужа. Вы это прекрасно знаете.

— Ничего я не знаю.

— Ладно, предположим, он убил, хотя это вовсе не так. Вы сами понимаете, что не так, но если вам от этого легче, будем считать, что убил. Чего вы добьетесь местью? — Клинг развел руками. — Ничего. Вот что я вам скажу, миссис Додж…

— Слушаю.

— У меня есть подруга. Ее зовут Клер. Это не девушка, а мечта. Я скоро на ней женюсь. Она удивительно жизнерадостная, хотя и не всегда была такой. Когда мы познакомились, она напоминала покойницу. Честное слово. Самую настоящую покойницу. А знаете, почему?

— Почему? — спросила Вирджиния.

— Сейчас расскажу, — доверительно начал Клинг. — У нее был роман с парнем, которого убили в Корее. Он умер, и она решила умереть вслед за ним. Спряталась в свою раковину и не желала из нее выходить. Это в ее-то годы! Вы не намного старше, чем она. Жить в раковине? — Берт покачал головой. — Она была не права, миссис Додж. Совсем не права. Никак не могла свыкнуться с мыслью, что он умер. Она не понимала, что,как только в него угодила пуля, он перестал быть собой. Он превратился в труп. В мертвеца. Все кончено. Но она продолжала роман — с покойником, которого зарыли в землю.

Клинг замолчал и провел рукой по подбородку.

— Простите меня, но, по-моему, вы делаете то же самое.

— Ничего подобного.

— Абсолютно то же самое. Вы вошли сюда, и в комнате запахло смертью. Послушайте, вы и выглядите как смерть, честное слово! Такая красивая женщина, а в глазах, во всем облике — смерть. Это просто глупо, миссис Додж. Если бы вы поняли это, вы бы бросили револьвер и…

— Хватит, больше ничего не хочу слышать, — оборвала его Вирджиния.

— Думаете, Фрэнку бы это понравилось? — настаивал Клинг. — Думаете, он одобрил бы вас?

— Да. Фрэнк хотел, чтобы Кареллу убрали. Он говорил мне это. Он ненавидел Кареллу.

— А вы? Тоже ненавидите Кареллу? Но вы с ним даже не знакомы!

— Плевать мне на Кареллу. Я любила своего мужа. Этого более чем достаточно.

— Вашего мужа арестовали, потому что он нарушил закон. Он стрелял в человека. Не хотите же вы сказать, что Стив должен был вручить ему за это похвальную грамоту. Послушайте, миссис Додж, будьте благоразумны.

— Я любила мужа, — еще раз повторила Вирджиния.

— Миссис Додж, я вам скажу кое-что еще. Решайте сами — либо вы женщина, которая понимает, что такое настоящая любовь, либо безжалостное чудовище, которому ничего не стоит взорвать все к черту. Одно из двух. Решайте, кто вы?

— Женщина. Потому я и пришла сюда, что я женщина.

— Ну, так и ведите себя как женщина. Бросьте револьвер и уходите поскорей, подальше от беды.

— Ни за что!

— Послушайте, миссис Додж…

Вирджиния словно окаменела на стуле.

— Довольно, приятель, — сказала она. — Можешь замолчать. Этот номер не пройдет.

— Какой номер? — удивился Клинг.

— Не надо строить из себя невинное голубоглазое дитя. Не верю.

— А я и не думал никого из себя строить…

— Хватит! — рявкнула она. — Надоело! Ишь, ласковый теленок выискался.

— Миссис Додж!

— Все, я сказала!

В дежурной комнате опять наступило молчание. Стенные часы с белым глумливым циферблатом выплевывали на пол минуту за минутой. За окнами уже совсем стемнело. Застрекотала машинка. Клинг оглянулся: за столом у окна пристроился Майер. Он печатал что-то в трех экземплярах. Свет от плафона падал на лысую макушку Майера и отражался от нее наподобие нимба. Коттон Хоуз подошел к картотеке и вытащил ящик, заскрипевший на роликах. Полистав карточки, он подошел к столу у другого окна и уселся за него. В тишине раздался всхлип холодильника.

— В таком случае прошу прощения за беспокойство, — сказал Клинг Вирджинии. — Так мне и надо. Я-то думал, что вы человек, а вы ходячий труп.

Внезапно в коридоре возникло какое-то завихрение. Вирджиния напряглась на своем посту. Клингу на мгновение показалось, что она вот-вот нажмет на спуск револьвера.

— Проходи, не стесняйся, — раздался мужской голос, и Клинг понял, что вернулся Хэл Уиллис. И действительно, вскоре показался Уиллис, да не один.

Его пленница не вошла, а скорее влетела в комнату, словно порыв ветра. Высокая молодая пуэрториканка с высветленными волосами, в лиловом пальто нараспашку, из-под которого виднелась красная блузка с низким вырезом, приоткрывавшим великолепие форм, с узкой талией и крутыми бедрами, подчеркнутыми прямой черной юбкой. Несмотря на праздничный наряд, она была не накрашена, да этого ей и не требовалось: безупречный овал лица, яркие карие глаза, полные губы и прямой аристократический нос. Разве что среди белоснежных зубов затесалась одна золотая коронка. Из пленниц, которые когда-либо переступали порог следственного отдела восемьдесят седьмого участка, эта была едва ли не самая красивая.

Впрочем, через порог она не столько переступила, сколько была через него перетащена. Хэл Уиллис держал в правой руке наручники, кольцо которых сомкнулось на запястье пленницы. Оказавшись у перегородки и тщетно пытаясь освободиться, девица на все лады ругалась по-испански.

— Давай-ка сюда, cara mia[2], — говорил Хэл, — входи и успокойся. А то подумают, что тебя тут кто-то обижает. Давай, Liebchen[3], вот сюда. Эй, Берт! Неплохой улов, а? Пит, нравится тебе моя новая подружка? Только что бритвой перерезала горло одному молодому человеку, чик-чик!

Уиллис замолчал.

В комнате стояла странная тишина.

Сначала он посмотрел на лейтенанта, затем на Клинга, потом в тот угол комнаты, где молча трудились Хоуз и Майер.

Наконец он увидел Вирджинию Додж, в руке которой был револьвер калибра ноль тридцать восемь, направленный дулом в сумку.

Его первым побуждением было бросить наручники и вытащить револьвер. Но Вирджиния опередила его.

— Сюда, — сказала она, — и поживей. Оружие не вынимать!

Уиллис и пуэрториканка прошли в комнату.

— Bruta![4] — выкрикивала девица. — Pendega! Hijo de la gran puta![5]

— Заткнись, — устало отозвался Уиллис.

— Pinga[6], не унималась она. — Грязная полицейская сволочь.

— Заткнись, Бога ради, заткнись! — взывал Уиллис.

Девица была на целых три дюйма выше Уиллиса, рост которого еле-еле дотягивал до минимального для полицейских — метр семьдесят пять. Ниже его не было, пожалуй, детектива во всей Америке. Узкий в кости, с настороженным взглядом на худом лице, Уиллис знал дзюдо не хуже, чем уголовный кодекс, и мог уложить бандита на обе лопатки быстрее, чем шестеро кулачных бойцов. Едва заметив револьвер в руке Вирджинии, он стал думать, как бы обезоружить ее.

— Что происходит? — обратился он к собравшимся.

— К нам пожаловала дама с револьвером и бутылкой нитроглицерина в сумке, — пояснил Бернс. — В случае необходимости она готова взорвать себя, а заодно и нас.

— Ясно, — отозвался Уиллис. — У вас тут не соскучишься. — Он замолчал и посмотрел на Вирджинию. — Не позволите ли мне снять пальто и шляпу?

— Сначала положите оружие на стол.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны, — отозвался Уиллис. — Признаться, вы меня пугаете. У вас действительно в сумке бутылка с нитроглицерином?

— Да.

— Я из Миссури, — сообщил Уиллис и сделал шаг по направлению к столу. — Там у нас народ недоверчивый.

В голове у Клинга промелькнуло: вот и все! Он успел заметить, как Вирджиния еще крепче прижала револьвер к сумке, и напрягся в ожидании страшного взрыва, которого, решил Клинг, уже не миновать. Но она другой рукой вынула из сумки бутылку с бесцветной жидкостью и осторожно поставила ее на стол. Уиллис, взглянув на бутылку, спросил:

— А это, часом, не вода из крана?

— Вам и правда не терпится узнать, что там? — осведомилась Вирджиния.

— Мне-то? Неужто я похож на героя?

Он приблизился к столу. Вирджиния поставила сумку на пол. Жидкости в бутылке было примерно с пол-литра.

— Ладно, — сказал Уиллис. — Сначала сдадим оружие.

Он отстегнул от ремня кобуру с револьвером и аккуратно положил ее на стол, не спуская глаз с бутылки.

— Веселенькая история, — продолжал Уиллис. — А в честь чего выпивка, мадам? Если бы я знал, что здесь званый прием, я бы хоть приоделся. — Он издал было смешок, который застрял у него в горле, когда он увидел выражение лица Вирджинии. — Прошу прощения, — сказал он. — Я и не подозревал, что у нас здесь собрался симпозиум руководителей похоронных контор. А что, Пит, прикажешь делать с задержанной?

— Спроси у Вирджинии.

— У Вирджинии? — Уиллис расхохотался. — Ну и денек у нас сегодня, ребята. Знаете, как зовут вторую? Анжелика! Вирджиния и Анжелика! Непорочная Дева и ангел! Как быть, Вирджиния? Что прикажешь делать с моим ангелочком?

— Пусть сядет.

— Бери стул, Анжелика, — распорядился Хэл. — О Господи, это какой-то кошмар. Располосовала человеку горло от уха до уха. Одно слово — ангелочек. Садись, ангел небесный. Видишь бутылочку на столе — в ней нитроглицеринчик.

— Чего? — не поняла Анжелика.

— В бутылочке, говорю, нитроглицеринчик.

— Ой! Это который в бомбах?

— Он самый, ангел мой.

— Бомба? — ужаснулась Анжелика. — Madre de los santos![7]

— Вот и я про то, — отозвался Уиллис, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение.

Глава 6

Майер Майер, сидевший у окна и печатавший отчет на машинке, видел, как Уиллис отвел пуэрториканскую девицу в глубь дежурной комнаты и предложил ей один из стульев с высокой спинкой. Потом Уиллис снял с пленницы наручники и повесил их себе на ремень. К нему подошел лейтенант, они обменялись несколькими словами, затем Хэл, уперев руки в бока, повернулся к Вирджинии Додж. Судя по всему, Вирджиния разрешила им допросить задержанную. Очень любезно с ее стороны.

Майер Майер, сохраняя невозмутимый вид, вернулся к своему отчету.

Майер был совершенно уверен, что Вирджинии Додж и в голову не придет проверять, что он печатает. И еще был уверен в том, что теперь, когда в дежурную ворвалась эта пуэрториканская торпеда, он сможет бесконтрольно делать все, что не вызывает явных подозрений. Все свое внимание Вирджиния Додж сосредоточила на вновь прибывшей девице, которая без устали выдавала полицейским сочные ругательства. Майер был уверен, что сумеет выполнить первую часть плана.

Он не был уверен в другом — в своем английском.

Письменный английский никогда ему не давался. Когда Майер учился в юридическом колледже, его письменные работы неизменно оставляли желать лучшего. И все же каким-то чудом ему удалось получить диплом. Вскоре, однако, им заинтересовался дядя Сэм и пригласил его послужить в армии Соединенных Штатов. Через четыре года веселой армейской жизни (встать, лечь, кругом, бегом, об стенку лбом!) он благополучно демобилизовался. К тому времени он твердо решил, что нет никакого смысла убивать следующие десять лет жизни на то, чтобы наладить адвокатскую практику. Конторская работа уже не прельщала Майера Майера. Поняв это, он поступил в полицию и женился на Саре Липкин, за которой ухаживал еще в колледже.

Решение вдруг взять и отказаться от юридической карьеры далось ему очень непросто. Вообще-то Майер Майер отличался редким спокойствием и долготерпением. Ему не составило бы особого труда просидеть лет десять в ожидании первого клиента. И тем не менее Майер Майер поступил не в адвокатскую контору, а в полицию. В его сознании профессии юриста и полицейского были тесно связаны. Он успокаивал себя тем, что и в новом качестве не потеряет контакта с Законом. Терпеливо и старательно он выполнял свой долг. Только через восемь лет его сделали детективом третьего класса. Чтобы дождаться этого скромного повышения, и впрямь требовалось немалое терпение.

Теперь Майер Майер терпеливо сочинял свой текст. Его терпение было не врожденным, а благоприобретенным, и за годы тренировки оно вплотную приблизилось к совершенству. Зато от рождения Майер Майер обладал кое-чем иным, что требовало умения терпеть, если, конечно, хочешь выжить.

Отец Майера был юмористом. Вернее, он считал себя юмористом. Возможно, в этом вопросе он несколько заблуждался. На самом деле он был портным, который время от времени устраивал розыгрыши. Это забавляло его в той же степени, в какой огорчало друзей и родных. Когда его жена Марта подошла к возрасту, многое меняющему в жизни женщины, неожиданно оказалось, что, вопреки предположениям у нее должен родиться еще один ребенок — на сей раз природа позволила себе немного подшутить над отцом Майера.

Отец Майера не пришел в восторг от этого известия. Ему казалось, что с грязными пеленками и сопливыми носами покончено раз и навсегда — и вот нате вам! В его-то годы еще один младенец! Пока жена вынашивала свое последнее чадо, он, терзаясь душой, вынашивал план издевательского отмщения — и коварной природе, и обществу, не умеющему добиться контроля за рождаемостью.

Майеры были ортодоксальными евреями. На торжественной церемонии папа Майер сделал заявление. Оно касалось имени новорожденного. Имя звучало так: Майер Майер. Старик счел это на редкость остроумным. Другой старик — его пригласили делать обрезание — придерживался иного мнения. Услышав заявление Майера-старшего, он пришел в такое замешательство, что рука его дрогнула и он чуть было не лишил Майера-младшего кое-чего более существенного, чем нормальное имя. К счастью, все обошлось.

В квартале, где евреев раз-два и обчелся, жизненный путь ортодоксального еврея не усыпан розами, даже если у него самое обычное имя. Юные негодяи не прошли мимо словосочетания Майер Майер и сочинили песенку:

Сожжем Майера Майера —

Спалим жида и фраера.

Когда у местных подростков чесались руки отлупить еврея, то достаточно было произнести вслух «Майер Майер» — и надобность в дальнейших поисках врага отпадала.

Майер научился терпеть. Сначала он терпел происки юных негодяев. Затем, когда выяснилось, какими последствиями обернулся отцовский розыгрыш, он стал терпеть своего отца. Потом он стерпел ошибочный диагноз молодого врача, принявшего злокачественную опухоль матери Майера за обыкновенный жировик, — просчет, который стоил ей жизни. И, наконец, он научился терпеть мир в целом.

Терпение рано или поздно вознаграждается.

Терпение порождает терпимость, а терпимый человек легок в общении.

Но рано или поздно долго сдерживаемый гнев должен найти выход. Организм требует компенсации за долгие годы приспособления.

Майеру Майеру стукнуло тридцать семь, и он был лыс, как ладонь.

Постукивая без спешки по клавишам, Майер терпеливо сочинял свое послание.

— Как тебя зовут? — спрашивал тем временем Бернс пуэрториканку.

— Чего?

— Как тебя зовут?

— Анжелика Гомес.

— Она прекрасно понимает по-английски, — сказал Уиллис.

— По-английски не понимаю, — сообщила девица.

— Прекрасно понимает и прекрасно говорит. По-испански эта дрянь только сквернословит. Послушай, Анжелика. Если ты с нами по-хорошему, то и мы с тобой по-хорошему. Давай сотрудничать.

— Что такое сотрудничать?

— Ладно, кончай выламываться, — сказал Уиллис. — Нам все про тебя прекрасно известно. — Он повернулся к Бернсу. — Она живет здесь около года. Зарабатывает в основном проституцией.

— Я не проститутка, — возразила девица.

— Конечно нет, — согласился Уиллис. — Маленько запамятовал, простите. Месяц она проработала в швейной мастерской.

— Я портниха. Я не проститутка.

— Хорошо, хорошо, ты у нас портниха. Просто ты любишь мужчин и берешь с них деньги. Так тебя устраивает? А теперь скажи на милость, зачем ты перерезала горло тому молодому человеку?

— Какому?

— Разве их было несколько? — спросил Бернс.

— Я никого не резала.

— Тогда кто же это сделал? — спросил Уиллис. — Санта Клаус? И куда ты дела бритву? — Он снова обернулся к Бернсу. — Патрульный еле оттащил эту барышню. Только вот бритву не нашел. Думает, что она успела ее выбросить. Куда ты выкинула бритву, признавайся!

— Откуда у меня бритва? — удивилась Анжелика. — Я никого не резала.

— Да у тебя и сейчас все руки в крови, стерва ты этакая. Хватит пудрить нам мозги.

— Кровь? Наручники натерли, — пояснила девушка.

— С тобой не соскучишься, — сказал Уиллис.

Беда в том, что никак не находятся правильные слова, размышлял Майер. Нельзя, чтобы получилось слишком драматично, тогда решат, что это шутка или записка сумасшедшего. Должно быть искренне и в то же время достаточно сдержанно. Но если выйдет очень уж сдержанно и сухо, опять-таки никто не поверит. В крик души не поверят тем более. Что бы такое придумать?

Он посмотрел на Вирджинию Додж, которая с интересом прислушивалась к допросу пуэрториканки.

Надо поторапливаться, думал Майер. А вдруг ей взбредет в голову подойти ко мне и посмотреть, что это я там сочиняю.

— Знаешь, кому ты перерезала горло? — продолжал допрос Уиллис.

— Ничего я не знаю.

— Тогда я открою тебе один маленький секрет. Ты когда-нибудь слышала об уличной банде под названием «Тысяча и один нож»?

— Нет.

— Это самая большая банда в нашем районе, — сказал Хэл Уиллис. — Почти все в ней подростки, только главарь у них постарше, ему двадцать пять лет, он женат, и у него есть дочь. Они зовут его Касим. Ты когда-нибудь слышала о Касиме?

— Нет.

— В восточных сказках Касим — брат Али Бабы. В суровой действительности он главарь банды «Тысяча и один нож». Его настоящее имя Хосе Дорена. Это имя тебе о чем-нибудь говорит или тоже нет?

— Тоже нет.

— Касим — крупная птица в наших джунглях. Вообще-то он редкий подонок, полное ничтожество, но в уличных драках король. Есть у нас и другая банда. Они называют себя «Латинской гвардией». У них с «Ножами» давняя вражда. Ты знаешь, что они запросили за мировую?

— Нет. Что такое мировая?

— Куртку «Ножей» в качестве сувенира, а главное — голову Касима.

— Ха! Меня это не волнует.

— Совершенно напрасно, радость моя. Молодого человека, которого ты порезала, зовут Касим. Хосе Дорена.

Анжелика захлопала ресницами.

— Можешь не сомневаться, — сказал Уиллис.

— Это действительно так? — спросил Бернс.

— Сущая правда, Пит. Так что пораскинь мозгами, Анжелика. Если Касим сыграет в ящик, «Латинская гвардия» воздвигнет тебе при жизни памятник. В Гровер-парке. А вот «Ножи» заимеют на тебя большой зуб. Все они отъявленные мерзавцы, моя радость, и то, что ты посмела коснуться бритвой священной особы Касима, приведет их в расстройство. И не важно, помрет он из-за этого или нет.

— Чего? — спросила Анжелика.

— Не важно, помрет ли он, говорю. В любом случае, крошка, ты у них теперь в черном списке.

— Так я же не знала, кто он такой, — сказала Анжелика.

— Значит, это ты его порезала?

— Но я не знала, кто он.

— А почему ты это сделала?

— Он ко мне приставал.

— Каким образом?

— Лапал.

— О Господи! — возопил Уиллис.

— Правда, лапал.

— Образец невинности. Рекомендую, Пит, — сказал Уиллис. — За что же ты его так, деточка? Только давай без романтической чепухи, ладно?

— Он хватал меня за грудь, — сообщила Анжелика. — На ступеньках перед баром. Я ему и показала.

Уиллис вздохнул.

Допрос, похоже, стал надоедать Вирджинии Додж. Она сидела за столом так, что ей были видны и дежурка, и коридор. В руке револьвер, на столе бутылка с нитроглицерином. Вирджиния нервничала.

Надо торопиться, думал Майер. Надо поскорее все напечатать и не наделать ошибок. И с рук долой! Иначе она подойдет ко мне, увидит, чем я занимаюсь, и тогда бах! бах! — и полчерепа как не бывало! Сара будет неделю ходить в трауре. Завесит все зеркала в нашей квартире, повернет картины к стене. Веселенькая перспектива. Так что надо торопиться. Октябрь — не самое лучшее время для похорон.

— Значит, хватал за грудь? — продолжал Уиллис. — За какую же — за правую или за левую?

— Не смешно, — отвечала Анжелика. — Когда тебя лапает мужчина, приятного мало.

— А ты, стало быть, полоснула его бритвой?

— Да.

— Потому что он хватал тебя за грудь?

— Да.

— Что ты на это скажешь, Пит?

— Достоинство присуще представителям любой профессии, — сказал Бернс. — Я ей верю.

— А по-моему, она нагло лжет, — сказал Уиллис. — Мы, конечно, все проверим. Не исключено, что у них с Касимом были шуры-муры, и не первый день. Может быть, она узнала от кого-то, что он присмотрел себе другую, и решила покарать изменника. Звучит правдоподобно, не так ли, красотка?

— Знать не знаю вашего Касима. Он подошел и стал нахальничать. Мое тело — это мое тело. Даю его кому хочу. И где хочу. А наглых свиней с грязными руками терпеть не могу.

— Отлично! — сказал Уиллис. — «Гвардейцы» обязательно поставят тебе памятник в парке. Ну что, Пит, будем оформлять?

— В каком состоянии Касим?

— Его отвезли в больницу. Не знаю, жив ли он. Крови из него натекло — будь здоров. Но знаешь, что меня добило, Пит? В двух шагах от этой парочки стояли подростки. Они не знали, что им делать — смеяться, плакать или кричать караул. Стояли и хлопали глазами. Господи, ты только представь себе, что у них за жизнь — видеть такое каждый день.

— Поддерживай связь с больницей, Хэл, — сказал Бернс. — А задержание оформим позже. Вряд ли мы много наработаем, пока у нас тут… — Он покосился на Вирджинию Додж.

— Это точно. Ладно, Анжелика, не теряй надежды. Может, Касим выкарабкается. Вдруг его не берут ни нож, ни пуля?

— Пусть этот сукин сын сгниет в могиле, — отозвалась Анжелика.

— Очаровательное создание! — воскликнул Уиллис и похлопал ее по плечу.

Майер вытащил из машинки свой отчет. Он не торопясь разложил страницы, убрал копирку и только потом стал читать первый экземпляр. И читал он неторопливо, потому что, как уже было сказано, отличался терпением и выдержкой. Он хотел, чтобы все было в порядке. Второго такого шанса ему, возможно, уже не представится.

Детективы 87-го участка находятся в плену

у женщины с револьвером и бутылкой нитроглицерина.

Нашедшего эту записку просят сразу же позвонить

в Главное управление по телефону Центр-6-0800.

Срочно!

Детектив второго класса Майер.

Окно возле его стола было открыто. Решетка, прикрепленная снаружи, защищала стекло от камней — мало ли что может взбрести в голову славным местным жителям, — но нисколько не препятствовала планам Майера. Поглядывая на Вирджинию, он быстро скатал бланк отчета в трубочку и так же быстро просунул между прутьями решетки. Трубочка полетела на улицу. Майер бросил на Вирджинию быстрый взгляд — она смотрела в другую сторону.

Майер Майер скатал вторую трубочку и поступил с ней точно так же, как с первой.

Он проталкивал через решетку трубочку номер три, когда услышал крик Вирджинии Додж: «Стой! Стрелять буду!»

Глава 7

Майер отпрянул от окна.

Все, конец! — мелькнуло у него в мозгу, но тут же он сообразил, что Вирджиния не смотрит на него. Более того, она повернулась к нему спиной, покинув свой пост и бутылку с нитроглицерином. В ее вытянутой руке был револьвер.

По ту сторону перегородки стоял Альф Мисколо.

Он решительно не знал, что ему делать. Пряди черных волос упали на лоб, рубашка облегала его крупную фигуру, закатанные рукава открывали мускулистые руки. Вид у него был недоуменный. Он только что встал из-за стола в канцелярии, где весь день читал и писал какие-то бумажки, и, подойдя к дежурной комнате следственного отдела, весело крикнул: «Эй, кто идет со мной пожрать!» — и тут увидел бросившуюся ему навстречу женщину с револьвером.

Альф Мисколо хотел было дать деру, но женщина крикнула: «Стой! Стрелять буду!» — и он остановился как завороженный. Он не понимал, правильно он поступает или нет. Мисколо не был трусом. Хотя он и работал в канцелярии, опыта полицейской службы ему было не занимать, да и стрелял он неплохо. Мисколо горько пожалел о том, что его револьвер остался там, в канцелярии, в ящике стола. Как бы он сейчас ему пригодился!

У женщины, стоявшей возле барьера, было совершенно безумное лицо. Мисколо уже случалось видеть такие лица, и он решил, что правильно поступил, когда замер по ее приказу. Но в комнате были и другие люди. Интересно, давно ли она их держит под прицелом? И не собирается ли, чего доброго, перестрелять всю честную компанию?

Он стоял в замешательстве.

У него была жена и взрослый сын, служивший в военно-воздушных силах. Альф не хотел, чтобы его жена стала вдовой и зарабатывала на жизнь уборкой чужих квартир. Но, черт возьми, у этой дряни в глазах самое настоящее безумие. В любой момент она может спятить окончательно и примется палить во всех и в каждого.

Он резко повернулся и ринулся по коридору.

Вирджиния Додж прицелилась и выстрелила.

Только один раз.

Пуля угодила Мисколо в спину, чуть левее позвоночника. Он завертелся волчком и стал грузно оседать у двери в мужскую уборную. Попытался ухватиться за дверь, но у него ничего не вышло, и он медленно сполз на пол.

Нитроглицерин в бутылке не взорвался.

О таинственном убийстве в запертой комнате тут, конечно, не могло быть и речи.

Стив Карелла чувствовал это двойным инстинктом — давнего читателя детективных историй и настоящего сыщика.

И тем не менее ему предстояло расследовать самоубийство, совершенное в комнате без окон. В довершение ко всему жертва сначала заперла дверь изнутри и только потом повесилась.

Трем сильным мужчинам пришлось потратить немало усилий, чтобы сорвать засов и войти в комнату. По крайней мере, именно так они сказали Карелле еще вчера, когда он только приступил к расследованию, и то же самое повторили сегодня.

Не исключено, думал Карелла, что это все-таки самоубийство. Полицейские правила трактуют любое самоубийство как разновидность убийства, но это чистейшей воды формальность. Может быть, размышлял он, произошло самое заурядное самоубийство. Почему, черт возьми, я всегда должен подозревать людей в худшем?

Беда, правда, в том, что эти его сыновья выглядят как заправские головорезы, которым ничего не стоит укокошить беспомощную старушку. Папаша, между прочим, оставил им неплохое наследство, которое детки поделят между собой. Разве не могло случиться так, что один из них, если не все трое, вступив в преступный сговор, решили отправить старика на тот свет, чтобы завладеть его денежками? Адвокат покойного — Карелла допрашивал его вчера — сообщил, что покойный оставил 750 тысяч долларов наличными, которые «должны быть поделены между моими дорогими сыновьями после моей смерти». Это не считая фирмы «Скотт индастриз» и множества капиталовложений по всей стране. Чтобы вы знали, убийства совершают и за меньшие барыши.

Нет, это все-таки самоубийство.

Почему бы не остановиться на этой версии? Он ведь договорился встретиться с Тедди в участке ровно в семь — у нас будет ребенок! — но, несомненно, он опоздает, если будет рыскать по этому мрачному старинному дому, пытаясь представить злодейским убийством самое что ни на есть очевидное самоубийство. Сегодня у них с Тедди обед с вином. Тедди — его королева, и он исполнит все ее желания.

Господи, как же я ее люблю!

Пора закругляться с расследованием и готовиться к вечернему празднеству. Вопросы есть? Вопросов нет. Кстати, который час? Он посмотрел на часы. 5.45. Что ж, времени достаточно, можно еще немножко поработать. Даже если здесь и не пахнет самоубийством, то… Пахнет, пахнет, а чем тут, черт возьми, еще пахнет? Во всяком случае, не самоубийством.

Старинный угрюмый особняк казался чужеродным в этой части города. Построенный в девяностые годы прошлого века, он стоял на самом берегу реки Гарб — дом с глухими ставнями, шиферной крышей и причудливым фронтоном, придававшим ему загадочный вид. Особняк находился всего в трех милях от сверхсовременного моста Гамильтона — и, казалось, отстоял от него на три столетия. Время обошло стороной этот диковинный дом у реки, спрятавшийся от мира за проржавевшей чугунной оградой. Особняк Скотта. Карелла хорошо помнил, как вчера в участке раздался телефонный звонок.

— Говорит Роджер… Из особняка мистера Скотта… Дело в том, что мистер Скотт повесился.

Роджер был дворецким, и Карелла, разумеется, сразу же сбросил его со счета как возможного убийцу. Любители детективных романов знают, что дворецкие никогда не убивают. К тому же смерть старика огорчила Роджера сильнее, чем кого-либо еще в доме. Покойник являл собой жутковатое зрелище. В жизни тучный, склонный к апоплексии, в петле он явно не похорошел.

Кареллу провели в кладовую, которую старик переоборудовал в кабинет, хотя внизу у него был еще один кабинет, побольше. Когда Карелла подошел к двери, трое сыновей — Алан, Марк и Дэвид — чуть попятились назад, словно там, за дверью, затаился призрак^ Смерти.

Дверь открывалась наружу. Карелла потянул за ручку, дверь легко отворилась, но он сразу заметил, что внутренний запор — самый обыкновенный засов — был сломан, скоба вырвана из косяка, когда дверь взламывали. Сейчас она висела на одном шурупе.

Вчера, когда он вошел туда, старик лежал у противоположной стены — бесформенная туша. Вокруг шеи все еще обвивалась веревка, хотя сыновья перерезали ее, как только вошли в комнату.

— Нам пришлось перерезать веревку, — пояснял Алан, — иначе мы не смогли бы войти. Мы сбили засов ломом, но и тогда войти не удалось. Отец привязал один конец веревки к дверной ручке, прежде чем… прежде чем покончить с собой. Потом он перебросил веревку через балку потолочного перекрытия… Даже взломав дверь, мы не могли ее толком открыть, потому что тело натягивало веревку. Мы чуть-чуть приоткрыли дверь, перерезали веревку и только тогда смогли попасть внутрь.

— Кто из вас перерезал веревку? — спросил Карелла.

— Я, — сказал Алан.

— Как вы поняли, что дверь держит веревка?

— Когда нам удалось немного приоткрыть дверь, мы увидели, что отец висит в петле. Я просунул руку в щель и перерезал веревку ножом.

— Ясно, — сказал Карелла.

Снова оказавшись в этой комнате, Карелла пытался представить себе, что же здесь произошло на самом деле. Труп увезли в морг еще вчера, но в комнате все осталось как было.

Окон там не имелось.

Потайных ходов тоже. Карелла вчера проверил это самым тщательным образом. Стены, пол и потолок отличались завидной прочностью. Дом был возведен в те далекие времена, когда строили не на годы, а на века.

Стало быть, в комнату можно попасть только через дверь, размышлял про себя Карелла.

А дверь была заперта.

Изнутри.

Значит, самоубийство?

Выходит, что старик и впрямь привязал один конец веревки к дверной ручке, перебросил веревку через балку, залез на стул, завязал петлю, просунул в нее голову и оттолкнул стул. Шея не была сломана. Смерть наступила от медленного удушья.

Спору нет, тяжесть тела могла помешать трем братьям попасть в комнату. Но такого веса недостаточно, чтобы трое дюжих молодцов не сумели открыть дверь. Карелла вчера проконсультировался с экспертами. Сэм Гроссман, начальник лаборатории криминалистики, доказал это как дважды два, вставляя по ходу доказательства такие словечки, как рычаг, равновесие и точка приложения сил. Если бы дверь не была заперта изнутри, сказал он, сынки сумели бы ее открыть, пусть даже к дверной ручке привязана веревка, на другом конце которой болтается тучный старик.

Значит, дверь была действительно заперта.

Все говорило об этом. Например: когда в ход пустили ломик, скоба оказалась вырванной из косяка, следовательно, дверь была заперта самим стариком.

— Нам пришлось воспользоваться ломиком, — сказал Алан. — Сначала мы хотели открыть дверь руками, но Марк понял, что она заперта изнутри, и побежал в гараж за ломом. Мы вставили его в щель и сорвали засов.

— А потом?

— Потом Марк попытался открыть дверь. Он никак не мог взять в толк, почему у него ничего не получается — засов-то мы сорвали. Мы снова сунули ломик в проем, надавили — и тогда… тогда мы увидели отца. Остальное вам уже известно.

Значит, дверь была заперта.

Значит, самоубийство.

Самоубийство ли?

Что же теперь делать? Не посылать же письмо Джону Диксону Карру![8]

Возле двери еще валялись щепки. Карелла медленно двинулся на первый этаж.

Кристину Скотт он застал в маленькой гостиной, окнами выходившей на реку Гарб. У этих людей какие-то ненастоящие имена, подумал Карелла. Они словно сбежались сюда из дурацкой салонной пьесы на английский манер. Все они какие-то выдуманные. Но старик и в самом деле покончил с собой. Тогда какого дьявола я трачу время, допрашивая их и дыша плесенью в кладовке без окон?

— Детектив Карелла? — осведомилась Кристина.

Деревья вдоль реки пылали ярко-красным и желтым. На их фоне женщина выглядела какой-то блеклой. Она была пепельной блондинкой, но возникало впечатление, будто ее волосы вовсе бесцветны. Голубые глаза бледного пастельного оттенка казались выгоревшими. На лице никакой косметики. Белое платье. На шее простое яшмовое ожерелье.

— Как вы себя чувствуете, миссис Скотт?

— Гораздо лучше, благодарю вас. — Она взглянула на пылающие деревья. — Это мое любимое место, вот здесь. Тут я встретила старика, когда Дэвид впервые привел меня в дом.

Кристина замолчала. Бледно-голубые глаза пристально смотрели на Кареллу.

— Зачем, по-вашему, он решил это сделать? — спросила она наконец.

— Не знаю, миссис Скотт, — сказал Карелла. — А где ваш муж?

— Дэвид у себя. Для него это тяжкий удар.

— А где его братья?

— Где-то тут. Дом у нас большой. Старик построил его для своей невесты. Дом обошелся ему в семьдесят пять тысяч, причем это было в конце прошлого века, когда доллар стоил куда дороже, чем теперь. Вы видели комнату для новобрачных наверху?

— Нет.

— Она роскошна. Дубовые панели, мрамор, в ванной золотые краны. И удивительные окна, из которых открывается прекрасный вид на реку. В нашем городе таких особняков раз-два и обчелся.

— Пожалуй, — согласился Карелла.

Кристина Скотт закинула ногу на ногу, и Карелла не оставил это без внимания. Неплохие ножки, промелькнуло у него в голове. Такие типичные для Америки. Стройные, прямые, ни намека на рахит. Полные икры, тонкие лодыжки. Туфли — пятьдесят семь с половиной долларов пара. Неужели ее муж укокошил старика?

— Не желаете ли выпить, детектив Карелла? Или у вас это запрещается?

— Во всяком случае, не одобряется, — ответил Карелла с улыбкой.

— Но изредка все-таки разрешается?

— Разве что изредка.

— Я позвоню Роджеру.

— Не стоит беспокоиться, миссис Скотт. Я хотел задать вам несколько вопросов.

Это, по-видимому, ее удивило. Она чуть вскинула брови, и тут Карелла заметил, что брови у нее черные. Он подумал, не крашеные ли у нее волосы, и решил, что, наверное, крашеные, потому что сочетание пепельных волос и черных бровей вряд ли можно считать естественным. Фальшивка, подумал он, эта самая миссис Кристина Скотт из английской пьесы.

— Что же вас интересует? — спросила она.

— То, что произошло вчера.

— Вчера?

— Да. Расскажите мне.

— Я пошла прогуляться, — сказала Кристина. — Люблю гулять у реки. Отличная погода, тепло, удивительные краски.

— И что же дальше?

— Я увидела, как из дома выбежал Марк и понесся в гараж. По выражению его лица я сразу поняла — что-то стряслось. Я тоже побежала к гаражу и у дверей столкнулась с Марком. В руках у него был ломик. Я спросила у Марка, что случилось.

— И что он ответил?

— Он сказал: «Отец заперся у себя в берлоге и не отвечает. Мы хотим выломать дверь». Вот и все.

— А что потом?

— Он побежал в дом, я за ним. Дэвид и Алан были наверху, у двери в отцовский кабинет. Он любил проводить там время, хотя внизу у него была большая и очень красивая комната.

— И часто он там бывал?

— Да. Это было его, так сказать, убежище. Там он держал свои любимые книги, пластинки. Да, самое настоящее убежище…

— Он имел обыкновение запирать дверь?

— Да.

— Он всегда запирался, когда бывал там?

— Насколько мне известно, всегда. Я много раз поднималась звать его обедать или еще зачем-нибудь, и дверь обычно была на запоре.

— Что произошло, когда вы поднялись наверх вместе с Марком?

— Алан сказал, что они пытались открыть дверь. Но поскольку она заперта изнутри, решили взломать ее.

— Алан был взволнован?

— Еще бы. Они стучали в дверь, кричали, шумели, но старик не отвечал. А вы бы не заволновались?

— Я? Конечно, конечно… Что потом?

— Они вставили ломик в щель между дверью и косяком и сорвали запор.

— И дальше?

— Марк попытался открыть дверь, но у него ничего не вышло. Тогда они потянули дверь изо всех сил на себя и… и увидели…

— Увидели, что старик повесился?

— Да. — Кристина вдруг перешла на шепот. — Да, именно так.

— Кто заметил это первым?

— Я. Просто я стояла чуть позади, когда они пытались открыть дверь, и в проеме… увидела фигуру, висевшую на веревке. Я поняла, что это отец, и закричала.

— Кто заметил после вас?

— Алан. Он вынул из кармана нож, просунул его в проем и перерезал веревку.

— После этого дверь открылась без помех?

— Да.

— Что потом?

— Они позвали Роджера и попросили его позвонить в полицию.

— Кто-то из вас трогал что-нибудь в комнате?

— Нет. Даже к отцу никто не прикоснулся.

— Вы хотите сказать, что никто не подошел к вашему тестю?

— Не совсем так. Они подошли, но никто из них до него не дотрагивался. Они сразу поняли, что он мертв. Дэвид решил, что его нельзя трогать.

— Почему?

— Потому что он умер.

— И что из этого?

— Он… Наверное, Дэвид понял, что приедет полиция и лучше будет ничего не трогать.

— И он сразу же решил, что его отец покончил с собой, так?

— Наверное… Пожалуй.

— Зачем же тогда он предупредил, чтобы никто не прикасался к покойнику?

— Понятия не имею, — сухо ответила Кристина.

Карелла откашлялся.

— Как вы считаете, миссис Скотт, сколько мог стоить ваш тесть?

— Что вы имеете в виду?

— Его собственность. Капиталы.

— Понятия не имею.

— Хотя бы ваши предположения, миссис Скотт, пусть в самых общих чертах. Вы, надеюсь, знали, что он человек весьма состоятельный?

— Разумеется.

— Но насколько именно, не подозревали?

— Нет.

— Известно ли вам, что ваш тесть оставил семьсот пятьдесят тысяч, которые должны быть поделены поровну между его сыновьями? Я не говорю о его фирме и прочих помещениях капитала. Об этом вы знали?

— Нет, я не… — Кристина вдруг осеклась. — На что вы намекаете, детектив Карелла?

— Намекаю? Я просто констатирую факт существования наследства. По-вашему, из этого что-то следует?

— Нет.

— Вы уверены?

— Черт побери, конечно, кое-что из этого следует. Скажем, кто-то мог умышленно… Вы ведь это имели в виду?

— Выводы делаете вы, миссис Скотт, не я.

— Идите к черту, мистер Карелла, — сказала Кристина Скотт.

Карелла неопределенно хмыкнул.

— Но вы совсем забыли об одной маленькой детали, — продолжала миссис Скотт.

— О какой же?

— Моего тестя обнаружили мертвым в комнате без окон, а дверь была заперта изнутри. Если так, вы должны согласиться, что ваши предположения…

— Ваши предположения, миссис Скотт.

— …разбиваются о непреложные факты. Или детективы всегда и во всем ищут грязь? Неужели к этому и сводится ваша работа, мистер Карелла, — непременно всех очернить?

— Моя работа — блюсти закон. И расследовать преступления.

— Но преступления не было. И закон никто не нарушал.

— Самоубийство — тоже своего рода преступление. Преступление против общества.

— Значит, вы признаете, что это самоубийство?

— Во всяком случае, что-то очень похожее. Однако мне известно немало случаев, когда самые, казалось бы, стопроцентные самоубийства на поверку оказывались грязными убийствами. Разве вы не хотите, чтобы я во всем как следует разобрался?

— Как вам будет угодно, лишь бы вы не заходили слишком далеко в своих предположениях. Надеюсь, вы хорошо запомнили то, что я вам сказала?

— Что именно?

— То, что его нашли мертвым в комнате без окон и что дверь была заперта изнутри. Не забывайте об этом, мистер Карелла.

— Миссис Скотт, — сказал Карелла, — если б я только мог об этом забыть!

Глава 8

Альф Мисколо лежал у двери мужской уборной.

Несколько мгновений назад пуля угодила ему в спину. Детективы в дежурной комнате словно впали в оцепенение — казалось, что выстрел лишил их способности двигаться и говорить. В комнате пахло порохом. Темный силуэт Вирджинии Додж зловеще проступал сквозь голубоватый дым, облик ее внезапно обрел угрожающие черты. Не успел Коттон Хоуз привстать со стула, как она бросилась к перегородке.

— Назад! — крикнула она.

— Там же раненый, — сказал Хоуз и двинулся к проходу.

— Назад — или следующая пуля твоя! — предупредила Вирджиния.

— А ну тебя к дьяволу, — буркнул Хоуз и подбежал к Мисколо, распростертому на полу.

Пуля вошла в спину Мисколо почти незаметно, как иголка входит в ткань. Но на выходе, чуть ниже ключицы, она проделала отверстие величиной с бейсбольный мяч. Рубашка была залита кровью. Мисколо лежал без сознания и тяжело дышал.

— Внесите его в комнату, — потребовала Вирджиния.

— Его нельзя трогать, — отозвался Хоуз. — Господи, разве не ясно, что он…

— Будь по-твоему, герой, — сказала Вирджиния. — Но тогда мы все взлетим на воздух.

Она резко повернулась к столу и направила револьвер на бутылку.

— Внеси его, Коттон, — сказал Бернс.

— Пит, если мы начнем его перетаскивать, он может…

— Черт побери! Я приказываю тебе. Выполняй!

Хоуз посмотрел на Бернса сузившимися глазами и ответил с плохо скрытой злобой:

— Слушаю, сэр.

Он наклонился, чтобы поудобнее ухватить лежавшего Мисколо. Тот всегда был тяжел, а теперь, без сознания, казался и вовсе не в подъем. Коттон Хоуз поднапрягся и оторвал его от пола, затем подставил колено и приподнял Мисколо повыше. Он почувствовал, как по руке побежало что-то теплое, — это была кровь. Шатаясь от тяжести, Хоуз протащил Мисколо через проход в перегородке, ведущий в дежурную комнату.

— Сюда, — распорядилась Вирджиния, — на пол! С глаз подальше. — Она обернулась к Бернсу. — Если кто-нибудь зайдет, вы скажете, что все в порядке. Случайный выстрел. Никто не пострадал.

— Нужно позвать врача, — сказал Хоуз. — Ему плохо.

— Обойдется.

— Но он же…

— Оттащи его туда, за шкаф, чтоб не видно было из коридора. Давай, рыжий, и рассуждай поменьше!

Хоуз перенес Мисколо за шкаф и осторожно положил его на пол. Не успел он выпрямиться, как в коридоре послышались шаги. Вирджиния села за стол, сумкой загородив револьвер и бутылку с нитроглицерином.

— Без фокусов, лейтенант! — прошипела она.

В коридоре появился сержант Дейв Мерчисон, дежуривший внизу у телефона. Дейву было за пятьдесят, и при его тучности ему было нелегко подниматься лишний раз по лестнице. На второй этаж, к детективам, он заходил нечасто. На сей раз сержант остановился у перегородки и заговорил не раньше того, как отдышался.

— Что тут у вас происходит? — спросил Дейв Мерчисон. — Я вроде бы слышал выстрел.

— Да, — неуверенно отозвался Бернс, — был выстрел, верно.

— А с чего бы…

— Да так, случайно получилось. Все в порядке, никто не пострадал.

— Господи, а я-то испугался, — с облегчением вздохнул Мерчисон. — Значит, все живы-здоровы?

— Да. Ты не беспокойся.

Мерчисон недоверчиво взглянул на лейтенанта, потом обвел глазами комнату, задержав взгляд сначала на Вирджинии Додж, а затем на Анжелике Гомес, которая сидела закинув ногу на ногу.

— Много гостей у вас сегодня, лейтенант, — заметил он.

— Да, можно сказать, полным-полно, Дейв.

Мерчисон по-прежнему глядел на Бернса недоверчиво. В конце концов пожал плечами и сказал:

— Ну, раз у вас все в порядке, я пошел. До скорого, Пит.

Он уже направился к выходу, когда Бернс бросил ему вдогонку:

— В темпе!

— Чего? — не понял Мерчисон.

Бернс слабо улыбнулся и не ответил.

— Ладно, я пошел, — сказал Мерчисон и, сохраняя удивленное выражение лица, двинулся по коридору. В комнате стояла тишина.

Они слышали, как Мерчисон тяжело спускался по металлическим ступенькам к себе на первый этаж.

— У нас есть индивидуальные пакеты? — спросил Хоуз, склонившись над Мисколо.

— Разве что на нашей свалке, — сказал Уиллис. — Если где и есть, то только там.

Он подошел к столу, стоявшему в углу комнаты. На столе валялись самые разные вещи — циркуляры из Главного управления, какие-то брошюры, объявления о розыске преступников, две пустые кобуры, коробка со скрепками, термос, ролик для снятия отпечатков пальцев, разрозненные кубики «скрэббла»[9] и множество других, столь же полезных предметов. Открыв один из ящиков стола, Уиллис нашел индивидуальный пакет и поспешил к Хоузу, который тем временем разрывал на Мисколо рубашку.

— Господи! — воскликнул Уиллис. — Из него кровища хлещет, как из борова.

— Стерва поганая! — сказал Хоуз так, чтобы Вирджиния его услышала, и очень осторожно наложил стерильную повязку на рану Мисколо.

— Что бы такое подложить ему под голову? — спросил он.

— Мою куртку, — предложил Уиллис, тут же снял с себя куртку, взбил ее наподобие подушки и с удивительной заботливостью подложил под голову Мисколо.

— Что тут у вас? — спросил подошедший к ним Бернс.

— Ничего хорошего, — сказал Хоуз. — Срочно нужен врач.

— Где же его взять, врача?

— Поговори с этой…

— Без толку. Она меня не послушает.

— Ради Христа, ты же здесь главный.

— Это я главный?

— А кто еще?

— Вирджиния Додж вбила клин между нами, и все раскололось, на куски разлетелось. Пока она тут сидит со своей бутылкой нитроглицерина, я ничего не могу поделать. Чего ты хочешь — чтобы она всех поубивала?

— Я хочу, чтобы к раненому пришел врач, — ответил Хоуз.

— Никаких врачей! — крикнула через комнату Вирджиния. — Это исключено. И не думайте об этом!

— Все ясно? — спросил Бернс у Хоуза.

— Ясней не бывает.

— Твое геройство никому не нужно, Коттон, — сказал Бернс. — Ты ведь здесь не один.

— При чем тут геройство? — возразил Хоуз. — Как только появится Стив, она запросто может всех нас взорвать. Но даже если она на это не решится, имеем ли мы право принести Стива в жертву, чтобы спасти наши собственные шкуры?

— Хватит там трепаться, — вмешалась Вирджиния. — Перейдите в этот конец комнаты, лейтенант. Коротыш сюда. А рыжий туда.

Детективы подчинились. Анжелика Гомес переводила взгляд с одного на другого, недоуменно улыбаясь. Затем она встала со стула и, покачивая бедрами, направилась туда, где расположилась Вирджиния Додж с револьвером и бутылкой. Хоуз следил за женщинами. Он по-прежнему злился на своего начальника и не терял надежды придумать, как бы вывести Вирджинию из игры. А еще он глазел на Анжелику, потому что из всех девиц, которых ему когда-либо приходилось встречать, эта пуэрториканка казалась самой сногсшибательной.

Откровенно говоря, он и сам не знал, что больше притягивало его внимание: ягодицы Анжелики или бутылка с нитроглицерином. Строя планы, как завладеть бутылкой, он одновременно прикидывал на глазок взрывную силу пуэрториканки, и чем больше думал об этом, тем труднее было ему оторвать от нее взгляд. В ее движениях сквозила поразительная грация. Тонкая лодыжка переходила в очаровательную икру. Круглое колено, восхитительный изгиб бедра. Плоский живот. Безукоризненная линия груди, нежная шея, точеный подбородок, аристократический нос. Любоваться ею можно было до бесконечности. На удивление естественное создание! Но в то же время, напомнил себе Хоуз, она перерезала человеку горло. Прелестное дитя!

— Эй, это правда бомба? — спрашивала между тем Анжелика.

— Сядь и не приставай ко мне, — хмуро отвечала Вирджиния.

— Что ты так взъерепенилась? Я задала обыкновенный вопрос.

— Да, в бутылке нитроглицерин.

— Хочешь взорвать?

— Если понадобится…

— А зачем?

— Да замолчи ты, Бога ради.

— И еще у тебя револьвер.

— Даже два, — поправила ее Вирджиния. — Второй в кармане пальто. И еще целый ящик револьверов вон там.

Она показала место, куда совсем недавно спрятала оружие Уиллиса.

— С тобой шутки плохи.

— Это точно.

— Слушай-ка! Отпусти меня.

— Еще чего!

— Тебе что, жалко? Ты же здесь начальница. Вот он говорит, что ты вбила клин и все у них раскололось. Так я пошла, ладно?

— Сиди где сидела.

— Почему это?

— Потому что ты выйдешь отсюда и сразу начнешь болтать. А если ты сболтнешь лишнее, все мои планы полетят к чертям.

— С кем мне тут разговаривать? Да я вообще уеду из этого города. Вернусь в Пуэрто-Рико. Сяду в самолет — и привет! Я зарезала человека — слыхала? Теперь эти гаденыши не оставят меня в покое. Как-нибудь утром я проснусь на том свете. Послушай, Кармен, отпусти меня.

— Исключено, — отрезала Вирджиния.

— Кармен, не будь…

— Я сказала — и не проси.

— А если я возьму и уйду — что тогда?

— Получишь пулю, как тот полицейский.

— Какая ты противная, — обиделась Анжелика и снова села на стул, закинув ногу на ногу. Поймала взгляд Хоуза, улыбнулась ему и тотчас одернула юбку.

Но Хоуз уже не смотрел на ее ноги. Ему в голову пришла идея. План. Из двух частей. И первую часть, — если план не окажется полным бредом, — следовало исполнить как раз там, где сидела пуэрториканка. План строился на использовании двух механических приспособлений, одно из которых, как полагал Хоуз, могло сработать мгновенно, а второе, напротив, было замедленного действия. План понравился Хоузу своей простотой, и теперь он как завороженный смотрел куда-то невидящими глазами, хотя со стороны могло показаться, что он пялится на ножки Анжелики, сидевшей рядом с приспособлением номер один. Понимая, что ничего из задуманного не выйдет, если он не отвлечет внимание Вирджинии Додж, Хоуз подошел к Анжелике и вынул из кармана рубашки пачку сигарет.

— Покурим? — предложил он.

Анжелика взяла сигарету.

— Muchas gracias[10], — сказала она. Взглянув в глаза Хоузу, который поднес к ее сигарете зажигалку, она осведомилась: — Нравятся мои ножки, а?

— Ножки неплохие, — сказал Хоуз.

— Просто шикарные, — уточнила Анжелика. — Такие не каждый день увидишь. Они muy bueno[11].

— Muy bueno, — согласился Хоуз.

— Хочешь увидеть кое-что еще? — продолжала девица.

Если зазвонит телефон, размышлял Хоуз, Вирджиния снимет трубку. Она и до этого прослушивала звонки и вряд ли удержится от соблазна узнать, кто звонит на сей раз — а вдруг Стив. И если она отвлечется на телефонный звонок, у меня появится время сделать то, что я задумал. Тогда я смогу… но об этом позже. Предположим, что она будет действовать инстинктивно, это свойственно тем, кто… Что-то слишком много у меня если бы да кабы. И все-таки это шанс. Ну, телефон, звони!

— Я задала вопрос, — напомнила Анжелика.

— Какой?

— Не хочешь ли ты увидеть кое-что еще.

— Это было бы замечательно, — сказал Хоуз.

Он не отрывал глаз от телефона. Обычно этот проклятый аппарат трезвонил каждые полминуты. Сообщали о разбойных нападениях и драках, о кражах, поножовщине и тысяче других правонарушений — мало ли что может произойти на территории восемьдесят седьмого участка. А сейчас, как назло, телефон молчит, как будто преступники решили именно сегодня взять выходной. Какие могут быть выходные, когда Стив вот-вот угодит в засаду, Мисколо валяется без сознания, в крови и с дыркой величиной с кулак, а эта стерва расселась с бутылкой нитроглицерина и пушкой калибра ноль тридцать восемь.

— Замечательно — не то слово, — уверила его Анжелика. — Видишь, какая у меня грудь.

— Вижу.

Ну, звони же, звони! Хоуз слышал, что говорила ему Анжелика, слова доходили до его сознания, но он ждал совсем другого — пронзительного телефонного звонка. Ему казалось, что вся притихшая комната ждет не дождется этого звонка.

— Без лифчика! — пояснила Анжелика. — Я не ношу лифчиков. Здорово, да?

— Здорово.

— Показать?

— Не обязательно. Я верю.

— Может, договоримся?

— О чем?

— Ты потолкуешь со своими, и я пойду. А потом мы увидимся.

Хоуз отрицательно покачал головой:

— Дохлый номер.

— Почему? Анжелика прелесть.

— Анжелика прелесть, — согласился Хоуз.

— Ну так что же?

— Анжелика — лучше не бывает. Но ты видишь эту дамочку с револьвером?

— Да.

— Так вот, она никого отсюда не выпустит. Даже красотку вроде тебя.

— Но как только она уйдет…

— Как бы она не осталась здесь навсегда… Но даже если она уйдет, я все равно не смогу отпустить тебя. Видишь, у той доски с объявлениями стоит человек? Он всеми нами командует. Если я тебя отпущу, он уволит меня или посадит в тюрьму. А может и пристрелить.

Анжелика мотнула головой.

— А ты рискни. Анжелика того стоит. Поверь мне.

— Охотно верю, — сказал Хоуз.

Ему нельзя отходить от Анжелики. Он должен быть именно здесь в тот момент, когда зазвонит телефон. Да зазвонит ли он вообще когда-нибудь? Хоуз чувствовал, что их беседа зашла в тупик, дальше пути не было. Чтобы выиграть время, он задал совсем другой вопрос:

— Как получилось, что ты стала проституткой, Анжелика?

— Я не проститутка, — возразила Анжелика. — Вот ей-Богу…

— Я говорю серьезно, — строго сказал Хоуз.

— Ну разве что изредка, — уступила она. — Только чтобы купить себе что-нибудь красивое. Я хорошо одета, да?

— О да!

— Послушай, приходи ко мне, не пожалеешь.

— Там, где ты скоро окажешься, свидания разрешают не часто.

— Что? — удивилась она, и в этот момент зазвонил телефон.

Хоуз вздрогнул. Он машинально двинулся было к стене, но вовремя вспомнил, что надо подождать, пока Вирджиния возьмет трубку. Он заметил, как Бернс протянул руку к аппарату и взял трубку только после того, как Вирджиния кивком головы позволила ему это сделать.

— Восемьдесят седьмой участок, лейтенант Бернс слушает.

— Так, так, теперь, значит, у них на телефоне дежурят большие шишки! — услышал Бернс в трубке.

Хоуз начал пятиться к стене. Он не смел поднять руку, так как Вирджиния Додж краем глаза глядела в его сторону. Потом она повернулась немного и оказалась к нему спиной. Хоуз тотчас же поднял руку.

— Кто это? — спросил Бернс.

— Сэм Гроссман из лаборатории. Кто еще, черт возьми, это может быть!

Терморегулятор кондиционера был прикреплен на стене. Хоуз улучил момент и поставил регулятор на максимум.

В тихий октябрьский денек прибор на стенке обещал в скором времени lогнать температуру в дежурной комнате до сорока градусов.

Глава 9

Сэм Гроссман был детективом, лейтенантом и очень дотошным человеком. Менее дотошный человек, будь он заведующим лабораторией криминалистики, отложил бы скорее всего звонок до утра. В конце концов, уже было без трех минут шесть, и Сэма ждали дома к ужину. Но Сэм Гроссман верил в борьбу с преступностью и уповал на криминалистику. Он был убежден, что одно без другого невозможно. Сэм никогда не упускал случая напомнить своим коллегам-полицейским, которые занимались оперативной работой, что детективы просто обязаны как можно чаще прибегать к помощи криминалистики.

— Судебный медэксперт осмотрел труп, Пит, — послышался его голос в телефонной трубке.

— Какой труп?

— Того старика, Джефферсона Скотта.

— А, понятно.

— Дело расследует Карелла? — спросил Гроссман.

— Да.

Бернс бросил взгляд на Вирджинию Додж. Услышав имя Кареллы, она выпрямилась на стуле. Теперь она внимательно прислушивалась к разговору.

— Карелла славный парень, — говорил Сэм Гроссман. — Он сейчас у Скоттов?

— Точно не знаю, — отвечал Бернс. — Может быть, там. А в чем дело?

— Если он там, неплохо было бы поскорей с ним связаться.

— Зачем, Сэм?

— Наш медэксперт констатировал смерть от удушья. Ты знаком с делом, Пит?

— Я читал отчет Кареллы.

— Ну так вот, старика нашли повешенным. Однако шейные позвонки не сломаны. Очень смахивает на самоубийство. Помнишь дело Эрнандеса? Там тоже все выглядело как самоубийство — повесился, мол, и все тут. А на самом деле Эрнандес погиб от передозировки героина.

— Помню.

— Тут, конечно, не совсем тот случай. Этот человек и впрямь умер от удушья.

— Тогда в чем загвоздка?

— Веревка тут ни при чем. Он не вешался.

— А что же с ним произошло?

— Мы обсудили это с медэкспертом, прикидывали так и этак. Похоже, Пит, мы разобрались, что тут к чему. На горле покойника есть синяки, которые указывают на то, что сначала он был задушен руками, а потом уже ему на шею накинули веревку. Найдены, конечно, следы и от веревки, но почти все синяки и кровоподтеки оставлены руками. Мы пытались собрать отпечатки пальцев, но у нас ничего не вышло. Далеко не всегда удается взять отпечатки пальцев с кожи…

— Значит, ты думаешь, что Скотта убили?

— Я в этом уверен, — ответил Сэм Гроссман. — Помимо прочего, мы проверили и веревку. Опять же все очень напоминает дело Эрнандеса. Состояние волокон указывает на то, что старик, вопреки предположениям, не спрыгнул со стула. Его подвесили. Это убийство, Пит. На этот счет не может быть никаких сомнений.

— М-да. Огромное спасибо, Сэм.

— Дело вот в чем, Пит, — продолжал Гроссман. — Если Карелла все еще там, в доме Скоттов, было бы неплохо связаться с ним.

— Не знаю, там ли он сейчас, — сказал Бернс.

— Я говорю — если он там. И если он действительно у Скоттов, то где-то рядом с ним убийца. Душитель. А я очень люблю Кареллу.

Дэвид Скотт сидел, уронив руки на колени. Его крупные, тяжелые руки были покрыты вьющимися золотистыми волосами — точь-в-точь такого же цвета, что и коротко стриженная шевелюра. Он сидел спиной к окну, выходящему на реку. Там, вдалеке, буксиры тянули баржи, оглашая вечерний воздух протяжными гудками.

Было десять минут седьмого.

Перед Дэвидом Скоттом расположился в кресле детектив Карелла.

— У вас случались споры со стариком? — спрашивал Карелла.

— А что?

— Мне хотелось бы знать.

— Кристина уже кое-что рассказала мне о вас и ваших догадках, мистер Карелла.

— О моих догадках?

— Да. У нас с женой нет друг от друга секретов. Она передала мне некоторые ваши соображения, которые вы взяли за основу, расследуя случившееся. Мне они кажутся совершенно неприемлемыми.

— Крайне огорчительно это слышать, мистер Скотт. А предположение о самоубийстве кажется вам более приемлемым?

— Именно это я и имел в виду, мистер Карелла. И еще я хотел бы кое-что вам напомнить: мы из рода Скоттов. Мы не какие-то жалкие иммигрантишки из лачуг на Калвер-авеню. Повторяю, мы — Скотты! И я не обязан сидеть и выслушивать ваши сомнительные обвинения. В конце концов, у нашей семьи есть неплохие адвокаты, которые могут поставить на место зарвавшихся детективов. Если вы не возражаете, я хотел бы прямо сейчас пригласить одного из адвокатов, чтобы с его помощью…

— Сядьте, мистер Скотт, — рявкнул Карелла.

— Что вы себе…

— Сядьте и перестаньте ломать комедию. Если вам так хочется пригласить одного из ваших великих адвокатов, вы сможете сделать это в занюханном восемьдесят седьмом участке, куда я намерен препроводить вас, вашу жену, ваших братьев и всех прочих, кто находился в доме в то время, когда ваш отец якобы совершил самоубийство.

— Вы не имеете права…

— Имею и непременно им воспользуюсь, если вы сейчас же не сядете.

— Но я…

— Сядьте!

Дэвид Скотт сел.

— Так-то лучше. Я не утверждаю, будто ваш отец не повесился. Самоубийцы далеко не всегда оставляют записки, и вполне вероятно, что ваш отец покончил с собой. И все-таки, насколько я могу судить по тому, что узнал от Роджера…

— Роджер — всего-навсего слуга, который…

— Роджер рассказал мне, что ваш отец был веселым, жизнерадостным человеком. В последние недели он не казался подавленным, да и вообще он не был склонен к депрессии. Ваш отец был весьма состоятельным человеком, возглавлял крупную корпорацию и имел деловые интересы по меньшей мере в шестнадцати штатах. Он овдовел двенадцать лет назад, и вряд ли можно предположить, что его самоубийство вызвано кончиной любимой супруги. Короче, глава вашей семьи не производил впечатления человека, который собирается расстаться с жизнью. Вот почему мне и хотелось узнать ваше мнение: с чего бы такой человек вдруг решился на самоубийство?

— Понятия не имею. У отца не было привычки слишком со мной откровенничать.

— Вы с ним не разговаривали?

— Почему же, разговаривал. Но только не на личные темы. Отец был очень сдержанным человеком. Не из Тех, у кого душа нараспашку.

— Как вы к нему относились?

— Любил его, очень любил. Господи, это же был мой отец!

— Что с позиции современной психиатрии может оказаться поводом для совсем противоположных чувств.

— Вот уже три года я хожу на прием к психоаналитику, мистер Карелла. Я знаком с современными теориями и могу утверждать, что ничего похожего на ненависть к отцу не испытывал. И поверьте, к его смерти не имею никакого отношения.

— Да, но вы с ним ссорились?

— Изредка. Между отцами и сыновьями случаются небольшие стычки.

— Вы бывали в его берлоге?

— Да.

— Вчера днем вы там были?

— Нет.

— Ни разу?

— Даже не подходил к ней. Пока не обнаружилось, что дверь заперта.

— Кто это обнаружил?

— Алан. Он пошел наверх позвать старика, но тот не отвечал. Алан попытался открыть дверь и понял, что она заперта. Тогда он позвал остальных.

— Почему он решил, что дверь заперта?

— Она не отворялась. Ни на дюйм. Как еще можно понять, что дверь заперта? Каждый из нас по очереди пытался ее открыть, но ничего не получалось. Потом мы попробовали открыть ее все вместе, и опять ничего не вышло. Тогда нам стало ясно, что дверь заперта изнутри. И если вы намекаете — я бы сказал, намекаете с деликатностью парового катка, — что дело тут нечисто, то чем вы объясните то обстоятельство, что дверь была заперта изнутри? Разве кто-нибудь мог убить отца, выбраться из комнаты и после этого задвинуть внутренний засов? Это совершенно невозможно.

— Почему вы так считаете?

— Потому что дверь плотно прилегает к косяку. Между ней и косяком практически нет зазора, мистер Карелла.

— Вы, кажется, неплохо вникли в детали…

— Только после того, как выяснилось, что отец мертв. Не скрою, у меня есть кое-какие подозрения, что его могли убить. Поймите меня правильно, речь идет не о членах нашей семьи, а о каком-то постороннем лице. Но затем я понял, что убийство исключено. Дверь нельзя запереть снаружи. Ее можно запереть только изнутри, а в комнате не было никого, кроме отца. Следовательно, версия убийства несостоятельна.

— Мистер Скотт, — спросил Карелла, — в просвет между дверью и косяком может пройти прочная веревка?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— А потому, что если накинуть веревочную петлю на выступ засова и затем дернуть снаружи за веревку и вогнать таким образом засов в скобу на косяке, то может возникнуть впечатление, будто дверь была заперта изнутри. Вытащить потом веревку большого труда не составит.

— С этой дверью такое невозможно. Опытный сыщик вроде вас мог бы это сразу заметить.

— Что именно заметить?

— В коридоре на втором этаже всегда сильные сквозняки из-за окна в конце коридора. Когда берлогу только переоборудовали в кабинет, в ней было не совсем уютно. И тогда отец укрепил дверь так, как будто она входная.

— То есть?

— На двери сделали металлическую окантовку, а на косяке — металлический желобок. Дверь после этого стала закрываться плотно, и никаких щелей не оставалось.

— Но все же не настолько плотно, чтобы между дверью и косяком не могла пройти веревка?

— Возможно, не настолько, но я не это имел в виду.

— А что?

— Дверь стало трудно закрывать. Ведь окантовку сделали позже, когда отец понял, что в комнате постоянно гуляет сквозняк. А засов поставили до этого.

— И что же?

— А то, что запереть дверь с окантовкой было не так-то легко. Приходилось крепко прижимать ее, наваливаясь всем телом, толкать не жалея сил, — а отец, учтите, весил немало. Только тогда удавалось задвинуть засов. Мне случалось бывать в комнате и видеть, как отец запирает дверь. Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, я понимаю. Если дверь запирается с такими усилиями, то невозможно вогнать засов в скобу снаружи с помощью веревки, — вы это хотите сказать?

— Давайте предположим, что я и впрямь ненавидел отца, хотя на самом деле это не соответствует действительности. Предположим также, что мне не терпелось заполучить свою долю его состояния, что опять-таки неправда. Предположим, наконец, что мы все желали его смерти, хотя и это сущая ерунда. Остается проблема запертой двери. Двери, закрытой на засов, который можно задвинуть, только приложив немалую силу. Его не задвинешь, потянув снаружи за веревку, мистер Карелла. Нет, дверь была заперта изнутри. И поскольку дело обстоит именно так, вам придется в конце концов признать, что есть одноединственное объяснение всему этому — мой отец покончил жизнь самоубийством.

Карелла тяжело вздохнул.

Магазины закрывались в шесть, и Тедди Карелла медленно шла по улице, размышляя, не выпить ли чашечку кофе. Если да, то как бы не перебить себе аппетит, ведь Стив обещал закатить пир горой. Они договорились встретиться в участке в семь, и Тедди вовсе не хотела испортить себе вечер только потому, что ей захотелось выпить чашку кофе.

Кроме того, стояла прекрасная погода, в октябре такая бывает нечасто.

Октябрь — мой любимый месяц, размышляла она, даже когда на дворе холод и дождь. Именно в октябре природа устраивает подлинное пиршество для глаз. Да, для моих ненасытных глаз! Правда, тут я не совсем объективна. Я забываю о звуках. Я предпочитаю безмолвие, и если я не права, судите меня.

Интересно, как я буду выглядеть в платье для беременных?

Наверное, ужасно.

Я жутко располнею.

Не разлюбит ли меня Стив?

Конечно нет, что за глупости! Разлюбить женщину только из-за того, что она раздастся, как воздушный шар, и потеряет талию, у нее разбухнут и обвиснут груди, а зад станет необъятным…

Господи, он же возненавидит меня!

Нет, Стив будет меня любить. Любовь прекрасна, она побеждает все. Я буду любить его по-прежнему, если он вдруг растолстеет и станет весить три тонны.

Да, я буду любить его, даже если он будет весить пять тонн. Но ему так нравится моя фигура, и кто знает… Нет, рисковать нельзя. Лучше я сяду на диету и буду следить за своим весом. И еще зайду к лейтенанту Бернсу и попрошу его не допускать женатых детективов к расследованию дел, в которых замешаны красивые вдовушки.

Значит, решено: никакого кофе. В кофе, возможно, мало калорий, но не в сахаре! Нет, кофе отменяется. Лучше я немного прогуляюсь и поглазею на витрины. Прогулка полезна для фигуры.

А может, пойти в участок прямо сейчас?

Вдруг Стив вернется пораньше? То-то он обрадуется. Не устроить ли ему сюрприз? Пожалуй, так и поступим! Отправлюсь-ка я в участок и подожду его там. Очень неплохая идея. Представляю, как он войдет в дежурную комнату и увидит, кто там его ждет…

По улице, низко опустив голову, брел человек.

Погода была чудесной, веял легчайший ветерок, осыпая прохожих нежными поцелуями, но человек брел, не поднимая головы, потому что чувствовал себя чужим в этом городе. Он не только опустил голову, но еще и втянул ее в плечи, словно черепаха, почуявшая опасность.

Человек был хорошо одет: твидовый костюм, белая рубашка с голубым галстуком и золотой заколкой, черные туфли и синие носки. Он знал, что выглядит вполне прилично — ничуть не хуже других прохожих, — и все же не мог избавиться от гнетущего ощущения, будто все окружающие смотрят на него с усмешкой. Он не смел расправить плечи, поднять голову, почувствовать себя полноправной личностью — большой город мешал ему это сделать.

Город внушал ему чувство собственной призрачности, нереальности его бытия. Он брел по улице, низко опустив голову и сунув руки в карманы.

Поскольку он шел глядя себе под ноги, то заметил на тротуаре голубой листок. Ему некуда было спешить в этом враждебном городе, то и дело напоминавшем ему о ничтожности его жизни, и поэтому человек подобрал листок и уставился на него с любопытством.

Голубой листок оказался стандартным бланком отчета сотрудника следственного отдела 87-го участка, на котором Майер Майер напечатал первый экземпляр своего послания. Второго и третьего экземпляра поблизости видно не было. Подобрав голубой листок и пробежав текст глазами, человек медленно направился к огромному мусорному баку, стоявшему на углу возле фонаря. На баке виднелась надпись: «Нашему городу — чистые улицы».

Человек смял послание Майера Майера и швырнул его в мусорный бак. Затем снова сунул руки в карманы, вобрал голову в плечи и продолжил свой путь по улицам большого и враждебного города.

Человека звали Хуан Альверра, он приехал сюда из Пуэрто-Рико три месяца назад. Никто из местных жителей не позаботился о том, чтобы Хуан Альверра выучил английский — тот самый язык, на котором Майер Майер написал свое послание.

Хуан Альверра умел читать и писать только по-испански.

Глава 10

Коттон Хоуз аккуратно закрыл сначала одно, затем другое окно. В воздухе постепенно разливалась чернильная темнота, она просачивалась внутрь через решетки на окнах восемьдесят седьмого участка. Шесть верхних шаров-плафонов, подсоединенных к общему выключателю возле вешалки, слабо сопротивлялись наступлению темноты. В дежурной комнате стояло напряженное молчание. Надвигалась беда.

Анжелика Гомес сидела, закинув ногу на ногу и выставив на всеобщее обозрение туфли на высоком каблуке. На спинке стула висело ее пальто. Низкий вырез крестьянской блузки подчеркивал великолепие форм. Анжелика о чем-то сосредоточенно размышляла, возможно, о Касиме — человеке, на которого она набросилась с бритвой, или о его мстительных дружках. А может быть, она думала о карающей деснице Закона или о веселом острове в Карибском море, где всегда светит яркое солнце, где она с утра пораньше выходила на уборку сахарного тростника, а вечерами пила ром и слушала, как в бархатных потемках звенят гитары.

Рядом с ней за столом сидела Вирджиния Додж в торжественно-мрачном облачении — черное платье, черное пальто, черные туфли и черная сумка. В руке она сжимала иссиня-черную рукоятку револьвера. Перед ней стояла бутылка, в которой маслянисто поблескивала бесцветная жидкость страшной убойной силы. Пальцы левой руки нервно выбивали дробь по крышке стола. Ее темнокарие, почти черные глаза метались по комнате — дикие птицы, ищущие, где бы присесть. Снова и снова она устремляла взгляд в пустое пространство коридора за перегородкой, откуда рано или поздно должен был появиться Стив Карелла, тот человек, который посадил ее мужа в тюрьму.

За ее спиной, на полу, возле зеленого несгораемого шкафа, лежал служащий полицейской канцелярии Альф Мисколо. Он так и не пришел в сознание. Хватая ртом воздух, с раскаленной головой и огнем в груди, он не понимал, что умирает. Он вообще ничего не понимал. Блуждая в черной пустоте, он снова видел себя мальчишкой. Ему казалось, что сейчас святки и он несет какие-то бумажные свертки, чтобы бросить их в костер, ярко пылающий посреди улицы. Ему было хорошо.

Коттону Хоузу хотелось понять, действительно ли в комнате стало жарче.

Трудно было ответить наверняка. Хоуз обливался потом, но он был крупным мужчиной и всегда потел, когда обстановка накалялась. Раньше, когда он работал в тридцатом участке, он потел гораздо реже. То был фешенебельный район, и Хоуз не обрадовался, когда его перевели в восемьдесят седьмой. Случилось это в июне, а сейчас был октябрь. За четыре тяжких месяца он неплохо сработался со здешними детективами, стал тут своим и теперь не мог отделаться от чувства тревоги, понимая, какой опасности подвергается жизнь одного из них, человека по имени Стив Карелла.

Возможно, лейтенант был прав. Не разобравшись в намерениях Бернса, Хоуз полагал, что тот с легкостью готов пожертвовать Кареллой ради спасения остальных сотрудников восемьдесят седьмого участка, и в этом, наверное, был свой резон. Бернс считает вполне моральным и вполне логичным позволить Карелле оказаться один на один с револьвером калибра ноль тридцать восемь. Да только Хоуз считает иначе.

87-й был необычным участком, и команда там работала необычная. Хоуз воспринял перевод болезненно — он не ожидал ничего хорошего ни от обитателей трущоб, ни от здешних детективов, которых он зачислил скопом в разряд неисправимых циников еще до того, как с ними познакомился. Довольно быстро он понял, что сильно заблуждался.

И еще он понял, что в трущобах живут самые обыкновенные люди, которые получают удовольствие от того же, что и Хоуз, и страдают от лишений, о которых он, Хоуз, не имел представления. Они хотели любви, мечтали об уважении, и стены их жилищ ничуть не походили на ограду зверинца. На этот счет Хоуза неплохо просветили его новые коллеги, каждого из которых он успел повидать в работе. Он убедился, что сыщики 87-го участка не смотрят на мир через розовые очки и не заблуждаются насчет того, что такое преступный мир. Любой из них мог в мгновение ока сбить с ног жулика, если тот делал резкое движение, не испытывая при этом угрызений совести. Преступник — это преступник, и никто из сотрудников 87-го участка не был склонен проявлять излишнюю щепетильность.

Но Хоуз с удивлением узнал, что парни из 87-го неуклонно придерживаются одного принципа, который ничуть не мешал им стоять на страже закона; принцип этот именовался справедливостью. Соблюдая его, они в зависимости от обстоятельств проявляли то жесткость, то снисходительность. Они и не думали отождествлять с преступниками всех без разбору обитателей многоэтажек. Вор — это вор, но человек — это прежде всего человек. Таково первое правило справедливости. Хоуз быстро понял, до чего непросто соблюдать это правило, когда изо дня в день встречаешься лицом к лицу с насилием и безвременной смертью.

И вот теперь в дежурной комнате следственного отдела, где справедливость была неписаным законом, возникла ситуация, в которой не было и намека на справедливость, лишенная смысла и логики, — но при всей своей вопиющей абсурдности она существовала, и с этим ничего нельзя было поделать.

В действиях Вирджинии Додж при желании можно было обнаружить некую первобытную справедливость. Око за око, зуб за зуб. Разве не так сказано в Библии? Отец Коттона Хоуза был очень набожным человеком, убежденным, что Коттон Мэзер — величайший из пуританских проповедников. Он и сына-то назвал в честь этого провинциального богоискателя, который с упоением охотился за ведьмами. При этом Джеремия Хоуз не находил в Салемских судилищах над ведьмами ничего из ряда вон выходящего и полагал, что причиной их было сведение личных счетов в городке, одержимом страхами. Он самым решительным образом защищал Коттона Мэзера от упреков в разжигании страстей.

А теперь Вирджиния Додж устроила свою личную охоту на ведьм. Она горела жаждой мести. Стив Карелла нанес ей тяжкую обиду, отправив ее мужа в тюрьму, где тот и скончался. Кто знает — может быть, преподобный Паррис в 1692 году тоже считал, что горожане Салема нанесли ему тяжкую обиду, когда похитили запас дров, которых, по его расчетам, хватило бы ему на всю зиму. Возможно, преподобный Паррис, сам того не сознавая, разжигал пламя ненависти горожан к колдуньям, дабы отмстить обитателям города за похищенные дрова. Но в поведении Вирджинии Додж никаких подсознательных мотивов не замечалось. Она пришла сюда убивать, пришла, чтобы утолить жажду мести.

Тогда, в 1692 году, в городе Салеме нашлись здравомыслящие люди. И теперь в дежурной комнате следственного отдела также были поборники здравого смысла. Однако следует помнить, что тогда люди, лишенные предрассудков, не воспрепятствовали казням изобличенных в колдовстве. Неужели и теперь разумные люди не помешают Вирджинии отправить на тот свет Стива Кареллу?

Стало жарче в комнате или нет? Вопрос этот не давал Хоузу покоя.

Окинув взглядом комнату, он заметил, что Хэл Уиллис ослабил узел галстука. Хоуз молил Бога, чтобы никому не пришло в голову пожаловаться на жару, если все пойдет так, как задумано. И уж тем более — чтобы никто не вздумал вернуть ручку терморегулятора в нормальное положение.

Прислонившись к стене между доской объявлений и вешалкой, лейтенант Бернс наблюдал за Коттоном Хоузом.

Из всех, кто находился в дежурной комнате, только он обратил внимание на манипуляции Хоуза с терморегулятором. Разговаривая по телефону с Сэмом Гроссманом, он заметил краем глаза, как Хоуз быстро подошел к терморегулятору и повернул ручку. Когда же Хоуз закрыл оба окна, Бернс понял, что его подчиненный что-то задумал. Между двумя его поступками прослеживалась какая-то связь, только неясно, какая именно.

Бернс пытался понять замысел Хоуза.

Бернс также пытался понять, кто или что помешает Хоузу его осуществить.

Он был уверен, что никто, кроме него, не обратил внимания на манипуляции Хоуза. На что Хоуз рассчитывал? На то, что температура в комнате поднимется. И кто же первым пожалуется на жару? Да кто угодно! Берт Клинг, например, уже снял пиджак и вытирал платком лоб. Хэл Уиллис ослабил узел галстука. Анжелика Гомес слегка подтянула юбку, словно сидела на лавочке в парке и надеялась немного освежиться на ветерке. Кто из них скажет первым: «Ну и жарища!»?

Понять бы только, для чего Хоузу понадобилось переключать терморегулятор.

Бернс догадывался, что Хоуз неправильно истолковал его слова. Он чувствовал себя примерно так, как человек, из-за случайной реплики несправедливо обвиненный в расизме. Хоуз не работал в 87-м участке, когда был убит Эрнандес. Хоуз не знал, что Карелла рисковал жизнью из-за сына Бернса и чуть было не отправился на тот свет. Он не знал, какие узы связывают Бернса с Кареллой, и не догадывался даже, что Бернс вызвал бы на себя и артиллерийский огонь, если бы это только помогло Карелле.

Бернса мучила и другая проблема. Он был не просто одним из полицейских, он был начальником. Подобно военачальнику во время сражения, он не имел права пренебрегать жизнью многих людей во имя спасения одного человека. Если бы у Вирджинии Додж был только револьвер, Бернс без колебаний пожертвовал бы собой. Но как быть с нитроглицерином?

Если она выстрелит в бутылку, все, кто здесь находятся, погибнут. Бернс был очень многим обязан Карелле, но он отвечал в равной мере за всех своих подчиненных. Вправе ли он затевать азартную игру? Нет, слишком уж велика ставка.

Он очень надеялся, что Хоуз не замыслил какую-нибудь глупость.

Впрочем, подумал он, всякий замысел скорее всего окажется глупым, когда на столе стоит бутылка с нитроглицерином.

Берт Клинг начал покрываться испариной.

Он уже собрался было открыть окно, но вдруг кое-что вспомнил.

Он вспомнил, что Коттон Хоуз специально ходил закрывать окна.

А кроме того, Коттон еще и…

Температура в помещении устанавливается терморегулятором. Кто-то повернул ручку и прибавил температуру. Это сделал Коттон.

Неужели у Коттона появился какой-то план?

Может, да, а может, и нет. Так или иначе, Берт Клинг решил, что он скорее растает и превратится в лужицу на полу, чем откроет окно. Обливаясь потом, он погрузился в ожидание.

Хэл Уиллис уже раскрыл рот, чтобы пожаловаться на жуткую жару в комнате, когда заметил, что рубашка на Берте Клинге потемнела от пота. На мгновение их взгляды встретились. Клинг провел рукой по лбу, встряхнул ладонью, и капли пота упали на пол.

И вдруг Хэлу Уиллису все стало ясно без слов. То, что в комнате поднялась температура, вовсе не случайно. Так надо.

Он снова посмотрел на Берта Клинга, но на сей раз никакой информации не получил.

Нижнее белье липло к телу. Уиллис заерзал на стуле, пытаясь устроиться поудобнее.

Майер Майер смахнул бусинки пота с верхней губы.

Адская жарища, думал он. Интересно, нашел кто-нибудь мои бумажки или нет?

Почему никто не разберется с чертовым терморегулятором? Майер бросил взгляд на прибор. Неподалеку, прислонясь к стене, стоял Коттон Хоуз и неотрывно следил за Вирджинией Додж. У него был такой серьезный вид, будто он стоял на посту, охраняя неведомо что. Что же, черт побери, он охранял?

Эй, Коттон, вертелось у него в голове. Протяни же руку и покрути регулятор!

Слова эти готовы были сорваться у него с языка.

Затем он снова подумал: неужели никто не нашел его послания?

Размышляя об этом, Майер Майер вдруг совершенно забыл о жаре. И, что совсем уж удивительно для человека, который последний раз был в синагоге лет двадцать назад, стал про себя молиться по-еврейски.

Анжелика Гомес вытянула ноги и закрыла глаза.

В комнате было так жарко, что она без труда вообразила, будто загорает на летнем солнце в горах. Когда она жила в Пуэрто-Рико, то любила уходить в горы по древним, как сами камни, тропам, петляющим в лесных зарослях. Она находила укромную лощину, заросшую папоротниками, сбрасывала с себя платье и, примостившись на ровном камне, подставляла себя поцелуям солнца.

Анжелика вдруг подумала о том, что на улицах этого города не бывает солнца.

Она пребывала в ленивой истоме и, не раскрывая глаз, наслаждалась приятно обволакивающим теплом. Воспоминания несли ее к родному острову, она блаженствовала и только об одном молила Бога — чтобы никто не вздумал открыть окно.

Зазвонил телефон.

Со своего командирского пульта взмокшая Вирджиния Додж молча кивнула Клингу, разрешая ему снять трубку, взяла свою, еще раз кивнула, и он заговорил:

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Клинг.

— Привет! Карелла у вас?

— Нет. Кто его спрашивает?

— Ачисон из лаборатории. А где Карелла?

— Работает. Что-нибудь ему передать?

— Пожалуй. Как ваше имя, не разобрал?

— Детектив Клинг.

— Кажется, мы не знакомы.

— Какая разница? — спросил Клинг.

— Всегда полезно знать, с кем имеешь дело. Я насчет этого Скотта.

— И что же?

— Сэм Гроссман попросил меня разобраться с фотографиями. Со снимками дверного косяка.

— Угу.

— Вы что-нибудь смыслите в дверных косяках?

— Карелла мне что-то говорил об этом. Скажите, что там у вас, и я ему передам.

— К чему такая спешка? Вы не любите приятную беседу?

— Просто обожаю. Только в данный момент мы несколько заняты.

— А я страсть как люблю перемолвиться с кем-нибудь словечком, — признался Ачисон. — Все не так скучно. А то возишься день-деньской с пробирками, фотоснимками и лампами дневного света. Попробуйте с утра до вечера исследовать одежду, которая воняет кровью, гноем и мочой. Тогда вы не станете пренебрегать дружеской беседой. Жуткая работа.

— У меня просто сердце кровью обливается, — отозвался Клинг. — Так что там с косяком?

— Мне уже давно пора быть дома. А я вместо этого увеличиваю фотоснимки, чтобы помочь вам, негодяям. И что я слышу вместо благодарности?

— Могу послать вам свои подштанники, а вы проверьте, есть ли на них метки для прачечной, — сказал Клинг.

— Очень остроумно. Только посылайте нестираные. Мы не привыкли к белью из прачечной. Нам нужно, чтобы оно воняло, да покрепче.

— Это я уже понял…

— Так как, вы говорите, вас зовут?

— Берт Клинг.

— Вы большой юморист, верно, Клинг?

— Клинг и Коэн, слыхали о таком дуэте?

— Нет, — сухо сказал Ачисон.

— Изображаем пенье птиц, танцуем и шутим напропалую. Представляем сценки — ирландские свадьбы и бар-мицвы. Неужели вы никогда не слыхали о Клинге и Коэне?

— Никогда. Это еще одна ваша шутка?

— Стараюсь поддерживать разговор. Вы же этого, кажется, хотели?

— Вы слишком любезны. Но кто знает, вдруг вы придете к нам и попросите об одолжении. А я вместо этого швырну в вас подштанниками.

— Так что там с косяком?

— Не уверен, что должен вам об этом докладывать. Поломайте-ка над этим голову сами.

— Ну что ж, держите ваш секрет при себе.

— А потом Сэм оторвет мне голову. Он просто без ума от Кареллы. Отзывается о нем как о любимом племяннике.

— Нет, — поправил его Клинг, — Стив его отец. Между ними очень сложные отношения. Эдипов комплекс.

После долгого молчания Ачисон наконец процедил:

— Надеюсь, у Коэна с юмором получше, чем у Клинга. Значит, вы все-таки хотите, чтобы я сообщил вам результаты?

— Жду не дождусь.

— Хорошо. Я увеличил снимки и внимательно их изучил. На внутренней стороне двери, там, где крепилась скоба, есть царапины. Если верить сыновьям, они взломали дверь ломом, и скоба повисла на одном шурупе.

— Понятно…

— Так вот, складывается впечатление, что кто-то воспользовался стамеской или отверткой, чтобы сковырнуть скобу изнутри.

— Что это значит?

— А то, что на самом деле ломиком работали не так, как сказали сыновья. Есть все основания полагать, что запор был сбит человеком, находившимся в комнате. Все дерево вокруг в отметинах. Этот тип, похоже, сильно спешил.

— Вы хотите сказать, что дверь не запирали изнутри?

— Вот именно.

— Так почему они не могли ее открыть?

— Хороший вопрос, мистер Клинг! И в самом деле, почему три здоровых мужика не сумели открыть незапертую дверь? Мы сначала подумали, что ее держала тяжесть тела повешенного. Но и в этом случае трем сильным мужчинам не составило бы труда отворить ее. Кроме того, они просто могли перерезать веревку. Похоже, все обстоит гораздо сложнее.

— Как именно?

— Знаете, что я вам посоветую?

— Что?

— Спросите у Коэна, — сказал Ачисон и положил трубку.

Клинг тоже положил трубку. То же сделала Вирджиния.

— Вы можете как-то связаться с Кареллой? — спросила она.

— Я не знаю, где он сейчас, — солгал Бернс.

— Разве ему не нужна информация, которую только что передали?

— Нужна.

— Почему же вы ему не перезвоните?

— Потому что мы не знаем, где он находится.

— Разве он не в доме Скотта, где произошло это самое убийство?

— Он собирался быть там. Но если он допрашивает подозреваемых, то может оказаться где угодно.

— Почему бы вам не позвонить в дом Скотта?

— Зачем?

— Затем, что, если он там, вы прикажете ему немедленно возвращаться в участок. Здесь адская жарища, и мне надоело ждать.

— Думаю, его там нет, — быстро сказал Бернс. — Кроме того, если я ни с того ни с сего прикажу ему возвращаться, он может заподозрить неладное.

— С чего бы это?

— А с того, что нет ничего важнее, чем дело об убийстве, которое тебе поручено расследовать.

На первом этаже за столом, который походил на стол судьи, этакий алтарь правосудия, под табличкой, призывающей посетителя остановиться и сообщить, по какому делу он пришел, сидел Дейв Мерчисон, и смотрел через открытую дверь на улицу.

Стоял прекрасный вечер, и ему хотелось знать, что поделывают сейчас мирные граждане. Гуляют по парку со своими возлюбленными? Распахнув окна, чтобы не умереть от жары, занимаются любовью? Играют в бинго, маджонг или в бутылочку?

Во всяком случае, они не сидят за столом в полицейском участке, отвечая на бесконечные телефонные звонки.

Но что, черт побери, имел в виду лейтенант, сказав: «В темпе»?

Мерчисон попытался восстановить в памяти их разговор. Он пошел наверх разобраться, что там за грохот. Лейтенант сказал, что все в порядке, просто случайно выстрелил пистолет, а он ответил, мол, если так, то и слава Богу, и тогда лейтенант сказал, что беспокоиться не из-за чего, и дальше начиналось самое важное. Тут-то и надо разобраться. Значит, он сказал Бернсу: «Ну, раз у вас все в порядке, я пошел. До скорого, Пит».

А Бернс ответил: «В темпе!»

Это был странный ответ, потому что на полицейском жаргоне «В темпе!» означало: «Немедленно доложить».

Но кому и что он мог немедленно доложить, если и так стоял перед лейтенантом?

Само собой, Дейв на это только хмыкнул.

А лейтенант ничего не объяснил, только стоял с какой-то странной улыбкой на лице.

«В темпе!»

Немедленно доложить!

Что имел в виду лейтенант? Или он просто валял дурака?

Но если он не валял дурака, то зачем произнес эти слова? О чем и кому доложить?

О том, что был выстрел?

Но лейтенант сказал, что это был случайный выстрел, что все наверху целы и невредимы. Неужели он хотел, чтобы я доложил о выстреле?

Нет, это полная чепуха. Шальной выстрел вряд ли прибавил бы лейтенанту авторитета в глазах начальства. Да и зачем ему надо, чтобы о выстреле узнал кто-то еще?

Силы небесные, подумал Мерчисон, что-то я слишком серьезно стал ко всему относиться. Лейтенант просто пошутил, а я пытаюсь найти в его шутке великий смысл. Мне следовало бы стать сыщиком и работать там, на втором этаже. Если бы я был сыщиком, то провел бы расследование: что скрывается за шуткой лейтенанта? Ох, это бабье лето! Мне бы сейчас в Ирландию — миловаться с тамошними красотками…

На пульте загорелся зеленый огонек — кто-то из патрульных выходил на связь. Дейв Мерчисон включил рацию и сказал:

— Восемьдесят седьмой, сержант Мерчисон. А, привет, Лысый. Да. Отлично. Рад слышать. Продолжай в том же духе.

На западном фронте без перемен, произнес про себя Мерчисон и выключил связь.

Внезапно Вирджиния Додж встала из-за стола.

— Все сюда, — скомандовала она. — На эту сторону комнаты. Быстро. И вы, лейтенант, отойдите от вешалки.

Анжелика зашевелилась, встала, поправила юбку на бедрах и подошла к зарешеченному окну. Хоуз покинул свой пост у терморегулятора. Бернс отошел от вешалки. Все направились к окнам.

— Бутылку я по-прежнему держу под прицелом, — напомнила Вирджиния. — Так что без глупостей.

Отлично, подумал Хоуз. Она не только думает о жаре, она забеспокоилась насчет бутылки. Господи, неужели сработает? Неужели первая часть удалась?

Надеюсь, что так.

Вирджиния стала пятиться по направлению к вешалке. Быстро скинула пальто с левого плеча, направив револьвер, зажатый в правой руке, на бутылку с нитроглицерином. Затем взяла револьвер в левую руку, скинула пальто с правого плеча и, не оборачиваясь, повесила на крючок вешалки.

— Здесь адская жарища, — сообщила она полицейским. — Неужели никто из вас не может отрегулировать температуру?

Хоуз не мог сдержать улыбки. Он бросил взгляд в угол комнаты, где на вешалке рядом с плащом и шляпой Уиллиса висело черное пальто Вирджинии.

В левом кармане ее черного пальто лежал револьвер, который она забрала из кабинета лейтенанта Бернса.

Глава 11

Поразительно, думал Хоуз, как все просто получается. Если бы все и у всех складывалось так же удачно, как первая часть его плана, то на земле давно был бы рай. Но легкость, с которой Вирджиния рассталась со своим пальто, а стало быть, и с револьвером, вызвала у него подозрение. Он не считал себя суеверным, но когда все получается слишком уж удачно, невольно закрадываются сомнения — вдруг легкий успех в начале предвещает плохой конец?

Хоуз забеспокоился. Не мешает еще разок прокрутить свой план в голове.

Револьвер находился именно там, где ему полагалось быть, а именно — в кармане пальто на вешалке, рядом с доской объявлений. Неподалеку, между полкой и доской объявлений, возле перегородки — выключатель, один на все лампы верхнего света. Хоуз подходит к доске объявлений, делает вид, будто переписывает какие-то сведения о розыске преступников, и, как только представляется удобный случай, — выключает свет и достает из кармана пальто револьвер Бернса. Он не станет сразу пускать оружие в ход; дуэль на значительном расстоянии, да еще в присутствии бутылки с нитроглицерином, вовсе ни к чему. Он выстрелит, когда убедится в том, что не рискует поднять участок на воздух.

Хоуз не представлял себе, как такой превосходный план может не сработать. Один-единственный щелчок выключателя, и комната погрузится во мрак. Чтобы завладеть револьвером, ему понадобится не более грех секунд. Затем он спрячет его и снова включит свет.

А вдруг Вирджиния Додж за эти три секунды успеет выстрелить в бутылку с нитроглицерином?

Вряд ли.

Но даже если она выстрелит, то в полной темноте скорее всего промахнется.

Риск, впрочем, все равно огромный, сказал он себе. Ей вовсе не обязательно стрелять. Достаточно смахнуть бутылку на пол — и здравствуй, вечность!

Но Хоуз рассчитывал на кое-что иное — на естественную реакцию человека, внезапно оказавшегося в потемках.

Вирджиния, пожалуй, решит, что произошла какая-то авария. В таком случае она не станет стрелять и не станет скидывать бутылку на пол. Она захочет понять, что произошло. А к тому времени свет зажжется опять, и он, Хоуз, придумает какое-то объяснение — скажет, например, что задел выключатель случайно.

Но, конечно, надо сделать так, чтобы это выглядело правдоподобно.

Только стоит ли особенно хитрить с объяснением? Если свет тотчас зажжется и Вирджиния увидит, что все осталось без изменений, она, наверное, примет любое объяснение. А вдруг она вспомнит о револьвере в кармане пальто? Ну что ж, тогда придется выкладывать карты на стол. Взрывчатка взрывчаткой, но у обеих сторон будет по револьверу.

И снова Хоуз стал раскладывать все по полочкам. Сначала подойти к доске объявлений и заняться переписыванием, потом щелкнуть выключателем, схватить револьвер…

Минуточку!

В конце коридора, у металлических ступеней лестницы, есть еще один выключатель. Он включает свет сразу и в коридоре,и в дежурной комнате, чтобы тому, кто поднялся на второй этаж, не пришлось брести в потемках через весь коридор. Не надо ли для надежности сделать что-то и со вторым выключателем? Нет, пожалуй, не надо. Скорее всего, выключатели работают независимо один от другого. Так или иначе, да наступит тьма!

Вирджиния Додж однажды пустила в ход оружие, и вряд ли она испугается сделать это во второй раз.

Ладно, подумал он, хватит рассуждать. Пора действовать.

Он шел через комнату, когда его окликнули:

— Эй!

Хоуз остановился. Анжелика Гомес поймала его за руку.

— У тебя нет cigarrillo[12]?

— Есть, — ответил Хоуз. Он вынул пачку и вытряс сигарету. Анжелика сунула ее в рот, и сигарета приклеилась к нижней пухлой губе. Девушка застыла в ожидании. Хоуз чиркнул спичкой и поднес ее к сигарете.

— Muchas gracias, — поблагодарила Анжелика. — У тебя хорошие манеры. Это приятно.

— Стараюсь, — сказал Хоуз и уже двинулся было дальше, но Анжелика снова ухватила его за рукав.

— Хочешь, скажу одну вещь?

— Какую?

— Ненавижу этот город. Знаешь почему?

— Почему?

— Тут у людей плохие манеры. Честно.

— Да, в жизни бывает всякое, — нетерпеливо сказал Хоуз.

Он не успел сделать и шага, как Анжелика спросила:

— Куда торопишься?

Вирджиния Додж подозрительно покосилась в его сторону.

— Никуда я не тороплюсь, — возразил Хоуз. Спиной он чувствовал на себе взгляд Вирджинии. Ее глаза, как сверла, вонзились ему в позвоночник.

— Вот и садись, — сказала Анжелика. — Поговори со мной. В этом городе люди спешат, спешат, всем некогда поговорить. На нашем острове не так, Там на все есть время.

Хоуз заколебался. Вирджиния Додж по-прежнему смотрела на несо. Пытаясь скрыть свое нетерпение, он придвинул стул и сел рядом с Анжеликой. Медленно, пожалуй, неестественно медленно он вынул из пачки еще одну сигарету и закурил. Он заметил, что у него дрожит рука. Не обращать внимания на Вирджинию! Хоуз сделал вид, будто его интересует только приятное общество Анжелики Гомес. Но, затягиваясь сигаретой, он подумал: когда же Вирджиния вспомнит, что оставила револьвер в кармане пальто?

— Почему у тебя седые волосы? — спросила его Анжелика.

Хоуз машинально дотронулся рукой до седой пряди у левого виска.

— Мне сюда ударили ножом, — сказал он. — С тех пор в этом месте волосы растут седые.

— А за что ударили ножом?

— Это долгая история.

— Расскажи. Времени полно.

Только не у меня, подумал Хоуз и вдруг понял, что Вирджиния по-прежнему не спускает с него глаз. Неужели она догадалась, что он что-то задумал? Под ложечкой противно засосало. Ему захотелось выдохнуть воздух, а с ним и тревогу, закричать, ударить кулаком по стене. И все-таки Хоуз сдержался и заставил себя продолжать беседу спокойным обычным тоном. Но он не мог не думать о револьвере в кармане пальто. Он думал о нем так напряженно, что ему казалось — его пальцы уже сжимают рукоятку орехового дерева.

— Я расследовал одно ограбление, — говорил он между тем Анжелике. — Когда я пришел на место происшествия, женщина была в истерике. Похоже, еще не оправилась от шока. Она пришла в ужас, когда я собрался уходить, и стоило мне выйти на лестницу, как она дико закричала. Я решил прислать к ней кого-нибудь из полицейского патруля, но не успел. Этот тип набросился на меня с ножом.

— Грабитель?

— Нет, самое смешное, что не грабитель. Прибежал техник-смотритель этого дома. Он услышал вопли и бросился на выручку. Решил, наверно, что грабитель вернулся. На площадке было темно, и как только техник увидел меня, то набросился с ножом. Он же не знал, кто я. А я не знал, кто он. Я страшно разозлился и колошматил его, пока он не рухнул без сознания. Но к тому времени этот дурень успел располосовать мне голову.

— А дальше что?

— Чтобы добраться до раны, мне сбрили волосы. А когда они снова выросли, стали седыми. Вот и все. Конец фильма.

— Техника посадили?

— Нет. Он был искренне уверен, что я грабитель.

Возникла пауза.

— А меня посадят? — спросила Анжелика.

— Вполне возможно.

Они снова замолчали. Хоуз подумал, что ему, пожалуй, пора идти, но Вирджиния по-прежнему не спускала с него глаз. Анжелика Гомес сидела, уронив руки на колени. В ее лице смешались печаль и какая-то жестокость, отчего она стала выглядеть гораздо старше.

Решив немного потянуть время, Хоуз спросил:

— А как ты попала сюда?

— Самолетом «Панамерикен».

— Я не это имел в виду…

— Ну да, ну конечно… — Она расхохоталась, и жестокое выражение тотчас исчезло. Анжелика запрокинула голову, и ее крашеные светлые волосы на мгновение показались Хоузу такими же натуральными, как и ее смех. В эту минуту она забыла про все свои невзгоды, злополучный удар бритвой и грядущее возмездие. Осталась только ее красота, которую никто не мог у нее отобрать. Смех внезапно оборвался, и беззаботное выражение исчезло с лица, словно паутина под порывом ветра. Вернулась прежняя жестокость и прикрыла красоту прозрачным, но прочным щитом.

— Я приехала сюда, потому что хотела есть, — сказала она. — В Пуэрто-Рико такая нищета.

Она произнесла название острова с испанской величественностью, и Хоуз, который никогда не бывал там, вдруг представил нечто неописуемо прекрасное.

— Я получала письма от родственников, — продолжала Анжелика. — Приезжай сюда, не пожалеешь. Приехала. Заняла денег на билет и приехала. Есть такие люди, кто одалживает. Потом ты им возвращаешь. С процентами. Приехала в январе. Холод страшный. Я испугалась. Я знала, что будет зима. Но такого холода не ожидала.

— Где же ты остановилась, Анжелика?

— Сначала пошла в место, которое называют «Теплая постель». Знаешь, что это такое?

— Нет, а что это?

— Звучит неприлично, но это не то, что ты думаешь. В «Теплой постели» люди спят по сменам, comprende?[13] Все равно как сдать одну квартиру трем людям. Ты приходишь, спишь, потом уходишь. Приходит следующий, спит, уходит. За ним — третий. Одна квартира, трое жильцов. Здорово придумано. Много dinero[14] приносит. Хозяину, не жильцу.

Она мрачно улыбнулась, и Хоуз улыбнулся в ответ.

— Ну вот, — сказала Анжелика после паузы. — Сначала жила так. Потом деньги кончились. Пошла жить к родственникам. Потом стала им обухом… нет, обу… как там у вас говорят, когда нет больше сил терпеть?

— Обузой.

— Обузой. Вот именно. Тогда я встретила одного человека. Стала жить у него.

— У кого?

— Был один. Человек как человек. Закона не нарушал. Но я с ним больше не живу, потому что однажды он меня избил, а я этого не люблю. Я ушла. Теперь иногда сплю с разными мужчинами, но только когда очень нужны деньги. — Она помолчала и спросила: — Хочешь, скажу одну вещь?

— Какую?

— В Пуэрто-Рико, — и снова в ее устах это слово прозвучало как стихи, — я красавица, так? Здесь тоже ничего. Но здесь для них я дешевка. Понимаешь? На меня смотрят мужчины и думают: хочу с ней спать. А в Пуэрто-Рико на меня смотрят с уважением. Там все по-другому.

— В каком смысле?

— В Пуэрто-Рико девушка идет по улице, а мужчины смотрят и одобряют. Они любят смотреть на красивых. Ничего, если девушка покачивает бедрами. Это нравится. Люди смотрят и улыбаются. По-другому улыбаются. Здесь — нет. Здесь мужчины думают: «Дешевка. Шлюха. Puta[15]». Ненавижу этот город.

— Не стоит так…

— Я не виновата, что плохо говорю по-английски. Я говорю по-испански. Учила в школе. Хорошо учила. Настоящий испанский. Но здесь испанский — нет! Никому не нужен! Говоришь здесь по-испански — ты всем чужая. Но это тоже моя страна. Разве я не американка? Разве Пуэрто-Рико — не Америка? Пуэрто-Рико — Америка, no es verdad?[16] Но здесь испанский — очень плохо. Говоришь по-испански? Значит, ты puta. Ненавижу этот город!

— Анжелика…

— Знаешь, что скажу? Я хочу обратно на остров. Хочу вернуться и больше не уезжать. Знаешь почему? Там я нищая, зато человек! Анжелика Гомес. Я сама себе голова. А здесь я — не я. Я грязная пуэрторикашка. Пуэрториканская шлюха.

— Не для всех, — вставил Хоуз.

Анжелика покачала головой.

— Я попала в скверную историю, да?

— Да. Положение не из приятных.

— Что теперь со мной будет? Тюрьма, да? А если этот Касим помрет, то, может, похуже, чем тюрьма. Почему я его резала, хочешь знать? Я его резала, потому что он забыл одну вещь. Он забыл то, что в этом городе забыли все. То, что я — Анжелика Гомес и принадлежу только себе. Больше никому. Никто не смеет дотронуться до меня, пока я не скажу: можно. Я — собственность. Своя собственность. — Она помолчала. — Почему они этого не понимают? Почему они не могут оставить меня в покое в этом городе, а?

Казалось, еще немного — и девушка разрыдается. Хоуз хотел взять ее за руку, но она быстро и яростно замотала головой. Он убрал руку.

— Ничего, — сказала она. — Никаких слез. В этом городе тебя быстро научат: плачь не плачь — все без толку. — Анжелика покачала головой. — Извини. Оставь меня в покое. Пожалуйста. Я хочу побыть одна. Очень прошу.

Хоуз встал. Вирджиния Додж снова сосредоточила все свое внимание на письменном столе. Она сидела, уставившись на бутылку с нитроглицерином. Небрежной походкой Хоуз приблизился к доске объявлений, возле выключателя. Привычным движением вынул из кармана блокнот и стал что-то записывать.

Ребята начали в этот день рано.

Был только седьмой час, но они начали в половину четвертого, сразу после нудной лекции по антропологии. Ребята сочли, что в пятницу, после трудной недели унылых лекций и длинных конспектов, имеют право как следует надраться.

Начали с пива в студенческом клубе, напротив колледжа. Но какой-то глупец, набив холодильник неделю назад, забыл пополнить запасы, и там оставалось две дюжины банок — кот наплакал. Мало даже для разминки. Поэтому молодые люди были вынуждены покинуть вскоре родные стены и утолять жажду на стороне.

Как и подобает истинным школярам, они были одеты совершенно одинаково: светлые брюки (без манжетов, сзади складки, спереди нет), белые рубашки, тонкие шелковые галстуки с золотыми булавками, темные спортивные пиджаки с разрезами (три пуговицы, никаких «плечей», лацканы отутюжены).

Когда молодые люди подходили к третьему бару, они уже были сильно навеселе.

— В один прекрасный день, — вещал Сэмми Хорн, — я войду в аудиторию посередине этого чертова семинара по антропологии, сорву блузку с мисс Амальо и прочитаю лекцию о том, как совокупляется гомо сапиенс.

— Неужели найдется такой осел, — удивился Баки Рейнолдс, — которому взбредет в голову сдирать блузку с мисс Амальо?

— Уже нашелся, — сообщил ему Сэмми. — Это я. Сорву блузку и прочитаю лекцию о том, как совокупляется…

— У него только секс на уме, — вставил Джим Маккуэйл. — Секс, секс, секс, секс…

— Он самый, — энергично закивал головой Сэмми. — Ты абсолютно прав. Секс.

— Мисс Амальо, — сказал Баки, стараясь говорить отчетливо, что давалось ему с большим трудом, — напоминает мне старый, почти высохший, заросший тиной пруд, и меня удивляет, в высшей степени удивляет, Сэмюэл, что тебя обуревают столь извращенные желания — сорвать блузку, совокупляться… Я удивлен самым серьезным образом.

— ..!

— Я же говорю — один секс на уме, — сказал Джим.

— Вот что я вам скажу, — отозвался Сэмми, глядя на своих спутников через очки в черной оправе. — В тихом омуте черти водятся. Истинная правда, клянусь Богом.

— Мисс Амальо, — сказал Баки, по-прежнему с трудом выговаривая это имя, — не тихий омут. Это стоячее болото. И я удивлен, поражен, огорчен, Сэмюэл Хорн, что ты вынашиваешь такие замыслы…

— Вынашиваю, — признался Сэмми. — Есть грех!

— Нехорошо! — пожурил его Баки, склонив светлую, коротко стриженную голову, а затем, помотав ею, тяжело вздохнул: — Непристойно! — И опять вздохнул. — Но, признаться, вообще-то я тебя понимаю. В мисс Амальо есть что-то иностранно-пикантное, хотя ей четыре тысячи лет от роду.

— Ей никак не больше тридцати, — возразил Сэмми. — Готов биться об заклад. Ставлю свой золотой ключ члена общества «Фи Бета Каппа»[17].

— У тебя его нет.

— Верно, нет. Но когда-нибудь обязательно будет, а любой американец знает, что этим ключом можно отворить жемчужные врата. Но я готов рискнуть этим ключом. Я готов даже выдать секрет рукопожатия членов этого общества, если окажется, что мисс Амальо хотя бы на день старше тридцати.

— Она итальянка, — сказал Джим откуда-то из пустоты. Когда Джим напивался, его лицо начинало жить своей жизнью, как бы отделяясь от туловища, — глаза плавали в воздухе, а губы двигались сами по себе.

— Это точно, — сказал Баки. — Ее зовут Серафина.

— Откуда ты знаешь?

— Так написано на программе семинара. Серафина Амальо. Очень красиво.

— Но какая же она зануда, прости Господи, — вздохнул Джим.

— И в то же время у нее крепкая приятная грудь, — заметил Сэмми.

— В высшей степени, — согласился Баки.

— У испанок бывают такие груди, — заметил Джим откуда-то слева. — Тоже!

— За здоровье Серафины Амальо, — сказал Баки, поднимая стакан.

— И за испанок, — добавил Джим. — Тоже!

— За крепкие груди!

— За стройные ножки!

— И белые зубы!

— И зубную пасту.

Они выпили.

— Я знаю, где есть испанки, — сказал Сэмми Хорн.

— Где?

— В Айзоле.

— Где именно?

— На улице, которая называется Мейсон-авеню. Слыхали про такую?

— Нет.

— Тем не менее Мейсон-авеню существует. Там полно испанок с крепкой грудью, стройными ножками и белыми зубками. Джентльмены! — произнес он. — Нам надо определиться. Который час, Баки, старина?

— Шесть часов двадцать пять минут, — сказал Баки, взглянув на часы. — И сорок пять секунд. Когда раздастся «Бум!», будет шесть двадцать шесть.

Он помолчал и затем сказал: «Бум!»

— Время летит быстро, — возвестил Сэмми. — Быстрее, чем мы думали. Друзья, в один прекрасный день нас могут призвать в армию. И что тогда? Марш вперед? Проливать кровь в чужих краях?

— Ужас! — сказал потрясенный Баки.

— А значит… Неужели мы будем сидеть и ждать, когда мисс Амальо снимет свою блузку? Этого она, по-моему, не сделает никогда, хотя у нее замечательная крепкая грудь. Не лучше ли нам отправиться на разведку в чужие края? На эту самую Мейсон-авеню, где не надо браться за оружие? Что вы скажете, друзья?

Друзья молчали.

— Подумайте хорошенько, друзья, — призвал их Сэмми. И, помолчав, добавил: — Быть может, это наш звездный час.

Друзья хорошенько подумали.

— В бой, но любовный! — воскликнул Баки.

Хоуз стоял у доски объявлений недалеко от выключателя и чертил у себя в блокноте какую-то абракадабру, выжидая, когда наступит идеальный момент для атаки. Как только Вирджиния Додж окажется на противоположном конце комнаты, можно начинать. К сожалению, она не выказывала ни малейшего желания покинуть свое место за столом. Сидела, мрачно уставившись на бутылку с бесцветной жидкостью.

Черт с ним, размышлял Хоуз, черт с ним, с идеальным моментом! Пусть только оторвется хотя бы на секунду, чтобы мне успеть выключить свет.

Мне потребуется всего-навсего три секунды. Чуть только она отвернется, я выключу свет и схвачу револьвер. Главное — не ошибиться. Он в левом кармане. Не залезть бы впопыхах в правый! Господи, а вдруг кто-то из ребят подумает, что и впрямь авария с электричеством? Кто-нибудь чиркнет спичкой или включит аварийное освещение… Кстати, есть оно у нас? Кажется, есть, выключатель у стола-свалки. Не дай Бог кому-то в голову придет такая светлая мысль — включить запасное освещение. Тьфу, каламбур получился. Как бы мне и вовсе не отключиться… Надо же, опять каламбур. Не погубите мой план, ребята, не проявляйте, пожалуйста, героизм!

Когда свет погаснет, пусть все останутся на своих местах. Мне бы только успеть схватить револьвер. Три секунды, больше не понадобится. Сунуть руку в карман пальто, ухватить револьвер за ствол, выудить и быстро спрятать в брючный карман. Вот и все, что мне нужно сделать.

Поверни, поверни же свою башку! Выключатель рядом. Стоит ей на мгновение отвернуться — и я начинаю!

Вирджиния, дорогая, золотая, поверни свою очаровательную черепушку!

Дорогая и золотая Вирджиния и бровью не повела. Глядела на бутылку как завороженная.

А что, если она сбросит ее со стола, когда погаснет свет?

Нет, ей это ни к чему.

И все-таки, вдруг?

Если она это сделает, я получу порицание и никогда уже не стану детективом первого класса.

Ну, дрянь, стерва, поверни башку! Говорят тебе, поверни!

Есть же Господь на небесах, мелькнуло в голове у Хоуза. Он завороженно смотрел, как Вирджиния медленно поворачивает голову к зарешеченным окнам.

Рука Хоуза тотчас ме+нулась к пластмассовому выключателю.

И полная, кромешная тьма окутала комнату в мгновение ока.

— Какого дьявола… — начала было Вирджиния, но тут же осеклась. Никто больше не произнес ни звука.

Пальто, пальто, думал Хоуз.

Быстро!

Он нащупал грубую ткань, провел руками по бокам, нащупал оружие и сунул руку в карман, чтобы вытащить револьвер.

И в этот момент внезапно и ослепительно вспыхнул свет.

Глава 12

Хоуз чувствовал себя школьником, которого застали врасплох, когда он залез в коробку с печеньем.

Сначала он не мог сообразить, откуда взялся этот поток света, а затем понял,что опять загорелись лампы под потолком и он стоит на виду у всех, засунув руку в карман чужого пальто, но так и не выудив револьвера. Как только вспыхнул свет, Хоуз вдруг начисто утратил чувство времени. От того, что произойдет в ближайшие секунды, зависит жизнь всех собравшихся в комнате. Он отдавал себе в этом отчет и все же не мог избавиться от ощущения, будто время застыло.

Лишь после того, как прошло целых три года, он решил навести на Вирджинию револьвер.

Шаря в кармане, он нащупал рукой ствол, и пока его пальцы сомкнулись на нем, прошло еще двенадцать лет, если не больше. Он уже собирался вытащить револьвер, как вдруг увидел Артура Брауна, который с удивленным видом быстро шагал по коридору. Хоуз решил крикнуть: «Артур, беги!» На это ушло целое столетие, и кричать было уже поздно: Артур подошел к перегородке. А после этого вытаскивать револьвер и вовсе было без надобности, потому что время сжалось, уменьшилось до обычного и превратилось в двенадцать секунд. Времени больше не оставалось, все оно вытекло в трубу. Теперь звучал лишь голос Вирджинии Додж, он рассекал молчание в безвременье и обдавал собравшихся могильным холодом:

— Не вынимай револьвер, рыжий. Стреляю в бутылку.

Хоуз замешкался. В голове вдруг мелькнуло: а что,если в бутылке не взрывчатка?

Но эта мысль исчезла столь же внезапно, как и появилась. Нельзя рисковать. Хоуз опустил револьвер и повернулся к Вирджинии.

Артур Браун застыл в проходе.

— Что тут… — начал он.

— Замолчи! — рявкнула Вирджиния. — Сюда! Да поживее!

Лицо Брауна выражало полнейшее замешательство. С самого утра он проторчал в задней комнате швейного ателье и только теперь вернулся в участок. Он поднялся по металлической лестнице на второй этаж, как делал, наверное, десять тысяч раз с тех пор, как пришел работать в восемьдесят седьмой. В коридоре было темно, и он машинально протянул руку к выключателю. Вспыхнул свет. Первым, кого он увидел, был Коттон Хоуз. Он стоял у вешалки и шарил в кармане висевшего там пальто. Затем Браун заметил женщину с револьвером.

— А ну-ка, сюда, рыжий, — скомандовала Вирджиния Додж.

Хоуз молча подошел к ней.

— Значит, ты очень умный, да? Умнее всех? — осведомилась она.

— Я, собственно…

Револьвер в руке Вирджинии взмыл вверх и тотчас опустился. Хоуз почувствовал, как мушка разодрала ему щеку. Он закрыл лицо руками, решив, что этим дело не кончится. Но ошибся.

Хоуз взглянул yа свои пальцы. Они были в крови.

— Больше никаких фокусов, — услышал он ледяной голос Вирджинии. — Понятно?

— Понятно…

— А теперь не путайся под ногами. В тот конец, и быстро! А ты входи, — крикнула она Брауну. — Да пошевеливайся, черт тебя возьми!

Браун вошел в комнату. Выражение его лица быстро изменилось — от изумления к пониманию происходящего. А затем — к сосредоточенности, как если бы он что-то тщательно рассчитывал.

Вирджиния взяла в руку бутылку с нитроглицерином и двинулась к вешалке. В другой ее руке был револьвер.

Передвигалась она странной угловатой походкой, без малейших признаков женственности. Плечи, бедра, руки, ноги — все дергалось в разные стороны. Глядя на ее нетвердую поступь, Хоуз еще раз подумал, что, несмотря на все уверения Вирджинии, в бутылке, наверное, какая-то другая жидкость. А вдруг все-таки нитроглицерин? Тогда всем надо быть крайне осторожными. Нитроглицерин порой взрывается от одного дуновения. А иногда…

Хоуз погрузился в раздумья.

Нитроглицерин или вода?

Вам задали вопрос, сэр, отвечайте!

Быстрым движением Вирджиния извлекла из кармана своего пальто револьвер Бернса, вернулась к столу, поставила на него бутылку, открыла ящик и бросила револьвер туда, где лежали остальные.

— Значит, так, — обратилась она к Брауну. — Попрошу-ка револьвер…

Браун не шелохнулся.

— В бутылке нитроглицерин, — пояснила Вирджиния. — Револьвер, и поживее!

Браун вопросительно смотрел на Бернса.

— Делай, как она говорит, Артур, — сказал лейтенант. — Сейчас она тут главная.

— Что ты затеяла? — спросил ее Браун.

— Не твое дело, — отрезала Вирджиния. — Давай оружие и заткнись.

— Лихая дамочка! — сказал Браун.

Пристально глядя на Вирджинию, он подошел к столу. Отстегивая кобуру и передавая револьвер Вирджинии, Браун все пытался понять — надо ли считать ее ненавистницей.

Он чуял ненависть за милю и мог безошибочно определить, будет ли человек, на которого он взглянул, строить отношения с ним, Артуром Брауном, исключительно по расовому признаку. Артур Браун был негром. И очень нетерпеливым человеком. Он давно уже пришел к выводу, что сочетание его цвета кожи с фамилией[18] — черт его знает, было это случайностью или нашелся остряк-плантатор, который нарочно дал ее предку Артура, — лишь утяжеляло и без того нелегкое бремя цветного человека. С нетерпением ждал он привычного оскорбления или наглого замечания — и, как правило, долго ждать не приходилось. Хотя, конечно, исключения тоже бывали. Сейчас, выкладывая кобуру с револьвером на стол, Браун ждал, что же произойдет на сей раз. Однако на лице Вирджинии Додж он не мог прочитать ровным счетом ничего. И Брауну не терпелось выяснить, как у этой дамочки обстоит дело с ненавистью.

Вирджиния между тем затолкала револьвер Брауна в ящик.

— А теперь двигай, — распорядилась она. — В тот конец комнаты.

— Разреши хоть лейтенанту доложиться, — попросил Браун.

— Лейтенант! — крикнула Вирджиния. — Подойдите сюда.

Бернс подошел.

— Он хочет доложиться вам. А я послушаю. На всякий случай.

— Как дела? — спросил Бернс.

— Никак, — ответил Браун. — И вообще вряд ли что-нибудь из этого выйдет.

— Почему?

— Когда я ушел из швейной мастерской, то заглянул в кондитерскую купить пачку сигарет и разговорился с хозяином. Он сказал, что в районе много ограблений. В основном грабят швейные ателье.

— Интересно…

— Но он сказал, что скоро это кончится. И объяснил почему.

— Почему же?

— Потому что — я передаю его слова — сейчас в задней комнате швейного ателье на этой улице засел легавый и ждет, когда появится налетчик. Вот что сообщил мне хозяин кондитерской.

— Ясно.

— Раз он об этом знает, то и все остальные торговцы на этой 'улице тоже в курсе. Л коли так, то знают об этом и все их покупатели. Значит, можно биться об заклад, что и грабителю все известно. Номер не прошел, Пит. Придется придумывать что-нибудь другое.

— Дела, — протянул Бернс.

— У вас все? — сказала Вирджиния.

— Все.

— Тогда попрошу в тот конец.

Бернс отошел от стола. Браун не двигался.

— Ты меня слышал?

— Как не слышать.

— Тогда шевелись.

— А к чему тебе пушка и нитроглицерин? — спросил Браун. — Зачем ты сюда пожаловала?

— Я пришла убить Стива Кареллу.

— Бутылкой нитроглицерина?

— Я застрелю его. А нитроглицерин — это для страховки.

Браун понимающе кивнул и спросил:

— Нитроглицерин настоящий?

— Вполне.

— Как докажешь?

— Никак. Хотя, конечно, если кому-то очень хочется, могу и доказать, — сказала Вйрджиния с улыбкой.

— Спасибо, обойдусь, — улыбнулся в ответ Браун. — Это я просто так поинтересовался. Значит, ты задумала убить Стива? Что он тебе такого сделал? Оштрафовал за превышение скорости?

— Не смешно, — пробормотала Вирджиния, и улыбка исчезла с ее лица.

— Я и не собирался шутить. А это что за девица — твоя напарница?

— Нет, я работаю в одиночку, — ответила Вирджиния, и Брауну показалось, что глаза ее на мгновение заволокло дымкой. — Это арестованная.

— Все мы тут арестованные, — сказал Браун и снова улыбнулся, но Вирджиния оставалась серьезной.

К столу подошел Хэл Уиллис.

— Послушайте, — сказал он. — Мисколо в плохом состоянии. Нужно обязательно позвать врача.

— Нет, — отрезала Вирджиния.

— Господи, да он же помирает! Слушай, тебе ведь нужен Карелла, а не Мисколо. Что толку, если помрет ни в чем не повинный…

— Никаких врачей, — упорствовала Вирджиния.

— Почему? — спросил Бернс, подходя к столу. Не задумываясь, четверо полицейских расположились так, словно шел допрос задержанного. Хоуз, Бернс и Браун оказались перед столом, за которым сидела Вирджиния, Хэл Уиллис стоял справа, не спуская глаз с бутылки, Вирджиния сжимала в правой руке револьвер.

— А что,если я все-таки позвоню по телефону и вызову врача? — поинтересовался Хоуз.

— Тогда я тебя пристрелю.

— А не боишься, что нитроглицерин взорвется? — задал очередной вопрос Уиллис.

— Нет.

— Признайся, тебе стало немножко не по себе, когда сюда зашел Мерчисон? — спросил Хоуз.

— Заткнись, рыжий. Ты мне уже осточертел.

— Настолько, что ты готова меня пристрелить?

— Вот именно.

— И не боишься, что бутылка взорвется? — вставил Браун.

— Или опять кто-то поднимется с первого этажа?

— Ты здорово рискуешь, Вирджиния!

— Знаю, черт бы вас всех побрал! Но если кто-нибудь из вас сделает еще шаг, я взорву бутылку.

— Как же тогда Карелла? Нас ты взорвешь, а он останется в живых. Ведь тебе нужен Карелла, верно?

— Да, но…

— Какой тогда смысл взрывать нитроглицерин?

— И зачем привлекать внимание выстрелом?

— Ты не можешь перестрелять всех нас, верно? Слишком уж велик риск…

— Назад! — крикнула она. — Все назад!

— Чего ты боишься, Вирджиния?

— Ты вооружена, а мы нет.

— Ты умеешь стрелять?

— А может, боишься?

Хоуз подошел к столу слева, он оказался совсем рядом с Вирджинией.

— Назад! — крикнула она еще раз.

Уиллис, стоявший справа, сделал шаг к столу, и Вирджиния, обернувшись, наставила на него револьвер. В это мгновение Хоуз оказался между ней и бутылкой. Вирджиния стала подниматься со стула. Уиллис заметил, что ее рука далеко от бутылки и что ей трудно будет удержать равновесие. Он с силой ударил ее левой ногой по лодыжке. В тот же миг Хоуз бросился на Вирджинию и сбил ее с ног. Она полетела вправо и очутилась на полу. Правый кулак ее разжался, револьвер выпал, и к нему ринулся Хоуз.

Но револьвер запрыгал по полу, завертелся и, наконец, остановился. Уиллис протянул к нему руку, и Хоуз вздохнул с облегчением: неужели они наконец избавились от этой мерзавки?

В этот самый момент Уиллис взвыл от боли, потому что трехдюймовый кинжал из стали, обтянутой кожей, вонзился ему в руку.

Глава 13

Вытянутую ногу Анжелики Гомес прикрывала черная юбка. Юбка плотно облегала бедро, закрывала колено и заканчивалась над красивой икрой. Тонкую лодыжку опоясывал черный лакированный ремешок, ниже алела туфля с острым каблуком, похожим на стилет. Этот стилет и пригвоздил к полу руку Хэла Уиллиса.

Анжелика отдернула ногу, присела на корточки и подняла револьвер. Не подымаясь, она окинула огненным взором комнату и крикнула лейтенанту Бернсу, протянувшему руку к бутылке с нитроглицерином:

— Не трогать!

Бернс застыл на месте.

— Прочь от стола! — скомандовала она. — Назад! Все назад!

И все они отодвинулись, отступили, ретировались перед лицом новой угрозы, которая оказалась пострашнее предыдущей. Анжелика Гомес один раз уже пустила в ход бритву, и, судя по всему, ее жертва скончалась. Теперь она очутилась меж двух огней: с одной стороны закон, с другой — уличная банда, одержимая жаждой мести. Спокойствие, близкое к исступлению, читалось на ее лице. Анжелика Гомес поставила на карту свою голову, и горе тому, кто окажется у нее на пути.

Она встала, крепко сжимая в руке револьвер, и сказала:

— Я ухожу отсюда,и не вздумайте меня останавливать.

Вирджиния Додж тоже поднялась с пола. Она повернулась к Анжелике и сказала с улыбкой:

— Умница! Давай сюда револьвер.

Сначала Анжелика просто не поняла, что от нее требуют. Потом удивленно посмотрела на Вирджинию и спросила:

— Ты что, рехнулась? Я ухожу. Сейчас же.

— И уходи на здоровье. Только сначала отдай мне револьвер. Я прикрою тебя, чтобы ты могла спокойно уйти.

— Зачем я буду отдавать тебе револьвер? — удивилась Анжелика.

— Господи, неужели ты переметнулась на их сторону? Они же хотят упрятать тебя в тюрьму! Давай сюда револьвер.

— Еще чего! Я просила тебя по-хорошему: «Отпусти меня». Ты сказала: «Нет». А теперь ты просишь револьвер? Видать, совсем сошла с ума.

— Ладно, объясню тебе по порядку. Если ты заберешь револьвер с собой, они схватят меня, как только ты выйдешь из комнаты. А это значит, что они сразу же поставят на ноги всех полицейских в округе и тебя опять сцапают. А если ты оставишь мне револьвер, я тебя прикрою. Они у меня будут сидеть тихо, как мышки. Никуда не позвонят, ничего не передадут по рации, и ты будешь на свободе.

Анжелика задумалась.

— Давай револьвер, не бойся, — сказала Вирджиния и сделала шаг в сторону пуэрториканки. Та стояла, изогнувшись, словно тигрица, готовая к прыжку. Ноги широко расставлены, в дрожащей руке револьвер. Вирджиния сделала еще шаг.

— Давай его сюда, — повторила она.

— Ты прикроешь меня, да? — спросила Анжелика. — Ты их задержишь?

— Да.

— Подойди. Ближе.

Вирджиния протянула руку, и Анжелика вложила в нее револьвер.

— Я пошла, — сказала она. — Не выпускай их. Я ухожу. На свободу. На свободу…

Она повернулась и сделала шаг к коридору. Но едва пуэрториканка оказалась спиной к Вирджинии, та занесла руку и с размаха, жестоко ударила Анжелику по голове рукояткой револьвера. Девушка без сознания рухнула на пол, а Вирджиния, переступив через нее, быстрым шагом вернулась к своему столу.

— Кто еще думает, что я пришла сюда шутки шутить? — тихо спросила она.

Роджер, слуга в доме Джефферсона Скотта — а он занимал это место третий десяток лет, — подметал в коридоре, когда на втором этаже снова появился Карелла. Наклонившись и выставив вперед лысую макушку, окаймленную редкими седыми волосами, Роджер собирал в совок деревянные обломки и прочий сор, оставшийся после штурма двери. Щетка, зажатая в тонких пальцах, работала аккуратно и методично.

— Наводим порядок? — дружелюбно осведомился Карелла.

— Да, сэр, — сказал Роджер. — Мистер Скотт всегда любил чистоту.

— Вы хорошо знали старика? — спросил Карелла.

— Я проработал у него много лет, сэр. Очень много лет.

— Он вам нравился?

— Прекрасный был человек. Да, он мне нравился.

— У него были нелады с сыновьями?

— Нелады?

— Ну да. Может быть, они спорили или ссорились. Или кто-то из сыновей ему угрожал.

— Время от времени они действительно спорили. Но до ссор дело не доходило. И угроз тоже вроде бы не слышал.

— А что вы можете сказать про невестку? Как отнесся старик к ее появлению в доме?

— Очень хорошо. Она ему очень нравилась. Он часто повторял, что было бы неплохо, если бы и другие сыновья женились так же удачно.

— Понятно, — сказал Карелла и после паузы добавил: — Большое спасибо. Возможно, мне понадобится еще разок взглянуть на комнату. Вдруг что-то еще обнаружится.

— Да, сэр.

Роджер не спешил уйти. Он стоял с совком в одной руке и со щеткой в другой. Он явно чего-то ждал.

— Я вас слушаю, — сказал Карелла.

— Сэр, обычно мы обедаем в семь часов. Сейчас уже половина седьмого. Я просто подумал… Вы предполагаете обедать с нами?

Карелла взглянул на часы. 6.37.

— Нет, — сказал он. — Собственно, в семь я должен быть в участке. Там меня будет ждать жена. Нет, спасибо, я не останусь обедать. — Он помолчал и ни с того ни с сего добавил: — У нас будет ребенок. У жены, если говорить точнее.

— Понятно, сэр, — ответил Роджер с улыбкой.

— Вот такие дела, — сказал Карелла и тоже улыбнулся.

В полутемном коридоре двое мужчин с улыбкой смотрели друг на друга.

— Ну что ж, — сказал Карелла. — За работу?

— Да, сэр.

Карелла вошел в комнату. Он слышал, как по коридору зашаркали башмаки Роджера.

Итак, господа, мы снова тут. К вам обращается Стив Карелла, уединившись в берлоге, где пляшут веселые призраки под музыку трио Скоттов. Что там они играют? Ах да, знаменитый венский «Вальс палача».

Стоп, Стив, сказал он себе. Ты начинаешь сходить с ума. Давай-ка еще раз осмотрим комнату, зададим пару вопросов и потом уже будем считать, что дело закончено.

Так.

Значит, комната.

Окон нет. Уж это по крайней мере несомненно.

Потайных дверей тоже нет.

Джефферсона Скотта обнаружили здесь повешенным, метрах в трех от двери. У ног валялся перевернутый стул.

Веревка переброшена через потолочную балку и привязана к ручке двери.

Дверь открывается наружу, в коридор.

Одной тяжести тела Скотта недостаточно, чтобы дверь нельзя было открыть снаружи.

Стало быть, дверь была заперта. Иначе трое здоровых мужчин без труда проникли бы в комнату.

Дверь была заперта изнутри, вдобавок требовалось с силой прижать ее к косяку, чтобы закрыть на засов. А если так, то, значит, не проходят фокусы с веревкой, продетой снаружи и накинутой на засов, которые так любят описывать в детективных романах.

Выходит, что сыновья Скотта сбили засов ломиком и только тогда смогли проникнуть в комнату и вынуть отца из петли.

Таковы факты, мэм!

Если бы здесь был Шерлок Холмс…

Но его здесь нет. Есть лишь Стив Карелла. И он в совершенной растерянности.

Давай еще раз прикинем.

Карелла снова подошел к двери и осмотрел скобу, висевшую на одном шурупе. Косяк весь в отметинах. Ломиком поработали не за страх, а за совесть. Старый Роджер вымел столько щепок, что фабрике зубочисток их хватило бы на год. Карелла затворил дверь. Ну да, дверь обита железом, и с ней пришлось порядком повозиться, чтобы отодвинуть засов. Карелла распахнул дверь, вышел в коридор и затворил ее за собой. Присел на корточки.

Между дверью и полом была щель чуть больше сантиметра. Карелла просунул в нее палец. Нащупал край металлической окантовки. Опять открыл дверь. В порожке был желобок, в который входила металлическая окантовка, когда дверь закрывалась. Карелла снова затворил дверь. И снова просунул под нее палец. В одном месте окантовка была погнута — во всяком случае, ему так показалось. Нет, под пальцами действительно была вмятина. Он еще раз провел пальцем по металлу: гладко, гладко — и вдруг вмятина. Интересно!

— Что-нибудь потеряли? — услышал он голос у себя за спиной.

Карелла обернулся. Марк Скотт казался высоким, даже если встать с ним рядом. Если же сидеть на корточках, как сейчас сидел Карелла, он и вовсе выглядел великаном. Как и его брат Дэвид, Марк был светловолос и коренаст, только еще шире в плечах. Лицо словно выточено из кости: плоский крепкий лоб, плоский нос. Только скулы ниже, чем следовало бы, и это нарушало правильность черт. Рот полный, губы пухлые. Серые глаза под кустистыми светлыми бровями в полумраке коридора казались совершенно бесцветными.

Карелла выпрямился и отряхнул брюки.

— Нет, — сказал он вежливым тоном. — Я ничего не потерял. Напротив, я хотел бы кое-что найти.

— Что же именно? — поинтересовался Марк, улыбнувшись.

— Точно и сам не знаю. Наверное, способ, позволяющий проникнуть в комнату, запертую изнутри.

— И вы ищете его под дверью? — по-прежнему улыбаясь, спросил Марк. — Но чтобы пролезть в такую щель, надо быть сверхтощим субъектом. Вы не находите?

— Разумеется, — отозвался Карелла.

Он еще раз отворил дверь и вошел в комнату. Марк последовал за ним.

Карелла потрогал пальцем висящую на шурупе скобу, отчего та закачалась.

— Насколько я могу понять, — сказал Карелла, — засов нелегко вогнать в паз. Это верно?

— Да. Чтобы запереть дверь на засов, приходилось прижимать ее к косяку изо всех сил. Сколько раз я говорил отцу, что надо бы ее переделать, но он всегда отвечал, что его лично это вполне устраивает. Дает возможность слегка поразмяться.

Марк снова улыбнулся. У него была ослепительная улыбка.

— Сильно ли приходилось толкать дверь? — спросил Карелла.

— Простите?

— Когда дверь запирали на засов, надо было прикладывать большие усилия?

— Не то слово.

— Как вы считаете, одной тяжести тела вашего отца хватило бы, чтобы дверь прижалась к косяку настолько, что ее можно было запереть на засов?

— Чтобы закрыть дверь — безусловно. Но запереть ее на засов? Нет, вряд ли. Вы, наверное, думаете, что кто-то мог исхитриться запереть засов снаружи? Скажем, с помощью веревки?

— Что-то в этом роде, — признался Карелла.

— Нет, это невозможно. Спросите моих братьев. Спросите Кристину. Или Роджера. Это не засов, а какой-то кошмар. Отцу давным-давно следовало его поменять. Сколько раз мы ему об этом говорили!

— И даже спорили об этом?

— С отцом? Слава Богу, нет. Я никогда с ним не спорил, принципиально. По крайней мере, с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать лет. Именно тогда я принял такое решение. И, поверьте, мне это далось нелегко.

— Мучительное испытание для Марка Скотта?

— Что? А, да-да, конечно, — согласился Марк и улыбнулся. — Когда мне исполнилось четырнадцать, я решил, что споры с отцом не приносят никакой пользы. С той поры мы с ним неплохо ладили.

— Да.

— Кто обнаружил, что дверь заперта, мистер Скотт?

— Алан.

— А кто побежал за ломиком?

— Я.

— Зачем?

— Чтобы взломать дверь. Мы звали, звали отца, но он не отвечал.

— Лом помог?

— Разумеется.

— После того как вы пустили в ход ломик, кто из вас попробовал открыть дверь?

— Я.

— Получилось?

— Нет. Ее держала тяжесть тела. Когда мы слегка приоткрыли ее — опять-таки с помощью ломика, — Алан просунул руку и перерезал веревку.

— Кто-нибудь пытался поддеть дверь ломиком снизу? — спросил Карелла.

— Откуда?

— Вот отсюда. У порога.

— Нет, с какой стати?

— Не знаю. Вы вообще-то чем занимаетесь?

— Простите?

— Вы работаете?

— Я, как бы сказать…

— Да или нет?

— Я проходил практику на одном из заводов. С тем, чтобы впоследствии занять административную должность. Отец полагал, что хороший администратор должен знать процесс снизу доверху.

— Вы с ним согласны?

— Конечно.

— И где вы проходили практику?

— На заводе в Нью-Джерси.

— Как долго?

— Примерно полгода.

— Сколько вам лет, мистер Скотт?

— Двадцать семь.

— А что вы делали до того, как попали в Нью-Джерси?

— Несколько лет провел в Италии.

— Чем вы там занимались?

— В основном развлекался, — сказал Марк. — После смерти матери мне достались по завещанию кое-какие деньги. Я решил потратить их, как только благополучно закончу колледж.

— Когда это было?

— Я получил диплом в двадцать два года.

— И уехали в Италию?

— Нет. Правительство помешало. Пришлось провести два года в армии.

— А после армии отправились в Италию, так?

— Именно так.

— Нам тогда было двадцать четыре?

— Да.

— Сколько денег вы получили по завещанию?

— Мать оставила мне тридцать тысяч.

— Почему вы уехали из Италии?

— Кончились деньги.

— Вы потратили тридцать тысяч долларов за три года?

— Да.

— Но для Италии это очень большие деньги, не так ли?

— Сущая правда.

— Я хочу сказать — вы жили в Италии на широкую ногу?

— Я всегда живу на широкую ногу, мистер Карелла, — сказал Марк и ухмыльнулся.

— М-да. Значит, вы готовитесь занять административную должность. И чем же вам предстоит заняться?

— Сбытом продукции.

— Это высокий пост?

— Нет, самая рядовая должность.

— Какое вам положили жалованье?

— Отец очень боялся испортить своих детей, — сказал Марк. — Он считал, что фирма развалится, если он будет платить детям огромные деньги, а они станут отлынивать от работы.

— Сколько же он положил вам для начала?

— За эту дожность? Пятнадцать тысяч.

— Для Америки маловато, верно? При ваших-то запросах.

— Но это было лишь начальное жалованье, мистер Карелла. Отец предполагал, что в конце концов его фирма перейдет к детям.

— Да, в его завещании так и говорилось. Вы знали о его завещании, мистер Скотт?

— О нем знали все. Отец не делал из этого секрета.

— Понимаю.

— Скажите, мистер Карелла, не думаете ли вы, будто я убил отца?

— А вы не убивали, мистер Скотт?

— Нет.

— Он покончил с собой, так, мистер Скотт?

— Именно так.

Марк Скотт помолчал, затем сказал:

— Или вы все же думаете, что я прополз в эту щель под дверью?

Глава 14

Джоффри Тамблин был издателем.

Он издавал учебники вот уже тридцать два года и теперь, в возрасте пятидесяти семи лет, считал, что в этом ремесле для него не осталось тайн и загадок.

Джоффри Тамблин никогда не называл свою работу «издательским делом» или как-то еще в этом роде, а только «рэкетом», и он ненавидел свой «рэкет» всей душой. Особенно раздражала его необходимость издавать учебники математики — это чувство уходило корнями в школьные годы. Геометрию им преподавал старый хрен по имени доктор Фанензель, и семнадцатилетний Джоффри никак не мог решить, кого он ненавидит больше, доктора Фа-нензеля или геометрию. Сорок лет спустя его ненависть распространилась на всю математику, на всех, кто ее преподает и изучает. Он ненавидел планиметрию, аналитическую геометрию, алгебру, дифференциальное исчисление и все остальное.

Самое ужасное заключалось в том, что его фирма издавала огромное количество учебников математики. Собственно, эти учебники и были основной ее продукцией. Потому-то, наверное, у Джоффри Тамблина уже трижды открывалась язва.

Однажды Тамблин подумал: а не прекратить ли ему выпуск математической литературы раз и навсегда? Не начать ли печатать вместо нее тоненькие сборники стихов или критических очерков? Настоящая литература — вот что будет означать марка «Книги Тамблина». Никаких больше «если x равняется 12, а у — 10, то чему равен угол а?». Никаких логарифмов. И никакой язвы!

Вспоминая о своей язве, Джоффри Тамблин всякий раз испытывал болезненное ощущение где-то под ложечкой.

Поэзия, продолжал он мечтать, тоненькие очаровательные томики. Прелесть! Я перееду за город и оттуда буду управлять всеми своими делами. Никаких поездок в метро! Никакой толчеи! Никаких расписаний! И никаких редакторов, слишком много о себе понимающих на том лишь основании, что они окончили Гарвард. Хватит с меня несостоявшихся гениев, которые вынуждены рисовать треугольники вместо обнаженных женщин, и зануд профессоров, отравляющих всем жизнь своими идиотскими задачками. Только тоненькие прелестные книжечки стихов. Поэзия, поэзия, созданная изящными златокудрыми красавицами. А-а-ах!

Джоффри Тамблин жил на Силвермайн-роуд, на самой окраине 87-го участка. Вечерами, после работы, он проходил пешком квартал от издательства — на Холл-авеню, в центре города — до станции подземки, доезжал на поезде до Шестнадцатой улицы, поднимался наверх и снова шел пешком к дому через кварталы, некогда считавшиеся фешенебельными. Теперь район приходил в упадок, как, собственно, и весь мир. А виновата в этом прежде всего математика. Она сводила жизнь к элементарным формулам, и получалось, что в конечном счете реальна только алгебра. Бесконечность, умноженная на х, равняется взрыву водородной бомбы. Мир уничтожит не вселенский пожар. Его погубят иксы и игреки.

В последнее время район, неподалеку от которого жил Джоффри Тамблин, приобрел какой-то скверный запах. Пустыри, захламленные барахлом, — тамошние жители выбрасывают его прямо из окон. Уличные шайки — наглые молодчики щеголяют в шелковых жилетах и убивают направо и налево, а полицейские в это время сладко спят. Гангстеры, кругом одни гангстеры, ценящие геометрическую правильность кроссвордов, а не человеческое достоинство. Нет, надо послать все это подальше, и чем скорей, тем лучше. Поэзия, поэзия, где твоя красота!

Сегодня пройдусь через парк, решил Джоффри Тамблин.

Эта мысль привела его в хорошее расположение духа. Когда-то давно, еще до того как Джоффри Тамблин с головой погрузился в мир иксов и игреков, он частенько гулял по Гровер-парку, любовался оранжевой луной и убеждался, что посреди городской суеты еще находится место романтике и тайне. Теперь, пережив три язвы, он твердо знал, что в парке гораздо больше хулиганов, чем романтиков, и что ходить лучше не по парку, а по хорошо освещенной улице. Тем не менее он испытывал радость при мысли о предстоящей прогулке.

Джоффри Тамблин шел быстро. Размышляя о поэзии, он машинально отметил очередное вторжение математики в повседневную жизнь: зеленые фонари у входа в полицейский участок составляли число 87. Цифры, цифры, куда ни глянь, всюду цифры.

Впереди него шли трое молодых людей. Юные преступники, начинающие гангстеры? Нет, скорее студенты. Будущие ядерные физики или математики. Что им понадобилось в этой части города? Поют, отметил про себя Тамблин. И я тоже пел когда-то. Ничего, посмотрим, как они запоют, когда столкнутся с реальностью плюсов и минусов. Тогда я их послушаю, тогда я их послушаю…

Джоффри Тамблин вдруг остановился.

Ботинок приклеился к тротуару. С отвращением Тамблин отодрал подошву от асфальта и осмотрел ее, пытаясь понять, в чем дело. Жевательная резинка! Господи, когда же эти свиньи перестанут сорить, когда отучатся бросать жвачку на тротуар, где ходят люди!

Тихо чертыхнувшись, он стал озираться по сторонам в поисках клочка бумаги. Эх, жаль, нет под рукой учебника доктора Фанензеля, сейчас очень пригодился бы!

На мостовой у тротуара он заметил голубой листок и подошел к нему. Подняв листок, он и не подумал прочитать, что на нем написано. Да и что там может быть! Небось выбросили счет из магазина. Опять цифры, цифры, цифры. Цены, цены, цены. А поэзия где?

Скомкав голубой листок, Джоффри Тамблин стал оттирать с подошвы остатки жвачки. Затем скатал его потуже, превратил в шарик — геометрическое тело! — и бросил в водосточный люк. Шарик провалился через решетку.

Туда ему и дорога. И всей геометрии тоже.

У послания Майера Майера не было ничего общего с тоненькой книжечкой трагических стихов.

— Солнце сияет, утро наступает, — пел между тем Сэмми. — Ура, ура, на ярмарку пора!

— Ура, ура, на ярмарку пора, — повторил Баки.

— А дальше как? — спросил Сэмми.

— Ура, ура, на ярмарку пора, — настаивал на своем Баки.

— Давайте споем песню нашего колледжа, — предложил Джим.

— К черту! — отрезал Сэмми. — Лучше «Русалку Минни».

— Я не знаю слов, — сказал Джим.

— Кому нужны слова? Дело в чувствах, а слова — ерунда.

— Это точно, — согласился Баки.

— Слова — это всего лишь слова, — философски изрек Сэмми, — если они не исходят вот отсюда. — Он постучал себя по груди.

— Где эта Мейсон-авеню? — осведомился Джим. — Где наши испанские курочки?

— Уже скоро, — сказал Сэмми. — Только не кричи. Здесь полицейский участок.

— Терпеть не могу полицейских, — признался Джим.

— Я тоже, — сказал Баки.

— В жизни не встречал полицейского, — сообщил Сэмми, — который не оказался бы самым настоящим сукиным сыном.

— Я тоже, — сказал Баки.

— И летчиков ненавижу, — заявил Сэмми.

— И я терпеть не могу летчиков, — сказал Баки. — Но полицейских ненавижу еще больше.

— Особенно не переношу тех, кто летает на реактивных самолетах, — продолжал Сэмми.

— Это правильно, — одобрил Баки. — Но все равно полицейские хуже всех.

— Ты случаем не надрался? — спросил его Джимми. — Лично я абсолютно и восхитительно пьян. Где эти испаночки?

— Еще немного пройти, и мы на месте. Потерпи немножко.

— Что это? — воскликнул Баки.

— Что именно?

— А вот голубой листок валяется.

— Что? — переспросил Сэмми. — А, это голубой листок валяется, — доложил он, изучив обстановку. — Что там написано, как по-твоему?

— Понятия не имею, — отозвался Баки. — А ты как полагаешь, Сэмми?

Они снова двинулись в путь, оставив лежать на тротуаре третий экземпляр послания Майера.

— Я думаю, это письмо какой-то старой дуры. Она сочиняет послания на голубой бумаге своему воображаемому возлюбленному.

— Отлично придумано! — сказал Баки, не замедляя шага.

— А твое мнение?

— А мое мнение такое: это письмо человека, который ждал мальчика, а у него родилась девочка. Но все равно сообщения друзьям он печатал на голубой бумаге.

— Молодец! — похвалил его Сэмми. — А ты что скажешь, Джимми?

— Я пьян, — сообщил тот.

— Это понятно, но что, по-твоему, написано на голубом листке?

Они прошли целый квартал, прежде чем Джимми изрек:

— Это был кусок туалетной бумаги голубого цвета.

Баки внезапно остановился.

— Пойдем проверим, — предложил он.

— Что?

— Проверим, что там на листке.

— Вперед, вперед! — скомандовал Джим. — Не будем тратить время попусту. Нас ждут красотки.

— Я сейчас, — сказал Баки и повернулся, чтобы идти назад, к голубому листку. Джим схватил его за рукав.

— Послушай, не будь болваном! Пошли дальше.

— Джим прав, — согласился Сэмми. — Кому интересно, что там на этой бумажке.

— Мне! — ответил Баки, вырвал руку и побежал по улице назад. Его спутники смотрели, как он поднимает листок.

— Совсем спятил, — сказал Джим. — Из-за него только зря время тратим.

— Еще как зря, — отозвался Сэмми.

Тем временем Баки изучал голубой листок. Внезапно он сорвался с места и побежал к друзьям.

— Эй, — кричал он на ходу. — Эй!

Тедди Карелла взглянула на часы.

6.45.

Она остановила такси и, едва машина подъехала, забралась в нее.

— Куда? — спросил таксист.

Тедди извлекла из сумочки листок бумаги и карандаш.

Быстро написала: «Гровер-авеню, 87-й полицейский участок» — и протянула бумажку водителю.

— Понятно, — сказал тот и включил передачу.

Глава 15

Альф Мисколо лежал к бредил, повторяя в забытьи: «Мери! Мери!»

Его жену звали Кэтрин.

Мисколо не отличался красотой. Сейчас он растянулся на полу, под головой у него вместо подушки лежала сложенная куртка Хэла Уиллиса, лоб покрылся испариной, и капельки скатывались вниз, оставляя неровные бороздки на щеках. У него был крупный нос, кустистые брови и такая толстая и короткая шея, что казалось, голова насажена прямо на плечи. Да, красотой Альф Мисколо не отличался, и это особенно бросалось в глаза теперь, когда он лежал в бреду. Рана кровоточила, кровь проступала через повязку. Жизнь вытекала капля за каплей. Альф еще раз крикнул «Мери!», потому что так звали девушку, в которую он крепко влюбился много-много лет назад.

Любовь была бурной и короткой — какие-то недели, пока корабль Альфа стоял в Бостонском порту. Альф больше никогда не возвращался в Бостон и не встречал ту девушку, но память о ней пронес через всю жизнь. Его миноносец стоял на ремонте в Чарлстонских доках. Тогда Альф Мисколо был боцманом, самым лихим боцманом в военноморских силах США. До второй мировой было еще далеко, и Альфа всерьез волновали только три вещи: как сохранить репутацию самого лихого боцмана американского флота, как веселее провести время в увольнении и где бы найти хорошую итальянскую еду.

Альф обошел почти все итальянские ресторанчики Бостона, прежде чем набрел на небольшое заведение возле Сколлейн-сквер. Мери работала там официанткой. Альфу Мисколо только-только исполнился двадцать один год, и ему казалось, что во всем белом свете не найти девушки прекраснее Мери. Они стали встречаться, прожили вместе две недели.

Эти две недели превратились для них в целую жизнь. Потом корабль отправился дальше, и Мисколо оказался в Гонолулу, на Уайкики-бич. Он был и в Кауаи, ел там крабов хейкацкау и прочие местные диковинные кушанья, а девицы танцевали. А потом в японском городе Фукуоко — японцы тогда были друзьями, и никто не подозревал, что впереди Перл-Харбор, — Мисколо пил саке с черноокой красавицей по имени Миссан и смотрел, как она ловко подбирает палочками кусочки вяленой рыбы. Потом он оказался с ней в постели и узнал, что восточные девушки не любят целоваться. А на обратном пути он побывал в Сан-Франциско и получил огромное удовольствие, разглядывая с холма роскошный город, залитый светом. Самый лихой боцман во всем американском флоте был счастлив и не вспоминал прошлое. Альф Мисколо не вернулся в Бостон. После демобилизации он встретил Кэтрин и начал за ней ухаживать. Вскоре они были помолвлены, а потом и поженились. Вот почему он не бывал никогда больше в Бостоне и не видел девушку по имени Мери, что работала официанткой в итальянском ресторанчике около Сколлейн-сквер.

А теперь, когда жизнь вытекала из него красными каплями через белые бинты, когда все тело горело, а в голове зияла черная пустота, он кричал: «Мери!»

Берт Клинг положил ему на лоб мокрую повязку.

Клинг привык к смерти, к тому, что умирают. Он был молод, но уже принимал участие в «полицейской акции» в Корее, когда смерть казалась таким же обычным, житейским делом, как умывание по утрам. Ему случалось уже держать на коленях головы умирающих солдат — и тех ребят он знал куда лучше, чем Альфа Мисколо. И все равно, слыша, как с губ Альфа срывается хриплый крик: «Мери!», Берт чувствовал, что у него холодеет где-то в пояснице и ледяные волны ярости затопляют мозг. В такие моменты ему хотелось вскочить, наброситься на Вирджинию Додж и задушить ее голыми руками.

В такие моменты он был готов усомниться, что в бутылке действительно нитроглицерин.

Анжелика Гомес пришла в сознание, села на полу и помотала головой.

Она натянула юбку на колени и, уперевшись в них локтями, еще раз помотала головой, а затем стала озираться по сторонам с видом человека, обнаружившего вдруг, что он проснулся не у себя дома, а в отеле.

Потом, конечно, она вспомнила все.

Она дотронулась рукой до затылка. Там, куда Вирджиния ударила ее рукояткой револьвера, вспухла огромная шишка. Анжелика осторожно дотронулась до головы, и ее пронзила адская боль. Боль пульсировала, и каждый новый толчок рождал в мозгу Анжелики ответные волны — дикого гнева. Она поднялась с пола, отряхнула юбку и метнула на Вирджинию взгляд, от которого обратилась бы в паническое бегство целая армия.

В этот момент она тоже была готова усомниться, что в бутылке действительно нитроглицерин.

Коттон Хоуз потрогал пальцем щеку — в том месте, где ствол револьвера прочертил кровавую полосу. Рану саднило. Он приложил к ней смоченный холодной водой носовой платок.

И в десятый раз подумал: вряд ли в бутылке нитроглицерин.

Стив Карелла, думала она.

Я убью Стива Кареллу. Я выстрелю в него и буду смотреть, как умирает этот подлец, а они не двинутся с места, потому что боятся этой бутылки.

Я поступила верно.

Другого способа у меня не было.

Все очень просто, размышляла она: жизнь за жизнь.

Жизнь Кареллы за жизнь моего Фрэнка. Это и есть справедливость.

До этого она как-то не задумывалась о том, что такое справедливость. Ее девичье имя было Вирджиния Макколи. Мать ее была ирландкой, отец — шотландцем. Их семья жила в Калмз-Пойнте, неподалеку от знаменитого моста, который связывал их часть города с Айзолой. Даже сейчас, много лет спустя, она испытывала приятную грусть, глядя на этот мост. Она играла под ним девчонкой, и для нее этот мост был волшебным — по нему можно было попасть в любую сторону. Настанет день, мечтала Вирджиния, когда она пройдет по этому мосту и окажется в краю, где полным-полно драгоценных камней и пряностей. В один прекрасный день она взберется по этому мосту на небеса и увидит людей в тюрбанах, караваны верблюдов и храмы со сверкающими золотыми крышами.

Она перешла этот мост и угодила в объятия человека по имени Фрэнк Додж.

Полицейские считали Фрэнка Доджа отъявленным подонком. В возрасте четырнадцати лет он был впервые арестован за хулиганское нападение на старика в Гровер-парке. Согласно закону он считался малолетним правонарушителем и поэтому отделался лишь выговором да постановкой на учет в участке. Между четырнадцатью и семнадцатью он неоднократно задерживался за мелкие правонарушения, но возраст, адвокат и наивный взгляд голубых глаз неизменно спасали его от колонии. Свое первое ограбление Додж совершил в девятнадцать.

Он уже больше не мог считаться несовершеннолетним правонарушителем. Мальчик повзрослел, и в его голубых глазах сквозила жестокость. На этот раз Доджа отправили в тюрьму на Бейли-Айленде. Когда он вышел на свободу, его ждала Вирджиния.

Для Вирджинии Фрэнк не был подонком.

Для нее он был человеком в тюрбане, который сидел на верблюде и открывал пред ней золотые ворота в волшебную страну. Фрэнк был человеком ее мечты.

Список правонарушений в досье Фрэнка Доджа был длиной с руку Вирджинии, но все равно он был человеком ее мечты, а с любовью, как известно, не спорят.

В сентябре 1953 года Фрэнк Додж устроил налет на бензоколонку. Служащий стал звать на помощь, и случилось так, что Стив Карелла как раз в этот момент ехал мимо, возвращаясь с работы домой. Услышав крики, он подъехал к бензоколонке и задержал налетчика, но до этого Фрэнк Додж успел выстрелить в служащего, отчего тот ослеп. Доджа снова отправили в тюрьму, на этот раз в Каслвью, где с такими, как он, особенно не церемонились. В первые же дни его пребывания там выяснилось, что Фрэнк Додж не из тех, кого называют идеальными заключенными. От него стонали не только надзиратели, но и соседи по камере. Фрэнк Додж постоянно нарушал тюремные правила, хотя, вполне возможно, эти правила в чем-то устарели.

Он подавал прошения о досрочном освобождении, но всякий раз безрезультатно. Его письма к жене, как могли заметить те, кто читал их в тюрьме по долгу службы, становились все более и более безутешными.

На второй год его пребывания в Каслвью оказалось, что он болен туберкулезом. Фрэнка Доджа перевели в тюремную больницу, где он вчера скончался.

А сегодня Вирджиния Додж, вооруженная револьвером и бутылкой с нитроглицерином, ждала человека, который стал причиной смерти ее Фрэнка. Она ни секунды не сомневалась, что всему виной Стив Карелла и больше никто. Если бы она не верила в это всей душой, у нее не хватило бы храбрости затеять такое безрассудное предприятие.

Самое удивительное заключалось в том, что пока все шло как по маслу. Все они боялись ее, и боялись не на шутку. Их страх вселял в нее чувство удовлетворения. Вирджиния и сама не могла бы объяснить, откуда взялось это чувство. Даже если бы она очень захотела, то не смогла бы выразить словами, почему восстала против общества, символом которого для нее стал Карелла, почему бросила вызов закону столь отчаянным образом. Разве нельзя было просто подождать Кареллу внизу и выстрелить ему в спину?

Разумеется, можно.

Не было решительно никакой необходимости делать такой мелодраматический жест, выносить свой приговор блюстителям закона, осудившим ее мужа, держать в своих руках их жизнь и смерть и разыгрывать из себя вершительницу судеб. Судеб тех людей, которые лишили ее всего, что она любила. Но, может быть, здесь скрыта какая-то неосознанная внутренняя необходимость?

Вирджиния сидела^ погрузившись в раздумья. Рука с револьвером не дрожала. В бутылке, что стояла перед ней на столе, отражались лампочки, висящие под потолком. Вирджиния мрачно улыбнулась.

Они небось думают и гадают, действительно ли в бутылке нитроглицерин.

— Ну, что вы на это скажете? — осведомился Баки.

— По-моему, чушь собачья, — сказал Джим. — Пойдем-ка лучше к испаночкам.

— Подождите минуту, — попросил Баки. — Как бы нам не оплошать. Всего минуту.

— Послушай, — сказал Джим. — Если тебе приспичило поиграть в полицейских и воров — валяй, развлекайся на здоровье. Лично мне неохота. Я хочу к испаночкам. Хочу на Мейсон-авеню. Хочу положить свою усталую голову на чью-то большую мягкую грудь. Я хочу кого-нибудь трахнуть, черт побери вас обоих!

— Испанки могут и подождать. А если это все же не чушь — что тогда?

— Исключено, — отрезал Сэмми.

— Здорово подмечено, — подтвердил Джим. — Исключено!

— Откуда вам знать? — недоверчиво спросил Баки.

— А оттуда, — сказал Сэмми, поблескивая очками, — что всякий, кто посмотрит на эту бумажку, сразу же скажет: чистая ерунда. Следственный отдел. Отчет. Господи, белиберда, да и только!

— Почему? — удивился Баки.

— Господи, Баки, ради всех святых, не будь остолопом. Отчет сотрудника детективного отдела! Знаешь, что он нашел?

— Нет, а что? — спросил Баки.

— То, что ты пишешь на пустой пачке из-под сигарет «Честерфилд» и посылаешь Джеку Уэббу, который в ответ присылает тебе пачку голубых листочков, а в прилачу пушку и свисток, чтобы ты никому не давал спать по ночам в своем районе. Липа все это, вот что.

— А мне этот листок кажется настоящим, — возразил Баки.

— Правда? Так, так. А почему тогда здесь нигде не указан город? А? Отвечай.

— Верно, не указан, но…

— Когда же ты наконец повзрослеешь, Баки? — сказал Джим. — Ты действуешь совершенно в стиле Бака Роджерса[19]. Только он посылал отчеты из космического детективного агентства.

— Ты хоть понимаешь, что тут написано? — поинтересовался Сэмми. — Сам посуди — женщина с револьвером и бутылкой нитроглицерина. Это же чушь!

— А что в этом такого невероятного? — спросил Баки.

— Абсолютно невероятно, — отрезал Сэмми. — Если эта сумасшедшая и в самом деле сидит там с револьвером и бутылкой нитроглицерина, как же, черт побери, этот твой детектив изловчился напечатать свой текст и выбросить его на улицу? Этого не может быть, Баки, потому что этого не может быть никогда.

— А мне листок кажется настоящим, — упрямо произнес Баки.

— Послушай… — начал было Джим, но Сэмми перебил его:

— Погоди, Джимми, я все улажу.

— А мне это кажется настоящим, — повторял Баки как попугай.

— Здесь есть подпись? — спросил его Сэмми. — Ты видишь тут подпись?

— Конечно, — сказал Баки. — Детектив второго класса…

— Это напечатано. А от руки подписано?

— Нет.

— Почему?

— Что почему?

— Послушай, ты собираешься бегать с этой бумажкой всю ночь?

— Нет, но…

— Ты хоть помнишь, зачем мы сюда пришли?

— В общем-то…

— Мы что, пришли сюда играть в космических полицейских?

— Нет, но…

— Мы пришли сюда тратить время попусту? Читать липовые полицейские отчеты, напечатанные каким-то мальчишкой на пишущей машинке старшего брата?

— Нет, но…

— Я хочу задать тебе простой вопрос, дружище, — сказал Сэмми. — Простой и четкий вопрос. И хочу получить на него простой и четкий ответ. Договорились?

— Ладно, — сказал Баки, — но это выглядит совсем как…

— Ты пришел сюда к девочкам, так?

— Так.

— Стало быть…

— Что?

— А то! Выбрось-ка это из головы. Давай лучше двинемся вперед. Еще ночь молода! А? — Сэмми хохотнул. — Пошли, старина. Пошли, дружище. В бой! Вперед!

Баки задумался на мгновение.

Затем сказал:

— Идите без меня. Я все-таки позвоню по этому телефону.

— О святой Будда! — вздохнул Сэмми.

Телефон в дежурной комнате зазвонил в 6.55.

Хэл Уиллис посмотрел на Вирджинию и, получив разрешение, снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, — сказал он. — Детектив Уиллис слушает.

— Минуточку, — сказал голос на другом конце провода. Похоже, звонивший говорил с кем-то, кто был рядом с ним. — Откуда я знаю, черт возьми? — услышал Уиллис. — Передай это кому следует. Нет же, Господи, при чем тут картотека на карманников? Ну, Райли, из всех ослов, с которыми мне приходилось работать, ты самый тупой. Не видишь, я говорю по телефону, подожди минуту. Алло!

— Алло, — отозвался Уиллис. Вирджиния обратилась во внимание и слух.

— С кем я говорю? — осведомился голос в трубке.

— С детективом Уиллисом.

— Вы детектив, я правильно понял?

— Да.

— Это восемьдесят седьмой участок?

— Да.

— Значит, это был какой-то псих.

— А нельзя ли пояснее?

— Говорит Майк Салливан из Главного управления. Только что нам позвонили… когда же? — В телефонной трубке послышалось шуршание бумаги. — Да, в шесть сорок пять.

— Кто вам позвонил? — спросил Уиллис.

— Какой-то студент. Сказал, что подобрал на улице листок, бланк отчета следственного отдела. А на листке якобы напечатано сообщение, что-то насчет девицы с бутылкой нитроглицерина. Вам что-нибудь известно об этом?

Вирджиния Додж на мгновение окаменела. Ствол револьвера коснулся горлышка бутылки. Уиллис видел, как Вирджинию начала бить дрожь.

— Нитроглицерин? — переспросил он, взглянул на ее руку и понял, что еще мгновение — и ствол револьвера разобьет стекло.

— Он самый. Это правда?

— Нет, — сказал Уиллис. — Мы ничего такого не слыхали.

— Я так и подумал. Но студент, который нам звонил, назвался и все такое, и я решил, вдруг это не липа. И на всякий случай проверил. Проверка никогда не помешает, верно? — И Салливан громко расхохотался.

— Конечно, не помешает, — пробормотал Уиллис. Он лихорадочно соображал, как объяснить Салливану, что на самом деле все обстоит именно так, как сказано в послании Майера. — Проверка никому еще не мешала.

Он не спускал глаз с Вирджинии, с револьвера, пляшущего в ее руке. А Салливан продолжал веселиться.

— В конце концов, кто знает, вдруг в один прекрасный день к вам и вправду заявится какой-нибудь псих с бомбой, верно, Уиллис? — И снова в трубке загрохотал смех.

— Нет… Хотя, конечно, кто знает… — деревянно отозвался Уиллис.

— То-то и оно, — сказал Салливан, отсмеявшись. — Кстати, у вас там в участке есть детектив по фамилии Майер?

Уиллис заколебался. Он не знал, писал ли Майер эту записку. Если он ответит «да» — поймет ли Салливан, что к чему? Если скажет «нет», станет ли Салливан наводить справки о личном составе восемьдесят седьмого участка? Да и сам Майер…

— Вы меня слышите? — спросил Салливан.

— Что? Да, конечно.

— Отвечай ему! — прошипела Вирджиния.

— У нас иногда плохо с телефоном, — сказал Салливан. — Бывает, связь прерывается.

— Нет, нет, я все слышу.

— Ну и отлично. Так что, есть у вас Майер?

— Есть.

— Детектив второго класса?

— Да.

— Вот потеха, — произнес Салливан. — Студент сказал, что записку подписал детектив второго класса Майер. Это же курам на смех!

— Да уж, — промямлил Уиллис.

— А у вас, значит, действительно есть Майер.

— Есть.

— Господи, вот умора! — веселился Салливан. — Да, проверить не мешает никогда. Что, что? Райли, неужели ты не видишь, что я говорю по телефону? Ладно, Уиллис, мне надо работать. Всего наилучшего. Рад был перемолвиться словечком.

На этом разговор окончился.

Уиллис положил трубку на рычаг.

Вирджиния Додж тоже положила трубку, взяла бутылку и медленно подошла к столу у окна, где сидел Майер Майер.

Она не проронила ни слова.

Вирджиния поставила бутылку на стол перед Майером и, размахнувшись, ударила его стволом револьвера по лицу, разбив ему губу. Майер пытался прикрыть лицо руками, но ствол снова и снова взлетал и падал. Вирджиния била по зубам и носу, по лысой макушке…

Глаза ее сверкали.

Злобно, жестоко, зверски избивала она свою жертву до тех пор, пока Майер Майер не рухнул на стол, едва не опрокинув нитроглицерин.

Вирджиния взяла бутылку и холодно глянула на Майера.

Потом не торопясь вернулась к своему столу.

Глава 16

— Я ненавидел старого мерзавца и рад, что он помер, — сказал Алан Скотт.

Куда только девалась его вчерашняя застенчивость! Они с Кареллой стояли в оружейной комнате, по стенам которой были развешаны охотничьи трофеи. За спиной Алана скалилась свирепая тигриная пасть, и выражение лица молодого Скотта — сегодня никто не назвал бы его анемичным — свирепостью своей мало чем уступало тигриному.

— Это довольно серьезное заявление, мистер Скотт, — заметил Карелла.

— Вы так думаете? Это был мерзкий подонок. У меня не хватит пальцев на руках, чтобы подсчитать, скольких людей разорила его фирма. За что мне было его любить? Вы случайно не росли в доме финансового магната?

— Нет, — ответил Карелла. — Я вырос в доме итальянского иммигранта, булочника.

— Вы ничего не потеряли, поверьте мне. Разумеется, старый мерзавец не был, так сказать, абсолютным монархом, но и той власти, которой он располагал, вполне хватило, чтобы окончательно развратить его. Он представлялся мне огромным гнойником, источающим коррупцию. Мой отец. Милый старый папочка. Безжалостный сукин сын.

— Вчера вы были вроде бы расстроены его смертью.

— Смертью — да! Смерть сама по себе всегда потрясение. Но я никогда его не любил, честное слово.

— Вы ненавидели его так сильно, что могли бы убить, мистер Скотт?

— Да. Так. Но я не сделал этого. Может быть, рано или поздно этим бы все кончилось. Но случилось иначе, и я не причастен к его смерти. Поэтому хочу быть с вами совершенно откровенным. Я не намерен отвечать за то, к чему не имею никакого отношения. Вы подозреваете убийство, не правда ли? Иначе с чего бы вам тут околачиваться…

— Видите ли…

— Да ладно вам, мистер Карелла! Давайте не будем водить друг друга за нос. Вы прекрасно знаете, что старика укокошили.

— Пока я ничего определенного не знаю, — сказал Карелла. — Вашего отца обнаружили в запертой комнате, мистер Скотт. По всему очень смахивает на самоубийство.

— Разумеется. Но на самом-то деле самоубийством здесь и не пахнет, верно? В этой семейке хватает ловкачей, способных откалывать такие трюки, которые заставили бы побледнеть от зависти самого Гудини[20]. И не давайте ввести себя в заблуждение этой якобы запертой комнатой. Если бы кому-то очень захотелось отправить старика на тот свет, то он нашел бы способ убедить всех вокруг, будто старик покончил с собой.

— А кто, по-вашему, мог бы это сделать?

— Да хотя бы я, — сказал Алан. — Если бы я решил убить его, то сработал бы чисто, можете не сомневаться. Кто-то меня опередил, вот и все.

— Кто же? — спросил Карелла.

— Вам нужны подозреваемые? Да у нас тут целая семья, берите любого на выбор.

— Марк?

— А почему бы и нет? Запросто. Старый подлец всю жизнь тиранил парня, а тот с четырнадцати лет пикнуть не смел. Он только улыбался, а внутри исходил злобой и ненавистью. А чего стоила последняя пощечина, когда старик отправил его на эту крысобойню в Нью-Джерси? Сначала пройди бесплатную практику, а потом получи роскошное место с жалованьем пятнадцать тысяч в год. Это сыну хозяина-то! Господи, старый скупердяй своим канцеляристам и то больше платил!

— Вы преувеличиваете, — сказал Карелла.

— Хорошо, пускай преувеличиваю. Но не думайте, что Марк был в восторге от всего, что вытворял с ним старый хрен. Он скрежетал зубами от злобы. Да и у Дэвида было предостаточно поводов укокошить дорогого папочку.

— Например?

— Хотя бы из-за прелестной Кристины.

— Как вы сказали, мистер Скотт?

— Неужели не понятно?

— То есть они…

— Именно. Послушайте, я с вами играю в открытую, Карелла. Во мне столько ненависти, что впору с кем-то поделиться. Но мне неохота подставлять свою шею за кого-то другого. За того, кто действительно убил.

— Выходит, что ваш отец…

— Мой отец был старой похотливой жабой и держал Кристину в этом доме силком. Он угрожал оставить Дэвида без гроша, если тот с ней разведется. Так-то. Не очень изящно, но такова жизнь.

— Совсем некрасиво. А что сама Кристина?

— Попробуйте поговорить с ней. Айсберг, а не женщина. Может, ей все это нравилось, откуда мне знать? Во всяком случае,она прекрасно знала, кто мажет маслом ее бутерброды. А они были намазаны щедро, вы уж мне поверьте.

— А может быть, вы все заодно, мистер Скотт, и вступили в сговор? Возможно такое?

— Эта семья не в состоянии договориться даже о партии в бридж, — сказал Алан. — Удивительно, как нам удалось собраться втроем, чтобы открыть дверь. В других семьях говорят о единстве. Девиз нашей семьи — апартеид. Теперь, когда старика не стало, что-то, может быть, и изменится, хотя я в это не очень верю.

— Значит, вы полагаете, что вашего отца убил кто-то из живущих в этом доме — ваши братья или Кристина?

— Да. Именно это и полагаю.

— Убили через запертую дверь?

— Они убьют через шестидюймовую броню. Придумают способ. Было бы завещание, а способ найдется.

— А завещание вроде бы всех устраивает…

Алан Скотт не улыбнулся.

— Вот что я вам скажу, детектив Карелла. Если вы начнете разгадывать это дело, исходя из того, кому, мол, это выгодно, вы быстро рехнетесь. Вы лучше постарайтесь понять, как было совершено убийство, и сразу найдете убийцу. Такой подход кажется мне единственно верным, мистер Карелла.

— Это в нашей работе самое легкое, — усмехнулся Карелла. — Об этом все знают. Сообрази, как совершено убийство, — и дело в шляпе.

И снова Алан Скотт не улыбнулся.

— Я пошел, — сказал Карелла. — Сегодня мне вряд ли удастся выяснить что-то еще.

— Завтра зайдете?

— Может быть. Если что-нибудь придумаю.

— А если нет?

— Если нет, будем считать это самоубийством. С мотивами все в порядке, мотивов полно. Способ тоже имеется. Вот только с возможностью получается плоховато. Я не гений, мистер Скотт, я обыкновенный сыщик. Если мы решим, что убийство не исключено, дело останется открытым.

— Мне показалось, что вы из другой породы людей, мистер Карелла, — сказал Алан.

— Из какой же?

— Из той, которая не капитулирует так легко.

Карелла уставился на него долгим взглядом.

— Не надо путать открытое дело с невостребованным письмом на почте, — наконец произнес он. — Всего хорошего, мистер Скотт.

Когда в две минуты восьмого Тедди Карелла появилась в дежурной комнате, Питер Бернс подумал, что у него сейчас будет разрыв сердца. Он увидел Тедди издалека, когда она шла по коридору, и решил сначала, что у него что-то случилось со зрением, но затем по гордой походке и стройной фигуре узнал жену Кареллы и двинулся ей навстречу.

— Что вы задумали? — спросила Вирджиния.

— Сюда кто-то идет, — сказал Бернс и остановился в ожидании. Меньше всего ему хотелось, чтобы Вирджиния поняла, кто к ним пожаловал. После расправы с Майером Майером она стала проявлять признаки нарастающего беспокойства и неуверенности. Бернс боялся даже подумать, что Вирджиния может сделать с Тедди, если узнает, кто она такая. Он видел, как в углу комнаты Хоуз оказывал помощь Майеру. Весь в синяках и ссадинах, Майер глядел на мир заплывшими глазами. Его нижняя губа отвисла, рассеченная посередине безжалостной сталью револьвера. Хоуз смазывал раны Майера йодом и успокаивающе бубнил: «Терпи, Майер, терпи». Но в голосе его можно было заметить скрытое напряжение, словно это он, Хоуз, а не какой-то нитроглицерин мог взорваться в любую минуту.

— Да, мисс? — произнес Бернс.

Тедди остановилась как вкопанная возле перегородки. Лицо ее выражало удивление. Если она правильно истолковала движение губ лейтенанта, то он…

— Чем могу вам помочь, мисс? — продолжал лейтенант.

Тедди заморгала в замешательстве.

— Входи сюда, живо! — рявкнула Вирджиния, не поднимаясь со стула. Тедди не видела ее и потому не могла прочитать приказ по ее губам. Она стояла в ожидании, когда же кончится тот розыгрыш, который, судя по всему, затеял Бернс. Впрочем, лицо его казалось совершенно серьезным, и когда он сказал: «Проходите, пожалуйста», — Тедди вошла в дежурную комнату, все больше и больше удивляясь происходящему.

Потом она увидела Вирджинию Додж, и ей стало ясно, что Бернс старается найти способ уберечь ее от каких-то неприятностей. Но каких?

— Садись, — велела Вирджиния. — Делай все, что я тебе скажу, и я тебя не трону. Зачем ты сюда пришла?

Тедди не ответила, да она и не могла ответить.

— Ты меня слышишь? Что тебе здесь понадобилось?

Тедди беспомощно покачала головой.

— Что с ней? — нетерпеливо спросила Вирджиния. — Ты будешь говорить или нет, черт тебя побери!

— Не пугайтесь, мисс, — сказал Бернс. — Вам ничего не угрожает, если… — Тут он вдруг осекся, притворяясь, что его осенило, и, обернувшись к Вирджинии, воскликнул: — Господи, да она, похоже, глухонемая!

— Подойди сюда, — скомандовала Вирджиния, и Тедди подошла к ней. Их взгляды встретились. — Ты что, не слышишь?

Тедди дотронулась рукой до своих губ.

— А, ты читаешь по губам?

Тедди кивнула.

— Но говорить не можешь?

Тедди покачала головой.

Вирджиния подвинула к ней листок бумаги и карандаш.

— Напиши, зачем сюда пришла, — сказала она.

Недолго думая, Тедди написала на листке одно слово: «Ограбление» и вернула листок Вирджинии.

— М-да, — сказала Вирджиния, — всякое бывает. Ты садись. — И, повернувшись к Бернсу, впервые за время своего пребывания здесь она произнесла что-то доброе: — Симпатяга, верно?

Тедди села на стул.

— Как тебя зовут? — спросила Вирджиния. — Подойди сюда и напиши свое имя.

Бернс чуть было не бросился к Тедди, чтобы перехватить ее на полпути. Тедди взяла карандаш, быстро написала: «Марсия» — и задумалась. Фамилия никак не приходила на ум. Наконец, в полном отчаянии она написала свою девичью фамилию: Франклин.

— Значит, Марсия Франклин? — сказала Вирджиния. — Хорошее имя. Ты очень симпатичная девушка, Марсия, честное слово. Ты меня понимаешь?

Тедди кивнула.

— Ты поняла, что я тебе сказала?

Тедди кивнула еще раз.

— Ты красивая. Не бойся. Тебе ничто не грозит. Мне нужен только один человек, больше я никого не трону, если мне не станут мешать. Ты кого-нибудь любила, Марсия?

Да, означал жест Тедди.

— Значит, ты понимаешь, что это такое. Что значит любить. Так вот, кое-кто убил человека, которого я любила, Марсия. А теперь я убью его. Разве ты на моем месте не поступила бы так же?

Тедди стояла не шелохнувшись.

— Ты меня понимаешь, Марсия. Ты очень хорошенькая. Я тоже когда-то была хорошенькой — пока у меня не отобрали любимого человека. Женщине нужен мужчина. Если его нет, жизнь и гроша ломаного не стоит. А мой муж умер. Теперь я убью того, кто виновен в его смерти. Убью мерзавца, которого зовут Стив Карелла. Убью эту сволочь.

От этих слов Тедди вздрогнула, словно ее ударили бейсбольной битой, и прикусила губу. Вирджиния взглянула на нее с удивлением и сказала:

— Извини, милочка, я не хотела ругаться. Просто я… мне… — И она помотала головой.

Тедди побледнела как мел. Она так и стояла с прикушенной губой, глядя на револьвер в руке женщины, сидевшей за столом. Ее первым импульсом было броситься к ней и отнять оружие. Тедди взглянула на стенные часы, они показывали 7.08. Она повернулась к Вирджинии и сделала шаг вперед.

— Мисс, — сказал Бернс, — там на столе бутылка с нитроглицерином. — И после небольшой паузы добавил: — Я хочу сказать, одно неосторожное движение — и она может взорваться. А здесь много народа.

Их взгляды встретились. Тедди понимающе кивнула.

Она отвернулась от Бернса и Вирджинии, подошла к стулу, стоявшему у перегородки, и села спиной к ним обоим. Ей не хотелось, чтобы лейтенант увидел слезы у нее на глазах.

Глава 17

Часы показывали 7.10.

В голове у Тедди крутилась лишь одна мысль: я должна как-то его предупредить.

Методично и спокойно часы откусывали минуту за минутой, пережевывали и выплевывали в дежурную комнату.

Часы были старого образца, шумные, их тиканье слышали все, кроме Тедди. Они жевали, глотали и переваривали секунды, пока те не превращались в минуты, и тогда, резко вздрогнув, стрелка передвигалась на одно деление вперед.

7.11.

7.12.

Надо предупредить его, твердила себе Тедди. Она отказалась от мысли напасть на Вирджинию и думала только об одном — как предупредить Стива. Отсюда видна часть коридора, размышляла она, видна верхняя ступенька металлической лестницы. Если бы я могла слышать, я догадалась бы, что он пришел, еще до того, как он появился бы в коридоре, потому что знаю его походку. Тысячу раз я воображала звук его шагов. Шаги настоящего мужчины, но при этом очень легкие, ведь у него такая красивая походка. Я бы узнала его по шагам, рубашке, стоит ему только войти в здание, — если бы я только могла слышать!

Но я не слышу и не говорю. Когда он поднимется на второй этаж, я не смогу крикнуть ему: «Берегись!» Я только могу выбежать ему навстречу. Она не станет взрывать свой нитроглицерин, если поймет, что Стив здесь, в доме, где она может просто застрелить его. Нитроглицерин ей нужен для того, чтобы уйти от преследования. Поэтому я смогу подбежать и прикрыть его. Он не должен умереть.

А наш ребенок?

Ребенок, пронеслось у нее в голове. Еще не ребенок даже, а зачаток жизни. И все равно Стив не должен умереть. Я — пожалуйста! Ребенок — что ж… Но только не Стив! Я подбегу к нему. Как только я его увижу, я кинусь ему навстречу, а там уж пускай эта женщина стреляет. Только не Стив!

Однажды она едва его не потеряла. Тедди помнила это Рождество так отчетливо, словно все было вчера. Ослепительная белизна больничной палаты и ее муж, ловящий воздух открытым ртом. Тогда она ненавидела все, что связано с его профессией, и полицейских и преступников, ненавидела роковое стечение обстоятельств, из-за которого в городском парке продавец наркотиков выстрелил в ее мужа. Но потом она позволила ненависти остыть и стала молиться. Она молилась просто и искренне, зная, что если он умрет, то ее мир станет по-настоящему безмолвным. Пока рядом Стив, не может быть безмолвия. С ним в ее жизнь входят голоса жизни.

Сейчас не время для молитвы.

Все молитвы в мире не спасут сейчас Стива.

Когда он придет, думала Тедди, я брошусь к нему и подставлю себя под пулю.

Когда он придет…

На часах было 7.13.

Не верю, что в бутылке нитроглицерин, думал Хоуз.

Или все-таки нитроглицерин?

Вряд ли.

Нет, она блефует. Она обращается с бутылкой так, словно там вода, никакой почтительности. Разве она вела бы себя так, будь у нее нитроглицерин?

Это что-то другое.

Спокойно, сдерживал себя Хоуз. Надо во всем тщательно разобраться. Отделить желаемое от действительного.

Мне очень хотелось бы, чтобы жидкость в бутылке оказалась водой, а не нитроглицерином. Мне очень хотелось бы этого, потому что впервые в жизни меня разбирает желание врезать женщине так, чтобы она упала. Встать, перейти комнату и — к черту ее револьвер! — врезать ей изо всех сил, чтобы она грохнулась на пол, и дубасить, пока она не потеряет сознание. Вот чего мне хотелось бы сейчас, а рыцарство может идти куда подальше, потому что здесь не тот случай. Что и говорить, драться с женщинами непорядочно, но Вирджиния Додж перестала быть женщиной, она превратилась в нечто неодушевленное. К женскому роду она имеет не больше отношения, чем эта пишущая машинка.

Ее зовут Вирджиния Додж.

И я ее ненавижу.

И мне стыдно от того, что я так ее ненавижу, до остервенения. Я не подозревал, что способен на такую ненависть, это она разбудила во мне черное чувство и заставила возненавидеть ее всей душой. Ненавижу ее — и себя за свою ненависть, а из-за этого ненавижу ее еще сильней. Вирджиния Додж превратила меня в животное, в тупое животное, которое откликается только на боль. Причем самое удивительное, что боль причинили не мне. Ну, щека — ерунда, доставалось и покрепче, но что она сделала с Мисколо? что она сделала с пуэрториканкой? с Майером? Вот это я не в состоянии ни понять, ни простить. Она причинила боль людям, которые в жизни не сделали ничего дурного не-женщине по имени Вирджиния Додж. Их вина лишь в том, что они оказались поблизости, и она унизила их, превратила в неодушевленные предметы.

Поэтому я ее так ненавижу.

И еще потому, что я, да и все остальные в этой комнате, позволили ей превратить живых людей в предметы. Она лишила нас человеческого достоинства, и, допустив это, я позволил ей унизить и смешать с грязью всех людей на свете.

Вот я перед тобой, Вирджиния Додж. Полюбуйся.

Меня зовут Коттон Хоуз. Я стопроцентный американец — белый протестант, воспитанный богобоязненными родителями, которые учили меня различать добро и зло. Учили обращаться с женщинами учтиво и по-рыцарски, а ты превратила меня в хищного зверя, способного не только ненавидеть, но и убить тебя за то, что ты здесь натворила.

Ты врешь нам, что в бутылке нитроглицерин.

Я в этом уверен, Вирджиния Додж.

Или, по меньшей мере, надеюсь, что ты врешь. Я не убежден в этом на все сто процентов, но постараюсь отбросить последние сомнения. Я чертовски сильно постараюсь.

Не надо разжигать в себе ненависть. Ненависти во мне и так предостаточно. И сохрани тебя Господь, Вирджиния Додж, когда я окончательно пойму, что ты блефуешь и что в бутылке простая вода.

Сохрани тебя Господь, потому что я убью тебя.

Ответ вдруг пришел к нему сам собой.

Иногда такое случается.

Распрощавшись с Аланом Скоттом, он прошел через притихший дом, в котором поселилась смерть, и оказался в просторном вестибюле с хрустальной люстрой и роскошным зеркалом у дверей. Он взял свою шляпу с мраморного столика перед зеркалом, удивившись вдруг, отчего он сегодня надел шляпу, ведь он так редко носил ее, вчера, например, он пришел сюда без шляпы — и тут его кольнула мысль о том, что богатство обладает свойством внушать невольное почтение.

Мы не должны быть нетерпимыми, внушал он себе. Мы не должны винить богатых за то, что они не знают страстей и горестей, порождаемых бедностью.

Мрачно улыбаясь, он глядел в зеркало, потом поправил шляпу и отворил массивную дубовую дверь. На улице было темно. Один-единственный фонарь вдалеке у ограды едва освещал дорогу. В воздухе пахло дымом.

Он двинулся по дорожке, размышляя об октябре, о запахе дыма, тлеющих листьях, о том, как приятно жить на островке старины посреди огромного города и жечь листья во дворе. Он оглянулся. Возле гаража на фоне звездного неба виднелся силуэт. Кто-то из трех братьев, судя по росту — тот самый, гигант. Рядом вился дымок от костра. Один из великолепных Скоттов жжет листья. Странно, почему бы не поручить это Роджеру или сторожу? Неужто у них нет сторожа? Так, так, нет сторожа, который мог бы сжечь…

И тут его осенило.

Дым.

Дерево.

Один из братьев сам развел костер.

Дерево. Дерево! Господи Боже, конечно же, дерево!

Он резко повернулся и зашагал по направлению к гаражу.

Как запереть дверь, думал он, и лицо его расплывалось в совершенно идиотской улыбке, как запереть дверь снаружи, чтобы создалось впечатление, будто она заперта изнутри?

Для начала надо сорвать засов, и тогда, как только дверь откроют, все решат, что засов сорвали, когда пытались взломать дверь. Это первое, что надо сделать. Так вот откуда взялись царапины на косяке и на двери изнутри! Разве ломик оставил бы их, если им работать снаружи? Как же ты сразу не понял этого, Карелла, болван ты этакий!

Стало быть, сначала надо сорвать запор.

Старик был задушен, конечно, еще раньше. Вот он валяется на полу, а убийца орудует у двери, старательно отдирая запор. Теперь скоба висит на одном шурупе. Позже это создаст впечатление, будто ее сорвали, когда взламывали дверь.

Затем на шею старика набрасывается петля, свободный конец веревки перекидывается через балку, и веревка натягивается так, чтобы покойник повис в воздухе. Он тяжел, но и убийца здоровый малый, к тому же он старается вовсю — ему надо, чтобы покойник висел хотя бы в полуметре от пола. Затем убийца пятится к двери и крепко привязывает веревку к ручке.

А на другом ее конце болтается старик.

Теперь надо открыть дверь. Это не трудно. Достаточно слегка приотворить ее, лишь бы протиснуться наружу, в коридор. Как только убийца окажется в коридоре и отпустит дверь, тяжесть тела снова закроет ее. А скоба изнутри висит себе на одном шурупе.

Убийца уже в коридоре, и единственное, что ему остается, — создать иллюзию, будто дверь заперта и не откроется, сколько ее ни тяни.

Как это сделать?

Проще простого.

С помощью механического приспособления, известного человечеству с древнейших времен.

Но кто убийца?

Им может быть только один человек. Тот, кто отворил дверь после того, как в ход был пущен ломик. Тот, кто подошел настолько близко, что имел возможность…

— Кто здесь? — раздался голос.

— Марк Скотт? — спросил в свою очередь Карелла.

— Да, а вы кто?

— Карелла.

Марк шагнул к небольшому костру. Между ним и Кареллой поднималась струйка дыма. Костер догорал, красные отблески играли на лице Марка.

— Я думал, вы давно ушли, — сказал Марк. В руке у него были грабли, он поворошил угли, огонь ожил, разгорелся с новой силой, и красные блики на лице сменились желтыми.

— Нет, я еще здесь.

— Что вам нужно? — спросил Марк.

— Вы, — просто сказал Карелла.

— Не понял.

— Вы пойдете со мной, Марк.

— С какой стати?

— Потому что вы убили своего отца.

— Не говорите глупостей, — сказал Марк.

— А я и не говорю, — ответил Карелла, — Я более чем серьезен. Вы это сожгли, да?

— Что я сжег? О чем речь?

— О том, как вы заперли дверь снаружи.

— Вы ошибаетесь. На двери снаружи нет засова, — сказал Марк.

— То, чем вы воспользовались, действует не хуже засова. И чем сильнее тянуть дверь, тем крепче она запирается.

— О чем вы? — еще раз спросил Марк.

— О клине, — ответил Карелла. — О самом обыкновенном маленьком деревянном треугольнике.

— Не понимаю, к чему вы клоните, — проговорил Марк.

— Прекрасно вы все понимаете. Клин, треугольный кусочек дерева. Вы подсунули его под дверь острым углом вперед. Всякая попытка открыть дверь только загоняла клин еще глубже.

— Вы совсем рехнулись, — сказал Марк. — Нам пришлось взламывать дверь ломом, потому что она была заперта изнутри…

— Она была прижата снаружи деревянным клином, который, кстати сказать, оставил вмятину в железной окантовке. Лом тут помочь не мог, им только разворотили дверной косяк, усеяв весь пол щепками. Тогда к двери подошли вы, Марк. Вы стали ощупывать ее и незаметно выбили клин и освободили дверь. Теперь вам с братьями не составило большого труда открыть ее, хотя тело вашего отца всей тяжестью натягивало веревку, привязанную к ручке.

— Это просто нелепо, — проговорил Марк. — Откуда вы…

— Я видел, как Роджер выметал из коридора щепки. Кусочки дерева от косяка и среди них ваш клин. Щепки оказались отличной маскировкой. Это вы их сейчас сжигаете? И клин с ними заодно?

Марк Скотт не ответил. Прежде чем Карелла успел договорить, он молниеносно отскочил назад и, вскинув грабли, с размаху ударил ими Кареллу. Зубья угодили в шею, выступила кровь. Марк снова занес грабли. Карелла, оглушенный ударом, отступил назад и протянул вперед руки, пытаясь защитить голову. Новый удар пришелся по правой руке, и она бессильно повисла вдоль тела. Карелла попытался поднять ее и дотянуться до револьвера в правом кармане, но рука болталась безжизненно, и он понял, что не может ею даже пошевелить, и едва он это понял, как увидел, что Марк вскинул грабли для следующего удара, который, Карелла не сомневался, снесет ему голову.

Он подался вперед, пригнувшись. Грабли со свистом пронеслись у него над головой. Левой рукой Стив попытался ухватить Марка и вцепился в его галстук. Марк, не успев еще выпрямиться после удара, подался назад, увлекая за собой Кареллу, а тот тянул изо всех сил за галстук — и внезапно отпустил его.

Марк упал.

Он выронил грабли и инстинктивно отвел руки назад, чтобы смягчить падение. Карелла упал на него, зная, что должен избегать огромных ручищ Марка — ручищ, которые однажды уже задушили человека.

Молча, отчаянно они катались по земле у костра. Марк пытался ухватить Кареллу за горло. Карелла снова вцепился в галстук Марка, орудуя им как удавкой. Они перекатились в костер, искры полетели во все стороны. Неожиданно Карелла оставил Марка и вскочил на ноги. Поскольку его правая рука напрочь вышла из строя, а в левой не было прежней силы, он ударил соперника ногой, угодив ему в плечо, и снова опрокинул его на землю.

Карелла пошел в последнюю атаку.

Он бил и бил ногой с остервенелой методичностью. А затем, отскочив назад, изловчился и выхватил левой рукой из правого кармана револьвер.

— А ну-ка, вставай! — велел он.

— Я всегда его ненавидел, — пробормотал Марк. — Я только-только научился ходить и уже ненавидел его. Я мечтал, чтобы он сдох, с тех пор как мне исполнилось четырнадцать.

— Твоя мечта сбылась, — утешил его Карелла. — Вставай, пошли!

Марк поднялся.

— Куда мы? — спросил он.

— В участок, — сказал Карелла. — Там будет поспокойнее.

Глава 18

— Где он? — с нетерпением спросила Вирджиния и взглянула на часы. — Почти половина восьмого. Разве он не должен прийти сюда?

— Должен, — ответил Бернс.

— Так где же его черти носят?

Она стукнула по столу кулаком левой руки. Хоуз был весь внимание.

Нитроглицерин не взорвался.

Там вода, решил Хоуз. Господи, ну конечно же, там вода!

— Тебе приходилось когда-нибудь ждать, Марсия? — обратилась Вирджиния к Тедди. — У меня такое ощущение, словно я провела здесь всю жизнь.

Тедди смотрела на нее безучастным взглядом.

— Грязная дрянь! — подала голос Анжелика Гомес. — Тебе только в аду жариться, дрянь!

— Сердится, — с ухмылкой сказала Вирджиния. — Испаночка недовольна. Не горюй, Чикита, завтра о тебе напишут все газеты.

— О тебе тоже, — фыркнула Анжелика. — В разделе про покойников. Вот где!

— Вряд ли, — сказала Вирджиния, сразу утратив веселость. — В газетах… — Она помолчала. — В газетах… — еще раз повторила она, и в голосе ее зазвучали интонации человека, сделавшего открытие.

Хоуз заметил, как изменилось ее лицо, какие-то воспоминания отразились на нем, глаза сузились и смотрели пристально.

— Я читала в одной газете про Кареллу, — продолжала Вирджиния. — Когда его подстрелили. Там говорилось, что его жена… Что его жена глухонемая, — договорила она и свирепо посмотрела на Тедди. — Что ты на это скажешь, Марсия Франклин, а?

Тедди не шевельнулась.

— Зачем ты сюда пришла? — злобно проговорила Вирджиния, поднимаясь со стула.

Тедди покачала головой.

— Ты Марсия Франклин, которая пришла сообщить об ограблении? Или ты миссис Стивен Карелла? Ну, отвечай!

Тедди еще раз помотала головой.

Вирджиния уже стояла, не отрывая глаз от Тедlи. Она медленно обогнула стол, совершенно забыв о своей бутылке. Осознав, что в комнате есть человек, связанный с Кареллой родственными узами, она поняла, что ей больше не надо томиться в ожидании. Если это и вправду жена Кареллы, то, значит, появился человек, на которого можно излить свою злобу. Это было ясно по лицу Вирджинии. Долгое ожидание, нетерпение и нервозность, необходимость держать в повиновении случайных людей, в то время как ее жертва тянет с возвращением, — все это проявилось сейчас в лихорадочном блеске глаз и стиснутых губах.

Когда она двинулась в сторону Тедди, Хоуз почувствовал, что жену Стива ожидает та же участь, что выпала Майеру Майеру. Если не худшая.

— Отвечай! — крикнула Вирджиния, отойдя от стола и надвигаясь на Тедди.

Она выхватила из рук Тедди сумочку и раскрыла ее. Бернс, Клинг и Уиллис стояли справа от Тедди, возле вешалки. Мисколо лежал без сознания за спиной Вирджинии, возле шкафов с картотекой. Майер и Хоуз находились справа от Вирджинии и чуть сзади, но Майер сидел еле живой, бессильно уронив голову на руки.

Быстро и ловко Вирджиния перебрала содержимое сумочки, мгновенно нашла то, что искала, и прочитала вслух:

— Миссис Стивен Карелла, Дартмут-роуд, Риверхед. При несчастном случае звонить… Значит, миссис Стивен Карелла. Так, так, так…

Она сделала еще шаг по направлению к Тедди. Хоуз пристально смотрел на нее, чувствуя, как бурлит в нем ненависть. Там не нитроглицерин, говорил он себе, там не нитроглицерин…

— Ты очень хороша собой, — говорила между тем Вирджиния. — Ты сытая самодовольная красотка. У тебя есть муж, и у тебя есть все, что нравится мужикам. Ты, красивая дрянь, посмотри мне в глаза! Посмотри мне в глаза, сука!

Сейчас я на нее брошусь, думала Тедди. Прямо сейчас. Пока она не смотрит на бутылку. Я на нее брошусь, она выстрелит, остальные схватят ее, и все будет кончено. Сейчас. Сейчас…

Так она думала — и стояла не шевелясь.

Как завороженная, Тедди смотрела на Вирджинию, не в силах оторвать взгляда от лица, искаженного дикой злобой.

— Я тоже была хороша собой, — говорила Вирджиния, — пока они не посадили моего Фрэнка. Знаешь, сколько мне лет? Тридцать два. Совсем немного! А я выгляжу как старуха. Как смерть — верно сказал один из этих. Это я-то! Я выгляжу как смерть, потому что твой муж отобрал у меня моего Фрэнка. Твой муж, сука! За то, что он мне сделал, я готова разорвать тебя на клочки, выцарапать тебе глаза. Ты слышишь меня, маленькая дрянь?

Она сделала еще шаг, и Хоуз понял: в любой момент может раздаться выстрел.

Он сказал себе в последний раз: «Там не нитроглицерин!» — и крикнул:

— Перестань!

Вирджиния Додж обернулась и сделала шаг к столу, оказавшись между Хоузом и Бернсом.

— Отойди от нее! — сказал Хоуз.

— Что ты сказал? — В голосе Вирджинии послышалось удивление.

— То, что слышала. Отойди от нее! — повторил Хоуз. — Не смей к ней прикасаться!

— Ты мне приказываешь?

— Да! Вот именно, я тебе приказываю. А что тут такого, миссис Додж? Вас это смущает? Какое-то ничтожество, видите ли, смеет приказывать божеству. Отойди от нее! Только тронь ее пальцем, и я…

— И что ты сделаешь?

В голосе Вирджинии звучало презрение и еще — полная уверенность в своем всесилии. Но револьвер в руке снова задрожал.

— Я убью вас, миссис Додж, — тихо произнес Хоуз. — И больше ничего. Я убью вас.

Он сделал шаг в ее сторону.

— Ни с места! — крикнула Вирджиния.

— Еще чего, — сказал Хоуз. — Имейте в виду, я не боюсь вашей бутылочки. А знаете почему? Потому что там всего-навсего вода. Я не боюсь воды. Я ее пью каждый день. Литрами.

— Коттон, — начал Бернс, — не надо…

— Ни шагу больше, — предупредила Вирджиния, револьвер в ее руке начал плясать.

— Это почему же? Будете стрелять? Ну и стреляйте себе. Но только одним выстрелом вы не отделяетесь, одной пули вам не хватит. Стреляйте в меня раз, другой, третий, потому что сейчас я подойду к вам, миссис Додж, и отберу у вас револьвер голыми руками, а потом запихну его вам в глотку. С меня довольно. Я иду, миссис Додж, вы меня слышите?

— Ни с места, — взвизгнула она. — Нитро…

— Нет там никакого нитроглицерина, — сказал Хоуз и начал наступать на Вирджинию, которая теперь смотрела только на него.

Бернс подал знак Тедди, и та медленно двинулась к остальным полицейским. Вирджиния не обратила на это внимания. Она смотрела только на Хоуза, и рука с револьвером ходила ходуном.

— Я иду, миссис Додж, — говорил Хоуз, — и советую стрелять, пока не поздно, потому что…

И Вирджиния выстрелила.

Хоуз остановился, но только на мгновение, — так останавливаются, услышав внезапный шум. Пуля пролетела, не задев Хоуза, и он снова пошел в наступление, заметив краем глаза, как Бернс подталкивает Тедди к коридору. Все остальные стояли как вкопанные, ожидая неизбежного взрыва.

— Что, — спрашивал Хоуз, — нервишки шалят? Ручки трясутся?

Вирджиния попятилась к столу. Хоуз понял, что она снова будет стрелять, и успел сделать шаг в сторону как раз в тот момент, когда Вирджиния нажала на спуск.

И снова пуля полетела в сторону, а Хоуз громко расхохотался:

— Вот спасибо, миссис Додж! Теперь вся полиция в городе знает, что у нас творится.

— Нитро… — бормотала она, отступая к столу.

— Будет вам. Нет там нитроглицерина.

— Я брошу бутылку на пол.

И тут Хоуз прыгнул.

Снова грянул выстрел, и на этот раз он услышал свист пули, потому что та пролетела совсем рядом с его головой. Хоуз схватил Вирджинию за правую руку в то самое мгновение, когда она попыталась смахнуть со стола бутылку. Хоуз вцепился в запястье и едва удерживал ее руку, ибо сейчас в Вирджинии проснулась какая-то звериная дикая сила — и она, отчаянно вырываясь, все норовила скинуть бутылку на пол.

Он ударил рукой Вирджинии по столу, чтобы вышибить револьвер. Бутылка сдвинулась с места.

Он бил ее рукой еще и еще, а бутылка все ближе придвигалась к краю, и тут пальцы Вирджинии разжались, и револьвер упал на пол.

Она бешено изогнулась в его руках и последним отчаянным рывком дернулась к столу, на самом краю которого стояла бутылка. Вирджинии почти удалось вырваться, но Хоуз обхватил ее за талию, потянул на себя изо всех сил и занес руку для удара, который мог бы стать для нее роковым. Рука застыла в воздухе.

Не найдя сил ударить женщину, Хоуз опустил руку. Он оттолкнул Вирджинию подальше от стола, пробормотал: «Вот стерва!» — и нагнулся, чтобы поднять с пола ее револьвер.

Майер Майер приподнял разбитую голову.

— Что случилось? — проговорил он.

— Все в порядке, — ответил Хоуз.

Бернс подошел к телефону.

— Дейв, — позвал он, — соедини меня со спецкомандой. И поскорее.

— С кем?

— Ты что, не слышал? С саперами.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Мерчисон.

Из больницы позвонили в 7.53, уже после того как люди из спецкоманды со всей осторожностью вывезли подозрительную бутылку из следственного отдела. К телефону подошел Бернс.

— Восемьдесят седьмой участок, — сказал он. — Лейтенант Бернс.

— Говорит доктор Нельсон. Меня просили сообщить вам о состоянии здоровья Хосе Дорена.

— Я вас слушаю.

— Он будет жить. Бритва прошла в четверти дюйма от яремной вены. Он, конечно, побудет у нас некоторое время, но выйдет своими ногами. Вас интересует что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, — ответил Бернс, и на этом разговор закончился.

Бернс повернулся к АнжеЛике.

— Тебе повезло, — сказал он. — Касим будет жить. Ты везучая.

Анжелика вдруг погрустнела. Она бросила печальный‘ взгляд на лейтенанта и спросила:

— Вы так думаете?

Появился Дейв Мерчисон.

— Пойдем, радость моя, — сказал он Анжелике. — Для таких, как ты, у нас есть комнатка внизу.

Сержант взял ее за руку, поднял со стула и подошел к Вирджинии Додж, прикованной наручниками к радиатору.

— Значит, это ты тут разбойничала? Никогда бы не подумал…

— Сгинь, — процедила Вирджиния.

— У тебя есть ключи от этих наручников, Пит? — спросил Мерчисон и покачал головой. — Господи, ну почему вы ничего мне не сказали? Я же был внизу все время. Совсем рядом. Я же…

Он застыл на месте, а Бернс тем временем протягивал ему ключи.

— Слушай, Пит, что ты имел в виду, когда сказал: «В темпе»?

— Вот это самое… — устало ответил Бернс.

— Надо же, — удивился Мерчисон и грубо поднял Вирджинию со стула. — Пошли, налетчица, — сказал он и повел обеих женщин по коридору, мимо стоявшего там Клинга.

— Мисколо мы доставили в больницу, — сообщил тот. — Остальное во власти Божьей. Заодно мы и Майера туда отправили. Врачи говорят, что над его физиономией придется немного поработать. Неужели все уже позади, Пит?

— Все позади, — подтвердил Бернс.

В коридоре раздался шум. Стив Карелла подтолкнул Марка Скотта к перегородке и сказал:

— Сюда, Скотт, садитесь. Привет, Пит. Здорово, Коттон. Познакомьтесь с этим милым мальчиком. Удавил своего собственного… Тедди! Радость моя, а я и забыл о нашем уговоре. Неужели ты все это время ждала меня…

Он замолчал, потому что Тедди кинулась к нему так стремительно, что чуть не сшибла с ног.

— Мы все тут тебя ждали с нетерпением, — вставил Бернс.

— Правда? Очень мило с вашей стороны. Разлука укрепляет любовь, — Он чуть отстранил от себя Тедди и сказал: — Извини, детка, что опоздал, как-то вдруг все начало вырисовываться, и мне пришлось…

Она дотронулась до кровавых следов на его шее, оставленных зубьями.

— А, это? Меня угостили граблями. Вот что, я сейчас напечатаю отчет, и мы пойдем. Слушай, Пит, сегодня я угощаю жену обедом, и посмей только возразить. Знаешь, у нас будет ребенок.

— Поздравляю, — устало проговорил Бернс.

— Почему так сухо?

Не дождавшись ответа, Карелла снова повернулся к жене.

— Детка, я быстро напечатаю отчет, и мы пойдем обедать. Я готов съесть быка. Пит, этот юноша обвиняется в убийстве. Кто-нибудь знает, где пишущая машинка? Что-нибудь у вас тут было занятного, пока я там…

Зазвонил телефон.

— Я возьму трубку, — сказал Стив. — Восемьдесят седьмой участок, Карелла слушает.

— Карелла, это Леви из спецкоманды.

— Привет, Леви, как дела?

— Отлично, а у тебя?

— У меня как всегда полный порядок. Что скажешь хорошего?

— У нас готово заключение по бутылке.

— По какой бутылке?

— По той, которую мы взяли у вас.

— А! Ну и что с ней?

Карелла слушал, вставляя время от времени «угу» и «м-да», потом сказал:

— Спасибо за информацию, Леви, — и повесил трубку. Придвинул стул, взял из ящика три бланка, переложил их копиркой и сел за машинку.

— Это Леви звонил, — сообщил он наконец. — Вы давали ему какую-то бутылку?

— Давали, — ответил Бернс. — И что он тебе про нее сказал?

— У них готово заключение.

Хоуз встал и подошел к Карелле.

— Что же он сказал?

— Сказал, что все без обмана.

— Так и сказал?

— Слово в слово. Они взорвали ее у себя. По его словам, этой бутылки хватило бы, чтобы разнести в щепки здание муниципалитета.

— Значит, без обмана, — ровным голосом произнес Хоуз.

— Угу, — пробормотал Карелла и вставил в машинку бланки. — А что там было-то? — рассеянно спросил он.

— Нитроглицерин, — ответил Хоуз и рухнул на соседний стул с видом человека, которого только что сбил самосвал.

— Ну и денек сегодня выдался, ребята! — сказал Карелла.

И неистово забарабанил по клавишам.

Pusher

Killer’s Choice

Killer’s Wedge

Сбытчик

Убийство в винном магазине

Убийство в запертой комнате

Перевод с английского

Москва

ТЕКСТ

РИФ

1992

84(7США)

М15

Составитель Сергей Белов

Художник Александр Бобров

М 4700030401—005 без объявл.

91

ISBN 5-85950-004-1

© Состав., оформление, предисловие — издательство «Текст»

Содержание

Три главы большого романа

5

Сбытчик

Перевод Ю. Здоровова

7

Убийство в винном магазине

Перевод С. Белова

135

Убийство в запертой комнате

Перевод А. Бураковской

269

Макбейн Эд.

М 15 87-й полицейский участок: Сборник детективных романов.

Пер. с англ./Сост. С. Белов. — М.: РИФ. 1991.—398 стр.

ISBN 5-85950-004-1

Первый на русском языке сборник произведений одного из наиболее известных в мире мастеров детектива. Действие большинства романов Эда Макбейна происходит в вымышленном американском городе, на территории полицейского участка, сотрудникам которого хватает работы. В сборник вошли романы, написанные в конце 50-х годов: «Сбытчик», «Убийство в винном магазине» и «Убийство в запертой комнате».

М 4700030401-005 без объявл.

91

84(7США)

ЭД МАКБЕЙН

87-й полицейский участок

Редактор О. М. Либкин.

Художественный редактор В. С. Любаров

Технический редактор Л. Е. Синенко

Корректоры О. Г. Наренкова, Н. Г. Усольцева

Подписано в печать с готовых диапозитивов 11.11.91. Формат 84×108^1/32. Бумага газетная. Гарнитура «Таймс». Печать офсетная. Усл. печ. л. 21,0. Усл. кр.-отт. 21,42. Уч.-изд. л. 24,14. Тираж 150 000 экз. Зак. 207.

Этот тираж книги изготовлен специально для сдатчиков макулатуры

Редакционно-издательская фирма «РИФ» Всесоюзного центра кино и телевидения для детей и юношества.

101000, Москва, Чистопрудный бульвар, 12-а.

Издательство «Текст». 125190, Москва А-190, а/я 89

Тип. изд-ва «Самарский Дом печати» 443086, г. Самара, пр. К. Маркса, 201.

Killer’s Wedge

1959

Перевод А. Бураковской

© А. Бураковская, перевод, 1991

Примечания

1

Любовь (фр.)

2

Моя дорогая (исп.)

3

Любимая (нем.)

4

Скотина! (исп.)

5

Висельник, сукин сын! (исп.)

6

Сволочь (исп.)

7

Мать всех святых! (исп.)

8

Дж. Диксон Карр — американский писатель, мастер детективных историй на тему убийства в запертой комнате.

9

Похожая игра называется у нас «эрудит».

10

Большое спасибо (исп.)

11

Великолепны (исп.)

12

Сигарета (исп.)

13

Понимаешь (исп.)

14

Деньги (исп.)

15

Шлюха (исп.)

16

Разве не так? (исп.)

17

«Фи Бета Каппа» — привилегированное студенческое общество.

18

Коричневый (англ.)

19

Бак Роджерс — американский популярный киноактер.

20

Гарри Гудини (1874–1926) — знаменитый американский трюкач, умевший выбраться из наглухо закрытого ящика, из тюремной камеры, из реки, куда его бросали в мешке со связанными ногами, и т. д.

Content

Эд Макбейн
Убийство в запертой комнате

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

— Да.

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания