Чак Паланик

Сочини что-нибудь

Chuck Palahniuk. MAKE SOMETHING UP

Перевод с английского Н. Абдуллина

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Donadio & Olson, Inc. Literary Representatives и Andrew Nurnberg.

© Chuck Palahniuk, 2015

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Скажи «лук»[1]

Старик мой в жизни все оборачивал шуткой. Что сказать? Любил человек народ посмешить. Я, правда, и половины его шуток не понимал, но смеялся. Зайдет, бывало, папаша в субботу к парикмахеру, сядет в самый конец очереди – а может, еще кого и пропустит – и давай юморить. Народ животики надрывал. Про стрижку вообще не думал.

Говорит:

– Если это баян, сразу скажите…

Верный себе, зашел он в кабинет к онкологу и спрашивает:

– Доктор, я после химиотерапии на скрипке смогу играть?

– Опухоль дала метастазы, – отвечает онколог. – Вам полгода осталось…

Старик – ни дать ни взять Граучо Маркс[2] – ломит бровку, стряхивает пепел с воображаемой сигары и говорит:

– Полгода? Хочу услышать другое мнение.

– Значит, так, – говорит онколог, – у вас рак, и шутки ваши – дурацкие.

Проходит папа курс химиотерапии, потом внутри ему радиацией выжигают все на хрен. Он мне: я, мол, теперь будто лезвиями писаю. По субботам все так же заходит в парикмахерскую и дурака валяет, хотя на фига ему стрижка? Он теперь лыс, как колено. К тому же тощий, как скелет. Представляете? Лысый скелет таскает за собой баллон с кислородом, вроде этакой гири на ноге. Входит он, значит, такой, с баллоном на тележке и с трубками в носу, и говорит:

– Мне только макушечку подровнять.

Народ хохочет.

Поймите правильно: папка мой – не дядюшка Милти[3], не Эдгар Берген[4]. Он, как скелет на День Всех Святых, лысый; ему жить осталось полтора месяца, и всем пофигу, что он говорит. Людям жаль его, вот и ржут, как ослы.

Впрочем, стойте, я не прав, не справедлив к папке. Он намного смешнее, просто мне слов не хватает. Чувство юмора – талант, который по наследству не передается. Когда я был еще мелким, папиным Чарли Маккарти, он, бывало, подходил ко мне и такой:

– Скажи «лук».

Я:

– Лук.

Он:

– По лбу стук! – и щелкает меня по лбу.

Я, дурак, не понимал прикола. В семь лет еще учился в первом классе, Швейцарию от Швейка отличить не мог, но так хотел, чтобы папка любил меня; даже смеяться научился. Что папка ни скажет – смеюсь. Старухой он, наверное, называл нашу мать – та сбежала, бросила нас. О ней он только и говорил, мол, красотка, которая шуток не понимает. В общем, ДУРНАЯ пара.

Еще папка спрашивал:

– Знаешь, что возбуждается палочкой Коха?

Отвечать нужно было: «Туберкулез и жена Коха», но мне-то было всего семь, и я не знал, что за туберкузел и что за палочка такая у Коха. Хочешь зарезать шутку – попроси объяснить ее. И вот, когда старик говорит: «Чем отличается педагог от педофила?» – я благоразумно не спрашиваю, кто такой педофил. Только жду, чтобы заржать, когда папка скажет: «Педофил любит детишек по-настоящему!»

Когда он спрашивает:

– Маленькое, белое, кровь сосет. Что это?

Говорю:

– Что?

– Тампон! – заливаясь смехом, отвечает папка.

Думаю: хрен с тобой – и сам начинаю ржать.

Вот так растешь пень пнем и не знаешь, когда тебе хороший анекдот рассказали. Да, я не знаю, что такое танцпон. В школе меня даже в столбик делить не научили, таблицу размножения не показали… Папка не виноват.

Старик говорит, что старуха терпеть не могла эту шутку, так, может, мне передалось ее отсутствие юмора? Зато любовь… В смысле, старика-то любить надо. Вот ты родился и куда денешься? Выбора нет. Понятное дело, никому не понравится, когда твой старик дышит через шланг из баллона и умирать отправляется на больничную койку, где его накачивают морфием по самое не могу, и он даже не может попробовать красного желе на ужин.

Если это баян – сразу скажите, но у моего старика рак простраты, который даже на рак не похож. Прошло лет двадцать – если не тридцать, пока мы не узнали, что папка болен, и вот я уже пытаюсь вспомнить все, чему он меня учил. Если спрыснуть штык лопаты аэрозолем «WD-40», копать будет легче. Спускать курок надо плавно – не дергать, чтобы руку не выворачивало. Папка объяснял, как выводить пятна от крови, и рассказывал анекдоты. Много анекдотов.

Да, папка мой – не Робин Уильямс, но я как-то смотрел кино с Робином Уильямсом, где он одевается клоуном: красный нос, радужный парик, здоровенные башмаки и гвоздика-брызгалка в петлице. Он там играет напористого врача, который так веселит больных раком детишек, что те поправляются. Серьезно! Лысые малолетние скелетики – еще страшней моего папки – ПОПРАВЛЯЮТСЯ. Фильм основан на реальных событиях.

Это я к чему. Все знают: смех – лучшее лекарство. Я, пока торчал в приемном покое, даже «Ридерз дайджест» начал читать. Все слышали про мужика, у которого в голове была опухоль размером с грейпфрут. Он уже крякнуть готовился; и врачи, и священники, все эксперты говорили: ты не жилец. А он возьми и заставь себя марафоном смотреть «Три балбеса»[5]. У него рак четвертой стадии, а он себя ржать заставляет – над Эбботом, Костелло, Лорелом, Харди и братьями Маркс. В конце концов исцелился. Все дело в эндорфинах и пресыщенной кислородом крови.

Я подумал: что мне терять? Надо только вспомнить любимые папкины шутки и заставить его хохотать, чтобы он сам собой к исцелению пришел. Хуже точно не будет.

Входит, значит, взрослый долботряс к отцу в палату, подвигает стул к койке и, глядя в бледное лицо умирающего, начинает:

– Заходит, короче, блондинка в бар на районе, куда раньше ни разу не заглядывала. Титьки у нее ВО-ОТ такие, жопа – маленькая, упругая. Просит бутылку «Мишлоба», а бармен – раз такой – и клофелину ей подсыпал. Блондинка пьет, вырубается, и мужики ее кладут мордой на бильярдный стол. Задирают юбку и трахают. Потом, когда время выходит, трясут ее. Она просыпается, ей говорят: вали давай, бар закрывается. И так несколько раз. Заходит телка в бар: титьки, жопа – все при ней, – и просит «Мишлоб». Бармен снова подсыпает снотворного, ее кладут на стол и имеют все подряд… Но вот как-то раз она приходит и просит «Будвайзер».

Я лично в первом классе вообще не понимал этого дебильного анекдота, зато папке моему концовка уж больно нравилась. Короче…

– …бармен такой улыбается – само обаяние – и спрашивает: «В чем дело? «Мишлоб» разонравился?» Блондинка наклоняется к нему и шепчет: «Только между нами: у меня от него пизда болит».

Когда мне папка только рассказал эту шутку, я еще понятия не имел, что такое «пизда», что за «клофелин» и что значит «иметь». Знал я только, что старику это нравится. Ну раз смеется. Зашли мы с ним как-то в парикмахерскую, и он заставил меня рассказать этот анекдот мужикам. Я и рассказал… Парикмахеры и все стариканы, сидевшие там и читавшие детективы в журналах, заржали так, что слюна с табаком из носов брызнула.

И вот, взрослый сын рассказывает эту бородатую шутку старому умирающему отцу. Они вдвоем в больничной палате, на часах – далеко за полночь… И знаете что? Старик-то не смеется. Тогда сын вспоминает еще одну любимую папкину шутку. Муж с женой занимаются сексом. Муж: «Дорогая, кончаю!» – жена: «Только не в меня, только не в меня!» Муж такой: «А в кого тогда?!»

В семь лет я реально умел подать эту шутку, но сегодня старик над ней не смеется. Я ведь, когда смеялся над его шутками – пусть и неискренне, – говорил таким образом «люблю тебя, папа!». Сегодня хочу того же – для себя, от него. Да что ему стоит? Хотя бы разочек хихикнуть? Нет ведь, молчит. Даже не стонет. Хуже того: жмурится, сильно жмурится, а когда глаза открывает, по щекам слезы текут. Старик мой хватает ртом воздух, будто дышать ему нечем, плачет – подушка вся мокрая. Сын – теперь уже не ребенок, но все еще помнящий папкины шутки – достает из кармана штанов гвоздику-брызгалку и дает струю в лицо старому плаксе.

Сынок рассказывает шутку про двух мужиков в разных концах мира. Один идет по канату над пропастью, другому старуха член сосет. У обоих одна и та же мысль в голове. Какая? Не смотреть вниз!

Прежде эта шутка гарантированно вызывала искренний смех до слез, рев и гогот. Но старик молчит, умирает себе. Плачет и плачет, даже не пробует рассмеяться. Нет бы скидку мне сделать… Как его спасать, если он сам жить не хочет? Тогда я спрашиваю:

– Сколько нужно негров, чтобы похоронить человека?

Спрашиваю:

– Ни окон, ни дверей, а внутри сидит еврей – что это?

Папке ни капли не лучше. Думаю: может, рак добрался до ушей? Или он, накачанный морфием, не слышит меня? Ну, я – чисто проверить – наклоняюсь к самому уху старого плаксы и спрашиваю:

– Две бабы у забора, одна приклеена, другая пришита. Что с ними делать?

Тут же громко – даже чересчур громко, наверное, для больницы – отвечаю:

– Одну ОТОДРАТЬ, вторую ОТПОРОТЬ!

Я в отчаянии, не знаю, как быть. Принимаюсь рассказывать шутки про гомиков, мексикосов, про азиатов и про евреев, пробую все известные медицине лекарства, самые эффективные… Старик ускользает. Теряю его. А ведь человек, что лежит передо мной на больничной койке, когда-то умел все обернуть шуткой. И вот он сам не смеется, мне страшно, до ужаса страшно, я кричу:

– Скажи «лук»!

Но папка в ответ не смеется. Словно у него пульс пропал.

Я кричу:

– «Лук» скажи!

Кричу:

– Сначала зеленая, а нажмешь кнопку – красная. Что это?

Папка все равно умирает, так и не ответив. Бросает меня идиотом необразованным. В отчаянии хватаю его за синюшную холодную руку, а он даже не морщится – хотя на пальце у меня кольцо-шокер. Я кричу:

– Скажи «лук»!

Кричу:

– Бежит ежик по лужайке и смеется. Почему он смеется?

Хочешь зарезать шутку – попроси старика объяснить ее. И вот он, лежа на койке, перестает дышать. Сердце не бьется. На мониторе – ровная линия.

Паренек, сидя рядом с телом отца, выбирает шутку сродни электрическим утюжкам – их еще врачи прикладывают к груди умирающего, чтобы снова завести сердце. Шутку, равную тому, что применил бы врач Робин Уильямс в комнате смеха для малолетних раковых больных. Этакий трехбалбесный дефибриллятор. Паренек хватает здоровенный торт с заварным кремом, покрытый толстым-толстым слоем взбитых сливок (таким и Чаплин не постеснялся бы жизнь вам спасти). Берет и, подняв как можно выше, шмякает им старика по хлебальнику. ШМЯК!

Комедийное искусство творит чудеса, и наука знает много примеров тому, однако папка мой умирает – обосравшись под конец кровью.

Нет, правда, на деле было куда как смешнее. Прошу, не надо папку винить: мой косяк, если вам не смешно. Я просто анекдоты рассказывать не умею. Сами знаете: если замять концовку, то несмешным покажется и самый ржачный из анекдотов. Вот например, пришел я как-то потом в парикмахерскую и рассказал старичью все-все, включая момент, когда я размазал торт по лицу мертвого папки, и как меня потом охрана отволокла в крыло для придурков, как меня трое суток врачи проверяли. Даже это не смог рассказать правильно: старичье и парикмахеры на меня тупо вылупились. Я рассказал, как осмотрел старика, как обнюхал его: мертвого, в крови, говне и сливках; он вонял и благоухал одновременно… А эти, парикмахеры и старперы, жующие табак, тупо на меня пялятся. Никто не смеется.

Столько лет прошло, захожу в парикмахерскую, говорю: «Скажите «лук», – и парикмахеры перестают стричь, старики – жевать табак.

Я говорю:

– Лук! – Все затаили дыхание, я будто в склепе.

Говорю:

– Смерть! СМЕРТЬ пришла! Вы что, народ, Эмили… как ее там?.. Дикерсон не читали? Не слышали про Жан-Поля… как его?.. Стюарта?

Играю бровями и, стряхнув пепел с невидимой сигары, говорю:

– Скажите «лук».

Говорю:

– При чем здесь лук? Я даже на скрипке играть не умею!

Череп у меня ломится от обилия шуток, которых мне не забыть; они там, словно опухоль размером с грейпфрут. Знаю, что хоронить человека должны пять ниггеров (четверо гроб несут, один впереди с магнитофоном шествует), но голова забита хламом – типа смешной ерундой. Такое у меня образование. Впервые с тех самых пор, как я был маленьким балбесом и пересказывал папкины шутки (без понимания произнося слова типа «гомик», «ниггер», «жид»), сознаю, что я не рассказывал анекдоты посреди парикмахерской – я тогда сам был анекдотом. В смысле, я наконец-то допер! Поймите правильно: хорошая шутка, которая вызовет взрыв смеха, она как бутылка ледяного «Мишлоба»… с клофелином. Бармен подает ее тебе, улыбается, весь такой обаятельный, а ты и не подозреваешь, что тебя сейчас выебут. Ударная реплика в конце не зря называется «ударной»: это кулак, присыпанный сахарной пудрой, кастет, покрытый заварным кремом и вскрывающий тебе ебальник. БА-БАХ! этим ударом тебе словно бы сообщают: «Я умнее тебя», «Я сильнее», «Тут я рулю, пацан».

Субботним утром я ору посреди парикмахерской:

– Скажите «лук»!

Срываю глотку:

– Лук!

Пока наконец один из старых дураков тихонько так, едва слышно, отложив табак за щеку, не произносит:

– Ну… лук.

Выждав немного – старик всегда учил, как важна верная пауза, что она значит ВСЕ, – и мило так улыбаясь, само обаяние, говорю:

– По лбу стук…

Элеанор[6]

Рэнди не обидит деревья. Не обидит люто, и когда находит в Интернете освещение: дождевые леса Амазонки вырулят, – он решает: как хорошо! как атласно!

Не обидит он больше всех сосны. Рэнди видит, как они движутся: то медленно, то быстро. Сперва поучительно медленно – прямо забываешь, что движутся. Но они движутся: поднимают многотонные ноги выше и выше, а потом как вниз! – прямо голову. После – быстро. Сосна движется быстро, очень быстро, слишком быстро – аж незаметно.

Папа Рэнди их приближения срочно не видел. Если обдумать, папа Рэнди – работавший на зеленом конь-веере, – и так жил взаимно. Один шаг, быстрый, и гора сырой древесины – ба-бах! – ему на волосатый кумпол. Разнесла черепушку на миллиард дырявых соколков.

Рэнди решает: есть доля лучше. Зачем тут ворчать? Поджидаться, когда на тебя жахнется сотня тонн целлулоидного волокна. Рэнди не обидит Орегон.

Рэнди бежит в другое место. Хочет дом: чтоб дозовая штукатурка и без деревьев. Деньги за приличное страхование по карманам, питбуля – в машину. Погнали на юг. Быстрей, быстрей, еще быстрее. Как будто стая волкодавов мчится по следу, хочет влиться в зад Рэнди.

Наконец Калифорния. Реалтор пучит глаз на тачку Рэнди: «Тойота-Селика»; хром и тюнинг, все дела – за ту же цену, что и тачка. Еще питбуль в салоне. У нее штандарт, конфессия требует. Реалтор впивается видом бритого черепа, свежей табу на лице (еще кровь ключица). Реалтор открывает ноут, кажет спираченные файлы.

Говорит:

– Чувак.

Она говорит:

– Ты с этим домом разоришься нафиг.

Реалтор будет Газель.

На экране кинцо, от него у Рэнди откисла челюсть. Кинцо откровенное; копия с копии с копии с копии с копии того, за что ни в тыщу жизней бабла не отвалишь.

Реалтор говорит:

– Чувак.

Говорит:

– Чувак, фильмец называется «Беги и прячься, белая крошка – 4».

В плавной боли Дженнифер-Джейсон Моррелл. Соблазняет блондина-воришку, подбивает его залезть в шикарный дом. В доме пристроились отдыхать чувачки. Чувачки обвалились на кровати, дрыхнут после гулянки, всю дочь запивались дорогой коньячиной, сношались. Экшен стартует, когда Дженнифер-Джейсон пытается упасть золотишко – цепочки на шеях у чувачков, – а чувачки просыпаются. Кровь кипит, чувачки негодуют, дело понятное… Понеслась!

В кинце домишко – оштукатуренный, дозовый. На заднем дворе – бассейн, с одного края вода пузырится. У соседей внутренний дворик – гравий, с палтусами. Нигде ни деревца.

Реалтор, Газель, водит Рэнди по дому. Показывает особенности: два яруса, лестница сразу от входа – внизу мраморный подол. Там-то Дженнифер-Джейсон и устроили групповуху: оголодавшие чувачки зверски ее оприходовали.

Рэнди и реалторша смотрят, раскрыли рты. Офигеть же ж! Так девку выбрали. На этом самом месте.

Рэнди говорит:

– Сеструха, да это походное тесто!

Газель отвечает:

– Чувак, купи сперва дом. Тогда станешь продавать балеты и разводить людей на перкуссии.

Газель говорит, типа на белом мраморной полу в самый раз рождественскую мель ставить. Рэнди не обидит деревья – что живые, что мертвые.

Реалтор водит Рэнди по дому: вот тачечная, бескрайние комнаты, спинной штраф, потолок отдыха, торт-зал и сильный домашний гипофиз. Рэнди уже опасен купить, спрашивает только: будет ли, где собаку прогуливать. Тычет пальцем в собаку, американского питбультерьера. Кличка – Элеанор.

Рэнди и Газель выходят на гравированный дворик. Места для Элеанор – хоть забавляй, отсюда и до соседей, семьи кокосов. Рэнди хохочет купить дом за наличку.

Рэнди берет питбуля в парк припеку, где учит собаку команде «апорт»: кидает сокровенно искусственную руку. Оторванную от дела, муляж для кино, голливудского блокбастера. Впрочем, если взглянуть полижет, то кровь кажется вполне натуральной. Тем неверие, Рэнди ржет, когда Элеанор выскакивает из кустов и несется к нему с жуткой бесконечностью в зубах.

Рэнди забавляется, лишь бы попугай соседей, сплетников кокосов, которые подсчитывают, типа питбули только на то и годятся, чтобы острыми как битва зубами врать маленьких деток.

Рэнди желает усилить дефект: бросает Элеанор дозовую детскую куклу. Мечет ее в кусты и заросли палтуса. Элеанор прыгает за куклой. Рэнди ждет: вот сейчас соседи увидят, как питбуль взрывается зубами в беззащитного младенца, и закричат.

Дома он передается мечтам: типа однажды Дженнифер-Джейсон решит совершить путешествие по местам болевой сливы. Подгонит «шпрот» к его дому, позвонит в деверь, попросится в кости. Он крепко – но нежно – схватит ее за пежо и войдет – как многие до него. Усредненно и тщетно выберет ее.

До шпоры, до ремни, изливая от одиночества, Рэнди приглашает в кости Газель. Вываливает перед ней останки личности и говорит:

– Сеструха, заглючим союз. Как тебе такие пустословия нашего мрачного приговора?

Он охмуряет ее: готовит стейки на гризли и добивает десертом – слюнявым тортом. Какала ее фигура! Газель оглашается.

Рэнди убеждает себя: жить в Калифорнии – безвыходно. Особенно в таком архитектурно жабном доме: это скрысит его жизнь, расцветит ее новыми крысками. Пока он тут – он кто-то. Вроде музейного секатора или пажа млечного огня.

Быть никем – ступа. Как будто дерево упало тебе на башку, составило мокрое тесто.

На самом теле смерть папочки Рэнди оставила в его душе глубокую не проживающую раму. Он сам себе теперь кажется детективным.

Тем неверие, улучшения отказались сложные. Лучшая половица Рэнди, Газель, то и смело исчезает, ходит лечиться, как и всякая очарованная жена. Когда Рэнди пытается забодать ее домой, она обращается к народникам зачетных дружб, типа Рэнди разрушил ее портьеру, а сама Газель в нем очарована: застала его как-то за пактом самоувлажнения и пережила стильную раму.

Рэнди напуган. Решает, что если ее обвинения прокатят в суде, то его надолго отправят за трещотку. Не видать ему тогда пежо Дженнифер-Джейсон. Вместо нее – стеснительные пожизненные обстоятельства. Его самого жестоко присовокупят и будут совокуплять денно и мощно толпы других подключенных, голодных и возрожденных. Всем захочется совершить бесплодный факт головного ношения.

А тут еще Интернет подливает масла в погон: Дженнифер-Джейсон сама отправится за трещотку, за убийство. Срок – прижизненный, и Рэнди в знак санитарности возводит на переднем дворе небольшую чаевню с ее орфографией. Ждет, что придут толпы половников, но соседи, кокосы, говорят, мол, чаевня – дурна, потому как на фото Дженнифер-Джейсон наслаждается кексом втроем.

Рэнди делает скриншоты сокровенных сцен из фильмов Дженнифер-Джейсон, кладет их на алтарь, теперь залакированный.

Семена всхода сменяются: блесна, вето… наконец Рождество. В Калифорнии без изменений. Разве что соседи поставили во дворе сцену погашения дров младенцу Христу. В луже того, соседи жалуются, типа Элеанор гавкает слишком громко. Рэнди кричит в ответ: она, мол, хотя бы по-английски гавкает.

А еще Рождество – это когда срубают и ставят во дворах орегонские мели. Эти окружают людей, ищут новую жертву. Рэнди боится, что на одном из хвойный убийц начертано его вымя.

Соседи выставляют сцену склонения волков, просто потому что они кото-кролики. Сцена постоит из пластмассовых Иосифа и Девы Марии. Пластмассовая кукла-младенец лежит в оранжевых яслях, на соломе. Младенец высох, поблек и сильно потрескался – его так часто выставляли под солнце, погода не щадила. Вид потрепанной куклы – луже неуда.

Как ни три скобы, для Элеанор Иисус – просто кукла, а кукол она привыкла хватать и носить хозяину. Элеанор с него глаз не сводит. Питбуль, как какая-нибудь рыжая Дженнифер-Джейсон Моррелл, облегчается на игрушку.

Газель решила взять Рэнди в доход по магазинам. Всерьез вознамерилась купить здоровенную мель, такую, чтобы заняла полностью первый этаж. Стоны и жалобы Рэнди слышать не хохочет. Плевать ей на предупреждения, мол, точно такое же орегонское чудище раздавило папку Рэнди. Нет, Газель говорит:

– Чувак.

Она говорит:

– Мы эту мель упраздним, повесим на нее разноцветные гланды.

Рэнди прикидывает хрен к носу: купить дерево – дешевле, чем платить элементы бывшей женушке. И вот они приободряют мель, упраздняют ее тысячью гланд из битого стекла. Приходится оставить открытой парадную деверь.

Приятное тело, Элеанор лежит из дому.

Быстрее быстрого она подлетает к кукле-младенцу и, схватив его, лежит на веер-вееро-выпад.

Мимо проезжал не то еврей, не то осветитель Фиговый. Он не признал в Иисусе Сына Божьего, а решил, что Элеанор схватила и несет в зубах обычного младенца. Все ошарашены. Каждый сплетник тычет пальцем вслед Элеанор, и все истребляются следом за ней. Снимают на камеры мобильников, как котильоны озверелых кокосов на заниженных пачках вылетают за ней на бешеной скорости. Палят из нелегальных столов.

К шуму прибавляется голос Газели. Она читает фикции Рэнди. Вещает про какую-то урину, висящую на стене Французского мавзолея искусств.

Она орет:

– Марсель Дюшан, чувак!

Вот она глотает его смену, а в следующую секунду отрыгивает семестры непереваренных фикций. Она прерогатив, ни дать ни взять. Смеется над Рэнди, говорит:

– Чувак, ты что, Льюиса Хайда не читал?

Наконец Рэнди улавливает одно слово, которое выкрикивает Газель.

Выбегая в парадную деверь, Рэнди кричит:

– Беги и прячься, Элеанор!

Позади он слышит, как увитая коньячиной Газель насмехается.

– Чувак! – ревет она. – Чувак, это тебе за то, что разрушил мою портьеру!

Собрав все хилые зеленки, она опрокидывает мель.

Котильоны тонн убийственных иголок и битого стекла обрушиваются на голову Рэнди. Тем неверие, он не умер – сперва он видит рождественский пентакль, от которого сердце бровью отливается.

Собака, питбуль Элеанор, развращает Иисуса Христа из мертвых. Зажатый в зубах питбуля, этот мертвый, выцветший символ снова становится вышестоящим Святым Младенцем.

Тогда, расслабившись всем делом, Рэнди обнимает, как сильно похожа его жизнь на дерево.

Сперва медленная. Поучительно медленно тянется, и забываешь, что вообще жрешь. А она движется, идиот. Постоянно идиот. Потом разгоняется и лежит быстрее быстрого. Под конец уже и не видно, как она движется. Тем неверие, Рэнди еще не умер: истекает горячей бровью, страдает от рам, поднесенных осколками. И натягивает рождественскую лесенку:

– Беги и прячься, Элеанор! Беги и прячься!

На пороге смерти – одной ногой в дебиле, – он смеется и порождает:

– Греби и трясся эй лемур!

Задрав последние силы, Рэнди шепотом запивает:

– Лягни и впрягся! Даром дайся! В жару умайся! Врагу не сдайся! Попадайся! Настрадайся! Углубляйся! Улыбайся!

Фразы развариваются, а Рэнди становится счастлив, как никогда, после смерти папаши.

А Питбуль в это бремя…

Элеанор лежит со всех дог, обратно на веер. Кокосы летят за ней на заниженных пачках, однако никто не станет тридцать, что Элеанор – безудержная, легконогая, в плаще, и вообще острее всех.

Как Обезьяна вышла замуж, купила дом и обрела счастье в Орландо[7]

Много лет назад, когда еще не рухнули в мире иллюзии, шла по лесу обезьяна. Морда у нее от гордости чуть не лопалась. Наконец, после стольких стараний и жертв, она отучилась. Во́рону она хвастала:

– Глянь-ка! Я бакалавр маркетинговых коммуникаций!

Перед Койотом хвалилась:

– Я так много стажировалась!

В мире, где она еще не вкусила позора и поражения, обезьяна с гордым видом отнесла резюме в отдел кадров «Луэллин фуд продакт маркетерс инкорпорейтед».

С ноги открыла дверь в офис и потребовала личной встречи с Бобром. Выложив перед ним резюме, заявила:

– Дайте мне себя проявить. Поручите совершить подвиг.

Так Обезьяна очутилась за промоутерским складным столиком в отделе пищевых продуктов. Она предлагала нанизанные на шпажки кубики колбасы, пробники яблочного пирога в крохотных бумажных стаканчиках и образцы тофу. В отделе парфюмерии поливалась духами и подставляла стройную шейку неуклюжему Лосю – понюхать, а Лось покупал и покупал. Природа одарила Обезьяну очарованием, и стоило ей улыбнуться Оленю, Леопарду или Лосю, как те улыбались ей в ответ и уже не могли не купить того, что она впаривала. Так она втюхала сигареты Барсуку – хотя тот не курил. Барану, который мяса не ел, продала бастурму, а змее – гаду безрукому! – крем для рук.

Наконец Бобер вызвал ее к себе и сказал:

– Мы открываем еще один магазин в Вегасе.

Вегас стал первой победой в длинной цепочке триумфов. Обезьяна к тому времени доказала, что она – часть коллектива, проявила себя как командный игрок; всякий раз, как Бобер предлагал ей отправиться в Филли, в Города-близнецы или Сан-Фран, Обезьяна с радостью ехала впаривать новую пасту для сэндвичей или спортивный напиток. Решив, что для нее это уже слишком просто, она пришла к Бобру и сказала:

– Вы были добры ко мне, Бобер, а я работала верно и преданно. Не пора ли поручить мне что посложнее?

– Хочешь настоящего вызова? – спросил Бобер. – Есть у нас сыр, который не продается.

Зазнавшаяся, Обезьяна ответила:

– Давайте этот ваш проблемный сыр.

Даже не взглянув на упомянутый товар, она с ходу пообещала Бобру четырнадцатипроцентную долю среднего рынка импортных твердых молочных продуктов. Еще она пообещала закрепить успех на семь недель, как раз перед грядущими праздниками. В награду Бобер гарантировал ей пост северо-западного регионального супервайзера, чтобы Обезьяна могла осесть в Сиэтле, купить себе квартиру и найти пару – уравновесить жизнь. А самое главное, ей больше не придется подставлять шейку глупому Лосю или победно улыбаться Шакалу, который нарочно возвращается к ее столику снова и снова, пожрать на халяву печенек.

Было это давно, еще когда Обезьяна не познала горечи поражения, и стояла она за очередным складным столиком в очередном супермаркете, в городе Орландо. Она улыбалась из-за леса шпажек, похожего на королевский набор деревянных гвоздей, вонзенных в белые лоснящиеся кубики. В общем, улыбалась Обезьяна, улыбалась, и тут ее взгляд уткнулся в Мишку Гризли. «Сиэтл! – сказала она про себя. – Я лечу к тебе, жди!» А Гризли тем временем, идя ей навстречу, неожиданно встал. Поднял одну заднюю лапу – проверил, поднял вторую – проверил. Принюхался. Украдкой зарылся мордой в подмышки. Пожав плечами, снова двинулся к Обезьяне, но тут улыбка сошла с его морды. Совсем, окончательно. Брезгливо поморщившись, Мишка бежал. Улыбкой же попыталась Обезьяна приманить Волка, но тот не подошел ни на йоту ближе, чем Гризли. Ноздри его затрепетали, серые глаза от ужаса полезли на лоб. Волк убежал. Плененный улыбкой Обезьяны, Орел было спустился к столику, а потом вдруг заклекотал и, меся воздух золотистыми крыльями, улетел прочь.

Нюх у Обезьяны слегка притупился – ведь она столько продавала парфюм и сигареты, но вот и она заметила: сыр воняет. Воняет отвратительно, палеными волосами, и сочится капельками прозрачного смрадного жира. Да тут, решила Обезьяна, любой подумает, что сыр испорчен! Он, поди, еще и сальмонеллой кишит! Дабы проверить догадку, Обезьяна приманила улыбкой Свинку, однако и та не решилась отведать зловонных кубиков. Обезьяну – с морды которой не сходила улыбка – приметил Горилла. Одетый в красную жилетку менеджера, он скрестил могучие лапы на широкой груди и, покачав головой, сказал:

– Этакую вонищу разве что безумец попробует!

Той же ночью Обезьяна, вернувшись в номер мотеля, позвонила Бобру:

– По-моему, сыр отравлен.

– Расслабься, – отвечал Бобер. – С сыром все хорошо.

– Зато воняет он очень нехорошо.

– Мы на тебя рассчитываем. Если кто и может открыть нишу на рынке для нашего сыра, так это ты.

Бобер объяснил, что «Луэллин фуд» заключили контракт на поставку сыра по всей Америке, по убыточной цене (потери – двенадцать центов с единицы). Потом он как бы оговорился, мол, главный соперник Обезьяны, Койот, вовсю продает сыр в Роли-Дареме, от покупателей нет отбоя. Разочарованно вздохнув, Бобер добавил: из Койота, наверное, региональный супервайзер для северо-запада страны выйдет получше. И что Койоту, похоже, сильнее хочется перебраться в Сиэтл.

Положив трубку, Обезьяна сказала себе:

– Да чтобы я и Койоту продула!..

Она сказала себе:

– Врет все Бобер. Койот и Белке бы орехов не продал.

Всю ночь она лежала без сна, слушая, как в соседнем номере Кролик сношается с Норкой. Она боялась, что, несмотря на степень бакалавра, она так и останется в зале под стеклянным потолком, весь остаток карьеры будет подставлять шейку Лосю. Дабы успокоиться, она решила позвонить папе с мамой, но передумала.

– Обезьяна, ты уже взрослая, – сказала она себе. – Твои проблемы – тебе и решать.

Сев на кровати и слушая охи и ахи из-за стенки, Обезьяна уткнулась в «Семейную хронику Уопшотов»[8]. Когда над Орландо взошло солнце, она оделась и накрасилась. Подумала, что никто ее никогда не полюбит. У нее даже своего дома не было.

Днем она, улыбаясь из-за колючего леса шпажек, ждала одного конкретного покупателя. Улыбнувшись Сове, Обезьяна крикнула Опоссуму, Моржу и Пуме через весь зал:

– Подходите, пробуйте новый сыр! Швейцарский, из натурального молока коров, выпасенных на лугах, без добавления гормонов роста и прочих искусственных ингредиентов.

Разумеется, Обезьяна понятия не имела, из чего сыр. Она даже на вкус его не пробовала. Этакую вонищу только безумец попробует!

Той же ночью Обезьяна, нарушив цепочку субординации, позвонила прямиком Бизону, директору отдела национальной эксплуатации – тому, кто стоял на четыре ступеньки выше Бобра. Хуже того, позвонила ему на личный сотовый. Представилась как положено, однако Бизон спросил в ответ:

– Вы лично мне подчиняетесь?

Обезьяна сказала, что она – из команды командируемых промоутеров, которой дано задание внедрить на рынок Флориды проблемный сыр. Сейчас она работает в Орландо, и ей кажется, что сыр испорчен. К Бизону Обезьяна обращалась «сэр», а ведь зареклась обращаться так к кому-либо. Даже к отцу она так не обращалась.

– Испорчен? – переспросил Бизон. Был еще ранний вечер, но в его голосе звучали пьяные нотки. В трубке забулькало: Бизон лакал джин из горлышка; зашуршали таблетки. Голос Бизона гремел, отдаваясь эхом, и Обезьяна представила, как он говорит с ней по золоченому телефону, сидя в просторном зале с мраморным полом и фресками на потолке.

– Сэр, – поморщившись, сказала Обезьяна, – этот сыр даже Мышь есть не хочет.

– К Бобру обращались?

– Сэр, – ответила Обезьяна, – вдруг какой-нибудь ребенок отравится сыром, а мне потом вчинят иск за убийство по неосторожности?

Она ответила:

– Если честно, даже Скунс назвал сыр вонючим.

В ответ Бизон напомнил, что жизнь – это тебе не бассейн во дворе. Гулким голосом напомнил он, что главное – это выносливость. Правда, голос его звучал то гневно, то плаксиво, и при том всегда пьяно. А потом ни с того ни с сего Бизон спросил:

– Хочешь и рыбку съесть, и на хер сесть?

На третий день Обезьяна вновь встала за складной столик, за лесом из шпажек, этаким частоколом. Из-за этого забора прочие звери – Пантера и Дикобраз – взирали на Обезьяну с откровенным презрением и жалостью. Столик окутывало невидимое облако зловония, не дающее никому подойти. Окруженная сердобольной толпой, Обезьяна просила, умоляла, чтобы хоть кто-нибудь осмелился и попробовал новый чудесный продукт. Пыталась подкупить, предлагая вернуть две цены, если вкус не понравится. Умасливала, говоря:

– Кто хочет стать первым, отведать блаженства в чистом виде?

– Тяпнешь кусочек – протянешь ноги! – прокаркал с безопасного расстояния Ворон.

Звери согласно кивали и хихикали. Горилла нетерпеливо барабанил по полу пальцами ног, похрустывая костяшками пальцев на руках, готовый вышвырнуть Обезьяну из супермаркета.

– Если товар такой замечательный, дамочка, – произнес Хорек, – то, может, сами его отведаете?

Взглянув на гору кубиков белого яда, Обезьяна сказала себе:

– Они теперь думают, что это мой запах.

Высокомерия как не бывало. Обезьяна два дня не спала, и гордыня ее испарилась. Она сказала себе:

– Лучше умереть, чем сносить отвращение и жалость.

Она вообразила, как корчится в муках на бетонном полу супермаркета. Вообразила, что родители вчинят потом иск «Луэллин фуд», выиграют дело века. И вот она взяла одну шпажку. Показала толпе. Обезьяна держала сыр, точно факел. Представила собственные похороны: она лежит в гробу, сцепив на хладной груди пальцы. Увидела перед мысленным взором надгробие и дату смерти – сегодняшний день. Сыр пах смертью. Скоро от Обезьяны точно так же потянет.

– Поручите мне подвиг, – сказала она себе, поднимая сыр выше. – Что-нибудь по-настоящему сложное.

Толпа взирала на нее в изумлении. У всех отвалились челюсти, а Индейка даже тихо заплакала.

Закрыв глаза, Обезьяна погрузила наконец кубик в рот, сомкнула губы и вынула шпажку. Не открывая глаз, принялась пережевывать сыр, а Горилла дурным голосом заорал:

– Кто-нибудь, звоните спасателям!

Но Обезьяна не умерла. Она жевала сыр, не глотая, – ей хотелось жевать его постоянно, безостановочно. Хотелось жить вечно, чтобы чувствовать его вкус и ничего более. Сыр не убил ее; хуже – он оказался невероятен. Страшный запах внезапно обернулся чудеснейшим ароматом. Проглотив наконец сыр, Обезьяна обсосала шпажку, лишь бы не упустить ни капельки вкуса. Сыр провалился в желудок, стал частью ее, и она его полюбила.

Улыбаясь, Обезьяна посмотрела на застывшую в ужасе массу зверей. Их перекосило, будто Обезьяна отведала собственных экскрементов. Теперь они ненавидели ее еще больше, отвращение только усилилось, но Обезьяне не было до этого дела. У всех на глазах она отправила в рот еще кусочек, еще и еще… Она торопилась наполниться этим великолепным вкусом и запахом; есть, пока живот не заболит.

Той же ночью ей в номер позвонил Бобер.

– Повиси пока, – сказала она, – я сейчас Бизона подключу.

Через несколько секунд в трубке щелкнуло, и гулкий голос произнес:

– Слушаю.

Бизон сказал:

– Юристы посоветовали отозвать продукт.

Он сказал:

– Нельзя рисковать репутацией.

Карьера Обезьяны повисла на волоске. Она велела себе сидеть тихо, пусть все идет своим чередом, но не выдержала:

– Постойте.

– Никто тебя не винит, – успокоил ее Бобер.

Обезьяна сказала:

– Я ошиблась.

Она сказала:

– Можете уволить меня, но сыр – вкусный.

Она сказала:

– Прошу.

Она сказала:

– Сэр.

Бизон там, наверное, пожал плечами и произнес:

– Мы закрываем лавочку.

В трубку он произнес:

– Завтра же избавься от всех образцов и запасов.

– Спросите Койота, – взмолилась Обезьяна. – Койот же сумел его продать.

– Койот в Сиэтле, – ответил Бизон. – Мы повысили его до регионального супервайзера на северо-западе страны.

Бобер, поняв, что его ложь раскрылась, сказал:

– Мы команда. Смирись, принцесса, или ты уволена.

Обезьяна так долго впаривала парфюм, бастурму и крем для рук, и вот наконец появился товар, в который она поверила. До сих пор Обезьяна добивалась любви для себя, а теперь готова была уступить первое место сыру. Не важно, сколь многие будут смотреть на нее с откровенным презрением, лишь бы хоть кто-то попробовал сыр и проникся ее верой. Тогда этот кто-то полюбит сыр, и Обезьяна больше не будет одна среди миллионов других. Она положит свою честь на алтарь успеха – все ради сыра.

Игуана прислала эсэмэску: весь запас сыра продали с молотка ликвидатору. Утром Обезьяна нарочно пропустила самолет в Кливленд. На точку она всегда выходила в розовой рубашке-поло «Брукс бразерс» о двух пуговицах (верхнюю оставляла расстегнутой). В розовом она походила на модную подтянутую пацанку; воротник она никогда не поднимала. Однако сегодня, в решающий день, пустила в ход тяжелую артиллерию: надела майку на бретельках, такую короткую, что оставался открытым живот. Под низ нацепила бюстгальтер с «винни-пухами». Ради продвижения сыра она готова была стать и шлюхой, и сутенером. Внаглую Обезьяна взяла складной столик, шпажки и белые кубики аппетитного, упоительного на вкус воплощенного блаженства, этих кусочков нирваны, и отправилась в супермаркет. Установила на месте алтарь, как истинный фанатик. Превратилась в евангелиста, что несет толпе Слово Божие. В глазах посетителей она была сумасшедшей, ведь тот, кто отведал ядовитого сыра, способен на все. На какое-то время это служило Обезьяне защитой. Ей бы только донести, передать свою страсть другим животным!

– Берите блаженство, берите, вот оно, – вещала Обезьяна. – Райское наслаждение, даром!

Если бы не вонь сыра, Утка и Буйвол давно бы схватили ее и вышвырнули из супермаркета. Мишка Гризли, спрятав нос в лапы, ругал ее почем свет стоит, а Попугай забрасывал мелочью.

Никто не встал на сторону Обезьяны.

Она оставалась привержена командному духу, и ничего, что в своей команде она была единственным игроком.

Разразился хаос. Толпа набросилась на Обезьяну. Опрокинула столик, и кубики сыра полетели на грязный пол. Священный сыр растоптали, размазали по пыльной бетонке, на которой вчера еще Обезьяна боялась умереть в муках. Сыр, который она ценила больше собственной жизни, пропал под копытами Северного Оленя и когтистыми лапами Тигра. Тут могучая лапа схватила ее за руку и рывком подняла в воздух. Горилла волок Обезьяну в сторону выхода – к спокойному сну по ночам, да и днем. К будущему, где не надо вообще просыпаться.

В руке у Обезьяны оставалась последняя шпажка с кубиком сыра. Ее меч, Чаша Грааля – и Обезьяна швырнула ее Горилле в морду. В пасть, глубоко, в самую глотку. Горилла закашлялся и выплюнул сыр. Но Обезьяна успела поймать влажный кубик. Зажав скользкий сыр между пальцев, она с размаху залепила им в рот Горилле. Толпа птиц и животных подхватила их обоих, несла на выход. Обезьяна же не отнимала ладони от губ Гориллы, пока тот жевал. Неотрывно смотрела ему в глаза. Наконец менеджер проглотил, и его мышцы расслабились. Он все понял.

Зомби[9]

Теорию деэволюции предложил Гриффин Уилсон. Настоящий злой гений, он сидел в двух рядах позади меня на занятиях по органике. Он первым совершил Большой Скачок назад.

Мы все узнали от Тришы Геддинг. Она лежала с Гриффином в одной палате – на соседней койке, за бумажной ширмой. Триша притворилась, что у нее месячные, лишь бы сачкануть контрольную по истории восточных цивилизаций. Триша услышала громкое «бииип!», но внимания не обратила. Потом они с медсестрой увидели Гриффина Уилсона: тот лежал на койке, будто манекен для отработки искусственного дыхания. Едва дыша, не двигаясь. Все решили, что это шутка, ведь он по-прежнему сжимал в зубах бумажник, а к вискам его лепились электроды с проводками.

В руках Гриффин Уилсон держал прямоугольную коробочку и давил на большую красную кнопку. Коробочка эта висела на стене в палате, у всех на виду. Дефибриллятор, для экстренной помощи при остановке сердца. Гриффин, должно быть, снял его со стены и прочел инструкцию, прилепил электроды к вискам и сделал себе простейшую лоботомию. Вот так запросто: прилепил, нажал и сделал. Операция оказалась по силам даже шестнадцатилетнему подростку.

На уроках по литературе мы с мисс Чен учили монолог «Быть или не быть…». Между двумя этими состояниями существует гигантская серая пропасть. Наверное, во времена Шекспира люди и не знали о том, у них было только два выбора, зато Гриффин Уилсон понимал: итоговые экзамены – это ворота в большую серую жизнь. Колледж, женитьба, налоги, дети… Последних еще надо растить и воспитывать, чтобы как-нибудь не удумали расстрелять одноклассников. Гриффин Уилсон понимал: наркотики – средство коварное. Их нужно все больше и больше.

Талантливые и Одаренные рискуют стать чересчур умными. Мой дядюшка Генри постоянно твердит: хороший завтрак очень важен, потому что мой мозг еще растет, развивается. Никто, правда, не задумывается: вдруг мозг вырастет слишком большим?

Мы, в принципе, большие животные, умеющие вскрывать раковины и жрать устриц. Теперь, правда, прогресс требует следить за тремя сотнями сестер и братьев Кардашьян и восемью сотнями братьев Болдуин. Нет, я серьезно: такими темпами Кардашьяны и Болдуины скоро вытеснят других людей как вид. Мы, получается, тупиковая ветвь эволюции, которой суждено угаснуть.

Гриффина Уилсона можно было спросить о чем угодно. Например, кто подписал Гентский договор? – и он сказал бы. Точно мультяшный волшебник, обещающий: «Сейчас я выну из жопы кролика». Абракадабра – и вот вам ответ! На органической химии он мог до посинения рассказывать о теории струн, но по-настоящему Гриффин Уилсон хотел быть счастливым. Не просто не грустить, а испытывать прямо-таки щенячий восторг. Не париться из-за придурка босса или изменений в налоговом кодексе. А еще он боялся смерти. Хотел быть и не быть одновременно. Такой вот он гений, пионер в своей области.

Студенческий советник заставил Тришу Геддинг поклясться, что ни одна живая душа ни о чем не узнает, но вы же понимаете: слухи разлетаются моментально. Администрация школы испугалась волны подражаний, ведь дефибрилляторы сегодня везде и всюду.

После того случая Гриффин Уилсон стал как никогда счастлив. Он постоянно ржет и пускает слюни. Специалисты по работе с недоразвитыми аплодируют ему и осыпают похвалами, если он сам сходит в туалет. Вот вам и двойные стандарты: нам придется зубами и когтями драться за малейшие продвижения по карьерной лестнице, а Гриффин Уилсон до конца дней будет радоваться дешевым конфеткам и очередным сериям «Скалы Фрэглов». В прежней жизни он чувствовал себя ничтожеством, пока не победил во всех турнирах по шахматам, а буквально вчера, прямо на утренней перекличке, достал из штанов хозяйство и принялся мастурбировать. Народ отзывался слишком медленно, и миссис Рамирес дошла только до фамилий на С и Т. Она кинулась к Гриффину Уилсону, но тот успел прокричать: «Сейчас я выну из штанов кролика!» – и забрызгал горячей сметанкой книжный шкаф, в котором ничего, кроме сотни экземпляров «Убить пересмешника», и не было. Все это время он ржал.

Лоботомия или не лоботомия, он все еще знает цену фирменным фразочкам. Гриффин Уилсон перестал быть зубрилой-занудой, теперь он душа компании.

После удара током у него даже прыщи прошли.

Результат прямо-таки налицо.

Через неделю Триша Геддинг сняла со стены спортзала, где занималась зумбой, дефибриллятор и отправилась с ним в уборную. Заперлась в кабинке и сделала себе лоботомию. Теперь ей пофиг, где и когда ее застанут месячные. Ее ближайшая подруга стырила дефибриллятор в туалете при магазине стройматериалов; теперь бродит по улицам в любую погоду с голым задом. И это ведь не самые худшие представители школы. Староста и капитан команды чирлидерш! Лучшие, первые. Все, кто играл главную роль в спортивных мероприятиях. Отсюда и до самой Канады исчезли все дефибрилляторы, и теперь на футбольном поле никто по правилам не играет. Даже если команда не заработает ни очка, ее члены радостно дают пять друг другу.

Ребята остаются молодыми и горячими, им плевать, что когда-нибудь молодость пройдет.

Это и суицид, и одновременно нет. В газетах не называют истинных масштабов происходящего. Издания льстят себе. У Тришы Геддинг в «Фейсбуке» подписчиков больше, чем у нашей ежедневной газеты. Средства массовой информации… ну-ну, как же! У них на первой полосе безработица и войны – прямо душа поет, правда? Дядюшка Генри зачитал мне статью: предлагают ввести новый закон о десятидневной задержке при продаже портативного дефибриллятора. Типа нужно время для тщательной проверки покупателя: биография, справка от психиатра… Правда, это пока только проект.

Сидим за столом, завтракаем. Дядюшка Генри смотрит на меня строгим взглядом и спрашивает:

– Если все твои друзья сиганут со скалы, ты с ними прыгнешь?

Дядюшка мне за папу и маму. Он не хочет признавать, но за краем скалы – удобная жизнь с отдельными местами на парковке. Дядюшка Генри не понимает, что все мои друзья уже сиганули.

Они, может, и «ограниченные», однако тусоваться не перестали. Теперь тусуются даже чаще и больше. У них мозги как у деток и сексапильные подружки. Им перепало лучшее от обоих миров. Лекиша Джефферсон отлизала Ханне Финнерман прямо на курсах плотников для начинающих – та пищала и извивалась, развалившись на сверлильном станке. А Лора Линн Маршалл? Отсосала Фрэнку Рэндаллу на кулинарных курсах. Все на них пялились, и фалафель у них подгорела, но никто и не подумал заявить в полицию.

Нажав красную кнопку на корпусе дефибриллятора, вы претерпите кое-какие изменения, это правда, но вы о них не узнаете. Если подросток устроит себе электролоботомию, ему потом и убийство с рук сойдет.

На внеклассных занятиях я спросил у Бориса Деклана: больно было? Он сидел в столовке, спустив штаны до колен; на висках у него краснели следы от ожога. Я спросил: больно бьет током? – и он не ответил. Только вынул палец из жопы и задумчиво так обнюхал. В прошлом году он набрал больше всех баллов по учебе.

Во многих отношениях он стал куда стремнее, чем раньше. Оголив зад посреди столовки, предлагает мне понюхать его палец.

– Нет уж, спасибо.

Борис Деклан ничего не помнит. Улыбается слюнявой наркоманской улыбкой. Измазанным в говне пальцем стучит себя по виску и тычет в сторону стены; там плакат от службы психологической помощи: белые птички на фоне голубого неба. Внизу надпись туманными буквами: «Настоящее счастье – воля случая». Администрация этим плакатом завесила место, на котором прежде висел дефибриллятор.

В общем, куда ни приведет жизнь Бориса Деклана, он окажется там, где надо. Он уже в нирване для поврежденных башкой. Школьный округ был прав: пойдет волна подражаний.

Иисус, без обид: кроткие земли́ не наследуют[10]. Если судить по сообщениям реалити-телевидения, ее заграбастают горлопаны. И я говорю: пусть. Кардашьяны и Болдуины – как инвазивные виды. Вроде кудзу или полосатых мидий. Пусть дерутся за власть над дерьмовым миром реальности.

Долгое время я слушал дядюшку и не дергался. Теперь вот не знаю. Газеты предупреждают о террористах и бомбах, начиненными спорами сибирской язвы, и новых вирулентных штаммах менингита, а в утешение могут предложить разве что скидочный купон в двадцать центов на дезодорант.

Как это манит: ни сожалений, ни тревог. Все успешные ребята из моей школы уже поджарили себе мозги, остались только лохи. Лохи и те, кто туп от рождения. Ситуация – пипец, я просто неумолимо стану отличником. Но тут дядюшка Генри отсылает меня в Туин-Фолс. Думает так отсрочить неизбежное.

Сидим в аэропорту у гейта, дожидаемся посадки, и я отпрашиваюсь у дяди в туалет. В уборной притворяюсь, будто мою руки, а сам смотрю в зеркало. Дядюшка спрашивает: чего это я много в зеркало на себя любуюсь. Отвечаю: не любуюсь, ностальгирую. Смотрю, как мало осталось от родителей.

Отрабатываю мамину улыбку. Люди редко практикуют улыбки, и потому, когда приходит время явить всем счастливый вид, они никого не могут одурачить. Я практикую собственную улыбку – и вот он, мой билет в блестящее будущее работника цепочки закусочных. Не то что унылое существование всемирно известного архитектора или хирурга-кардиолога.

Еще я вижу в отражении – точно пузырь с моими мыслями, как в комиксах, – дефибриллятор на стене. У меня за спиной, совсем рядом. Заперт в металлическом шкафчике за стеклом – разобьешь, и включится сигнал тревоги, засверкает красный сигнальный огонек. Надпись над шкафчиком: «АНД», и рядом значок – молния, бьющая в сердце. Шкафчик похож на бронированную витрину с какой-нибудь короной, как в голливудском фильме про ограбление.

Я вскрыл его. Тут же срабатывает сигнализация, загорается мигалка. Быстро, пока не прибежали герои-спасатели, устремляюсь в кабинку для инвалидов. Присев на крышку унитаза, открываю коробочку: внутри на крышке – инструкция на английском, испанском и французском. Плюс комикс. Такая вот защита от дурака. Если протянуть слишком долго, шанс пропадет. Скоро все дефибрилляторы окажутся под замком. Вне закона. И будут они только в распоряжении медиков.

У меня в руках – мое вечное, непроходящее детство. Моя личная Машина Блаженства.

Руки действуют сами собой, пальцы снимают защитную пленку с наклеек на электродах. Уши ждут, когда раздастся громкий гудок, извещающий о том, что аппарат заряжен и готов жахнуть.

Большие пальцы знают, как лучше. Сами легли на красную кнопку. У меня в руках будто джойстик. Я словно президент в одном шаге от ядерной войны. Стоит нажать – и старого мира не станет. Начнется новая реальность.

Быть ли не быть? Животных Господь благословил отсутствием выбора.

Всякий раз, как я открываю газету, меня тошнит. Еще секунда, и я забуду, как читать. Плевать будет на глобальное изменение климата, на рак и геноцид, на гибель природы, на атипичную пневмонию и религиозные конфликты.

По громкой связи называют мое имя. Я и его скоро забуду.

Воображаю, как дядюшка Генри стоит у гейта с посадочным талоном в руках. Он этого не заслужил. Он должен знать, что это не его вина.

Так и не сняв электродов, иду с дефибриллятором сквозь толпу к гейту. Витые провода свисают у меня с головы, как два тонких поросячьих хвостика. Аккумулятор в руках, словно бомба у шахида, который вознамерился уничтожить собственный коэффициент интеллекта.

При виде меня бизнесмены бросают чемоданы на колесиках и бегут. Отцы семейств уводят детей подальше. Какой-то тип возомнил себя героем и кричит мне:

– Все будет хорошо!

Он кричит:

– В жизни есть смысл!

Мы оба знаем: это все ложь.

Я сильно вспотел. Как бы электроды не отлепились. Вот он, последний шанс излить душу, исповедаться перед окружающими: я не знаю, буду ли счастлив. Не знаю, как все исправить. Открываются двери, и в зал ожидания вбегают солдаты нацгвардии. Я – как тибетский монах-буддист или кто там еще: облил себя бензином и проверяю напоследок, работает ли зажигалка. Стремно было бы облиться горючкой и попросить чиркнуть спичкой какого-нибудь незнакомца. Особенно в наши дни, когда почти никто не курит. Стою в центре зала ожидания, весь мокрый – не от бензина, правда, от пота. Мысли неуправляемо вертятся, роятся в мозгу.

Внезапно дядюшка Генри хватает меня за руку и говорит:

– Ранишь себя, Тревор ранишь и меня.

Он держит меня, а я держу пальцы над красной кнопкой. Говорю ему: все не так страшно. Говорю:

– Я все равно буду любить тебя, дядюшка Генри… Просто забуду, кто ты мне.

Мысленно произношу последние слова – молюсь. Молюсь о том, чтобы батарея оказалась заряжена. Напруги хватит, чтобы стереть из памяти то, что я сказал «люблю» в присутствии сотен посторонних. Хуже того, я признался родному дяде. Этого мне не пережить.

Люди, вместо того чтобы спасать меня, достают телефоны, дерутся за лучший угол съемки. Как в день рождения или Рождество. На меня обрушиваются тысячи фрагментов воспоминаний. По школе я скучать не стану. Мне даже имени своего не жалко, но… будет недоставать одной мелочи из того, что я запомнил о папе с мамой.

Мамины глаза, папины нос и лоб. Родителей больше нет, они сохранились во мне. При мысли, что я больше их не узнаю, становится больно. Стоит нажать кнопку, и я буду считать отражение в зеркале исключительно своим.

Дядюшка Генри повторяет:

– Ранишь себя, Тревор, ранишь и меня.

Говорю:

– Я все равно останусь твоим племянником, только не буду этого знать.

Тут какая-то дамочка выходит из толпы и хватает за руку моего дядюшку. Она произносит:

– Ранишь себя – ранишь и меня тоже…

Потом еще кто-то берет ее за руку, а его берет за руку еще кто-то и говорит:

– Ранишь себя – ранишь и меня.

Незнакомые, чужие люди берутся за руки, связывая себя живой цепью, образуя ветви. Мы теперь как молекулы, кристаллизуемся в некоем растворе. Повсюду люди берутся за руки и повторяют одно и то же:

– Ранишь себя – ранишь и меня… Ранишь себя – ранишь и меня…

Эти слова волной, медленным эхом расходятся от центра зала к краям. Подходят все новые люди, берут за руку других, те других, те других, те – моего дядю, а он держит меня. Звучит банально, однако лишь потому, что слова любую правду превращают в банальность. Что бы ты ни хотел сказать, слова все испортят.

Раздаются голоса других незнакомцев, издалека, с больших расстояний. Они доносятся из динамиков телефонов, потому что люди смотрят на нас через камеры сотовых.

– Ранишь себя – ранишь и меня…

В дальнем конце кафетерия из палатки с сосисками выходит паренек, хватает кого-то за руку и кричит:

– Ранишь себя – ранишь и меня!

Ребята в палатке «Тако белл» и ребята в палатке «Старбакс», забросив работу, берутся за руки, хватают меня через всю толпу. Произносят те же слова. И вот уже когда я думаю, что все закончилось, народ разойдется, все отправятся по местам, сядут на самолеты и улетят, потому что стоит тишина, и очередь, держась за руки, проходит через рамку металлодетектора… ведущий новостей в телевизоре под потолком вдруг прижимает палец к уху и говорит:

– Экстренные новости.

Он явно смущен, потому что читает с монитора незапланированный текст:

– Ранишь себя – ранишь и меня.

Раздаются другие голоса – голоса политических экспертов с «Фокс ньюс», приглашенных комментаторов со спортивных каналов. И все говорят то же самое.

По ящику показывают людей снаружи, на парковках и в пешеходных зонах, все они держатся за руки. Будто скованные одной цепью. Каждый снимает на телефон каждого, и даже за мили отсюда люди держатся за руки, видят меня.

Трещат статикой рации гвардейцев.

– Ранишь себя – ранишь и меня, как поняли? Прием?

Теперь уже никакого дефибриллятора не хватит, чтобы всем нам поджарить мозги. Да, в конце концов людям придется отпустить меня, но пока все держатся, крепко, чтобы связь не прервалась. Если возможно подобное, кто знает – что еще может случиться? Девчонка в палатке «Бургер кинг» кричит:

– Мне тоже страшно!

Паренек в другой закусочной рядом кричит:

– Мне все время страшно!

Все кивают: мне тоже, мол.

В довершение всего сверху раздается громоподобный голос:

– Внимание!

Он произносит:

– Внимание!

Голос женский. Это диктор, что объявляет имена людей по громкой связи. Все слушают, наступает гробовая тишина.

– Кто бы ты ни был, знай… – говорит дама из службы информации. Слушают все, думая, что обращаются к нему или к ней. Из тысячи динамиков доносится пение. Диктор поет, словно птица. Не какой-нибудь там попугай или обученная говорить ворона из поэмы Эдгара Алана По. Диктор заливается трелью, четко по нотам, как канарейка; по нотам, в которые не втиснешь существительное и глагол. Этой песней можно наслаждаться, даже не понимая ее. Любить, не зная, о чем она. Через смартфоны и телевизоры песня разносится по всему свету.

Голос – само совершенство. Самый лучший… Мы упиваемся им, он заполняет наши души, вытесняя страх. Мы становимся единым целым.

Правда, это еще не конец. Я на экранах всех телевизоров, насквозь пропотевший; электрод отлепился и сползает по щеке.

Это, конечно, не тот счастливый конец, на который рассчитывал я, но если вспомнить, с чего началось – с Гриффина Уилсона в медпункте, зажавшего в зубах на манер каппы бумажник… Не такое уж и плохое получается начало.

Лошара[11]

Шоу не изменилось. Оно такое же, как тогда, когда ты с температурой осталась дома и весь день провела у телевизора. Это не «Заключим сделку», не «Колесо фортуны», и ведущий – не «Монти-Холл», ведущий – Пэт Сейджак[12]. Здесь громкий голос вызывает тебя по имени и говорит: «Выходите, вы следующий участник». Если угадаешь, сколько стоит рис с макаронами, то выиграешь кругосветное путешествие и недельный отпуск в Париже.

Это шоу – из тех, где в качестве приза не дадут ничего полезного типа, скажем, одежды, дисков с музыкой или пива. Награждают, как правило, пылесосом, стиралкой – предметом, которому рада домохозяйка.

Настала Горячая неделя[13], и все, кто дал обет верности «Зета-дельте», грузятся в большой школьный автобус, едут на телестудию. Правила обязывают членов «Зета-дельты» носить одинаковые красные футболки с черной шелкографией в виде греческих букв зета, дельта и омега. Сперва надо закинуться марочкой «Хелло, Китти». Маленькой, может, даже половинкой. С виду обычная марка с рисунком «Хелло, Китти», которую нужно лизнуть перед тем, как наклеить. Разве что на самом деле это марочка с ЛСД.

«Зета-дельта» кучно садятся в середине зрительного зала и громко кричат – лишь бы попасть в объектив телекамеры. «Зета-дельта» это вам не «Гамма-жопо-лап» и не «Лямбда-сразу-дать». Все хотят попасть в «Зета-дельту».

Как подействует кислота, заранее тебе не сказали. Хотя можешь слететь с катушек и убить себя или съесть человека живьем.

Традиция есть традиция.

С тех пор как ты впервые посмотрела шоу, оно не изменилось. Из зала громким голосом вызывают морпеха в форме с медными пуговицами, чью-то бабушку в толстовке, иммигранта (поди разбери, что лопочет) и ракетчика, у которого из кармана торчит набор ручек. Стандартная компания.

Все как раньше, только сейчас ты выросла, и «Зета-дельта» орут на тебя. Орут так громко, что прямо жмурятся от натуги. Ты видишь только красные футболки и раскрытые рты. Множество рук толкает тебя, выпихивает в проход. Громкий голос назвал твое имя. Просит спуститься. Ты – очередная участница.

Марочка на вкус как розовая жвачка. «Хелло, Китти», они популярные. Не клубничные и не шоколадные, вроде тех, что бодяжит по ночам чей-нибудь брат в корпусе естествознания, где подрабатывает уборщиком. Марочка застревает в горле, не дай бог закашляться в студии, на глазах у людей – ведь такой тебя и запишут, пленка сохранится навечно.

Под взглядами толпы, спотыкаясь, спускаешься по проходу на сцену. Люди бешено аплодируют. На тебя направлены объективы телекамер, тебя берут крупным планом. Софиты высвечивают на сцене все до мельчайшей детали. Как это происходит, ты видела сто пятьсот раз на экране, но вживую – ни разу. И вот ты на сцене, машинально проходишь к свободной стойке рядом с морпехом.

Ведущий – не Алекс Требек[14] – машет рукой, и часть сцены приходит в движение. Это не катаклизм, просто стена проворачивается на невидимых колесиках. Всюду мерцают огни, да так быстро, что даже моргать не успеваешь. Стена позади сцены отъезжает в сторону, и к зрителям выходит модель высоченного роста, в обтягивающем сверкающем платье. Взмахом длинной костлявой руки она указывает на стол с восемью стульями, какой накрывают на День благодарения: крупная индейка, бататы и все такое. Талия у модели – не шире твоей шеи, зато груди – размером с твою голову. Кругом огни, как в Лас-Вегасе. Громкий голос перечисляет: кто сделал стол, из какого он дерева. Называет примерную розничную цену.

Ведущий, словно фокусник, поднимает крышку деревянного ларчика, а под ней… хлеб. Целая… как ее там? В общем, это хлеб в первозданном виде, пока из него не сделали нечто съедобное вроде сэндвича или тоста. Хлеб, каким его мама, наверное, покупает на ферме или еще где-то, где хлеб растет.

Стол вместе со стульями – твой. От и до. Всего-то надо назвать цену хлеба.

У тебя за спиной члены «Зета-дельты» сбиваются в кучу. В одинаковых красных футболках они смотрятся как большая красная складка. Даже на тебя не глядят; соединив головы, образуют волосатый узелок в центре. Проходит, кажется, вечность, и тут тебе звонят на сотовый: кто-то из компании подсказывает ответ.

Хлеб лежит себе на столе, покрытый коричневой корочкой. Громкий голос сообщает, что в нем десять основных витаминов и минералов.

Старик-ведущий смотрит на тебя таким взглядом, будто никогда телефона не видел.

– Ваш ответ?.. – торопит он.

Отвечаешь:

– Восемь баксов?

У бабули такое лицо, что ей впору вызывать врача – вот-вот сердечный приступ случится. Из рукава у нее торчит уголок мятой салфетки, точно кусочек набивки – из дыры в залюбленном вусмерть плюшевом мишке.

Морпех, падла такой, просек твою фишку и говорит:

– Девять долларов.

Тут же ученый спешит обломать его:

– Десять. Десять долларов.

Вопрос, должно быть, с подвохом, потому что бабуля говорит:

– Доллар девяносто девять.

Гремит музыка, сверкают огни. Ведущий забрасывает бабулю на сцену, где она, плача, играет в игру: нужно метать теннисный мячик – ради призов (дивана и бильярдного стола). Лицо у бабули точь-в-точь как и торчащая из рукава салфетка: сморщенное. Громкий голос вызывает новую бабулю на ее место, и шоу продолжается.

Раунд второй. Нужно угадать, сколько стоит несколько картофелин, но картофелин живых, натуральных – еще не превращенных в еду. Они в форме тех самых штук, какие добывают шахтеры в Ирландии или в Айдохо или еще в каком месте, начинающемся на И или Ай. Это даже не чипсы, не фри.

Приз за правильный ответ – здоровенные часы внутри деревянного ящика, вроде гроба Дракулы. Он стоит на торце, и внутри у него бьют церковные колокола. Звонит мама и подсказывает: это «напольные часы». Наводишь на них камеру сотика и показываешь маме; она говорит: дешевка.

Ты на сцене, в свете софитов и под прицелом камер. «Зета-дельта» висят на другой линии, а ты, прижав сотовый к груди, произносишь:

– Мама просила узнать: нет ли у вас приза получше?

Наводишь камеру сотика на картошку, и мама спрашивает: старик-ведущий купил ее в «Эй-н-Пи» или «Сейфуэй»?

Набираешь папу, и он спрашивает про сумму налога к выплате.

Похоже, кислота наконец торкнула: циферблат в гробу Дракулы смотрит на тебя сердитым взглядом. Открылись потайные глаза, обнажились зубы. Внутри ящика носится, шурша лапками, миллион-миллиард больших тараканов. Кожа у моделей из воска, на пустых лицах застыли улыбки.

Мама называет цену, и ты повторяешь ее для ведущего. Морпех называет цену долларом выше, ракетчик прибавляет еще доллар, и на сей раз ты их побиваешь.

Картофелины открывают маленькие глазки.

Дальше надо угадать цену коровьего молока в упаковке (в таком виде оно попадает к тебе в холодильник), цену сухого завтрака в коробке (в таком виде он попадает в кухонный шкаф), а потом – кучи соли (в том виде, в каком она приходит из океана) в круглом контейнере. Однако соли в банке больше, чем можно съесть за всю жизнь. Ею можно присыпать кромки миллион-миллиарда бокалов «маргариты».

«Зета-дельта» бешено строчат тебе эсэмэски. Папка «Входящие» переполняется.

Дальше – угадай цену яиц. В том виде, в каком ты их видишь на Пасху. Только они чистые, белые, в специальной картонной коробочке.

Коробочка полная: яиц дюжина. Они такие минималистские, девственно-белые – хоть вечность смотри на них… Тебя просят оценить большую бутылку с желтой жидкостью вроде шампуня. Правда, говорят, что в ней – жир, кулинарный. Зачем, думаешь ты, однако уже просят оценить какую-то замороженную штуковину.

Прикрываешь глаза ладошкой, чтобы сквозь свет рампы разглядеть своих, но их не видно. Слышны только крики: пятьдесят тысяч долларов! миллион! десять тысяч! Дуры, называют дурацкие цены, просто цифры наобум.

Студия похожа на темные джунгли, и люди в ней – как вопящие обезьяны.

Ты скрипишь зубами и чувствуешь во рту металлический привкус – это пломбы. Серебро в них плавится. Под мышками набухают темные пятна – пот стекает по ребрам. Футболка становится темно-красной. Во рту привкус расплавленного серебра и розовой жвачки. Ты бодрствуешь, но чуть не задыхаешься, как в кошмаре. Приходится напоминать себе: дыши… дыши…

Модели на высоких сверкающих каблуках ходят по сцене, впаривают зрителям в студии микроволновку, впаривают тренажер. Смотришь на них и думаешь: красивы они или нет? Тебя просят раскрутить одну фиговину, и вот она вращается. Нужно, чтобы разные картинки совпали в идеальном порядке. Ты – как белая крыса в лаборатории психолога. Тебя заставляют определить, в какой банке консервированная фасоль стоит дороже. Весь кипеш – ради того, чтобы выиграть фигню, на которую садишься и едешь стричь газон.

Спасибо маме – называет верные цены, и ты побеждаешь, выигрываешь штуковину – такую, которую ставят в гостиной. Она покрыта винилом, устойчивым к появлению пятен, не требует особого ухода, и ее достаточно протирать время от времени тряпкой. Еще выигрываешь одну из тех фиговин, на которых можно кататься в каникулы и в отпуске; она дарит незабываемое веселье для всей семьи. Ты выигрываешь нечто, раскрашенное вручную, с налетом шарма Старого Света; на ее создание автора вдохновил недавний эпический блокбастер.

Ощущения те же, как когда ты лежала с температурой и твое маленькое сердечко безудержно колотилось в груди. Ты задыхалась при виде того, как кто-то получает в качестве приза электроорган. Невзирая на болезнь, ты продолжала смотреть шоу – пока наконец температура не спала. Сверкающие огни и мебель для патио – от этого вида тебе становилось легче. В каком-то смысле программа лечила тебя, помогала.

Проходит как будто целая вечность, и вот наконец финал.

Остались только ты да бабуля в неизменной толстовке – просто чья-то бабуля, пережившая мировые войны и видевшая, наверное, как застрелили и Кеннеди, и Авраама Линкольна. Она нетерпеливо приплясывает в теннисных туфлях, прихлопывает в сморщенные ладоши, окруженная супермоделями и сверкающими огнями, а громкий голос тем временем обещает ей внедорожник, телевизор с большой диагональю и меховую шубу до пола.

Дело, наверное, в приходе, но что-то тут не клеится. Если уж ты прожила долгую скучную жизнь и знаешь цену риса с макаронами и сосиски для хот-дога, то тебе полагается приз – недельная поездка в Лондон? Тебя на самолете скатают куда-нибудь в Рим? Рим это, типа, в Италии. Забиваешь до предела башку обычной повседневной фигней, и вот награда – высоченные супермодели дарят тебе снегоход?

Если нужно показать, что ты и впрямь очень умный, пусть спросят, сколько калорий в багеле с луком и чеддером. Пусть навскидку спросят, сколько стоит твой сотовый. Какой штраф выпишут за превышение скорости на тридцать миль. Сколько стоит поездка на мыс Кабу-Бранку в весенние каникулы. Ты с точностью до цента можешь назвать цену на клевые места на турне в честь воссоединения «Пэник! Эт зе диско».

Пусть спросят, сколько стоит коктейль «Лонг-айленд айс ти». Сколько стоил аборт Марши Сандерс. Сколько стоит дорогущее лекарство от герпеса, которое ты втайне ото всех принимаешь. Сколько стоит твой учебник по истории европейского искусства за три сотни баксов, и долбись оно все в жопу.

Пусть спросят, во что тебе обошлась марочка «Хелло, Китти».

Бабулька в толстовке называет совершенно обыкновенную цену, и цифры загораются на табло в передней части ее тумбы.

Все твои друзья из «Зета-дельты» орут. Телефон звонит, разрывается.

Для тебя модель выкатывает пять фунтов сырого говяжьего стейка. Мясо отправляется в барбекюшницу, та – на борт гоночного катера, катер – в специальный фургон, фургон крепится сзади к массивному пикапу, а пикап отправляется в гараж новехонького дома в Остине. Остин это, типа, в Техасе.

«Зета-дельта» вскакивают на кресла, машут руками, кричат тебе ободряюще. Они не имя твое выкрикивают, а скандируют: «Зе-та-дель-та!» Скандируют: «Зе-та-дель-та!» Скандируют: «Зе-та-дель-та!» Их слышно в эфире.

Наверное, это приход, но… ты борешься со старухой, с незнакомкой за ненужную херню.

Наверное, это приход, но… в жопу специализацию по бизнесу. В жопу общие принципы бухучета. В жопу. Прямо здесь и сейчас.

В горле что-то застряло, ты кашляешь.

Намеренно наобум говоришь: миллион, триллион, дохрельон долларов – и девяносто девять центов.

Резко наступает полная тишина. Слышно только, как щелкают мерцающие лас-вегасовские огоньки: щелк-щелк, щелк-щелк…

Чувство, что проходит вечность, и тут ведущий вплотную, чуть не впритирку становится к тебе и шипит на ухо:

– Так нельзя.

Он шипит:

– Ты должна выиграть…

С близкого расстояния лицо ведущего смотрится так, будто склеено розовым гримом из миллион-миллиарда острых осколков. Он как Шалтай-Болтай или человек-пазл. Морщины у него – как боевые шрамы. Прическа за годы не изменилась.

Громкий голос – этот грохочущий, глубокий голос великанского великана, раздающийся ниоткуда, – просит повторить ответ.

Ты, может, и не знаешь, чего хочешь от жизни, но уж точно не напольных часов.

Миллион, говоришь ты, триллион… Число, что не уместится на табло. Нулей столько, что не хватит лампочек во всем мире телевикторин. Дело, наверное, в марочке, но на глазах набухают слезы. Ты плачешь, потому что первый раз с самого детства не знаешь, что дальше. Слезы капают на грудь, и греческие буквы теряются на фоне мокрых пятен.

Тишину в зале нарушает крик. Кто-то из «Зета-дельта» орет:

– Лошара!

На экранчике сотика высвечивается сообщение: «Дура!»

Эсэмэска? От мамы пришла.

Бабулька в толстовке рыдает, она победила. Ты плачешь, сама не знаешь почему.

Бабульке достаются снегоход и шуба, катер и стейки. К ней уходят и стол, и стулья, и диван – все призы, потому что ты назвала цену слишком, ну очень слишком высокую. Бабулька скачет по сцене, сверкая неестественно белыми вставными зубами, одаривая всех улыбкой. Ведущий делает знак, и студия разражается аплодисментами. Хлопают все, кроме «Зета-дельты». На сцену выбегает семья бабульки: дети, и внуки, и правнуки – все лезут потрогать сверкающий автомобиль и супермоделей. Бабулька осыпает поцелуями ведущего – у него на лоскутном лице остаются красные следы от помады. Бабулька говорит:

– Спасибо.

Она говорит:

– Спасибо.

Она говорит:

– Спасибо.

И вдруг она, закатив глаза, впивается пальцами в толстовку на груди.

Сынишка Рыжего Султана[15]

Конь был просто огромен, однако по-настоящему Рэндала беспокоила Лиза. Она положила глаз на коня: чистокровный араб гнедой масти, бока цвета красного дерева. Стоил он больше, чем они могли себе позволить, – тысяч этак на несколько. Рэндал спросил: не великоват ли конек для маленькой девочки?

– Мне уже тринадцать, папочка, – возмущенно ответила дочь.

– Это ведь жеребец, – напомнил Рэндал. Лиза неспроста назвала его папочкой.

– Зато очень добрый.

Про коня Лиза вычитала в Интернете. Она все узнавала из Сети.

Лиза и Рэндал стояли у ограды паддока. Объездчик тем временем водил араба на веревке внутри круга, заставляя его выписывать восьмерки. Посредник нетерпеливо поглядывал на часы.

Жеребца звали Сынишка Рыжего Султана. Его отцом был Рыжий Султан, а матерью – Весенние Луга, Окутанные Голубоватой Дымкой. Собственный конь Лизы – пегий мерин – издох на прошлой неделе, и она плакала не переставая… до недавнего момента.

– Выгодное вложение денег, – вкрадчиво сказала она отцу.

– Шесть тысяч, – вклинился посредник. Он смерил взглядом Рэндала с Лизой, как парочку деревенщин, у которых ни гроша за душой. Сказал, что с тех пор, как бум жилищного строительства пошел на убыль, люди уничтожают прогулочные яхты или, не в силах больше платить за место в порту, снимают их с прикола, отпуская в свободное плаванье. Цены на сено – просто заоблачные, да и плата за жилье теперь такая, что обычные люди коня себе позволить не могут.

Рэндал в жизни океана не видел, но в голове у него сразу возник образ: флотилия яхт, прогулочных катеров и моторных лодок. Мечты и устремления людей – все уплывает. Целое саргассово море брошенных прогулочных судов сгрудилось где-нибудь в открытых водах.

– Я много сделок заключил, – добавил посредник. – Шесть косых – это, считай, дешевле грязи.

Экспертом по коням Рэндал не был, однако заметил, как жеребец наклонился к Лизе и дал погладить себя. Лиза большим пальцем раздвинула ему губы, взглянув на зубы и десны. Заглянуть коню в рот – это как попинать автомобиль по колесам. Логика всегда подсказывала Рэндалу проверять у коней зубы: от дома и до самого округа Чикасо, в любой конюшне, у любого заводчика. Если вспомнить, каких особей он повидал на своем веку, этот скакун должен стоить тысяч тридцать, даже в самый пик кризиса на рынке.

Лиза щекой потерлась о шерсть лошади, проверяя гладкость.

– Он как на видео.

Рэндал не знал, какой именно фильм имеет в виду Лиза: не то «Черный красавчик», не то «Черный жеребец», не то вовсе «Национальный бархат». Сопливых историй про девчонок с лошадками пруд пруди. В последнее время Лиза вела себя очень по-взрослому, и Рэндалу отрадно было видеть ее в радостном возбуждении – особенно после того, как быстро занемог и помер ее конь Зауэркраут. Ведь еще на прошлых выходных мерин катал девочку. Наверное, объелся листьями вишни – в них мышьяк. Или пожевал крапивы. Или даже клевера. В будни Лиза жила с матерью в городе, а на выходные приезжала к отцу. Еще воскресным вечером с пегим все было замечательно, а в понедельник утром, когда Рэндал пришел кормить его, бедняга Зауэркраут лежал на земле, с пеной у рта. Мертвый.

Лиза ничего не сказала, но тайно, скорее всего, винила отца. Во вторник она позвонила – вот приятная неожиданность! Пришлось сообщить печальную новость. Лиза не плакала. Во всяком случае, не заплакала сразу. Пережила сильное потрясение. Голос ее по телефону звучал тихо и отстраненно. Наверное, даже зло. Дочь уже возненавидела Рэндала. Подростку всегда надо кого-то винить. Тишины Рэндал испугался.

Рыдала Лиза, когда в пятницу Рэндал приехал забрать ее к себе. Малышка выла в голос. На полпути к нему она смахнула слезы и достала из сумки телефон. Спросила:

– Давай поедем завтра на животноводческий рынок Конвея. Ну пожалуйста, папочка.

Лиза времени попусту не тратила. Утром в субботу заставила отца взять прицеп для перевозки коней. Еще даже не увидев лошадь, она понукала Рэндала ехать быстрее и безостановочно спрашивала:

– Чековую книжку не забыл? Точно? Дай взглянуть, папочка.

Жеребец не взбрыкивал, не рыл землю. Он спокойно терпел, пока Рэндал и продавец осматривали копыта. Спокойствие животного настораживало. Не под лекарствами ли? Выглядел жеребец подавленным, побежденным. Пожалуй, стоило бы прислать к нему ветеринара. Арабский жеребец не может быть так спокоен – если только он не больной. Но Лиза ждать не хотела.

По условиям развода дом остался Рэндалу. И правильно, ведь он принадлежал семье Рэндала с тех самых пор, как земля вообще обрела собственника. Земля, амбар, корали, свидания с Лизой по выходным… и Зауэркраут – до прошлых выходных. За радость ребенка Рэндал с радостью выложил бы тридцать штук. Лиза переводила влюбленный взгляд с коня на отца и обратно.

Наконец Рэндал выписал чек, а Лиза повела жеребца к прицепу. Сынишка Рыжего Султана стал Лизин. Он брел за девочкой с покорностью верного пса.

Давненько Рэндал не ощущал себя хорошим отцом.

Если жеребец и правда болен или его накачали лекарствами, скоро выяснится.

В первые выходные Лиза радовалась, как не радовалась с самого развода родителей. Записалась на уроки объездки на ферме Мерривезеров неподалеку. Соседи Рэндала жили за полями темно-зеленой люцерны. Занятия в школе закончились, и вдоль гравийных обочин тихих сельских дорог разъезжали на конях группы девчонок. На столбах изгороди пели жаворонки. Следом за лошадьми плелись собаки, а ирригационные распрыскиватели выдавали струи воды, в которых радугой преломлялся яркий солнечный свет. Когда девчонки подъехали к дому, Рэндал встал на крыльце и взглядом проводил дочь. Сынишка Султана был прекрасен, и Лиза была исполнена гордости. Она даже заплела ему гриву в косички, украсив их голубой шелковой лентой. Все время, что Лиза ухаживала за его гривой, конь стоял смирно.

В тихом обалдении девчонки окружили жеребца. Гладили его, словно проверяя, настоящий ли. Рэндал вспомнил детство: тогда, раз в пару лет, к ним в городок привозили на прицепе трейлер, украшенный с обеих сторон надписью в виде переплетенных ковбойских лассо: «Спешите видеть! Машина смерти Бонни и Клайда!» Шоу устраивали на парковке перед магазином «Вестерн авто» или близ карнавала на ярмарке. Показывали ржавый двухдверный купе: изрешеченный, весь в рыжих потеках, с разбитыми окнами; измочаленные спущенные колеса, фары вдребезги. За двадцать пять центов Рэндал мог посмотреть и ужаснуться кровавым пятнам на сиденьях и даже сунуть палец в дырки от пуль. Это был мрачный реликт темной эпохи. У Рэндала где-то завалялась фотография: они со Стю Гилкрестом стоят на фоне расстрелянной машины. Обоим столько же лет, сколько сейчас Лизе. Рэндал со Стю еще спорили, от пули какого калибра какая дырочка в кузове.

Машина олицетворяла историю Америки. Эта часть большого реального мира вошла в жизнь Рэндала, показав, что плата за грехи – смерть. Преступная стезя себя не оправдывает.

И вот, подружки Лизы окружили коня, точно как когда-то ребятня обступала Машину Смерти. В один год привезли показать Машину Смерти Джеймса Дина, в следующий раз – Машину Смерти Джейн Мэнсфилд. Потом – Машину Смерти Кеннеди. Народ толпился вокруг них, делал фотки, лишь бы потом доказать друзьям: смотрите, мол, я прикоснулся к ужасному.

Пока девчонки любовались жеребцом, Лиза достала из заднего кармана сотовый.

– Конечно, это он, сейчас докажу.

Она покопалась в менюшке; с крыльца Рэндал слышал, как несколько раз телефон звякнул. Обступившие Лизу девчонки разразились стонами и смехом.

Что бы там ни показала им Лиза, девчонки теперь гладили жеребца по морде и бокам. Вздыхали и ворковали. Прижимаясь губами к щекам коня, делали селфи.

Девчонки ускакали, и через два часа зазвонил телефон. Рэндал сидел на кухне и проверял электронную почту: индикатор прогресса застыл. Интернет предоставляла спутниковая компания; связь медленная, зато не испортишь одним нажатием клавиши тишину и спокойствие светлой кухни, не вылезет на экран какая-нибудь мерзость. Сегодня так трудно блюсти чистоту детской жизни. Скоростное соединение не стоило непорочности Лизы. Впрочем, этого – и много другого – жена не принимала.

А звонил Рэндалу Стю Гилкрест.

– Тут твоя девочка была только что.

Так и ведут себя добрые соседи: присматривают за твоими близкими. Рэндал похвастался, что с июля Лиза будет чаще гостить у него.

– До конца лета? – удивился Стю. – Она выросла в милую барышню. Гордишься, поди?

Тон его голоса Рэндалу не понравился. О чем-то Стю недоговаривал.

Так Рэндал и спросил, напрямую. И не ошибся.

– У нее, смотрю, новый конь, – сказал Стю.

Рэндал объяснил, какая беда приключилась с прошлым любимцем Лизы, и прихвастнул, в какую даль пришлось тащиться за новым. Он ждал, что Стю похвалит жеребца, мол, красавец, выдержанный.

Когда же Стю заговорил, теплоты в его голосе как небывало.

– Я, как никто другой, хочу ошибиться, – едва не прорычал он, – но мне показалось, что это Сынишка Рыжего Султана. Я прав?

Рэндал опешил. От страха его прошиб озноб.

– Хороший жеребец, – осмелев, проговорил он. – Славный.

Стю не ответил. То есть ответил, но не сразу.

– Рэндал, мы с тобой бог знает сколько соседи…

– Уже три поколения, – согласился Рэндал и поинтересовался, в чем дело.

– Я только хочу сказать, – процедил Стю, – что вам с Лизой всегда будут рады у нас.

– Стю?

– Это не мое дело, конечно, – запинаясь, произнес сосед, – но мы с Глендой будем очень признательны, если ты не станешь приводить к нам эту бестию.

Рэндал спросил: в коне, что ли, дело? Может, Лиза успела провиниться? У Гилкрестов две дочки ее возраста. Девчонки могли поссориться, поцапаться, а после помириться – и все быстрее вспышки молнии жарким августом. Они любят сгустить краски.

В трубке щелкнуло, и в беседу вступила жена Стю, Гленда. Рэндал представил, как она сидит на кровати, со второй трубкой в руке.

– Рэндал, – сказала она, – не сердись, пожалуйста, но мы не разрешим нашим девочкам и близко подходить к твоей ферме. Пока жива эта лошадь.

Рэндал начал было возражать, однако Гилкресты попрощались с ним и повесили трубки.

За следующие несколько часов позвонили почти все соседи: Хокинсы, Рамиресы, Кой, Шэнди и Тернеры. По всему выходило, что группа наездниц движется вкруг района по Семнадцатой дороге, в сторону Боундари-лейн, а после – на запад по Скай-Ридж-трейл и по дороге заглядывает к родителям или родственникам каждой девочки в группе. Все они – матери, отцы, тетушки, дядюшки, бабки-дедки или кузены – по очереди спешили отзвониться. Сдержанно поприветствовав Рэндала, все, как один, спрашивали: уж не Сынишка ли Рыжего Султана под седлом Лизы? Стоило ответить утвердительно: да, мол, он самый, – как его предупреждали: чтобы копыта этого жеребца на их дворе не было. Более того, если Рэндал от него не избавится, с ним перестанут общаться.

К концу поездки Лиза осталась совершенно одна: ближе к вечеру компаньонкам строго запретили сопровождать ее. Впрочем, к дому Лиза подъезжала, ни капли не смущенная. Голову держала высоко, спину прямо, вид имела самодовольный, если не сказать победный.

Жеребец вел себя кротко, проявлял доброту и покладистость. Лиза, пока чистила ему бока, сказала, что он послушен, исполняет команды. И ход у него плавный. Ничто – ни собаки, ни машины, ни самолеты, с которых опыляют посевы, – его не пугает. Никто и слова дурного не сказал. Странная реакция родственников подруг Лизу не встревожила: увидев коня, они даже не думали подходить к нему, велели только девочкам спешиться и направляться домой.

Той ночью, когда Рэндал с дочерью мыли посуду, к их дому подъехала машина. Остановилась в конце гравийной дорожки. Из-за звонков Рэндал нервничал; он ждал, что машина вот-вот уедет, но тут окно разбилось. Кто-то побежал прочь, заскрипели по гравию покрышки. Среди осколков на ковре в гостиной лежал изогнутый предмет… Подкова.

Лиза взглянула на нее, слегка скривив губы в улыбке.

В следующую субботу они погрузили Сынишку Рыжего Султана в прицеп и поехали на ферму к Мерривезерам. Энид Мерривезер обучала верховой езде всех в округе еще с тех пор, как сам Рэндал был мальчишкой. Парковка перед паддоком кишела мамочками, их дочками и лошадьми. Стоило Лизе распахнуть дверцу прицепа, как гомон на площадке смолк.

Одна девочка захихикала, за что удостоилась гневного взгляда старших.

Кто-то произнес:

– Да это никак Сынишка Рыжего Султана…

Все обернулись на голос Энид Мерривезер, великой наездницы. Она шла, поскрипывая кожаными сапогами; на пуговицах ее фрака играл бликами солнечный свет. Окинув взглядом притихших мрачных мамаш, она посмотрела на Лизу и не без сочувствия сказала:

– Прости, но группу на этот сезон мы набрали. С избытком.

Рэндал выступил вперед со словами:

– Помнится, вы набирали группы и покрупнее.

Если не считать мамочек, девчонок набралось не больше среднего.

Лиза будто не слышала обращенных к ней слов – она провела жеребца вниз по пандусу. Энид попятилась – Энид Мерривезер, которая никогда прежде не пятилась, как бы ни был конь строптив! Не спуская глаз с жеребца, она жестом велела остальным расступиться. Подняла стек.

– Буду признательна, если ты погрузишь животное обратно в кузов и увезешь.

Толпа затаила дыхание.

– С какой стати? – прокричала в ответ Лиза с таким небрежением, какого Рэндал прежде в голосе дочери не слыхал. Лиза не просто покраснела. Она сделалась цвета солнца, когда смотришь на него сквозь прикрытые веки.

– С какой стати!.. – рассмеялась мисс Мерривезер и оглядела толпу в поисках поддержки. – Твой конь – убийца!

Невозмутимо глядя на свое отражение в ногтях, Лиза сказала:

– А вот и нет. – Она прижалась к щеке лошади. – Право же, он милый мальчик.

– Он хуже, чем убийца, – сказала великая наездница и сделала жест мамашам, чтобы те подтвердили ее слова. – Здесь всякий согласится со мной.

Лиза обернулась к отцу – Рэндал стоял онемев. Конь тем временем вытянул шею, принюхался и зевнул.

Энид Мерривезер посмотрела на усмехающуюся девочку чуть ли не с жалостью.

– Лиза Рэндал, ты прекрасно знаешь, что этот конь – воплощение зла.

– А вот и нет! – промурлыкала Лиза и поцеловала араба. Мамаши поморщились.

Ночью Рэндал заколотил досками разбитое окно. В сумерках он еще видел во дворе холмик и самодельный крест из двух досок на нем. Выкрашенный в белый крест был подписан:

Зауэркраут

Дочери Рэндал соврал, что питомец похоронен здесь, однако труп бедного животного увезли на жиркомбинат в Харлоу, в соседний штат. Лиза нарвала маргариток на клумбе, разбитой матерью матери матери Рэндала. Возложив букет на ложную могилу, Лиза опустилась на колени и принялась молиться. Вечерний ветерок доносил обрывки слов: она признавалась, как любила старую лошадь и как любит новую. Рэндал пришел к мысли, что любовь человека к питомцу – самая чистая. Любовь к животному – коню, кошке, собаке – это всегда романтическая трагедия. Ведь ты любишь того, кто заведомо умрет прежде тебя. Как в том фильме с Эли Макгроу: будущего нет, только близость в настоящий момент.

Темнота сгущалась, и Рэндал уже почти не видел Лизу, зато хорошо слышал ее. Она говорила, как нравится ей это лето. Как чудесен Сынишка Рыжего Султана и как все его обожают. Но когда она сказала:

– Люблю тебя, мама, – Рэндал сообразил, что Лиза говорит по сотовому.

Лиза еще не вернулась в дом, а на кухне зазвонил телефон. Рэндал снял трубку.

Звонившего Рэндал прежде не слышал. Определенно, иначе запомнил бы голос: с присвистом, задыхающийся. И вот этот голос, которого Рэндал никогда не забудет, произнес:

– Я не ошибусь, предположив, что вы – текущий владелец арабского жеребца по кличке Сынишка Рыжего Султана?

Рэндал внутренне приготовился к потоку словесных помоев. Лиза тем временем поднялась на крыльцо.

– Прошу, примите к сведению, – не дожидаясь ответа, продолжил неизвестный, – что за упомянутое животное я готов предложить пятьсот тысяч долларов.

– Кто звонит, пап? – спросила Лиза, незаметно приблизившись.

– Так, никто, – ответил Рэндал, кладя трубку.

На следующей неделе чутье подсказало Рэндалу смотаться в Харлоу на жиркомбинат. Странное было решение, ведь не каждый день интуиция заводит людей на завод, где из лошадей варят клей. Один только запах там мог свалить с ног. Рэндал ехал по дороге вдоль сетчатого забора, пока не оказался у запертых ворот. За забором он заметил трейлер и посигналил. Наружу выглянул мужчина и спросил: чего надо? Рэндал ответил: пару недель назад он отдал им труп мерина по кличке Зауэркраут. Не утруждаясь тем, чтобы отпереть ворота, мужчина достал планшет с бумагами, листая которые уточнил:

– Пегий мерин, говорите?

– Вы записи ведете?

– Ага, вот… Шкура в порядке. Кости… копыта…

Да, постарались, ничего не упустили.

– Удалось выяснить, что его убило?

– Власти округа заставляют нас проверять трупы на губчатый энцефалит.

Перед мысленным взором у Рэндала стояла картина: мерин лежит в стойле, вытянув шею, мордой в луже кровавой пены.

Мужчина тем временем показал ему бумажку на планшете и ткнул пальцем в графу, где было записано: атропин.

– Сердечный приступ. Похоже, мерин ваш забрел в заросли паслена или на картофельное поле.

– Долго он мучился? – спросил Рэндал. Каждый мускул в его теле обмяк, будто он только вышел из-под горячего душа.

– Нет, не долго, – покачал головой мужчина. – Умер прямо на месте, где и отравился.

За неделю Рэндалу позвонило еще несколько странных людей, все предлагали продать жеребца. Среди них был посредник – он позвонил ночью в четверг.

– Я не для себя, вы не подумайте, – оправдывался он. – Я выступаю исключительно как посредник между вами и третьей стороной.

Начал он с предложения в двенадцать тысяч, вдвое больше той цены, что заплатил Рэндал. Тот напрямик спросил: в чем дело? Из-за чего суета?

– Хотите сказать, вы не знаете? – уточнил посредник.

Рэндал осторожно покачал головой и тут же, вспомнив, что говорит по телефону, добавил:

– Чего я не знаю?

– Видео не смотрели? С тех пор, как оно стало вирусным, ко мне разве что с того света заявки не поступают.

Прежде чем Рэндал повесил трубку, посредник успел сказать:

– Звонила ваша дочурка и просила пересылать предложения ей, но покупка-то оформлена на ваше имя.

До этого ничего страшнее «Сигнала 30» Рэндал не смотрел. Это был образовательный фильм, который мистер О’Коннор показывал их классу в школе. Фильм о том, как важно быть внимательным при переходе железнодорожных путей и пристегиваться в машине. (Он сохранился в памяти как полузабытое воспоминание, сродни бронзированным пинеткам или комкам ваты в пузырьках с аспирином.) Фильм изобиловал черно-белыми снимками разбитых машин и людей, грудь которым пробило рулевой колонкой. Рэндал помнил лобовые стекла с дырами как от пушечных ядер – в тех местах, где сквозь них вылетели дети. Кровь и моторное масло на снимках не различались: просто чернильно-черные лужи. Одному мальчику в классе, Логану Карлайлу, стало плохо, и он потерял сознание. Еве Ньюсом вроде тоже тогда поплохело. Жуткий голос за кадром сшивал лоскуты кошмара в единое полотно:

– Когда в следующий раз вам покажется, что вы быстрее товарного поезда – подумайте дважды!

Тут же раздавался гудок локомотива, звенело стекло, и скрежетал металл. Далее шли новые снимки подростков в раскуроченных останках автомобиля.

Голос рассказчика гремел:

– Думаете, безопасно обходить стоящий школьный автобус?

Тут же появлялся снимок двухполосной сельской дороги и раздавленных детских трупов.

Была еще жуткая вещь – журналы с фотографиями мест преступлений, лежащие в парикмахерской под стопкой «Плейбоя». Увесистые подборки свидетельств убийств на почве секса, зверств и насилия: например, обнаженная женщина, руки и ноги которой отхватили мясницким секачом. Труп в чемодане (поверх лица – черная полоса, чтобы сохранить остатки достоинства). Или женщина на ковре в цветочек в номере старого отеля – ее придушили проводом от дискового телефона. На страницах из грубой пожелтевшей бумаги было много женщин: голых, умерщвленных разнообразными способами, и у всех на глазах чернели полосы.

То, что Рэндал увидел в Интернете, оказалось намного страшнее фильма и тех журналов. Скачавший и просмотревший видео мог с равным успехом выпить отравы. Рэндал сразу признал коня: Сынишка Рыжего Султана вытворял с мужиком, стоящим к нему задом, такую мерзость… Не забыть до конца дней.

Причем Рэндал увидел эту похабщину уже после друзей и соседей. Страшно подумать, что люди теперь думают о нем. Но там, где прочие узрели грех, он разглядел одиночество. Печать небывалого отчуждения.

Рэндал снова пересмотрел видео.

Оно, в общем-то, было не столько о физическом удовольствии, сколько о реальном воплощении того, что с тобой ежедневно проделывает жизнь. Это больше походило на подчинение некой могущественной силе. Мужчина на экране, может, и испытывал удовольствие, однако никакой романтикой тут и не пахло. Процесс отдавал скорее страстью религиозной.

Рэндал увидел в нем акт покаяния, уловил в смысле ролика стремление перестать быть хозяином себе, утратить контроль. Желание угодить некоему огромному, тяжеловесному богу. Ощутить его грозное и сокрушительное благословение.

Рэндал третий раз просмотрел видео.

Он боялся даже допустить мысль, что суть происходящего на экране – все-таки в удовольствии. Удовольствии, которого большинство людей не познает. Ради которого и умереть не жалко. Чистый плотский восторг.

Судя по охам и стонам, мужчина под конем так и думал. Скорее всего, он знал, что его снимают, но ему было плевать: изогнул спину, прикрыл глаза и улыбался. Странно было видеть этакое непритворное счастье. Мужчина на экране стал ритмично подаваться навстречу коню; по ляжке потекла темная струйка. Наверное, кровь.

Рэндал снова нажал «ввод», и события повторилось. На сей раз он следил за конем.

Рэндал запоздало сообразил, что темная струйка на ляжке мужика – сперма. Для человеческой ее было слишком уж много.

Он снова нажал «ввод». Окно так и осталось непочиненным. Рэндал жал «ввод» всю ночь. Он приглушил звук и продолжал смотреть ролик, пока не зазвонил телефон.

– Как вы, должно быть, знаете, – начал человек на том конец провода, – у вашего коня есть специфические таланты, чрезвычайно интересные группе избранных покупателей. – Тот же человек звонил пару дней назад. – Считаю своим долгом предупредить: эти люди не погнушаются и крайним насилием.

Рэндал смотрел видео до вечера пятницы, пока не пришла пора забирать дочь к себе на выходные.

Семью в дом на ферме Рэндал перевез после смерти отца. Лиза тогда была еще совсем мелкая. Последние два года жизни отец провел в доме престарелых, в городе, где они навещали его почти каждый день. Дом служил этакой капсулой времени: пианино стояло на прежнем месте, и каждая дека, каждый молоточек в нем имели свою легенду. Ничего не выбросишь. Каждая декоративная подушечка могла поведать долгую историю каждого пятнышка, каждого стежка. Если жене случалось положить вилку для нарезания мяса в другой ящик стола на кухне, Рэндал возвращал ее на место. Когда жена купила зеленую краску, намереваясь перекрасить спальню на втором этаже, Рэндал заставил краску вернуть. Тетушка поклеила в спальне обои. Каждый шов в их рисунке был священен, неприкосновенен. Косяк кухонной двери был весь в зарубках – ростовых отметках тех, кто давно умер. Семья Рэндала могла бы стать музейными смотрителями, однако супруга в конце концов предпочла вернуться в город. То, что Рэндал воспринимал как наследие, Эстелле казалось проклятием.

Лиза приезжала гостить к отцу через силу. Ей было скучно – пока Рэндал не купил мерина. Она заботилась о животном с тем же трепетом, с каким Рэндал заботился о доме и ферме.

Лиза бросила сумку с вещами на заднее сиденье машины, а сама уселась на переднее, пассажирское. Все это время она не переставала трещать по мобильному:

– …не мои проблемы. Если думаете, что найдете другую лошадь, ну и ладно, не тратьте мое время. – Она мельком глянула на отца и подмигнула ему. – У нас и так предложений хватает.

– Это правда? – спросил он, не глядя на дочь.

– Что – правда? – переспросила Лиза, водя пальцем по сенсорному экрану, и со смехом добавила: – Ты про видео?

Порнография. Мерзость.

– Пэрис Хилтон, – закатив глаза, ответила Лиза, – Ким Кардашьян, Пэм Андерсон, Роб Лоу – все снимали домашнее видео. – Она рассмеялась. – Это же весело, пап.

Рэндал стиснул обод руля.

– Так ты тоже смотрела?

Это же классика Интернета, вроде мифа, который они проходили в школе – про Леду и Лебедя, сказала Лиза. Они с друзьями ничего забавней в жизни не видели.

Рэндал заметил, что это не весело, а трагично.

Лиза принялась тыкать в экран мобильника, собирая информацию, факты.

– Нет, папа, – не сдавалась она, – очень даже смешно.

Рэндал спросил: с какой стати?

Немного подумав, Лиза ответила:

– Не знаю. Наверное, потому что мужчина белый. – Пока ехали, она перечисляла детали: мужчина гетеросексуал, разведен, у него один ребенок, и умер он от разрыва сигмовидной кишки.

– Разве не идеально? – усмехнулась Лиза, кивнув на экран мобильника. – Он был шишкой из «Хьюлетт-Пакард», или одним из пятисот богатейших людей по версии «Форчун», или директором какого-нибудь военно-промышленного предприятия.

– А если бы это была девушка, твоя ровесница? – с вызовом спросил Рэндал.

Лиза погрозила отцу пальчиком.

– Тогда все – даже кто просто смотрел ролик, – отправились бы за решетку.

– А если бы мужчина не был белый? – осторожно, будто ступая по тонкому льду, спросил Рэндал.

Листая страницы и набирая текст, Лиза ответила:

– Ролик с черным – это уже расизм. Ни один сайт не разместил бы его у себя.

Она также объяснила, что, если бы под конем была женщина, видео назвали бы сексистским и женоненавистническим. Даже если бы женщина пошла на такое добровольно, ее поступок сочли бы вынужденным, навязанным культурой и глубоко укоренившейся ненавистью к самой себе. То же самое было бы справедливо и в отношении гомосексуалиста. Ролик смешной именно потому, что участник его – мужчина, белый, натурал, взрослый.

Лиза сказала:

– Я даже доклад по этому видео сделала на урок по гендерной концепции. – Оторвавшись от телефона, она широко и довольно улыбнулась. – Получила пятерку.

– Он ведь умер, – запинаясь, напомнил Рэндал.

– Не на экране, – пожала плечами Лиза. – Он умер спустя несколько часов, в больнице.

У Рэндала зазвонил телефон: посредник. Рэндал не ответил.

Лиза продолжала легкомысленно рассуждать:

– Это как если бы мать-природа отомстила за глобальное потепление, устроенное на нашей планете белым патриархатом. – Она вздохнула. – Не расстраивайся, пап. Просто ты выбрал не то время, чтобы быть натуралом, белым и христианином.

В ее голосе звучало самодовольство, непоколебимая уверенность, и Рэндалу стало жаль дочь. Прошло довольно много времени, прежде чем он набрался смелости и спросил:

– Это ты убила Зауэркраута?

Листая текстовые сообщения, дочь ответила:

– Текущая ставка – два с половиной миллиона.

Больше Рэндал с дочерью не разговаривал.

К дому они подъехали поздним вечером. У ворот фермы их дожидалась толпа ребят и девчонок. Всем хотелось поглазеть на Сынишку Рыжего Султана. По дороге в дом Рэндал слышал, как Лиза предупреждает: посмотреть на жеребца стоит пять долларов, сделать с ним селфи – десять.

Когда они сели ужинать, посредник прислал сообщение: текущая ставка – около трех миллионов долларов.

Рэндал отправил ответ: «Наличкой?»

Он невольно принялся тратить в уме эти деньги: лучшее образование для Лизы, новая жизнь где-нибудь, где Эстелла будет счастлива. Свобода от прошлого…

Он написал: «Что станет с лошадью?»

Посредник ответил: «LOL. Будь уверен, телегу жеребец тягать не станет. Ему обеспечат жизнь, о которой мы с тобой можем только мечтать».

Конь на видео отнюдь не выглядел несчастным. Как можно вообще сравнивать такую жизнь с жизнью, скажем, коня, тягающего плуг? Человечество, казалось, привносит в существование животного что угодно: тесное стойло, химия, увечья, уничижение, смерть – но только не удовольствие.

На выходных Лиза объехала район. Всем назло.

А Рэндал… Рэндал зарылся в альбомы с фотографиями. Семья никогда ничего не выбрасывала. Он нашел снимок, на котором они со Стю Гилкрестом стояли на фоне Машины Смерти Бонни и Клайда. Оба мальчика лучились счастьем. Оба просунули пальцы в пулевые отверстия на дверце с водительской стороны. Паркер и Бэрроу можно было назвать и злодеями, и мучениками – смотря, кто рассказывал их историю, однако, выставленная напоказ, их машина собирала денег больше, чем они успели награбить.

Вечером в воскресенье Лиза возложила букетик цветов на «могилу» Зауэркраута, и Рэндал отвез дочь к матери. Прощаться не стали.

В понедельник Рэндал вспомнил рассказ о тех, кто пускал в море яхты и катера, – кто не мог больше позволить себе эту роскошь. Подумал о мужчине на видео, который, наверное, думал, что получает неземное удовольствие, тогда как его внутренности уже превратились в кровавую кашу. Рэндал позвонил посреднику, и тот назвал место встречи – точка нигде, посреди заросшего полынью поля площадью в сотни квадратных миль.

Рэндал погрузил Сынишку Рыжего Султана в фургон и заодно прихватил крупнокалиберный револьвер, из которого можно было запросто продырявить сразу и Бонни, и Клайда.

В указанное место, однако, он не поехал, а взял на сотню километров к северу.

Он спасал жеребца лучшим из возможных способов. Остановив машину, вывел его из прицепа и расплел косы в гриве. Повел в самую глушь. Жеребец по-прежнему был кротким и милым животным. Здоровый, не накачанный лекарствами и тем не менее порченый. Рэндал приготовился сделать то же, что сделала его дочь с Зауэркраутом. Если уж она смогла, то и у него получится быть судьей, присяжными и палачом.

Первым насторожился конь. Он навострил уши, а после уже и сам Рэндал различил доносимый ветром топот копыт: скакали не дикие лошади, не мустанги. Просто одичавшие кони.

Рэндал был тут не первый, посреди пустынного, продуваемого ветрами нигде. Прежде сюда приходили другие люди, готовые совершить то, на что решился он. Рэндал был не одинок, но пришедшие сюда до него нашли выход лучше, и вот на горизонте пасся табун отпущенных на волю надежд и чаяний. Вдалеке скакали невозможные на первый взгляд мечты, устремления.

Сняв веревку с шеи араба, Рэндал принялся топать и хлопать в ладоши, однако животное не испугалось, не стронулось с места. Тогда Рэндал выстрелил несколько раз в воздух. Сработало – жеребец ускакал, а Рэндал запоздало сообразил, что мог бы сперва расковать его. Он много чего мог бы сделать хорошего, если бы подумал заранее.

Желая проверить, верно ли поступил, Рэндал приставил к виску ствол и нажал спуск. Боек ударил вхолостую – патронов не осталось. Рэндал был прощен.

По пути домой Рэндал напомнил себе, что он все еще на хорошем счету в сообществе, а значит, покупать у него урожай не откажутся. На большие сделки Рэндала, конечно, не хватит, но как-нибудь он протянет.

История одной любви[16]

Поздравьте меня, супруга родила близняшек! Все вроде бы хорошо: ручки-ножки, пальчики – на месте; две крохи девочки. Но меня не отпускает чувство… Тревожное чувство, скорее даже предчувствие. Так всегда бывает, когда все идет слишком уж гладко. Вот-вот чудесный сон закончится, и я проснусь.

Когда-то давно я встречался с одной девчонкой. Оба мы были жирные, так что ладили. Просто подружка моя помешалась на разных диетах, то и дело сажала нас на что-нибудь новенькое: было время, например, когда мы питались только ананасами и уксусом или вообще зелеными водорослями. Мы подолгу гуляли, и она наконец начала сбрасывать лишние фунты; ее бедра буквально таяли. В жизни не видел человека счастливее, но все равно чувствовал: радость будет недолгой. Представьте: вы любите кого-то и рады, когда радуется любимый, однако я знал, что она меня продинамит, потому как попала в прицел парней с хорошей работой и медицинской страховкой. Помню, какой милой и веселой она была прежде, а теперь, стремительно худея, она обнаружила в себе нетронутые ресурсы самоконтроля и дисциплины, мне и не снившиеся. Друзья, гады такие, околачивались поблизости, ждали, когда мы наконец расстанемся, чтобы взять мою будущую бывшую в оборот. Потом вскрылась правда: дело было совсем не в ананасах и дисциплине. У нее нашли рак, зато перед смертью она похудела до аппетитных пропорций второго размера.

Потому вот и верю, что счастье – как бомба с часовым механизмом. Я и с женой-то так познакомился: ни с кем больше не собирался встречаться, ни в жизнь, просто сел однажды на поезд и поехал в Сиэтл. Там как раз проходила «Лоллапалуза»[17]. Я взял палатку, завернул бонг в спальник, намереваясь пожить в глуши, на природе. Знаете, порой убежать надо: уйти от друзей, забыть о трезвости. В поезде я прошел в вагон-ресторан… и наткнулся на пару офигенных зеленых глаз, смотрящих в упор на меня. Я не чудовище, не раздутый пузырь, как в реалити-шоу, который не в силах подняться с больничной койки и ведрами хавает жареных цыплят. Зато прекрасно понимаю парней, что устраиваются работать в женские тюрьмы или концентрационные лагеря: там можно ходить на свиданки с симпатичными заключенными, и те не скажут тебе: «Надень рубашку!», не спросят: «Ты всегда так потеешь?» Короче, вхожу в вагон-ресторан и вижу эту богиню в обрезанной чуть ниже груди футболке «Радиохэд» и джинсах на такой низкой талии, что виден пушок на лобке; на всех пальцах у нее кольца с Микки Маусом и Холли Хобби. Приложившись к коричневой бутылке – «Миллер», а не какая-то девчоночья малоизвестная марка! – своим прекрасным ротиком, она взирала на меня.

Наш брат-толстяк свои шансы знает. Если только ты не Джон Белуши[18] и не Джон Кэнди[19], эти цыпочки на тебя вот так, с ходу, в упор не посмотрят. Я стыдливо спешу отвести взгляд. Если такая красотка и заговорит со мной, то лишь затем, чтобы сообщить новость: я, отвратительная жирная свинья, загородил ей весь горизонт. Знай свое место, говорю себе. Не раскрывай роток на лакомый кусок и не познаешь разочарования. Притворяюсь, будто смотрю на нее без интереса, и протискиваюсь мимо. Черт, как она пахнет! Словно десерт, пирог, тыквенный пирог, присыпанный бурыми специями. Ого! Донышко ее бутылки поворачивается вслед за мной, пока я иду по проходу и беру себе в баре выпить. Казалось бы, мы не последние мальчик с девочкой на земле. За пластиковыми столиками выпивают другие люди, они тоже едут на фест – судя по внешнему виду (дреды и яркие цветастые рубашки). Ухожу за самый дальний столик, а эта штучка все провожает меня взглядом. Знаете чувство, когда за тобой наблюдают: шагу не сделаешь без запинки, особенно в поезде на ходу. Неожиданный поворот – и я проливаю пиво себе на полосатую ковбойскую рубашку. Притворяюсь, что смотрю, как проносятся за окном деревья, а сам слежу за отражением девушки – она тоже на меня смотрит. Дает денег бармену и, взяв еще пива, идет в мою сторону. Ее отражение в стекле растет и растет, и вот она уже у моего столика, говорит: «Привет», – потом еще что-то.

Я говорю:

– Что?

Указав на пятно пива у меня на рубашке, она говорит:

– Прикольные пуговицы. Такие… блестящие.

Подперев рукой подбородок, смотрю вниз на перламутровые кнопки. Да, не пуговицы, а именно кнопки! Но момент портить не хочется. Я сразу замечаю, как время от времени – ну ладно, постоянно – она прикусывает пальчики и говорит с придыханием; некоторые слова произносит на детский манер: «халасо», «новницы», – дико заводит в ее исполнении.

Подмигнув, она облизывает губы и говорит:

– Я Бритни Спирс.

Издевается. Хотя нет, она под кайфом, не соображает. К тому времени мы уже пьем текилу из чекушек. Ощущение, будто мы даже не в поезде. Хотя она не Бритни Спирс, калибром не уступает. Такая же горячая штучка. Раззадоривает меня, но по-хорошему. С первого взгляда понятно.

Мой единственный шанс – флиртовать в ответ и покупать выпивку. Она спрашивает: куда едешь? Отвечаю: на фест. Тогда она пальчиками «шагает» по моему животу: от ремня до во́рота, вдоль кнопок и обратно вниз. Думаю: только бы трепет моего сердца не ощутила.

А как она флиртует, как стреляет по сторонам зелеными глазками, как смотрит на меня из-под длинных ресниц! Она, должно быть, давно в ресторане пивком заливается: быстро забывает, о чем говорила еще минуту назад, а порой тычет пальцем в окно и кричит: «О, собака!», когда мимо что-то проносится. Один раз, заметив на перекрестке машину, Брит восклицает: «Жук!» и бьет меня в плечо. Втайне надеюсь, что у меня синяк на всю жизнь останется. И вот приезжаем на фест, разбиваем палатку. Брит так пьяна, что наутро, проснувшись, не трезвеет. Я, как ни убиваюсь травкой, за ней не поспеваю. Может, потому, что Брит худышка? Она к тому же балдеет, сидя рядом со мной – от пассивного курения травки. Наш фест – классический роман, за дрочильный доступ к которому в инете и денег не жалко. Это взаправду, это происходит со мной. Полгода встречаемся, до самого Рождества, и наконец Брит перебирается ко мне. В страхе жду, что однажды она проснется трезвой…

Заглядываем на День благодарения к моей маме. Приходится объяснять: Брит не потому худышка, что в еде разборчива. Ей нравятся только цукини, разрезанные вдоль, вычищенные от семян – чтобы получились миниатюрные долбленки, с декоративной резьбой, с целым племенем воинов из сырой морковки и с головами-горошинами на борту. В боевом порядке индейцы ведут каноэ по блюду, полному шоколадного сиропа. Вы удивитесь, но во многих ресторанах такого не подают. Часто Брит вынуждена сама готовить это целых полдня! Потом она, правда, еще час играет с каноэ. Поэтому и не полнеет. Мама же просто удивлена, что я снова познакомился с девушкой.

Ни курево, ни герыч так не вставляют, как прогулка по улице за руку с клевой цыпочкой, с моей Брит. Мимо проезжают парни в «Феррари-Тестаросса», проходят чуваки с рельефными кубиками пресса и стероидными банками, а я впервые в жизни ощущаю себя выше их. Мне достался приз, за который любой готов жопу порвать.

Единственное, что обламывает кайф, – то, как каждый встречный ромео чуть не принюхивается к Брит, точно собака, пытается заглянуть ей в глаза и лыбится надраенными зубами, глядя на ее титьки. Как-то едем в автобусе, устроившись на задних сиденьях; вокруг – стая ромиков. Брит обожает сидеть в кормовой части: если увидит за окном «Фольксваген», тут же бьет меня кулачком. Один здоровенный ромео становится рядом, его ширинка на уровне ее глаз. Автобус подскочил, должно быть, на кочке, и ромик трется гульфиком о плечо Брит. Та, не вынимая пальчиков изо рта, оборачивается:

– Привет, здоровяк.

Вот она у меня какая, незлобливая. Подмигнув ромику, Брит манит его влажными пальчиками. Ромео озирается по сторонам, желая убедиться, что она обращается к нему одному. Приседает; на лице у него похотливая ухмылочка. Моя девочка – наверное, желая заставить меня ревновать, – обращается к этому кобелине, глядит на него убийственно сексуальными глазками:

– Фокус показать?

Ромики оборачиваются, навострив уши. Брит запускает руку в штаны, шарит под тугой тканью облегающих тертых джинсов. В задней части салона наступает гробовая тишина. Ромео судорожно сглатывают обильные слюни: кадыки так и ходят вверх-вниз. У всех глаза навыкате и железобетонные стояки.

Молниеносно Брит выдергивает руку из штанов и кричит:

– Фокус-покус!

Раскручивает бурую фиговину на шнурке и кричит:

– Марионетка!

Это нечто вроде чайного пакетика, только больше размером. Нечто вроде булочки для хот-дога, пропитанной кетчупом.

Бритни кричит:

– Кукольный театр! Фокус-покус!

С размаху дает этой штуковиной ромику по щеке. Гонится за ним, продолжая хлестать по затянутой в кожанку спине, оставляя красные полосы. Остальные ромео притворяются, будто не смотрят, опустив взгляды в пол, но Бритни лупит их по макушкам, оставляя на волосах красные разводы.

Кричит:

– Кукольный театр! Фокус-покус!

Хохочет: а-ха-ха-ха! Кричит:

– Марионеточка! Фокус-покус!

Автобус останавливается напротив гипермаркета «Севен-илэвн», и сотня пассажиров бросается к выходу, словно всем захотелось купить газировки или обналичить выигрышный лотерейный билет. Кричу им:

– Народ, все путем!

Высовываюсь в окно и кричу, пытаясь привлечь их внимание:

– Она актриса! Это перформанс!

Кричу вслед сбежавшим пассажирам:

– Она никого не хотела обидеть! Это просто перформанс на тему гендерной политики, вот и все!

Автобус трогается. В салоне только мы с Брит, но я продолжаю кричать:

– Она свободный дух!

Брит проходит в голову салона и лупит «пакетиком» водителя.

Кричу ему:

– Такое вот у нее сумасбродное чувство юмора!

Как-то вечером прихожу с работы, а Брит стоит голая в ванной, бочком к зеркалу, обхватив руками животик. С тех пор, как мы познакомились, она немного прибавила в весе, но тут легко помогут уксус и ананасы. Бритни берет меня за руку, кладет ее себе на животик и говорит:

– Чувствуешь?

Она говорит:

– Похове, я съела детифку.

Смотрит на меня, как щеночек, сексуальными зелеными глазками, и я спрашиваю: хочешь, вместе пойдем в клинику и все устроим? Она кивает: да, мол, хочу. И вот, в выходной идем в больничку, а там, как всегда по воскресеньям, толпа учителей перед входом. В руках у них мусорный пакет, полный частей кукольных тел, перемешанных с кетчупом. Брит с ходу запускает руку в пакет и, достав ножку, обсасывает ее, будто картошку фри. Вот она у меня какая, классная. В приемном покое читаю «Нэшнл джиогрэфик», а медсестра спрашивает у Бритни: вы поели? Брит отвечает: вчера умяла каноэ, полное воинов-ирокезов, а сегодня даже не завтракала. Не успел я дочитать статью про египетские мумии, как из дальнего конца клиники раздается вопль, и моя Бритни вылетает из кабинета в одной бумажной пижаме. Как будто бы испугалась. Первый раз, что ли? Босая, несется она до самого дома. Ее трясет, тошнит, и чтобы успокоить ее, прошу: выходи за меня.

Друзья, сразу видно, ревнуют. Закатывают мне мальчишник, а когда Бритни, раздраженная из-за того, что шеф-повар отказался вырезать из цукини боевую долбленку, уходит в дамскую комнату, эти самые «друзья» говорят:

– Чувак, она самая сексуальная штучка, горячее просто не бывает, но вряд ли она просто обдолбалась…

Лучшие мои друзья говорят:

– Ты точно еще не женился на ней?

У них на лицах написано: ее беременность – это плохо. У меня такое чувство, знаете: жду, что друзья и невеста подружатся, но друзья, скрипя зубами и озабоченно хмуря брови, говорят:

– Чувак, тебе в голову не приходило, что Бритни, может быть – только может быть, – умственно отсталая?

Отвечаю: не парьтесь, она алкоголик. Вряд ли она героинщица, зато нимфоманка. Ничего страшного, терапевтические беседы дело поправят. Гляньте-ка на меня: я жирный, совсем не идеал. Думаю, может, вообще со свадебным приемом не заморачиваться, а пригласить родителей в какой-нибудь отель, в конференц-зал, и там ошарашить Брит оперативным вмешательством? Вместо медового месяца определить ее куда-нибудь на стационар, пусть подлечится? Справимся. Не, никакая она не отсталая, ей надо лишь пройти курс реабилитации.

Сразу же видно: друзья клевещут на Бритни. Все потому, что ревнуют, до безумия, как те ромики с восставшими членами. Стоит мне отвлечься, и ее оприходуют.

– Чувак, ты обрюхатил дурочку.

Вот я неудачник, раз меня окружают такие говно-друзья. У Брит, они говорят, мозги как у шестилетки. Думают, спасают меня, убеждая:

– Чувак, она не может тебя любить, потому что не знает как.

Получается, замуж за меня может выйти только неизлечимая дурочка.

Говорю друзьям:

– Никакая, блядь, она не отсталая. Она розовые танго носит!

У нас точно любовь. Я с Брит кончаю так сильно, что живот скручивает. Маминому хахалю на обеде в честь Дня благодарения я так и сказал: никакая она не высокофункциональная кто-то там. Она, скорей всего, алкоголик, нюхает клей, долбится дурью, она шалава, и мы ее – вот только родит – отправим лечиться. Да, и она, наверное, нимфоманка. Но знаете, что самое главное? Она – моя нимфоманка. Родные от зависти зеленеют.

Говорю им:

– Я люблю эту прекрасную озабоченную шалаву. Порадуйтесь за меня, трудно, что ли?!

После всей этой суеты на свадьбу пришло народу куда меньше, чем ожидалось.

Может, любовь и делает нас предвзятыми, но я всегда считал Брит очень умной. Знаете это чувство, когда сидишь с супругой на диване, смотришь телик и ни о чем с ней не споришь? Знали бы вы, как много мы вместе смотрим ящик – сразу бы поняли, какая мы счастливая пара.

И вот держу на руках моих милых двойняшек, которые пахнут, как пироги на День благодарения. Когда подрастут, расскажу им: если присмотреться, то любой человек чуточку псих. А если не можешь к нему присмотреться, то и не любишь его. Жизнь-то проходит незаметно, нельзя ждать совершенства – иначе любви не найдешь. Если любишь кого-то всем сердцем, то чувство твое и делает его совершенным. Может, я сам слегка дурачок? Вскакиваю по ночам в страхе: вдруг счастье возьмет и закончится? Нет бы просто им наслаждаться. Если ты такой чокнутый, по уши влюблен и счастлив, тебе не так-то легко. Не может же подобное счастье длиться до конца жизни; скорей всего, что-то не так со мной, раз я безумно люблю жену. Едем домой из больницы: со мной красавица жена, на заднем сиденье – двойняшки. Я по-прежнему опасаюсь, что такое сильное счастье не может быть постоянным… Брит вдруг кричит:

– Жук!

Бьет меня в плечо – да так сильно, что я едва не врезаюсь в переполненную придорожную кафешку.

Каннибал[20]

А вот и он, капитан Красных. Идет такой, говорит:

– Слушаем сюда.

Он в отчаянии: еще не всех ребят раскидали по командам. Капитан предлагает:

– Заключим сделку.

Складывает руки на груди и орет:

– Берем пидора… да хоть очкарика, мексикоса… если… если примете Каннибала.

Поскольку физкультура почти закончилась, команда Синих торопливо совещается. Их капитан кричит в ответ:

– Берем пидора, очкарика, мексикоса, жида, калеку, хромого и даже тормоза – если вы берете Каннибала.

Оценивая социальную активность, школа смотрит: часто ли ты общаешься с отщепенцами. Оценивая порядочность, смотрят: не способствуешь ли отчуждению тех, кто развит иначе?

Капитан Красных кричит:

– Вам начислят сто баллов.

В ответ капитан Синих орет:

– Миллион.

Каннибал-то думает, он – жеребец, изучает свои ногти, улыбается и нюхает пальцы. Ему невдомек, в какой засаде из-за него остальные. Получается этакий невольничий рынок, только наоборот. Зато все знают, что на уме у него, поскольку Марша Сандерс им рассказала, поскольку в голове у него – нарубка из фильма. Старого черно-белого фильма, который он видел по кабельному: в нем крутые официантки из придорожной закусочной жевали жвачку, надувая пузыри, и орали: «Давай, чтоб кровь из-под ножа, как на бойне!» Они орали: «Заказ первой леди с порцией желе».

Раньше пара яиц-пашот называлась «Адам и Ева на плоту», «Первая леди» означало ребрышки (типа цитата из Библии). «Ева» значило яблочный пирог – из-за истории со змеем. Сегодня никто уже, кроме Пэта Робертсона[21], про Эдем и не вспомнит. Сегодня капитан бейсбольной команды может похвастать, что поел мохнатого бургера, полакомился ватрушкой, а на самом-то деле вылизал устрицу.

Поскольку у девчонок свои приколы, они говорят: у Марши Сандерс крольчонок в норке. Читай: случилась задержка.

Поскольку все о сексе Каннибал узнал по каналу «Плейбой», где женщины не ездят на ватных пони, то когда ребята шептались, как бы пососать бородатой устрицы или перекусить мясным маффином, он знал: в виду они имеют то же, чем занимаются кролики. Улавливал значение, как гремучник на «Энимал плэнет» улавливает запахи, пробуя раздвоенным языком воздух.

Поскольку Каннибал насмотрелся постеров из журналов, где старая Мисс Америка пьет из мохнатой чаши или самозабвенно ковыряется в устрице, он знал: девчонки этим и занимаются, когда рядом нет лысого краника с горячей сметаной, а пирожок у них совсем поспел и его надо съесть.

Поскольку больше ему про девочек не рассказывали, Каннибал и согласился нырнуть в пакетик с желе к Марше Сандерс. Поскольку отец, старый мистер Каннибал, постоянно смотрел канал «Плейбой», а матушка, миссис Каннибал, любила «Клуб 700», у мальца в голове отложилось: секс и христианство – одного поля ягоды. В этом плане кабельное телевидение никогда не подводит. Включаешь и видишь почти красивую девчонку, почти настоящие декорации… Каннибал уже знает, что девчонки в конце либо ангел коснется, либо лицо ей забрызгают горячей сметанкой.

Вот почему у Каннибала в штанах восстало колбасное копье, когда в один день на него взглянула Марша Сандерс. Он копье тщетно прячет, а кожа покрылась мурашками, потому что он вспомнил, как перекрикивались крутые официантки и повара в старом фильме. Точно так же – через небольшое окошко – католики сливают исповеднику.

Поскольку метафоры там не метафоры, а от грязных разговоров у Каннибала слюнки текли. Когда парни толковали, например, про усатый бисквит или колбасные дольки.

В средней школе, оценивая чувство общности, смотрят: участвуешь ли ты в собраниях и ходишь ли на футбол? Когда парни шутят про Каннибала, то вспоминают Маршу Сандерс, старшеклассницу. Поскольку у нее пухлые губы и впалые щеки, впечатление, будто она розового пони изо рта не вынимает. Потому она и была чрезвычайно популярна, и потому же ее всерьез не воспринимали. Марша Сандерс ассистировала учителю. На перемене подошла к Каннибалу, а поскольку он был еще в седьмом классе, то не отказал: ему гормоны в башку ударили.

Марша вся такая:

– Тебе же нравятся мои волосы?

Встряхивает локонами, как пучками спагетти, и говорит:

– Я их долго-долго растила.

Слова ее звучат пошло. Пошло звучит любое слово, слетевшее с губ сексапильной девчонки. Каннибал не знает, как отказать, и вот уже соглашается навестить Маршу Сандерс, поскольку мистер и миссис Сандерс на выходные едут на озеро. Она просит-то прийти лишь потому, что ее парень – капитан всех спортивных команд – не желает натягивать противогаз. Это она, здесь и сейчас, говорит такое. Она, Марша Сандерс.

– Ты ведь хочешь отыметь меня, чувак?

Поскольку Каннибал понятия не имеет, о чем она, то говорит:

– Да.

Поскольку Марша просит заглянуть ночью, в субботу, зайти в дом через черный ход, ведь ей надо заботиться о репутации, и поскольку Марша Сандерс предлагает стать ее тайным парнем, Каннибал враз соглашается.

Когда в средней школе Джефферсона оценивают гражданскую сознательность, то смотрят: моешь ли руки, выжав сок из кукурузы. Каннибал редко соображает, что делает, и потому субботней ночью заглядывает к Марше Сандерс. Та убирает покрывало с гигантского водяного матраса в родительской спальне. Стелет в два слоя банные полотенца и велит лечь головой строго на них. Говорит не раздеваться, и Каннибал решает, что успеет еще оголиться, поскольку Марша Сандерс стягивает с себя джинсы и кладет их на спинку стула. Приказывает Каннибалу: закрой глаза – так пристально пялится он на ее трусики. Каннибал только притворяется, что зажмурился, и подглядывает. Марша Сандерс коленями становится на мягкий край кровати, и вот он видит колбасные дольки. Через миг уже ни черта не видит, поскольку Марша Сандерс садится ему на лицо. Он будто нырнул в рыбный тако. Голос Марши Сандерс подсказывает, направляет.

Голова Каннибала тонет в мягком матрасе; в ушах словно плещутся океанские волны. Каннибал всем телом – от макушки до носочков – раскачивается, слышит, как бьется сердце, слышит и чужой пульс. Из пустоты раздается голос Марши Сандерс:

– Соси уже, долботряс.

Он сосет.

Поскольку она говорит:

– Ну же, старайся, – он усердствует, будто хочет оставить ей внутри здоровенный засос.

Плохо, что Каннибал – ни разу не дамский угодник. Как-то он привел девочку в гости, а миссис Каннибал велела приколоть ей букетик. Она же не сказала приколоть его к платью. Плохо и то, что всякую ночь, проходя мимо дома Каннибалов, можно было услышать, как мистер Каннибал орет: «Жить и дальше с тобой? Я столько не выпью!»

Каннибал не может сопротивляться Марше Сандерс, поскольку ноги у него толщиной со стволы деревьев, с ивовые стволы. Когда по «Клубу 700» рассказывают восхитительные жизнеутверждающие и вдохновляющие истории, они явно не про Каннибала. Поскольку чем сильней он сосет, тем сильней его самого всасывает. Он прямо борется с влажной утробой.

Каннибал натягивает Маршу Сандерс на лицо, как противогаз; будто яд отсасывает. Поскольку она плотно обхватила его башку бедрами, он и не слышит, чего она так вопит. А ведь на канале «Плейбой» именно криков и добиваются. Каннибал перепуган, поскольку это только в кино устрица пахнет мамиными вкусняшками. По телеку колбасные дольки не пытаются съесть тебя, а тут Каннибалу приходится сосать с силой торнадо, что врывается в дом и выворачивает комнаты наизнанку.

Поскольку Каннибал ни разу не ел ватрушки, ему кажется, что матрас дал течь. В ушах громко чпокает. Такое бывает, когда взлетаешь на скоростном лифте на самый последний этаж башни Сирса. Или когда жуешь жвачку, надуваешь пузырь, и он лопается, или когда раскусываешь переспелую помидоринку черри.

Кажется, будто лопнул матрас, поскольку в следующую секунду Каннибал начинает откашливать воду, соленую, как слезы. Ее галлоны, как будто в рот Каннибалу сотню лет плакала Тэмми Фэй Беккер[22]. Поскольку Каннибал прежде не ел устрицу, кажется, что он убил девушку, поскольку в следующий миг ее утроба выстреливает ему в горло. Марша Сандерс орет, как официантка в придорожной закусочной. Все происходит быстро, сердце не успевает и двух раз ударить, но поскольку Каннибал насмотрелся передач на канале «Плейбой», он понимает: в рот ему хлещет именно из утробы. В глотку льются вёдра горячего женского супа. Он видел по телеку, как женщины фонтанируют, ублажая себя: выдают струи, как те же киты в сюжетах на «Энимал плэнет». Поскольку Каннибал насмотрелся на женщин, извергающих фонтаны соков на сырно-оранжевые ворсистые ковры, он не смеет выплюнуть ни капли. Верный способ обидеть девушку – не съесть того, чем она угощает.

Поскольку устричный соус он видел только по телевизору, Каннибал не сразу замечает, что в рот попало нечто плотное. На языке болтается соленая мармеладка. Маринованная фасолина. Мотается во рту, словно последняя оливка в банке с кипящим рассолом. Каннибал ее тупо глотает.

Поскольку башка не работает, он выдает:

– Молодец.

Марша Сандерс достает из сумочки ватного пони и говорит:

– Клянусь, я не знала…

Футболку она так и не сняла и уже застегивает «молнию» на джинсах.

– Ты кончила со мной, – говорит Каннибал.

Марша хочет ответить, но тут звонят в дверь. Пришел ее парень.

Поскольку Каннибал заставил ее извергнуться мощно-мощно, ей нужно принять тайленол и нацепить затычку для письки. Каннибал думает: вот я жеребец. Поскольку Марша Сандерс не утерпела и похвасталась Линде Рейнолдс, та у корпуса химии подкатывает к Каннибалу и просит быть и ее тайным парнем. Поскольку Каннибал с таким аппетитом уплетает ватрушки, уже и Пэтти Уилсон хочется приобщиться. Каннибал из любого мохнатого бургера способен выдавить галлоны особого соуса! Поскольку путь к сердцу женщины лежит через желудок мужчины.

Поскольку старшеклассница на все пойдет, лишь бы вернуть себе будущее, Каннибал дает шанс снова стать целкой. Он – маленький грязный секрет всех девчонок, разве что никакой он не секрет. Он хвастает и хвастает так, будто даже слова его – с распальцовочкой. Да и не маленький он больше. Поскольку он жиреет на ошибках старшеклассниц, Марша Сандерс первой предлагает заткнуть его. Поскольку Каннибал слишком умен на свою беду, и слишком туп, чтобы беду эту распознать, Линда Рейнолдс предлагает заманить его как-нибудь пятничной ночью к учебно-производственному комбинату и огреть по башке монтировкой. Поскольку когда он рыгает, то чувствует во рту привкус твоего неверного выбора. Когда пердит, это с газами выходит умерщвленный внук твоих папы с мамой.

Поскольку, если верить Пэту Робертсону, Иисус однажды изгнал легион демонов из тела больного, и демоны вселились в стадо свиней, а свиньи сбросились с утеса в Галилейское море – такая же смерть должна постигнуть и Каннибала. Это единственный верный путь.

Поскольку исповедники, поглощая грехи через небольшое окошко, тоже переполняются, приходит пора сжигать их на костре… Поскольку козел отпущения отправляется на бойню… Поскольку, если веришь в эволюцию, мир – это цветной фильм, где толпа вальяжно идущих по дорожке из желтого кирпича напевает: «Поскольку, поскольку, поскольку, поскольку…» Так вот, истинная правда – в Ветхом Завете: семь племен заблудились в песках, приговаривая: «Родил, родил, родил, родил и родил…»

Поскольку есть и положительная сторона: Каннибал отправится на небеса, ведь он – если не считать его рта – все еще девственник.

Поскольку капитан возьмет в команду кого угодно, только не Каннибала, олицетворяющего то, что рано или поздно постигнет всех нас, мы все говорим: «Мы согласны пристегиваться в машинах, к гинекологу пойдем и дадим взять мазок из шейки матки, черт, мы и на старость согласны, на бедность, только пусть Каннибала не будет рядом. Да не падет его тень на наш дом».

Капитан Красных обещает:

– Мы отдадим вам лучшего питчера…

Мы примем паренька, который ковыряется в носу и ест сопли. Возьмем ссыкуна. Возьмем прокаженного, левшу-сатаниста и спидозного гемофилика, гермафродита и педофила. Мы сядем на иглу и променяем мир на JPEG-файлы, живую музыку – на МР3, жизнь – на сидение за клавиатурой. Отдадим счастье и человечество, пожертвуем милосердием, только держите Каннибала подальше от нас.

Поскольку Марша Сандерс не родила никого, ее настоящий парень поступил в Университет штата Мичиган на бухгалтера, и вот Пэтти Уотсон назначает свидание Каннибалу в пятничную ночь за учебно-производственным комбинатом, а Линда Рейнолдс обещает принести ломик. Девчонки договариваются надеть резиновые перчатки.

Поскольку когда Каннибала не станет, они, может быть, снова вернутся к играм.

Как у Койота мелочь на парковку закончилась[23]

Так случилось, что у Койота с женой родился ребенок. Не такой жизни хотел для себя Койот. Не папой он хотел стать, а мечтал о карьере звезды, фронтмена рок-группы – чтобы собирать стадионы и петь под завывания гитар, курить дурь и засыпать каждый вечер мордой между тощих ляжек Гиены. Теперь у Койота появились новые обязательства: вместо групповушек – жена, не признающая абортов.

Он купил дом на две спальни в долине Рейнир, где его дочка ревела не переставая. Койоту даже не надо было делать тест на отцовство: он сразу понял, в кого у малышки такая ревелка. Дочке еще и года не исполнилось, а она – вот черт! – пристрастилась спать в машине. Сплошной урон экологии, однако засыпала детка только на заднем сиденье старенького «Доджа-Дарта». Пристегнув люльку, Койот ехал вкруг Сиэтла со скоростью покупателя, толкающего тележку вдоль полок с продуктами. Самое большее – пять миль в час, не быстрее. В полночь ребенок просыпался как по будильнику, мать его нянчила, а Койот потом выносил к машине. В их районе никто не спал. Никто не работал, и никто не спал. Бык и Олень ночи напролет сидели на веранде и сосали пивко. Мангуст и Бурундук гоняли мяч на углу под фонарем. Иногда во тьме гремели выстрелы. Автомобильные стереосистемы выдавали такие басы, что в окнах домов дрожали стекла. Выли сигнализации и полицейские сирены.

Койот все меньше радовался перспективе отдать ребенка в местную школу.

Кто-то стащил у него магнитолу, и теперь, когда хотелось музыки, Койот пел, стараясь перекричать жуткие ночные звуки, и голос у него быстро садился. Прямо на улице продавали любые наркотики, и это было страшнее царящей вокруг какофонии. Подъезжай и бери. Даже парковаться не надо. Колеся по Сиэтлу со скоростью пять миль в час, дополняя ночную какофонию криками младенца, Койот наблюдал, как Лис продает героин, а Фламинго – себя, как Слон громко делает заказ в автозакусочной, а конкурирующие гангстеры расстреливают друг друга прямо из машин, не сбавляя хода.

– Тут на районе никто не работает, – задумчиво говорил Койот, – но все куда-то спешат. Куда, черт возьми?

Даже последний лентяй и подонок как будто выполнял десять дел разом.

Порой поздно ночью движение становилось таким плотным, что машины шли бампер к бамперу, и каждый водитель высовывался наружу – посмотреть, не рассосалась ли пробка. Это были жители пригорода, безработные, которые никогда никуда не приедут.

Взять, к примеру, Фламинго. В мини-юбке, с сумочкой на золотистой цепочке через костлявое плечико, она зарабатывала, наверное, больше Койота и при этом не платила налогов ни с одного цента прибыли. Койот знал кое-что о диких животных: каждое носит значок. Браслет, сплетенный ребенком, или татуху на шее – не важно. Главное, это – намек на некую тайну, которую владелец трепетно хранит. Увидишь значок, сделаешь ему комплимент, и Сезам откроется; ты, считай, нашел ключ к чужому сердцу. Надо лишь уметь читать знаки. Такому в колледже не научат, говорил себе Койот. Вот потаскаешься по супермаркетам, втюхивая образцы топингов для десерта, и узнаешь, что важно. От перспективы работать в «Луэллин фуд» у карьериста член колом не встал бы.

Еще Койот уяснил: суть сексуальной привлекательности – в доступности. В том-то и заманчивость порнографии; постер на развороте журнала: Цапля стоит, раскрыв рот, будто готова сосать, и оттопырив зад в сторону камеры; трусики-танго упали, повиснув на шпильках. Такая тебе не откажет. Фламинго, когда мимо проезжали извращенцы, посасывала палец – она тоже наверняка пойдет с тобой, с таким неудачником. Лайкровая мини-юбка, из-под которой аж булки виднелись, служила этаким символом, сигналом: подходи, не бойся. В плане секса Фламинго была надежна и всякую ночь стояла у тротуара, безотказная.

Не то чтобы Койот поддался искушению, однако именно член завел его в этот дремучий квартал – где он и застрял в пробке вместе с извращенцами и наркошами, а на заднем сиденье у него заливался плачем ребенок.

Если Койот и жульничал, то лишь когда пил вино: нацедит себе бокал до краев, отопьет, подольет немного и еще отопьет. Жена спросит: сколько ты выпил? И он ответит:

– Да вот, бокальчик, всего один.

Жена, честно выпив полбокала, прятала его в холодильник. Накрывала пищевой пленкой, приберегая назавтра. С ума сойти, но так все и было.

Продвигаясь дюйм за дюймом в пробке, в окутанной выхлопными газами машине, Койот вдруг услышал:

– Пять баксов!

Кричали с тротуара; это Фламинго, встав между мусорных баков, зазывала клиентов.

– Обслужу. Все, что захочешь, – бесплатно, пять баксов!

Как так? Как же бесплатно, когда за пять баксов? Скорей бы затор рассосался.

Краем глаза Койот заметил: Фламинго приближается к бордюру. Так в районе и было устроено: если заплатишь, то все тебе бесплатно. Фламинго постучала в окно с пассажирской стороны и наклонилась, показала на кнопку блокировки двери. Хлопая по стеклу ладонью, свободной рукой подергала за ручку.

– Бесплатно же! – кричала она, размазывая помаду по стеклу. Губы ее походили на мясистый аляповатый пончик, пурпурный рот улитки на стенке аквариума. Перекрикивая ребенка на заднем сиденье, обнажив неровные зубы, она орала: – Папаша, я ведь все раздаю даром!

Уличные фонари отбрасывали длинные тени, и те скользили по крохотному личику дремлющего младенца. От смрадного дыхания Фламинго окно запотело, ее пурпурные ногти размазали испарину по стеклу, вместе с отпечатками пальцев и помадой. Машину Койот так и не остановил. На окнах остались длинные, будто от малярной кисти, следы.

Койот содрогнулся от одной мысли, что за дрянь теперь пятнает машину, какие болячки. По пути домой он говорил себе: обычное стекло спасло семью от чудовища. Жена еще спала, и Койот положил ребенка ей под бок. Потом взял салфетку и вышел. Бык и Олень наблюдали за ним с веранды. В темноте пятен на окнах не было видно, но когда Койот провел по стеклу салфеткой, она стала пурпурной. Тогда он прокрался в дом за новой. Вышел и, поплевав на нее, еще раз протер окно, смешав свою ДНК с ДНК Фламинго, ее дух – со своим. На рассвете жена вышла на крыльцо – в халате, с кружкой кофе – и спросила, чем это Койот занят. Бык и Олень ели ее глазами.

– А чем я, по-твоему, занят? – огрызнулся Койот. Он провозился всю ночь. Не отрываясь от дела, сам и ответил: – Машину чищу.

– Салфетками? – уточнила жена. Присев, она принялась собирать с тротуара скомканные бумажки. – Одноразовыми пеленками? – спросила она. Среди использованных салфеток и правда лежали одноразовые пеленки – все в пурпурных разводах, похожих на засосы или язвы от какого-нибудь неизлечимого, передающегося половым путем, рака крови.

Койот плевал и плевал на салфетки, пока во рту не пересохло. Локоть болел, горло саднило.

Черепаха и Морж вынесли стулья и уселись играть в домино при лучах рассветного солнца. Койот пошел в душ, умыться перед работой.

– Так нечестно, – говорил он себе. – К чему соседи ни прикоснутся, все портят.

Он стал думать, как отомстить.

В полночь он вновь отправился колесить по Сиэтлу, пока дитя не заснуло. Нашел Фламинго. Не сбавляя хода, поехал вдоль сточной канавы и опустил стекло с пассажирской стороны. Фламинго заглотила наживку и, вышагивая наравне с машиной, спросила:

– Ты коп?

Койот с улыбкой ответил:

– Я похож на копа?

Он так и ехал, поэтому Фламинго пришлось обойти парковочные счетчики и пять гидрантов, лишь бы не отстать. В свои годы Койот должен был нестись по жизни без тормозов, но вот он полз черепашьими темпами. Стал рабом зарплаты, промоутером, умоляющим посетителей супермаркетов купить, попробовать или хотя бы понюхать образцы новых товаров. Улыбаясь, он впаривал средство от ржавчины, дезодорирующее мыло, йогурты… Зато сегодня сам стал покупателем. Он заказывал музыку.

Фламинго предложила:

– Хочешь, научу тебя особенным техникам? – Слово «техникам» она произнесла как будто раздельно: «тех» и «никам». Приметив обручальное кольцо на пальце Койота, сказала: – Десять баксов, и твоя дама будет визжать как резаная.

– Пять баксов, – ответил Койот.

– Слышь, папочка, техники – десять баксов, – покачала головой Фламинго. Провела пурпурными ногтями по искусственным прядям парика. – Я тебя такому научу, что ты спасешь брак.

Ее послушать, так перепихнуться с ней – не жене изменить, а вложиться в дополнительное образование, в курсы по ублажению супруги. Отодрать Фламинго – не адюльтер, это дар, который доставит матери твоего ребенка удовольствия больше, чем полный меховых шуб гардероб или чемодан колец с бриллиантами.

Продолжая ехать, Койот сказал:

– Проверю свой счет.

Обхватив руль коленями, он нагнулся к бардачку и достал оттуда гору мелочи для оплаты парковки. Не останавливаясь, Койот сложил монетки на свободном сиденье невысокими стопками и принялся считать вслух. Временами он сбивался и начинал заново, нагнетая напряжение и тратя время Фламинго. Он заставил ее пройти восемь кварталов, на шпильках, прежде чем насчитал наконец десять долларов.

Койот спросил себя: почему бы не купить секс, как покупают гамбургер? Фламинго попыталась развести его еще на три бакса – за презик, – но плюнула, когда Койот принялся отсчитывать мелочь.

Уперев лицо ему в ляжки, Фламинго ритмично задвигала головой. Макушка нейлонового парика так и скакала между пузом Койота и рулевым колесом. Койот, правда, не понял: как отсос сделает из него крутого любовника, но первый шаг в выбранном направлении ему нравился. А еще он тайно злорадствовал, что обсчитал Фламинго на целых тридцать семь центов (в темноте-то промахнуться – дело нехитрое).

Мошонка у Койота подтянулась и сжалась в волосатый кулак. Губы скривились и оттопырились, как у дворовой собаки. Когда ему оставалось только взорваться, ребенок проснулся и обгадил подгузник. Койот выстрелил под завывания младенца, а по салону растекся запах какуль.

Зато Фламинго оказалась права: вдув ей, Койот более или менее спас брак, хоть и не благодаря каким-то там секретным приемам. Ирония судьбы: совершив ужасный проступок, Койот полюбил свою маленькую семью как никогда прежде. Член обмяк, кровь отхлынула от мошонки и наполнила сердце, сделала его большим и сильным; наступила этакая сердечная эрекция. Еще не переведя дух, снимая презик и открывая окно со своей стороны, Койот уже сгорал от нетерпения – сказать жене, как он ею восхищается. Услышав влажный шлепок, Койот понял: его жена – самая прекрасная и благородная из всех жен на свете. Он не достоин столь совершенной супруги.

Он постарался не думать о том, как та же сперма, из которой получилось его драгоценное дитя, только что отправилась в сточную канаву.

Койот старался не думать о том, что некогда и Фламинго была чьим-то Пупсиком. Фламинго – безотказная давалка, нечего портить дело лишними размышлениями. И больше всего Койот старался не глядеть в зеркало заднего вида – вдруг малышка не спит и смотрит на него. Он покатал ее еще пару часиков, а после вернулся домой – как Одиссей к Пенелопе после двадцати лет странствий.

Койот уверял себя, что больше так не поступит. Он всегда все пробовал один раз: арахисовое масло с новым вкусом, чипсы с новой приятной текстурой… Переднее сиденье в машине было завалено пробниками на один зуб. Издержки профессии…

Хороший левак, говорил себе Койот, укрепляет брак.

Дома он принял горячий душ, прополоскал рот зубным бальзамом и лег в постель. Обнял жену и прошептал:

– Я люблю тебя, очень-очень.

Жена не спала. Обернувшись, она поцеловала Койота и запустила руку ему в трусы, приласкала. Реакции не последовало, и она поцеловала его в грудь, в живот. Сексом Койот с супругой занимались не только затем, чтобы сделать ребенка. Они баловались аналом, оралом, ролевушками и дилдо. Они жили как настоящие рок-н-ролльщики, но вот когда жена уже хотела взять у Койота в рот, он сказал:

– Не надо.

– Я только покажу, как сильно люблю тебя.

– Давай не сегодня, ладно? – попросил Койот и отвернулся. Просто не мог смотреть, как жена ему делает бесплатно то, за что Фламинго содрала с него почти десять баксов.

Так нечестно. Он чуть не жил на работе, каждое утро заставляя себя тащиться в «Луэллин фуд», глотая кофе, чтобы не уснуть под ярким искусственным светом на совещаниях по стратегиям с Носорогом и Трубкозубом. За это он получал высокую привилегию отдавать ползарплаты в качестве налогов на прибыль и собственность. Он выкраивал деньги на медицинскую страховку, тогда как другие обращались в неотложку под чужими именами. Весь его район жил на подачки: бесплатные иглы для шприцов, зубные клиники, жилье, продуктовые талоны… Все, что Койот с трудом мог себе позволить, остальные получали даром: сотовые для бездомных, автобусные проездные… Если Мангуст и Бурундук не играли в стритбол, то симулировали травму спины, чтобы получить бесплатную парковку на стоянке для инвалидов. Фламинго бесплатно получала гондошки по государственной программе, а с клиентов драла за них по три бакса. Наконец, самое главное, у соседей Койота имелось свободное время.

Оплачивая чужие счета, Койот не успевал даже посрать толком. Зато у других хватало времени собраться на акцию протеста и потребовать больше субсидий. Пока Койот жрал бутерброд с колбасой за рабочим столом, его соседей по району показывали по телевизору в новостях или у них брал интервью какой-нибудь сердобольный журналист из газеты. Беднота Сиэтла так голодала, что из всех болезней бояться могла только ожирения.

Койот тянул свою лямку и лямочку за окружающих.

Как-то раз, когда он сидел у себя в кабинете-клетушке, ему позвонил Бобер из кадров. Взяла с места в карьер:

– Как скоро сможешь быть в Орландо?

Она сказала:

– Ситуация назревает.

Койота ждал билет, и, чтобы поспеть на рейс, пришлось шевелить булками.

Он ушел с работы пораньше и отправился домой собирать вещи. Подъехав, застал жену на соседней веранде: та сидела с Быком и Оленем, попивая из баночки пиво, хохоча беззаботно, будто не замужем и ребенка у нее нет. Схватив ее за руку и утащив домой, Койот спросил:

– Что тебе наплели эти неудачники?

Он спросил:

– Обосрали меня?

Койот теперь наведывался к Фламинго минимум раз в неделю, а в среднем – раза два или три. Черт, бензин и тот был дороже отсоса. Даже если дочка не плакала по ночам, Койот все равно укладывал ее на заднее сиденье, пристегивал и ехал кататься. Фламинго оставалась для него просто пурпурным колечком, следом на члене. У нее даже лица не было, а вот ленивым уродам не нашлось иного занятия, кроме как шпионить за Койотом и распускать сплетни. Если слух дойдет до жены, она не поймет.

– Бык назвал меня красивой, – ответила жена. – Олень сказал, что моему мужу страшно повезло.

– Знаешь, – возразил Койот, – не стоит верить всему, что говорят.

Он сам не заметил, как перешел на крик.

Оскорбленная, супруга ответила:

– Дорогой, не такие уж они и плохие. Тебе бы тоже послушать их истории.

– Не стану я никого слушать. У меня глаза есть!

Эти животные – прирожденные лгуны. Они подделывают документы на соцобеспечение и крадут чужую почту, проворачивают с ней аферы. Олень отмотал срок в тюрьме, а Бык и того хуже: каждую ночь снимает Фламинго – платит пятерку за отсос. Фламинго выглядит как ходячий мешок с мандавошками или чем она там болеет, а значит, Бык заразился. Койота несло: он утверждал, будто Бык отсидел в тюрьме за изнасилование Газели. Олень – за продажу детского порно. Фламинго чуть не каждый месяц бегает делать бесплатный аборт; в клинику ходит как на работу. Койот не понимал, как человек, называющий себя «добрым» католиком, может общаться с бывшими зэками, на совести которых – длинный след из нерожденных детей Фламинго. Койот прервался лишь на мгновение – чтобы жена расплакалась и принялась молить о прощении.

Жена рассмеялась.

– Аборты? Это Фламинго-то?

Койот ждал. Мысленно запретил себе бить жену. Ждал, пока она отсмеется.

Наконец жена отдышалась.

– Фламинго даже не девушка.

Кровь словно испарилась через поры на коже. Руки стало покалывать.

Жена, вновь рассмеявшись, сказала:

– Фламинго… как это называется… – Она постучала себя кулаком по лбу, щелкнула пальцами и воскликнула: – Трансвестит! – От нее несло перегаром. – Ты бы свою рожу видел!

Койот отвесил жене оплеуху.

Жена упала, прижала руку к губам. Взглянула на кровь на ладони. Крови было немного, но жена смотрела на эту красную капельку, совсем крохотную, ничтожную, как на знамение конца света.

Схватив ключи со столика в прихожей, Койот выскочил из дома. Так и не убрав из салона пустое детское кресло, выехал на дорогу и вклинился в густой поток других машин, в которых ехали никуда взбудораженные незнакомцы. Койот знал, что брак – это как в кино, где все самые счастливые моменты спрессованы в трехминутную предысторию. Отчасти его работа в том и состояла, чтобы показывать посетителям супермаркетов эти предыстории, а после просить денег за остальную часть фильма. Койот знал: он еще не успел пристегнуться, а жена уже наверняка позвонила в полицию. Стояла одна из тех холодных ночей, когда быстро темнеет, и вот уже Койот колесил по улицам в поисках Фламинго.

– Мало того, что себе жизнь испортил, – бормотал он, – так еще загубил жизни жены и ребенка. Только Фламинго не пострадала.

Койот прямо видел, как хватает ее за тощую шею, – так и не научила никаким супертехникам.

Он открыл все окна, впустив в салон ночной воздух, и пел вместо украденного радио. Долго ездить не пришлось – Фламинго стояла на обычной точке, среди мусорных баков. Койот подъехал, и она просунула голову в окно.

– У тебя хороший голос, – заметила она. – Если хочешь, буду у тебя на бэквокале, сексуальной певичкой.

Она открыла дверь и забралась в салон.

Койот взглянул на ее страшенный парик, на пурпурные губы. Между ним и Фламинго лежали пробники леденцов от кашля в похожих на упаковки презервативов пакетиках. А среди них – мелочь. Фламинго знала грязные тайны Койота и все равно обрадовалась его визиту.

Она спросила:

– Где твоя лялька?

Койот хотел спросить, мол, а где у тебя киска, но сдержался. Плавно остановив свою колымагу, он сказал:

– Знаешь, я сегодня жену ударил.

Правда слетала с губ урывками, короткими фразами.

Он сказал:

– Я пришел убить тебя.

Он чуть не расплакался, но подумал, что это будет уже чересчур: слезам никто не поверит. Койот ждал, что Фламинго выскочит из машины.

Протянув к нему руку, она сказала:

– Папочка, я знаю, что ты меня обсчитываешь.

Обняв Койота за шею, она притянула его к себе. Койот не сопротивлялся. Упал, запутавшись в ремне безопасности, прижавшись щекой к мини-юбке Фламинго. Слыша ее запах, он произнес:

– Я умираю каждый день своей жизни.

Койот сам не заметил, как уснул.

Феникс[24]

Ночью в понедельник Рейчел звонит в другой город. Сидя в номере мотеля в Орландо, она прижимает трубку к уху и слушает: гудки. Смотрит в экран телевизора, листает каналы, выключив звук. Пятнадцать гудков. Шестнадцать. Тэд, запыхавшись, берет трубку после двадцать шестого. Рейчел просит передать трубку дочери.

– Пойду позову ее, – отвечает Тэд, – но чудес не обещаю.

Слышно, как он кладет трубку на кухонную стойку. Его голос звучит то громче, то тише – Тэд бродит по дому и зовет:

– Эйприл, милая! Иди поговори с мамочкой!

Скрипит пружина доводчика на двери-москитке. Шаги Тэда становятся глуше, когда он выходит на покрытую ковролином лестницу в коридоре.

Рейчел ждет. В номере мотеля пахнет как в магазине старой одежды: заплесневелая ткань, кислый пот и сигаретный дым. Командировки у нее случаются редко – последний раз она уезжала еще до рождения Эйприл, три года назад. На экране телевизора мелькают беззвучные футбольные матчи, молчаливые музыкальные клипы…

* * *

Дом, в котором они живут, – не первый. Прошлый сгорел дотла, но в суде доказали: никто не виноват. Загадочный, невероятный случай стал настоящей легендой среди домовладельцев. Вместе с домом сгорели все вещи.

Дочка родилась слепой. Эйприл не видела от рождения, однако все могло быть куда хуже. В первом доме Тэд жил еще до знакомства с Рейчел. Одна стена в столовой была сложена из стеклоблоков, и, проходя сквозь нее, свет ложился на черные лакированные стол и стулья паутинным узором. Стоило щелкнуть выключателем, и в камине в гостиной просыпались синеватые языки пламени. Ванны, унитазы, мойки – все было из черного фарфора. На окнах висели вертикальные жалюзи.

Тэд держал кошку по кличке Белинда Карлайл, позволяя ей лакать воду из биде. Это была черная кошка бирманской породы, похожая на клубок шерсти. Тэд любил кошку, хотя близко к себе не подпускал. С виду она смотрелась опрятно, но стоило погладить ее, и на руке оставалась сальная перхоть. Чтобы прибирать за Белиндой, Тэд обзавелся роботом-пылесосом – штуковиной, которая целыми днями чистит полы. Кошка частенько страдала другой напастью – поносом. Сделает где-нибудь лужу, и пылесос елозит по ней, пока не развезет по черному ковру в гостиной.

Через год после свадьбы Рейчел сказала: пора переезжать в новый дом. Она была беременна и не хотела приводить ребенка в мир загаженных ковров и открытого пламени. Она предложила продать дом, а от Белинды Карлайл избавиться. Тэд нехотя признал: да, в доме воняет, как в кошачьем лотке, сколько в нем ни меняй наполнитель, да и беременной возле кошачьих отходов не место. За обедом Рейчел рассказала про токсоплазмоз: болезнь вызывается простейшим паразитом токсоплазма гонди, живущим в кишках у кошек. Этот паразит откладывает яйца в экскрементах питомца и может убить или ослепить младенца.

Рейчел привыкла объяснять подобные вещи Тэду, потому что умом он не блистал. В этом-то и была его главная изюминка. Верный уравновешенный Тэд – если с него не слезать и говорить, что делать, – был еще и трудолюбив. Рейчел вышла за него из тех же соображений, из которых нанимают работников с перспективой на будущее.

Она говорила медленно, делая паузы, чтобы отправить в рот спагетти. Приглушить запах кошачьих какашек можно было, лишь добавляя во все блюда кинзу. Наконец Рейчел умолкла. Тэд сидел напротив, и свет, проходя сквозь прозрачную стену, отбрасывал ему на лицо рисунок типа контурной карты. Шипела на столе минералка. Не важно, что Тэд готовил – на фоне черного фарфора все блюда казались неаппетитными. Моргнув, Тэд спросил:

– Что ты сказала?

Рейчел, сбавив темп, ответила:

– Надо переехать.

– Да нет, – медленно произнес Тэд, словно тянул время. – Что ты сказала до этого?

Рейчел не разозлилась; следовало, конечно, говорить помедленней. Столько всего и за раз вывалить на Тэда…

– Надо продать дом.

Прикрыв глаза, Тэд мотнул головой. Нахмурился и с нажимом повторил:

– До этого.

– Ты о Белинде Карлайл? – уточнила Рейчел.

– Еще раньше.

Рейчел боялась, что Тэд на самом деле не глупый. Что на самом деле он просто не слушает ее. Мысленно отмотав свою речь назад, она сказала:

– Ты про то, что я беременна?

– А ты беременна? – спросил Тэд и поднес ко рту черную салфетку: то ли спрятать губы, то ли просто их промокнуть.

* * *

В Орландо по-прежнему ночь понедельника. Рейчел так и ждет с трубкой в руке. Убрав с кровати покрывало, она вытягивается в постели и смотрит «Магазин на диване». Этот канал хорош полным отсутствием рекламы. На экране медленно вращаются бриллиантовые кольца, сверкая в лучах искусственного света, увеличенные в сотни раз. Ведущий так уютно и по-домашнему тянет слова, а потом вдруг оживляется и возбужденно торопит:

– Заказывайте скорее, народ! У нас этих рубиновых диадем всего пара тысяч осталась…

Солитёры изумрудной огранки продаются по цене банки кешью из мини-бара.

В трубке слышно, как лает соседский пес. Брехня вдруг становится тише; видно, Эйприл взяла наконец трубку. Затаив дыхание, Рейчел произносит:

– Милая? Лапушка? Как вы там с папочкой без мамы?

Она говорит и говорит. Начинает казаться самой себе идиоткой: сидит и бормочет в трубку, в пустом номере. Что на сей раз не так? Забыла чмокнуть доченьку на прощание?

Тишина – это месть, думает Рейчел. Вечером накануне отлета она глянула в зеркало и увидела, что зубы пожелтели. Все из-за кофе, галлонов кофе. После ужина Рейчел приготовила капы для отбеливания и дала Эйприл их потрогать. Объяснила, что сидят они плотно, и мамочка в них не сможет говорить, совсем. Как минимум час. Если Эйприл захочет спросить о чем-то, пусть обращается к папочке. И только она выдавила в капы дорогой гель и вставила их в рот, как Эйприл подергала ее за рукав халата, требуя сказку на ночь.

От Тэда проку не было. Эйприл легла спать вся в слезах, а зубы у Рейчел выглядели по-прежнему жутко.

Из-за стены доносятся красноречивые звуки: в соседнем номере полным ходом ебутся. Рейчел прикрывает микрофон трубки ладонью – не дай бог дочь услышит.

– Эйприл, милая моя? – зовет она, опасаясь, что связь оборвалась. – Ты меня слышишь?

Сдавшись, просит передать трубку папе.

– Не парься, – говорит Тэд. – Ну объявила она бойкот… – Голос его звучит приглушенно, он отвернулся в сторону. – Ты просто расстроилась, что мамы нет дома, да?

Наступает момент тишины, потом доносятся звуки веселой музыки – по телевизору в гостиной мультики. Рейчел замечает про себя: сама она только смотрит в экран, а дочь только слушает «ящик».

– Ты же все равно любишь мамочку, да? – спрашивает Тэд, по-прежнему мимо трубки.

Наступает очередная пауза, и Рейчел не слышит ничего, пока Тэд не принимается успокаивать дочь:

– Нет, мама тебя любит больше, чем работу. – Говорит он неубедительно. Потом и вовсе начинает сердиться. – Не говори так! Чтоб больше я от тебя такого не слышал! – Судя по тону, вот-вот залепит Эйприл пощечину. Рейчел ждет этого, хочет, но шлепка не слышно. Наконец Тэд произносит в трубку: – Ну что сказать?.. Наш ребенок умеет дуться.

Рейчел взволнована. Меньше всего она хочет, чтобы дочь выросла такой же тряпкой, как папа. Однако не говорит этого, держит рот на замке. Звонок окончен.

* * *

Белинду Карлайл Тэд взял котенком. Когда она состарилась, ее попытались сбагрить через Интернет. Она состарилась, и ее мучили газы. Такая кошка интересна лишь живодерам, и когда над ней нависла угроза эвтаназии, Тэд отвел Рейчел на кухню и показал пакет с кошачьей едой – наполовину полный.

Сказал:

– Давай подождем, пока еда не закончится? Может, еще удастся пристроить Белинду?

Предложение казалось идеальным компромиссом: каждый день кошке давали две порции, и пакет стал для Белинды Карлайл песочными часами, отсчитывающими ее последние дни. Через две недели Рейчел заподозрила неладное: мешок оставался наполовину полон. Вроде бы даже стал тяжелее. Тэд, наверное, тайком подсыпа́л корм из другого пакета – припрятанного в машине или в гараже. Дабы проверить догадку, Рейчел стала накладывать в миску двойную порцию. Себе она говорила, что радует животное – не торопит приход ее смерти, а напоследок утешает питомца.

Усиленный рацион едва помещался в миске, однако Белинда съедала все без остатка. Она жирела, но к смерти не приближалась; большой пакет оставался наполовину полон, как в какой-нибудь библейской притче.

* * *

Звонок во вторник проходит не лучше. Каждый вечер Тэд и Рейчел отчитываются друг перед другом: он убрал опавшие листья во дворе, она создала локальные катализаторы для спутниковых микроволновых коммуникаций; он нашел магазин, в котором продают ее любимый сыр, она пересеквенировала протокол матрицы перезарядки предсистем.

Пауза тянется долго. Тэд, наверное, занят чем-то другим. Пока Рейчел говорила, он стучал по клавишам. Наконец он произносит:

– Что там творится?

Он имеет в виду звуки из соседнего номера: там снова ебутся. То есть ебаться не переставали, просто Рейчел больше не слышит постоянных стонов и визгов. В самом деле, это, наверное, порноактеры – сосед фильм смотрит. Никто так сильно не любит друг друга. Рейчел приходит в ярость от мысли, что Тэд слушал не ее доклад о рабочем прогрессе, а то, как пилятся посторонние.

На экране ящика сапфир. Тэд говорит:

– Эйприл, возьми трубку. Пожелай мамочке спокойно ночи.

Чтобы лучше слышать, что происходит дома, Рейчел мысленно приглушает звуки с автострады, выключает гудение мини-бара и ласковые слова из соседней комнаты. Последний раз она пила на Рождество три года назад, хмельной гоголь-моголь, но вот она подходит к бару и рассматривает ряды чекушек, каждая из которых стоит дороже, чем алмазная подвеска по телеку. На экране идет обратный отсчет: подвесок осталось меньше пяти тысяч. Рейчел му́тит себе джин-тоник по цене жемчужных сережек и залпом его выпивает.

В трубке едва слышно, как Тэд ноет, умоляет дочь:

– Ну скажи мамочке, как тебе понравились черепашки в зоопарке.

В ответ – тишина. Рейчел чувствует к дочери уважение, не то что к супругу. На ужин она берет в мини-баре пакетик простых «M&Ms», которые стоят больше, чем обручальные кольца. Сколько бы она ни съела пакетиков чипсов или шоколадок, на их месте появятся новые, словно по волшебству.

* * *

Кстати, о пакетиках – Рейчел выговорила Тэду за корм для Белинды, но тот не признался, что пополняет запасы на кухне. Рейчел и сама умолчала, как перекармливает кошку, зато напомнила: прошло пять недель, а Белинда Карлайл выглядит как арбуз в меховой шубе. Она и сама, к слову, перестала быть худышкой.

– Хочешь сказать, – указала она на пакет с кормом, – что это чудо?

Что еще хуже, риелтор сказал: в гостиной дурно попахивает. Сказал, что цену они завышают – на полмиллиона. Тут у Рейчел еще и гормоны разбушевались.

Тэд и Рейчел стали ссориться. После Дня благодарения до самого Рождества они собачились почти ежедневно, и в этот период пакетик с кошачьей едой стал переполняться. Корм высыпался из него на пол. Белинда разжирела настолько, что едва могла ползать по ковру в гостиной. Тогда-то и случился пожар в их переоцененном доме.

* * *

Вечер среды, и Рейчел звонит из Орландо. Она почти надеется, что Эйприл не заговорит. Тогда дочка точно унаследовала смышленость от матери. Для проверки Рейчел спрашивает:

– Ты что, мамочку не любишь? – и беззвучно молится, чтобы дочь не клюнула на такую простую наживку.

Мир – ужасное место, и Рейчел не желает, чтобы ее дитя, ее творение оказалось мягким, как переспелый банан.

Желая проверить Эйприл еще, Рейчел предлагает:

– Давай мамочка споет тебе колыбельную.

Она затягивает песню, которая точно сломит дочкину волю. В помощь ей – стоны и охи из-за стены, звуки, даже не слова, которые издают слабовольные люди. Рейчел думает пропеть все куплеты до конца, но нервы сдают, когда она слышит смех Тэда. Слишком отчетливый. Должно быть, Эйприл отложила трубку и ушла. Получается, Рейчел пела для пустой кухни. Она заканчивает предупреждением:

– Если не пожелаешь мамочке спокойной ночи, она будет плакать.

Не важно, никто не слушает. Рейчел притворяется, что плачет, постепенно переходя на вой. Притворяться, оказывается, несложно, и вот Рейчел уже не может остановиться. Вешает трубку.

* * *

Опасности токсоплазмоза Рейчел не выдумала: она вышла в Интернет и собрала железные доказательства. Это не бредни. Нейробиологи винили токсоплазму гондии в суицидах и случаях шизофрении у людей. Некоторые исследования даже предполагали, что мозговые паразиты выделяют особые химические вещества, заставляя носителя брать в дом больше кошек. Чокнутые бабки-кошатницы, оказывается, во власти одноклеточного захватчика, инфекции.

Беда дурака в том, что он не знает, насколько он туп, потому его и учить трудно. То же справедливо и для безумцев: их трудно лечить. В том, что касалось кошки, Тэд был и тем, и другим.

В полиции Рейчел рассказывала: в ночь, когда загорелся дом, они с мужем отправились в гости к соседям, на рождественскую вечеринку. По пути домой, напившись гоголя-моголя, они шли по заснеженной улице, и Рейчел убеждала Тэда: пора перестать быть таким рохлей. Говорила она осторожно, чтобы до Тэда непременно дошел смысл слов. Шагала Рейчел, широко расставляя ноги: в весе она прибавила.

Рейчел так и работала корпоративным интерфейс-консультантом первого уровня, однако уже второй триместр беременности ощущался как работа на полную ставку. Она боялась, что с новым ребенком жизнь не сильно улучшится. Любовь мужчины можно разделить надвое, но никак не на три.

Полиции Рейчел рассказывала так: она вошла в темный дом первой. Даже пальто не сняла. Заметила:

– Тут жутко холодно.

Окно гостиной загораживала елка, и свет фонарей с улицы не проникал в комнату. Первым делом на ель и хотели свалить всю вину: ароматические свечи, неисправные гирлянды, перегруз электросети – первые из обычных подозреваемых. Тэд грешил на робота-пылесос: мол, он перегрелся, какие-то схемы закоротило, и аппарат, переполненный легковоспламеняющейся кошачьей шерстью, заметался по дому, поджег все.

* * *

Четверг, вечер, Орландо. Бородатый парадокс: чем больше Рейчел пытается ускорить процесс установки, тем дольше он длится. Она звонит себе и оставляет сообщения-напоминалки:

– Закончить номенклатуры для графического реестра.

Потом берет с прикроватной тумбочки телефон и листает на нем фотографии. Снимок Эйприл только один. Фотографировать слепого – все равно что стащить ценность у того, кто про нее даже не знает. Руководствуясь таким мнением, Рейчел делает в уме пометку никогда не говорить: «Какой чудесный закат» или: «Посмотри сюда». В присутствии Эйприл воскликнуть «Какой красивый цветок!» – издевательство.

Они с Тэдом познакомились на свидании вслепую. Вот еще фраза, которой Рейчел старательно избегает.

С недавних пор дочка стала звать: «Посмотри на меня, мам! Посмотри! Ты видишь меня?» Эйприл, скорее всего, даже не понимает смысла этих слов. Просто так говорят дети по всему миру, и слепые, и зрячие.

И в среду дочь отказывается сказать хоть слово. Рейчел пристально вслушивается, увещевает ее, дает обещания… Наконец Тэд берет трубку.

– Извини. – Он явно беспомощно пожимает плечами. – Не могу ее разговорить.

На это Рейчел отвечает:

– Старайся. – У Тэда талант опускать руки. Рейчел велит ему ткнуть Эйприл в ребра. Спрашивает: – Она же вроде щекотки боится?

Тэд смеется от удивления.

– Меня спрашиваешь? – фыркает он. – Ты где была последние три года?

* * *

После ночи пожара Рейчел признавала за собой вину лишь в одном: прежде чем включить свет в гостиной, она пошла к термостату и прибавила тепла. Зажгла газовый камин… В тот же миг раздались вопли. Темные комнаты наполнились дикими криками баньши. В доме будто завопил некий демон зимы, и жилище охватил огонь. Полыхнула елка. Полыхнули черные диванные подушки. Вспыхнули черные ковры. Занялись оранжевым пламенем покрывала и банные полотенца, а Тэд бросился к Рейчел. Крики стояли такие, будто жарили в аду грешников. Воняло дымом и палеными волосами. К шуму, от которого трещала голова, добавилась перекличка дымоуловителей. До черной машины добежать и отогнать ее подальше от дома не успели – из всех окон на втором этаже вырвались яркими полотнами языки пламени. Когда примчались пожарные машины, Рейчел и Тэд стояли на заснеженной лужайке.

* * *

В голову полезли сомнения. Вряд ли Тэд стал бы скрывать от жены страшную истину. Если бы Эйприл угодила в больницу, если бы ее ужалила пчела и пошла аллергия, или случилось что похуже, Тэд разве что по телефону не стал бы говорить о таком, из жалости. Рейчел выходит в Интернет и начинает искать сообщения за неделю о несчастных случаях по Сиэтлу, в которых пострадали трехлетние девочки. К собственному ужасу, одну новость она находит: на девочку напала соседская собака. Ребенка в критическом состоянии отвезли в больницу. Имя пострадавшей не сообщалось – в интересах семьи.

Ночью Рейчел прослушивает сообщения. Все – от нее же, напоминалки: «Резонанс!» Всего одно слово. Такое звенящее, угрожающее. Она понятия не имеет, к чему это сказано. Приходится даже взглянуть на экран – точно ли сообщение от нее. Неужели так звучит ее голос?

Всю ночь Рейчел под гнетом мысли: сколько детей задыхается, проглотив резиновый шарик! Смотрит новости, ожидает продолжения статьи в «Сиэтл таймс». Что она за мать такая, если не чувствует, жив ее ребенок или мертв?!

* * *

Пожарный инспектор на поджог и не думал, по крайней мере вначале. Тот случай сделал семью Рейчел знаменитой – в плохом, правда, смысле. Они стали живым доказательством, что с людьми может случиться всякое, даже самое невероятное.

Инспектор прошел по пожарищу, составляя схему распространения огня. Пожар начался с камина, затем пламя разошлось по гостиной. Далее тем же манером загорелась столовая. На листе миллиметровки, прикрепленной к планшету, инспектор автоматическим карандашом набросал примерный поэтажный план дома, прочертил линию от столовой к лестнице, по ней – на второй этаж и вдоль периметра хозяйской спальни и ванны.

Под мышкой инспектор вынес сверток из черного пакета для мусора.

– Ни разу такой мерзости не видел, – сказал он и развернул пакет, чтобы Тэд и Рейчел заглянули внутрь. Послышался ужасный запах, вонь паленых волос и химии. Тэда затрясло.

* * *

Вечером в пятницу Рейчел мельком думает: не позвонить ли в полицию? Зачем? Что она скажет? Она проверяет, не написали ли чего нового про девочку в критическом состоянии. Звонит соседке, Джо-Энн. С ней она знакома шапочно, да и то на почве общей ненависти к местной компании мусорщиков. Не желая раскрывать тайну, Рейчел спрашивает: Тэд на прошлой неделе вынес мусорный бак на тротуар?

Она прислушивается, прикладывая трубку то к одному уху, то к другому, но ничего не слышит. И главное, чего она не слышит, это лая ротвейлера смешанной породы. Собака Джо-Энн постоянно гавкает и бросается на забор, разве нет?

Наконец Джо-Энн отвечает:

– Мусор забирают на следующей неделе, Рейчел.

Голос ее звучит настороженно. Имя Рейчел она назвала, как будто сообщая другим людям поблизости – кто звонит. Потом спрашивает: как там в Орландо? Рейчел роется в памяти: разве она обмолвилась о командировке? Зондирует почву:

– Надеюсь, Тэд без меня Эйприл не избалует?

Пауза тянется слишком долго.

– Эйприл? – осторожно произносит Рейчел. – Моя дочь?

– Я знаю, кто такая Эйприл, – отвечает Джо-Энн.

Теперь ее голос звучит раздраженно.

Рейчел не может удержаться и спрашивает:

– Цезарь покусал мою крошку?

Джо-Энн вешает трубку.

* * *

В конце концов инспектор разгадал тайну, почему каждую зиму в гостиной так сильно воняло: Белинда Карлайл пользовалась гранитным камином вместо лотка. Всякий раз, когда Рейчел и Тэд включали газовое пламя, оно испаряло неутилизированные фунты кошачьих отходов. Случай беспрецедентный. Инспектор чуть не заржал, объясняя: кошка, наверное, залезла в камин облегчиться, и тут Рейчел щелкнула выключателем.

Белинда забралась в топку, чтобы тайно справить нужду. В доме было холодно, и она, наверное, пригрелась у малой горелки. Застрекотал – щелк-щелк-щелк – розжиг, и со всех сторон в Белинду ударило синее пламя.

Она и стала визжащим демоном огня, пролетевшим по дому и подпалившим на пути все, что могло загореться, умершим в шкафу под кучей одежды в полиэтиленовых чехлах из химчистки.

* * *

В субботу Рейчел звонит домой трижды. Всякий раз ее перебрасывает на голосовую почту. Она воображает пустой дом. Нетрудно представить, как Тэд сидит у койки Эйприл и хнычет. Наконец он берет трубку, и Рейчел просит позвать дочь.

– Раз вы так, барышня, – грозит она, – то никакого вам Рождества, никаких каруселей и пиццы. Пока не заговорите со мной.

Она ждет. Валит вину за свое настроение на ром с колой, двойной. Он стоит дороже, чем бирюзовая пряжка для ремня.

– У меня была слепая дочка, – дразнит Рейчел, желая добиться ответа. – А теперь что? Ты еще и оглохла?

Это в ней ром говорит. На экране телика медленно вращается топаз. Изображение увеличено. Камень завораживающе поблескивает. Звука нет.

В глубокой тишине Рейчел слышит пыхтение. Нет, ей не кажется. Эйприл пыхтит: упрямая и злая, как пыхтят детки, скрестив на груди пухлые ручонки и надув красные от гнева щечки.

Рейчел решает рискнуть и спрашивает:

– Что тебе привезти? Проси у мамочки чего хочешь. – Взятка поможет всем сохранить лицо. – Микки Мауса? Дональда Дака?

Она слышит тихий вздох, и тут же высокий голос вдалеке визжит:

– Папочка! – Довольный, он просит: – Оттаскай меня за волосы, папочка! Еби меня в зад!

Это не Эйприл. Это люди в соседнем номере, за стенкой.

– Что скажешь, если мы купим мороженое «Рокки Роуд», покрытое шоколадной глазурью? – Сделав каменное лицо, Рейчел убирает трубку в сторону. Колотит в стену кулаком и орет: – Да ебись ты розовым пони!

В трубке слышно, как гудит робот-пылесос – новый. Он чистит пол в комнате, тыкаясь в стены, как – ну да, верно, – как слепое животное. Тэд полдня сидит на жопе ровно и покупает бытовые приборы «Шарпер имидж», разгружающие хозяев. Рейчел страшно от одной мысли, что Эйприл может наступить на такой пылесос. Однако Тэд заверяет: дочь умнее дешевой железки.

До Рейчел внезапно доходит. Она, конечно, под мухой, однако… Тэд винит ее в том, что случилось с Белиндой Карлайл. Он не блещет умом, но и не туп. Привычка дуться у Эйприл – от него. Он выжидал, терпел и вот упивается местью.

Голос надламывается, и в нем уже сквозит паника.

– Эйприл, – говорит Рейчел, – папочка тебя обижает?

Она бы и рада не спрашивать, перестать задавать вопросы, но это все равно что пытаться заткнуть лопнувший шарик.

* * *

К тому времени, как родилась Эйприл, они жили в шаблонном доме типа фермерского в паре кварталов от старого места. Тэд хотел похоронить кошку на заднем дворе, но пожарный инспектор так и не отдал останки Белинды. Новый дом был куда скромнее: без открытого камина и биде, но со слепым ребенком и того хватало. Шесть месяцев беременности Рейчел вдыхала дым от горящих экскрементов кошки – разве это могло не сказаться? Акушеры говорят, что паразит атакует оптический нерв, однако Рейчел знала: все не так просто. Это воздаяние. Да, она поклялась, что не видела Белинду Карлайл, когда разжигала камин. Тэд принял это за чистую монету.

Есть такая ложь, что скрепляет брак куда крепче любой свадебной клятвы.

* * *

В воскресенье Рейчел требует, чтобы Тэд ее выслушал.

– В следующий раз я буду звонить в полицию, – клянется она. Если Эйприл так и не порадует ее словом, она обратится в органы детской опеки.

Муж, мистер Пассивно Агрессивный, смущенно смеется.

– А что мне сделать? Ущипнуть ее?

Да, ущипни, говорит Рейчел. Отшлепай. За волосы оттаскай. Сделай хоть что-нибудь.

Тэд спрашивает:

– На всякий случай спрошу… если я не ударю ребенка, ты заявишь, что я обижаю нашу дочь?

Рейчел кивает и говорит:

– Да.

Она так и видит, как муж прихлебывает кофе из черной кружки, найденной на пожарище. Цвет и отделка кружки настолько ужасные, что выглядит она как новая.

– Может, мне ее сигаретой прижечь? – предлагает он саркастичным тоном. – Тебя это порадует?

– Возьми иглу у меня в швейном наборе, – велит Рейчел. – Только продезинфицируй сперва. Медицинским спиртом. Мы еще не делали дочери прививку от столбняка.

– Ты серьезно? Ушам не верю.

– Слишком все это затянулось, – говорит Рейчел. Она знает: речь ее звучит безумно. Может, она не выспалась. Может, в нее в мозгу инфекция, токсоплазмоз, но говорит она совершенно серьезно.

* * *

Быстро страховку получить не удалось, а к тому времени инспектор успел прийти к выводу, что это был поджог. В лаборатории выяснили: шерсть кошки была покрыта неким горючим элементом, благодаря которому Белинда Карлайл не затухала во время последнего, полного паники и агонии, забега. Плюс, за несколько недель до пожара Рейчел удвоила страховку – тоже, знаете ли, подозрительно. На груди уже висел ребенок, но Рейчел не преминула обратиться к адвокату.

* * *

Воскресным вечером Рейчел грозит, мол, она не блефует: либо Тэд заставит Эйприл произнести хоть слово, выдавит из нее хоть звук, либо дальше они будут разбираться в суде. После затянувшейся паузы Тэд наконец отвечает.

– Эйприл, милая, – говорит он куда-то в сторону, – помнишь, как тебе делали прививку от гриппа?

Он говорит:

– Помнишь, тебе сделали укольчик, чтобы ты могла играть в пасхальном лагере?

В ответ – тишина. Рейчел закрывает глаза, чтобы лучше слышать, но слышит только гудение потолочной и настольной ламп. Она встает с кровати, желая выключить кондиционер, когда в трубке раздается голос Тэда:

– Принесешь папочке мамин швейный набор? – Ничего вроде бы не происходит, однако тут снова слышится голос Тэда. На сей раз он говорит прямо в трубку: – Довольна? Теперь ты довольна? – Слышно, как он выходит в коридор, как напевно говорит, словно исполняет колыбельную на импровизированный мотив: – Иду в ванную за спиртом, готовлюсь пытать нашу дочь, – напевает он. – Рейч, еще не поздно отказаться. Только скажи, остановимся…

Не бывать этому. Никто ничего не остановит: соседи за стенкой всегда будут трахаться, горящая кошка – носиться пылающей кометой по каждому дому, где поселится семья Рейчел. Порочный круг не разорвать. И снова ей пришла в голову мысль, что это месть Тэда. Эйприл сидит наверху у себя в комнате или играет на заднем дворе, а Тэд только врет, что она дома. Такое проглотить легче, чем идею о том, что родная дочь ее презирает.

– Пойми, – говорит Рейчел в трубку. – Ты должен сделать ей больно. Докажи, что она жива.

Она требует:

– Сделай ей больно, докажи, что ты меня не ненавидишь.

Не успевают в телевизоре продать очередную тысячу часов с бриллиантами, как раздается крик Эйприл.

Секунды не проходит, а Тэд спрашивает:

– Рейч? – Затаил дыхание.

Эхо крика еще звучит у нее в голове. Будет звучать вечно. Кошачьи визги. Вопли Белинды Карлайл. Точно так орала Эйприл, когда родилась.

– Молодец, – говорит она.

– Ты кричала, – говорит Тэд.

Кричала не Рейчел и не Эйприл. Кричала новая пара за стенкой. Ну вот, снова: пакет всегда будет наполовину полон, Тэд не перестанет мошенничать.

Рейчел просит дать трубку Эйприл.

– Пусть прижмет трубку к уху, – говорит Рейчел, – а потом ты выйди из комнаты.

Она обращается к дочери:

– Твой папа не понимает. Старый дом отнимал денег больше, чем стоил. Кто-то должен был замараться.

Она объясняет дочери: единственная проблема в браке с бесхребетным, ленивым и глупым мужчиной – это то, что в этом браке застреваешь навсегда.

– Я должна была что-то сделать, – говорит Рейчел. – Не хотела, чтобы ты родилась слепой или мертвой.

Не важно, кто слушает – дочь или Тэд. Рейчел предстоит расхлебывать очередную кашу. Она рассказывает, как поливала кошку лаком для волос: самым простым и дешевым, каждый день, много недель. Она знала: кошка срет в камин, и надеялась, что хватит пламени от малой горелки. Рейчел перекармливала Белинду, чтобы та срала чаще. Газов в кишках у животного тоже прибавилось. Рейчел, скрестив пальцы, надеялась, что кошке хватит разок от души пернуть. Рейчел не садист, она не желала Белинде Карлайл страданий. Она даже поставила новые батарейки в дымоуловители и стала ждать.

– Твой отец, – начинает она, – думает, будто черные тарелки и унитазы не пачкаются.

В последнюю ночь в старом доме она вошла в гостиную – с мороза ворвалась в комнату. Перед уходом намеренно подкрутила регулятор температуры, чтобы понизить ее, чтобы кошку тянуло к малой горелке. Даже подложила в камин тунца. Войдя же в дом, ступила в тень большой ели и увидела в камине два желтых глаза. Чуть пьяная, сказала:

– Прости.

И вот теперь, очень пьяная, сидя в Орландо, Рейчел говорит:

– Прости.

Рейчел попрощалась с кошкой и щелкнула выключателем. Застрекотало: щелк-щелк-щелк, – будто слепой постукивал тростью.

Раздался крик баньши. Занялись пламенем шторы в гостиной. Занялась лестница. В конце концов страховая компания не смогла доказать, что химия в шерсти – это не остатки полиэтиленовых чехлов из химчистки.

Рейчел чувствует: Эйприл от нее отстранилась. Стала ей посторонней, человеком, с которым надо считаться, который заслуживает правды. Эйприл теперь чужая.

– Из-за уверток твоего папочки ты никогда не увидишь заката.

Тишина. На том конце провода может быть кто угодно. Или там вообще никого. Если там Эйприл, то она ничего не поймет, пока не вырастет.

Рейчел говорит:

– Я и замуж-то вышла за твоего отца, потому что он слаб. Думала, буду им управлять. – Беда со слабаками в том, что они вынуждают тебя действовать, а потом сами же тебя за эти действия ненавидят. Никогда не прощают.

В трубке слышен плач Тэда – слышен четко и безошибочно. Рейчел и прежде слышала, как он плачет, но в этот раз он ноет все громче и громче, пока наконец не раздается резкий, как свисток, крик ребенка. Высокий, словно писк дымоуловителя, безумный крик.

Стимул сработал. Тэд подначивал Рейчел, неволил, управлял ею, заставил причинить боль невинному существу. Теперь они квиты.

Под крики ребенка и плач мужа, Рейчел смотрит в экран, на гигантский бриллиант. Будто гадалка – в хрустальный шар. Она шепчет:

– Спокойной ночи.

Правда жизни[25]

Папаша Троя хочет стать лучше отца. Когда отец, дед Троя, рассказывал про «тычинки и пестики», то получалось нечто вроде анекдота. Он спрашивал: «Что такое: маленькое, черное, в стекло бьется?» Тогда еще шестилетний, папаша Троя ответа не знал, и потому отец обыденным тоном говорил: «Младенец в духовке».

Вот такая она, правда жизни. Трой забрался в машину после уроков и сказал, что на уроках о незащищенном сексе второклассники собирали модуль. Папаша тут же уловил педагогический момент: в школе еще про секс не рассказали, а уже учат детей, чего делать не надо. Папаша знал одну хитрость политиков: на поставленный вопрос не отвечай. Отвечай на вопрос, который ты сам себе задал бы. Уж в незащищенном-то сексе папаша Троя был дока.

Машина – место для разговора не хуже других. Они ехали домой, и папаше Троя приходилось следить за дорогой. Он сказал, что, когда папочки и мамочки сильно-сильно любят друг друга, им хочется побыть наедине. Пока они в старших классах, им порой удается уединиться только в машине, пускай это «Додж-Дарт», и прорехи в виниловой обшивке салона заклеены скотчем, и пусть приходится покупать билеты в автокинотеатр (это такая штуковина, которую объяснить сегодня ребенку довольно трудно, но это, короче, типа такого здоровенного телевизора, экран которого занимает всю стену здания, где работает папочка), и пускай на неделе крутят «Побег» с Салли Струтерс, хотя вот это-то как раз не важно, потому что мамочки и папочки покупают билеты в автокинотеатры лишь затем, чтобы уединиться, а у старшеклассников желание уединиться, поцеловаться там, забить косячок, покувыркаться, словно две освежеванные порнозвезды на присыпанной горячей солью кровати, ой как велико, и мамочки и папочки купили бы билеты даже на просмотр того, как краска на стене сохнет, лишь бы гарантированно сбежать на пару часиков из-под опеки взрослых, пусть у них только и есть лишь искренняя, настоящая вечная любовь, о реальности которой мамочки и папочки постарше забыли, но даже тогда «Додж-Дарт» может серьезно подвести, ведь предыдущий владелец, зараза такой, заменил переднее неразделенное сиденье на два ковшеобразных, и теперь на заднем можно перепихнуться только в позе «он сзади», на боку, а это не самая лучшая позиция, потому как мамочка всегда жалуется, что так в нее проникает воздух, и вот папаша Троя говорит, говорит и смотрит на дорогу, поэтому не видит реакции сына, даже когда упоминает, мол, поза на боку – единственная приемлемая поза для мамочки, ведь если она попробует «наездницу», то придется скакать на папочке у всех на виду, тряся волосами и титьками, и тогда фары других машин будут скакать в такт, вверх-вниз, вверх-вниз, загудят клаксоны и пойдут крики как на родео, и тогда уже про это узнает вся школа, но папочка все равно предлагает позу «69», для разогрева, и вот он описывает, как они с мамочкой на заднем сиденье пыхтят, раздеваясь и устраиваясь поудобнее, а маленький сынок Трой спрашивает, какое это все имеет отношение к тому, откуда берутся дети, пускай даже папочка дошел до того момента, когда мамочка берет его достоинство двумя пальцами, словно мусор с пола общественного туалета, и сообщает, мол, пахнет-то от него не так уж и приятно, а папочка втирает ей, как там на самом деле чисто, просто такова уж природа крайней плоти, но мамочка на это не клюет, даже когда папочка выкладывает на стол свой старый козырь, мол, почему это насилием над гениталиями называют только женское обрезание, и все равно она холодна, не смеется, хоть папочка и подмигивает: шучу, мол, но мамочка не уступает и не берет в рот, тогда папочка протискивается между спинками передних сидений, открывает бардачок и роется в старых дорожных картах (тут приходится объяснять, что такое дорожная карта, ведь Трой из поколения детей, которые все находят по GPS и которым не объяснишь, каково это раскладывать и складывать карту на ветру ночью), так вот папочка ищет кондом и что-нибудь, чтобы приглушить запах, пускай даже это запах здоровой необрезанной письки, а находит лишь здоровенный флакон антисептика для рук, оставшийся с прошлой зимы, когда в стране царила паника из-за птичьего гриппа, и хотя сын родился спустя десять лет, он внезапно сбивает папу с темы и спрашивает, что еще за птичий грипп и что такое ковшеобразное сиденье, пусть даже ничто из этого не имеет значения в общей картине, и папочка продолжает рассказ, говорит, как показывает флакон антисептика мамочке на заднем сиденье, заклеенном вдоль и поперек скотчем, и предлагает обработать жидкостью все достоинство, если от этого мамочке станет спокойней, и тут уж ее ледяное сердце не может не растаять – такой романтический жест! – но сам-то папочка боится, что будет больно, ведь на этикетке сказано, что антисептик содержит большую долю спирта, но достоинство уже распухло и болит, здравый смысл отступает, и папочка выдавливает на ладонь большую порцию прозрачной, холодной склизкой бяки и натирает ею достоинство, ему – пускай на этикетке перечислено более сотни бактерицидных ингредиентов, не говоря уже о следовом количестве алоэ-вера, – почти не больно, то есть ему не больней, чем было до этого, и кажется, что он готов помереть от внедренной спермы, типа как от вколоченного зуба мудрости, только между тощих ног, однако этой боли мало, и достоинство от своих намерений не отказывается, даже когда мамочка по-прежнему не желает взять его в рот, достоинство все еще твердо как камень, торчит колышком, и даже когда папочка ныряет лицом в мамину гордость и наяривает языком, играет в игру, которую они называют шлеп-шлеп, мамочка не желает сама поработать ртом, потому что боится отравиться химией, которой папочка обработал достоинство, но папочка не отрывается, продолжает играть в шлеп-шлеп, толочь языком в ее ступке, потому что знает: если мамочку разогреть как следует, она согласиться на что угодно, и вот папаша Троя глядит прямо на дорогу и чувствует, как поднимается приливая волна вопросов, а папочка в кинотеатре даже не думает перевести дух, молотит языком по-собачьи, до самого момента, когда мамочка перегревается, и он едва успевает отпрянуть, как из-под носа у него ударяет горячая струя мамочкиного сока, и папочка заходится смеющимся дельфином: иии-иии-иии! – и хлопает в ладоши, будто плавниками, как те же дельфины, но даже тогда его достоинство готово лопнуть и забрызгать машину сжатым папочкиным соком – по две тысячи фунтов на квадратный дюйм, а мамочка уже плюет на запах, ей только подавай тяни-толкая на заднем сиденье, да, да, напусти в нее воздуха, она хочет на боку, на заднем сиденье «Доджа-Дарта», молчит, что эти самые дни задерживаются на одиннадцать дней, она убеждает себя, будто это от того, что она отравилась сосисками в тесте, пускай даже прикинула в уме и поняла, что ошибка молодости у нее в животе достигла размера скопления клеток, но даже тогда сынишка Трой спрашивает: «Это вы меня так сделали?» все еще пытается разобраться, а папочка в кинотеатре стыкуется достоинством с гордостью мамочки, быстро и напористо, это такие сладостные воспоминания, он помнит, как Салли Струтерс говорила что-то Стиву Маккуину, а он даже не догадывался, что уже стал папочкой, нет, он просто стыкуется с мамочкой, лицо ему стягивает от застывших соков из маминой гордости, и вот уже мамочка визжит, как все детишки рождественским утром, и папочка не сдерживается, потом он хочет еще раз, но мамочка просит перекурить, у нее в сумочке косячок, и вот она отлипает от папочки, достает косяк и чиркает зажигалкой (будь прокляты гербициды, какими травят посадки конопли), потом мамочка жалуется, что папочка напустил в нее воздуха, а когда она глубоко затягивается, то слышно, как лопаются семена – как бы громко ни кудахтала с экрана Салли Струтерс, – и становится ясно, что травка-то не высшего качества, а потом они снова принимаются стыковаться достоинством и маминой гордостью, потому что у папочки в школьные годы достоинство толком не опускалось, и вот даже в этот момент сынишка Трой спрашивает, зачем они вообще курили косяк, ведь это был риск для его еще не оформившегося мозга, но разве детям не свойственно задавать вопросы и не ждать при этом ответа, погружаясь в собственные мысли, и папочка, несмотря на рассказы сынишки о незащищенном сексе и пагубном влиянии на плод тетрагидроканнабинола во время первого триместра, продолжает расписывать, как громко щелкали семена в косяке, как они ярко вспыхивали, точно салют на День независимости, и брызгали искрами, которые попали на мамин кустик.

Дальше просто прелесть. Огонь. Вроде бананов с мороженым или блинчиков. Вроде кофе по-испански, когда бармен посыпает его корицей и та вспыхивает, как светлячки, и это так прекрасно, что папочке с мамочкой остается глазеть на голубое сияние, которое будто льется с экрана старинного телека, а ведь это чарующее синее пламя пляшет на лобке у мамочки, пропитанном антисептиком для рук, он до конца-то не испарился и вспыхивает, как напалм поутру за спиной Мартина Шина, и все равно папочка с мамочкой не думают лечь и кататься, лечь и кататься, как учили их в детстве, нет, они оба орут, даже мамина гордость орет – выпуская весь воздух, что напустил в нее папочка, – вместе со струей пламени, как дракон огнедышащий, как солдат-огнеметчик в джунглях Вьетнама, как лейтенант Эллен Рипли, что гоняется за чужим по темным коридорам звездолета «Ностромо», эта сильная героиня, звезда феминисток, готовая надрать зад кому хочешь, которая в итоге оказалась просто актрисой Сигурни Уивер, короче, струя пламени бьет над сиденьем, прямиком в обработанное антисептиком достоинство папы, да не просто в кусты, а в сам ствол, торчащий под давлением, и вот уже папочке не до своей крайней плоти, а сейчас он во всех красках пытается расписать ту картину, пускай на лице его паренька Троя выражение крайнего ужаса, папочка говорит, что это как жарить зефирки у костра во время похода, когда подносишь зефирину слишком близко к огню, и вот уже на палочке шарик расплавленной сладкой массы, который шипит и плюется, его не потушишь, и это намного, намного хуже, чем просто обжечься, а тут приходит мамин плохой день, пусть даже для него не время, просто женщины так реагируют на сильный испуг – вроде как когда заметят у мойки на кухне паука или увидят страшную маску для Хеллоуина, у них мышцы сжимаются, выполняя защитный маневр, словно кальмар, выпускающий облако чернил, так вот мамочка выпускает фонтан крови, словно вулкан – магму. Но даже это не помогает, ведь салон «Доджа-Дарта» пылает как адский огонь внутри раскаленной топки, как жаркий камин в горящем доме где-нибудь в закоулках ада, и когда папочка кончает, его сперма бьет огненными струями, стреляет пух-пух-пух, словно трассирующими пулями, словно фейерверк на День независимости, и даже тогда мамочка не ощущает прилива огромного облегчения, ведь она вроде как не беременна, нет, папочка с мамочкой скачут по салону машины. И вот уже головные огни других машин прыгают вверх-вниз, вверх-вниз, и народ, посвистывая, кричит как на родео: «Заставь ее брыкаться!», потому что не знает: в салоне пожар, горят и папины-мамины прелести, до тех пор, пока мамочка и папочка не вылетают из салона через задние двери, причем в голову им так и не приходит упасть и кататься, нет, они бегут прочь, оставляя за собой огненные следы на земле, как от сгоревших зефирок, они как подтаявшее мороженое с бананами, текут и капают, поджигают на бегу бумажные салфетки (как тут не вспомнить анекдот про младенца в духовке!), мчатся к экрану, и лица Салли Струтерс и Питера Фонды – они целуются – становятся все больше и больше, а лицо сыночка, лицо Троя – один большой вопросительный знак, и паренек спрашивает:

– После этого родился я?

И вот они приехали домой, остановились на подъездной дорожке. Мама Троя, то, что от нее осталось, машет им из окна. Даже сейчас папаша несгибаем и полон решимости переплюнуть отца-лентяя и говорит:

– Нет, сынок.

Он говорит:

– После этого мы тебя усыновили.

Холодный обзвон[26]

Компьютер связывает меня с миссис Уэйн Тиммонс в Батл-Крик. Идет первая неделя продаж уникальной суперполотерки – не тряпки, а целой системы ухода за напольным покрытием. Она поможет сэкономить тысячи долларов, ведь ваши деревянные полы и ламинат теперь под защитой. Вы обретете уверенность и спокойствие. Всего три легких платежа…

Тут миссис Уэйн Тиммонс говорит:

– Постойте.

Она говорит:

– С какой стати мне у вас что-то покупать?

Политика фирмы требует вернуться ко Второму уровню переговоров и сказать: уникальная суперполотерка поможет сэкономить деньги и время, когда вы решитесь продать дом.

Миссис Уэйн Тиммонс говорит:

– Вы в Бога верите?

В правилах этого нет, но я отвечаю. Диалог за пределами установленной схемы – это косяк. Официально нам не положено вступать в разговоры не по теме, но я говорю:

– Да.

Миссис Уэйн Тиммонс спрашивает:

– В нашего единственного истинного Господа?

Официально положено перевести разговор назад, на тему уникальной суперполотерки, и убедить потенциального покупателя в том, что с нашим новым продуктом уборка на кухне перестанет быть рабским трудом в Шабат…

Миссис Уэйн Тиммонс спрашивает:

– Вы точно не поклоняетесь улыбающемуся богу-слону?

Она спрашивает:

– Или какой-нибудь там многорукой обнаженной танцовщице?

Протокол у нас такой: начинаешь с Приветствия, потом просишь Согласия, или Разрешения, и далее Продаешь. Здороваешься: добрый вечер, утро или что еще там; в общем, Приветствие. Просишь Разрешения поговорить с потенциальным клиентом и лишь потом начинаешь Продажу.

– Который у вас час? – спрашивает миссис Уэйн Тиммонс. – У нас четыре дня.

Три, тоже пополудни. Ну вот, еще косяк. Наберешь таких энное количество, и наставник запишет тебе минус. И куковать тебе на работе, где платят еще меньше.

– Не надо врать, – ворчит миссис Уэйн Тиммонс.

Она говорит:

– Вы в Калькутте? Нью-Дели? В Индии или Пакистане?

Еще косяк. Я в Валла-Валла, поклоняюсь тому же Богу, что и она, белобородому великану.

– Как вас зовут?

Билл.

– Не надо врать. Вы Омар или Акбар, – заявляет миссис Уэйн Тиммонс. – Мы, американцы, знаем, как вас натаскивают. Про это и в газетах, и по телевизору рассказывали. Вам раздают обычные имена и учат разговаривать как нормальные люди.

Она говорит:

– Но мы-то знаем, что вы отнимаете еду у наших деток…

На другом конце комнаты на меня смотрит наставник. Смотрю в ответ на нее, вскинув брови. Она ногтем тычет в электронное табло на стене: на нем отображаются данные по звонкам, по всем звонкам за смену; я превышаю лимит времени. Три минуты превращаются в четыре с половиной, спасибо косякам. Наставник смотрит на меня и чиркает ногтем по горлу.

Голос миссис Уэйн Тиммонс у меня в наушниках произносит:

– Вы даже гамбургеров не едите. Я на картинках видела.

Она говорит:

– У вас там грязные коровы движение на дорогах перекрывают…

Гляжу на табло: пять минут. Другие работники смотрят на меня и качают головами; из-за моих косяков им теперь не видать премии в конце месяца. По протоколу, положено извиниться и завершить звонок, но я не сдаюсь. Говорю: меня зовут Уильям Брэдли Хендерсон. Мне семнадцать, и я хожу в среднюю школу Томаса Джефферсона в Валла-Валла, что в Вашингтоне. Работаю по четыре ночи в неделю, коплю на машину…

Миссис Уэйн Томас говорит:

– А вы, народ, все учли…

Очень громко, прямо в микрофон отвечаю:

– Поверьте.

Все кругом отрываются от экранов и смотрят на меня. Черные, латиносы, азиаты, индейцы…

Я шепчу в микрофон:

– Послушайте, дамочка…

Чуть не ору:

– Да я, наверное, белее вашего…

В следующую смену мужчина из Су-Фолс говорит мне:

– Вы, значит, угоняете наши самолеты и врезаетесь в наши же небоскребы, а мне у вас сраные тряпки покупать?

Он говорит:

– Нет уж спасибо, Хаджи…

Мужчина из Талсы мне говорит:

– Тюрбан-башка, – и вешает трубку.

Мужчина из Фарго говорит:

– Верблюжатник, – и вешает трубку.

Звонок в Мемфис; мне говорят:

– Косоглазый, – и гудки в трубке.

Дальше компьютер связывает меня с западом Лос-Анджелеса, трубку берет женщина.

– На площади Тяньаньмэнь случилась трагедия, но вы должны и дальше бороться за свои права, за свободу.

Она говорит:

– Как член «Международной амнистии», я каждый лишний пенни вкладываю в борьбу, чтобы вам платили достойные зарплаты и улучшили условия труда.

Она говорит:

– Восстаньте, сбросьте цепи, в которые заковали вас империалисты, начальники-рабовладельцы.

Она говорит:

– Народы мира вместе с вами.

Тряпку она так и не купила.

Дальше на очереди – мистер и миссис Уэллс из штата Вашингтон (телефонный код 509). Трубку берет девочка.

Я говорю:

– Позвольте рассказать о революционном открытии в области ухода за напольным покрытием.

Она отвечает:

– Конечно.

Говорит:

– Расскажите.

Приветствие, Разрешение и Продажа.

Тут девочка перебивает меня:

– Завидую вам.

Она говорит:

– Я сама застряла в этом паршивом городишке Валла-Валла. Доехать из него куда-то – это нужен полный бак бензина. Хожу в школу, где учатся дети-клоны: одежда, прически, мечты – у всех одинаковые. Мы будто с конвейера. Мне отсюда не выбраться. Никогда.

Рассказываю, что уникальная суперполотерка представляет собой совершенно новую систему ухода на напольным покрытием…

– У вас есть слон? – спрашивает она. – Вы ездите на работу на живом, настоящем слонике?

Сигнал, табло, наставник.

Говорю:

– Да.

Нарушив протокол, отвечаю:

– У меня индийский слон пятилетка.

– Это же здорово! – говорит девочка.

Я говорю:

– Его зовут Синдбад.

– Прикольно! – восклицает она.

Говорит:

– У меня есть кошка, оцелот. То есть она станет оцелотом, когда подрастет. Ее зовут Перчинка.

Наставник встает из-за стола и идет в мою сторону. Слушает.

– Меня удочерили, – сообщает девочка, – еще в детстве, в Заире. Мой приемный папа служил в Корпусе мира. Родители очень добрые и все такое, но странно быть чуть не единственной афроамериканкой во всем городе.

Она говорит:

– Вы знаете, что такое оцелот?

Записываю ее номер на листочке бумаги и спрашиваю: ничего, если я занесу ее в список повторных звонков? Чтобы мы как-нибудь в следующий раз поболтали об уникальной суперполотерке?

– Да, конечно, – говорит она. – Саманта. Меня зовут Саманта, но при рождении меня назвали Шаму-Ринди.

Завершаю звонок.

На той же неделе я в школьной столовке подошел к одной негритянке и спросил:

– Ты из Заира?

Она молча взглянула на меня. Повела плечиком, отвернулась и пошла прочь.

На следующий день я спросил у другой негритянки: у тебя есть оцелот?

Она спросила в ответ:

– Чего?

– Это такой маленький леопард.

Она закатила глаза.

На третий день я подошел к последней негритянке в средней школе Томаса Джефферсона и спросил:

– При рождении тебя назвали Шаму-Ринди?

Глядя на меня, она медленно моргнула. Не ответила, и тогда я спросил:

– Саманта Уэллс?

Она указала на девочку в другом конце столовки: белая, с длинными белокурыми прядями, в костюме чирлидерши.

На работе перезваниваю Саманте Шаму-Ринди, и она говорит:

– …никто не любит музыку, которая нравится мне: племенная, с барабанами, всех народов мира, в технообработке. Или органическую, естественную пищу. Я сама только такую и могу есть. Мои вкусы гораздо шире, чем у ограниченных сверстников…

Не говорю, молчу.

– Хороший пример, – говорит она, – местное лето: от влажности мои волосы становятся такие пушистые…

Молчу.

Она говорит:

– Как ваш слоник?

Хорошо, говорю. С ним все хорошо.

– Его ведь зовут Синдбад? Верно?

Спрашиваю, не хочет ли она купить уникальную суперполотерку.

Саманта отвечает:

– Если я куплю, вы позвоните мне снова? Завтра?

В мою следующую смену на работе мужчина из Якимы говорит:

– Вот интересно, как выходит, что наши налогоплательщики сливают миллиарды долларов на помощь вам, а дела у вас все равно тугие? Если не СПИД, то голод!

Наставник становится подле меня и, покачав головой, чиркает пальцем по горлу.

Прерываю звонок.

Перезваниваю Саманте, и она говорит:

– …ты из Ост-Индии, и это так здорово.

Она говорит:

– Так заводит.

Она говорит:

– Или ты из Пакистана?

Спрашиваю, не хочет ли она купить пятую по счету уникальную суперполотерку?

Она отвечает:

– Погоди, стяну у папы кредитку.

На следующей неделе я подошел к той блондинке-чирлидерше и сказал:

– Привет.

Я сказал:

– Ты Саманта Уэллс?

Она отвечает:

– Смотря, кто спрашивает.

Голос тот же, что по телефону. Это та девочка, обладательница почти дюжины уникальных суперполотерок и ни одного оцелота.

Я тот, кто притворялся слоновьим наездником, говорю:

– Может, погуляем как-нибудь?

Саманта мне ответила:

– Я типа занята.

Она сказала:

– Он не местный.

На ней форменный свитер, на голове – «конский хвост». Подавшись ближе, Саманта мне шепчет:

– Он индус.

Говорит:

– У нас романические отношения на расстоянии…

Спрашиваю:

– Как его зовут?

Ведь я так и не представился.

Покачав головой, Саманта говорит:

– Ты его все равно не знаешь.

Тогда я спрашиваю…

Спрашиваю: разве можно встречаться с тем, кто не верит в истинного христианского Бога?

Стою перед ней, очередной клон: одежда, прическа, мечты – все как у других, сошедших с одной конвейерной ленты, – и говорю:

– Эти индусы, они же…

Я говорю:

– Они все педики…

Она отвечает:

– Прости, – и разворачивается, качнув «хвостом». Уходит.

Кричу ей вслед, что она белая. Кричу, что она девушка белой расы. Ей надо встречаться с мальчиком-христианином… Не путаться с каким-то там цветным гомосеком, живущим за полмира отсюда и стругающим полукровок-безбожников…

Кричу вслед Саманте:

– Я Билл.

Кричу:

– Меня зовут Билл Хендерсон.

Однако Саманта Уэллс ушла.

Принц-лягушонок[27]

У Моны Глисон на попке татуировочка: Микки Маус. Итан решает с нее и начать. Целует и говорит:

– Вообрази пещерного человека, – шепчет он, жарко дыша.

Мона просит:

– Не надо.

Говорит:

– Мне щекотно.

Сама, правда, не отстраняется.

Итан снова целует ее в мыша и говорит:

– Представь пещерного человека, он укололся обгоревшей щепкой. Сажа проникла под кожу, и он никак не избавится от пятнышка…

Итан прошел первые три базы. Мона у него в комнате, они вдвоем на кровати, и у них в распоряжении весь день, пока предки не вернутся с работы. Итану больших трудов стоило не дать стянуть с себя джинсы. Зато одежда Моны повсюду: футболка, юбка – на столе, да где угодно, только не на ней. Итан помял ей титьки, медленно стянул с нее трусики. Татушка – там, где не заметят родители. Мона вся течет, постанывает; простыня под ней мокрая.

Итан не спешит, не хочет повторять прежних ошибок.

История должна запомнить его открытие. Чтобы не вышло как с безвестным пещерным изобретателем.

Итан смачно целует Мону в попку, оставляя засос прямо на мордочке Микки Мауса.

Говорит:

– Зацени: Синий Маус.

Мона изворачивается посмотреть, но без зеркала тут не обойтись.

Итан говорит:

– Представь: пещерный человек решает сделать черное пятнышко больше.

Описывает, как, должно быть, он при помощи сажи и осколка кости истыкал себя до крови и как, наверное, соплеменники сочли его сумасшедшим. Итан говорит: все, что позже смотрится круто, сперва приводит в ужас. Он щиплет Микки Мауса и просит Мону:

– Представь первую пещерную женщину, проколовшую себе ухо.

Говорит:

– Может, рыбьей костью, а может, иголкой от кактуса… Про серьги тогда знать не знали.

Мона хихикает и трет ему между ног, прямо сквозь джинсы.

– Вы, женщины, куда прочнее нас, – говорит Итан. – У вас вакцина от папилломы, у вас миллион способов не забеременеть.

Она смотрит то на него, то на ширинку. Облизывается.

Итан описывает процедуру, открытую полинезийцами: туземец делает надрез вдоль верхней части члена и помещает в него жемчужину, потом зашивает. Жемчужину кладут под верхний слой кожи; и делает это туземец, скорей всего, не сам. Его держат семеро, пока шаман проводит операцию. Зато когда надрез рубцуется, операцию повторяют: по верхней стороне члена мужику вшивают цепочку жемчужин, и когда у него встает, жемчужины, эти твердые штучечки, помогают создать нужное трение в утробе у женщины.

Ласки Моны уже не такие пылкие. Она смотрит ему на ширинку и спрашивает:

– Ты это от меня скрывал?

– Нет, – говорит Итан. Пусть Мона думает, что все не так плохо.

Штука в том, чтобы шажок за шажком подвести ее к правде. Сперва татуировки, потом пирсинг, шарики. Теперь – соляные инъекции. Люди – главным образом, парни – слегка надрезают кожу у верхней части мошонки. (Итан намеренно говорит «люди», мол, это распространенная практика, а не извращенное хобби балаганных уродцев.) Потом вставляют в разрез стерильную трубочку и заливают через нее литры соляного раствора. Мошна раздувается до размеров баскетбольного мячика; ранку заклеивают пластырем, пока не заживет.

Мона уже и не пробует зацепить «молнию» гульфика. Чуть зеленеет.

– Женщины этим тоже балуются, – объясняет Итан. – Закачивают раствор в груди через толстую иглу. Груди, мошонки – они где-то с неделю сохраняют крупные формы, пока организм не впитает воду. Я в Интернете видал. Титьки раздуваются и прижимаются друг к другу, как будто на них водяной лифчик.

Мона спешит скрестить на груди руки.

Итан выбрал ее не только потому, что она такая горячая. Он счел, что она мыслит шире – не то что Эмбер Рейнолдс или Вэнди Финерман. Мону Глисон он встретил на уроках углубленного изучения микробиологии, когда проходили вирусы.

Итан любит ее за то, что она любит вирусы. Их союз заключен на небе. У него в штанах что-то шевелится, будто готовое родиться дитя.

– Модификации тела, – говорит он. Каждая эпоха порождает некую моду, которая в другое время кажется глупой.

Теперь он видит, что Мона разрывается: она разогрелась и течет, стремится залезть к нему в ширинку, и в то же время рассказы Итана слегка остудили пыл девушки.

– Я думаю так, – продолжает он, – человек должен быть готов отдать жизнь ради чего-то.

Мона слегка отодвигается.

Итан спрашивает:

– Слышала когда-нибудь о бордельной капусте?

– О брюссельской?

Итан повторяет, чуть медленней:

– Бордельной.

Он говорит:

– Бордель, публичный дом.

Мона настороженно морщит лоб, боится подумать, о чем это Итан.

Он спрашивает:

– А про «лежачих полицейских»?

Морщинки у нее на лбу разглаживаются. Мона кивает.

Итан спрашивает:

– А про вареную кукурузу в початках?

Мона закатывает глаза. От облегчения у нее голова кругом. Она говорит:

– Конечно!

Итан качает головой.

– Ты даже понятия не имеешь, о чем я. – Он смотрит на окно – закрыто, на дверь – заперта; прислушивается и, убедившись, что горизонт чист, продолжает: – Это все жаргон уличных девок.

– Шлюх? – уточняет Мона.

Итан наставительно поднимает палец.

– Проституток.

– При чем тут вареная кукуруза? – спрашивает Мона.

– Ты слушай, слушай, – говорит Итан и рассказывает, как мотался в восточную часть города. Тайком сбега́л из дома и на автобусе поздно ночью добирался до места. Раньше, по выходным. Для исследования. Стоило все дешево.

Мона морщится.

– Я надевал резиновые перчатки, – говорит Итан, дабы оправдать свои научные метод и подход. В школе из медпункта он крал ватные тампоны, чашки Петри – из кабинета химии. Культивировал образцы прямо на столе у себя в комнате.

Мона смотрит на стол, заваленный книгами и тетрадями. Никаких чашек Петри. Она спрашивает:

– Ты занимался сексом с проститутками?

Итан морщится.

– Нет, – говорит он. – Только мазок у них брал.

Судя по лицу, Мона представляет себе не то, что нужно. Итан поясняет:

– У каждого объекта я спрашивал об истории инфекции: давно ли проявилась, быстро ли развивалась? Спрашивал о дискомфорте и негативных симптомах.

Мона, похоже, готовится собирать вещи.

Итан тянет время, хочет ее успокоить.

– Ты не так поняла.

Он уверяет:

– Если тебе делали прививку, то бояться нечего.

Мона слезает с кровати и тянется к телефону. Итан опережает ее: подхватив сотовый, держит его на вытянутой руке и повторяет:

– Вспомни, как, наверное, глупо выглядел первый человек с татуировкой.

Мона смотрит ему в глаза.

Итан хочет убедить ее: он не спятил, но и не скромник. Просто кое-что лучше держать под спудом. Хочет подготовить Мону к тому, что она увидит, когда он снимет наконец-то штаны. Он художник, пионер, разрушитель устоев. Готовит Мону к тому, чтобы она не закричала.

Встав над ней, напоминает:

– Вспомни пещерную женщину, которая первой вставила кость себе в нос. – Он тянется к ремню, возится с пряжкой. Бросает телефон за плечо. Расстегивает ремень.

Нельзя, чтобы Мона кричала, как кричала Эмбер Рейнолдс; нельзя, чтобы она бросилась звонить в службу спасения, как звонила Вэнди Финерман.

Итан – недостающее звено, которое не желает пропасть. Он говорит:

– Я связываю человека с тем, что придет после него.

Возбуждения как не бывало, но Мона – не трусиха. Ее одолевает любопытство. Она снова садится на кровать, подобрав под себя ноги. Убирает с лица волосы; соски у нее стали плоскими, не торчат. Итан расстегивает верхнюю пуговицу на джинсах.

Он говорит:

– Я не первый ученый, кто сам на себе опыты ставит.

Расстегивая «молнию», он видит, как меняется в лице Мона. Он затянул, слишком долго подводил ее к главному, и вот во взгляде ее не осталось и следа от научного хладнокровия. Глаза округляются, челюсть отвисает. Мона судорожно пытается втянуть в себя воздух.

– Мой метод заключался в том, – объясняет Итан, – чтобы сделать небольшие проколы, и в каждый внедрить по различной инфекции. – Говорить он пытается спокойно, не обращая внимания на реакцию Моны. – Грегор Мендель экспериментировал с горохом. Я – собственный подопытный сад.

Так, наверное, чувствовал себя и пещерный человек с первой татуировкой. Или принц Альберт, когда спустил штаны в школьной раздевалке: все на него пялились и думали: он – чокнутый! – даже не подозревая, что вскоре его фишка станет модой. Нет, тупорылые футболисты взирали на его член, точно как сейчас взирает на Итана побледневшая Мона.

Как бы тщательно он ее ни готовил, Мона молча пялится на его член. Лицо застыло, словно в беззвучном смехе, а Итан все еще пытается рассказывать про свой научный метод. Как и в случае с жемчугом, да и любым другим болезненным нововведением, он всего лишь хотел усилить сексуальные ощущения. Женщины делают себе прививки, так чего им бояться? Он внедрял себе образцы, делая небольшие проколы, и наблюдал. Это оказалось даже проще, чем набить себе татуировку. Не так болезненно, как пирсинг.

Первые результаты проявились в виде небольших пупырышек на коже, в некотором смысле, даже прикольных. Под лупой можно было разглядеть небольшие узелочки вдоль всего члена. Когда они стали расти, Итан понял, отчего их называют бордельной капустой. Ряды луковок покрыли всю площадь достоинства, и он понял, почему их называют вареной кукурузой в початке.

Мона сидит перед ним на коленях и поглядывает то на окно, то на дверцу шкафа. Итан, стоя над ней, разведя ноги, говорит:

– Признай, что с научной точки зрения, они просто восхитительны.

Одни красные, другие розовые, ярко-розовые капли плоти. Остальные – темнее; сиреневые наросты на сиреневых наростах. Есть несколько бледно-белых, вытянутых кверху.

Микробиология утверждает, что вирус ни жив ни мертв. По крайней мере, технически. Наука вообще не понимает, что такое вирус; для нее это просто частица нуклеиновой кислоты в белковой оболочке.

Итану теперь, сразу видно, приходится пи́сать сидя.

Собственно, Мона уже сама обмочилась.

Отец часто повторял, что Итан не в меру умен, но в этот-то раз папаша ошибся. Когда Итан доведет процесс до совершенства, он его запатентует, заявит права на него, или что там еще делают, и озолотит семью. Итан изобрел безопасный и эффективный метод наращивания и модификации мужского хозяйства. К его порогу очередь на весь мир выстроится!

Беда в том, что сад продолжает цвести. Заросли становятся пышней и пышней. Это уже никакая не вареная кукуруза, это целое кукурузное поле. Не сад, а целый лес почек и шишек. Гроздья бородавок, темно-фиолетовых, почти черных. Вот уже до колен лианами свисают плотные кожаные стебли, побеги, отростки.

Между ног у Итана висячие сады: густые, они щетинятся узелками, что набухают на плоти других, более крупных пеньков, свисающих с бесформенных холмиков натянутой кожи. Они образуют скопления сталактитов, что болтаются увесистой ширмой. Из-за бахромы обезумевших гипертрофированных клеток не спеша выступают тягучие капли семенной жидкости. Бесцветные, как нить паука, они колеблются, точно маятник, от малейшего движения, вздоха и сердцебиения.

Неким образом они, эти джунгли из висячей плоти, чувствуют Мону. Ловят запах ее грудей, ощущают жар голой кожи. Точно как они ощущали Эмбер и Вэнди. Они все растут, оттягивая на себя кровь, которой положено питать мозговую кору. Захватывают нервную систему. Растут, выбрасывая вовне все новые и новые побеги, щупальца, пока наконец сам Итан, его прочее тело не уменьшается и не сморщивается. Паразит ширится, из бородавок выстреливают шишки и набухают кровью и лимфой, пока от Итана не остается комок, скукоженная пипка где-то посреди красных пятен и бородавок на спине чудовища.

Дикое и лишенное разума, оно встает перед Моной на дыбы. Итан теперь – пятнышко на его заднице. Как тот же Синий Маус на попке Моны.

Чудовище ползет по кровати: у него нет мышц, нет костей, оно просто вытягивается и сокращается, как парамеция. Толкает себя, как проталкивают вперед кусок пищи пищевод; течет, перекачивая жидкость из одних клеток в другие. Скелет и форма ему не нужны. Оно и так доберется до Моны.

Итан к тому времени почти впал в спячку. Ни жив ни мертв. Он едва говорит, потому что чудовище оттянуло на себя кровь.

– Только без паники! – пищит он тоненьким голоском, пытаясь воззвать к разуму Моны, объяснить спокойно и логически эстетику эксперимента. Показать, что он – на передовой культуры и эволюции.

– Вы, женщины, – шепчет он, – не одни умеете приносить новую жизнь в этот мир.

Он сам тому живое подтверждение. Сперва он был простым парнишкой, пытавшимся отрастить себе новый член и обогатиться, а теперь понимает, что дал начало новому доминантному виду.

Проблема в том, что один он не может завершить дело.

Он умоляет Мону: потрогай, поласкай, а еще лучше поцелуй – как страшную лягушку в сказке. В поп-культуре до одури примеров, когда из обычного неприметного юноши получается нечто жуткое. Взять того же Питера Паркера. Мона Глисон может стать коллегой-изобретателем. Она могла бы подружиться с этим и снять опухоль. Они вдвоем могли бы приручить чудовище.

Всего один… один поцелуй, и он снова станет Прекрасным Принцем.

То немногое, что осталось от Итана – досуха высосанное, прыщ на заднице, – слышит крик Моны.

Кричит, значит, попытается убежать. Как и Эмбер, как Вэнди. А когда Итан придет в себя, снова станет собой, то обнаружит Мону задушенной, в синяках, и придется, пока родители не вернулись, прятать труп в шкаф. На следующий день он отправится в школу и будет сидеть на уроках рядом с ее пустой партой. После побежит домой и закопает тело, потому что ни предки, ни полиция его не поймут. А когда шлюхи, у которых он брал мазки, просекут, что к чему, то поднимут хай, и уже никто не получит патент.

Что еще хуже, придется искать новую подружку и с ней начинать заново.

И тут ему становится… щекотно. Щекотно.

Потом он чувствует теплое прикосновение. Тепло пальцев. Это Мона погружает руки глубоко в дрожащую массу спутанных волос и трепещущей плоти; ее милые, пухлые губы смыкаются вокруг маленькой влажной шишечки – того, что осталось от Итана.

Дым[28]

Теперь его слова не просто так слетали с губ. Каждый слог был взвешен и выверен, заточен на то, чтобы вызвать смех, покорить или выманить денежку. Он пил кофе на кухне, пока жена читала журнал. Взглянув на него поверх свежего номера, супруга спросила:

– О чем задумался?

Он видел лишь ее голубые глаза.

Жена спросила:

– Язык проглотил?

Слова, что просились на язык, казались пресными и безвкусными. Выдавить их значило ухудшить и без того поганое положение. Слишком уж долго язык использовал его как племенную кобылу, и он привык говорить только в крайнем случае. Когда есть, что сказать. Он отложил газету с кроссвордами и поставил кружку на книгу, которую читал. Слова в нем закипали; давление росло, грозя разорвать. Он боялся, что вначале был язык, и вот он-то и создал людей, чтобы не сгинуть. В Библии так и сказано: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и слово было Бог». Язык прибыл на Землю из далекого космоса и принялся скрещивать каких-нибудь ящериц с обезьянами, пока не получил нечто, способное его поддерживать. Первому человеку была дарована сложная цепочка генетического кода из имен собственных и глаголов. Вне языка он не жил. Сбежать он не мог. Впредь, чтобы хоть что-то чувствовать, требовалось больше и больше слов. Гигантские свалки и эшелоны слов. Дабы достичь крохотного озарения, нужно было перемолотить языком целую гору слов. Беседы – как хитроумные изобретения, внутри которых птичка клюет кукурузу, приклеенную к кнопке; нажмешь кнопку, и врубается дизельный локомотив, который мчится по сотням миль блестящих рельсов, пока не врезается в атомную бомбу. Взрывом пугает мышь в Новой Зеландии, и вот она роняет кусок сыра блё на весы. Пустая чаша, подскочив, задевает натянутую проволоку, и крохотный молоточек бьет по фисташке. Жена вздохнула, как бы желая что-то сказать. Он посмотрел на нее в ответ и приготовился, что вот-вот фисташка расколется. Крупная желтая надпись на обложке журнала гласила: «Элль декор». Жена кашлянула, вернулась к чтению и взяла кружку с кофе. Поднесла к губам, как бы прикрываясь белой маской, и сказала:

– У французов есть поговорка, как раз на твой случай.

Он точно знал: в каждом живут миллиарды микробов, и речь не только о микрофлоре кишечника. Люди – носители клещей и вирусов, которые просто жаждут найти нового носителя, размножиться. Когда люди здороваются за руку, эти пассажиры перескакивают с борта на борт. Глупо воображать, будто мы – нечто большее, нежели сосуды, транспорт для перевозки борзых наездников. Мы – ничто. Он отхлебнул кофе, посылая на борт еще сахару с кофеином. Дабы сбросить давление, представил, как лопатой швыряет слова в топку огромного парохода, где каждая каюта – размером с футбольное поле, а танцевальные залы такие просторные, что не видно дальних стен. Пароход плывет себе по океану под покровом вечной ночи. Огни на палубах горят, точно в операционной. Оркестры наяривают вальс, из труб клубами валит дым вперемешку с пеплом спаленных диалогов. Он сам стоял в котельной, широко расставив ноги, потный, и скармливал ревущему пламени «приветы», «с днем рождения» и «всего наилучшего». Он загребал лопатой из кучи «я люблю тебя», из горы «это с учетом налога?». Он воображал планету, идеальный голубой мир, куда прибудет корабль. Или даже не корабль – хватит спасательной шлюпки. На борту ее умирающий моряк, во рту у которого еще живы несколько жизнеспособных слов. Ему достаточно будет выдохнуть из последних сил: «Кто он?», и рай погибнет.

Тусовщик[29]

Песчаная буря пришла не на бархатных лапках[30]. Она пришла, как туман у Дэшила Хэммета, распростершийся над Сан-Франциско, или как туман Рэймонда Чандлера, окутавший Лос-Анджелес. Накрыла палаточный городок обжигающей бурой метелью. Люди, повязав на лица банданы, прятались. Никаких тебе плясок у костра и файер-шоу. Народ смолил бонги и рассказывал истории при свете фонариков. Тихо, из уважения к почившим, поминали тех, кто покинул уютный лагерь; тусовщиков, что пустились в путь в самый шторм вроде сегодняшнего, повинуясь некоему пьянящему чувству, инстинкту. Цель, возможно, была всего в нескольких шагах, но, ослепленные песком, они пропадали. Брели вперед, полагаясь на веру, убежденные: спасение рядом…

На рассвете рация разразилась треском статики. Сквозь шум пробился женский голос:

– Яркая Радуга, как слышно? Прием! – Пыльную тишину снова нарушил треск. – Это Лакомка. У нас код «Мята». Как слышно? Прием!

С восходом солнца буря унялась. Рядом с утопающей в пыли рацией вжикнула «молния»; из влажного спальника высунулась рука: на каждом пальце – по замысловатому, вытравленному хной узору; ногти покрыты черным лаком; кольцо-хамелеон сделалось цвета оникса, значит, хозяин боялся. Настроение было хуже некуда. Рука принадлежала явно не юноше, лучшие годы человека давно миновали. Он шарил по песчаному полу, разметая потухшие осветительные палочки, конфетные ожерелья и использованные презервативы, пока наконец не наткнулся на рацию. Приглушенно закашлялся и ответил:

– Радуга на связи.

– Слава богине, – ответила женщина, Лакомка.

Мужчина вяло поковырял в пупке. Палец вошел глубоко. Ох уж этот средний возраст с его побочными эффектами. Жизнь одарила мужчину плотным и округлым вислым животиком; когда он имел девушек сзади, те сильно выгибались под ударами трудовой мозоли. Чем больше у парня пузико, тем сильнее приходится выгибаться девушке. У Яркой Радуги живот напоминал кенгуриную сумку. Он нащупал таблетку стелазина, южноафриканский мандракс, таблетку меллерила (запасы именно на такой, крайний, случай). Выудив пятнадцатимиллиграммовую таблеточку меллерила, Радуга сунул ее между потрескавшихся губ и спросил:

– Точно код «Мята»?

Бородатый, загорелый, он наконец вылез из спальника. На шее у него висело несколько угрожающе переплетенных ожерелий, так что он чудом еще не задохнулся. Бусины цеплялись за волосы на груди. Одна нитка даже умудрилась юркнуть в серебряное кольцо на нижней губе.

– Кто кого? – спросил Радуга, поднеся рацию к уху.

Пахло кошачьей мочой. Радуга принюхался к собственным дредам.

– Я в лагере Людей Грязи, – ответила Лакомка.

Спальник пропитался далеко не одним только потом. Рядом лежал бульбулятор, пустой. Содержимое – совсем не вода – вылилось и намочило волосы Радуги. Накануне он наполнил пузырь «Егермейстером». «Егерь», смола посконника, тетрагидроканнабинол – ясно-понятно, чем башка провоняла.

Совсем рядом лежало, свернувшись калачиком, нагое тело. Почти девочка. Крепко спит. Будто в коме. Словно под действием чар, как в сказке. Кто-то наклеил ей на лицо и титьки звезды. Соски темные и круглые, как сливы, а по размеру – даже больше, чем слива. Звезды – красные, золотые и серебряные, из фольги; такими учителя отмечают учеников за домашку. Кто-то сделал девочке надпись на лбу несмываемым маркером. Радуга прочитал и поморщился: «ПАААПИНА ДОЧКА». Присмотрелся к почерку, внимательно присмотрелся. Вроде бы не его.

Девчонка спала так крепко, что ее не разбудил даже рой мух, облепивших титьки. Радуга отогнал их. Пустой такой жест галантности. Мухи сей же миг вернулись на место, будто стервятники.

Лакомка спросила: не стоит ли вызвать полицию?

Радуга моментально вернулся к реальности. К ее подобию. Близкому подобию. Мелларил уже принялся творить чудеса.

– Ответ отрицательный, – сказал Радуга. – Нечего легавым тут делать. – Для убедительности он выждал некоторое время. – Прием?

Лакомка расплакалась. Она умоляла:

– Приходи быстрее, пожалуйста.

Дождавшись, пока она отдышится, Радуга переспросил:

– Как поняла? Прием! – Он выловил из лобковых волос девочки площицу размером с чечевичное зернышко и швырнул ее в сторону соседей по палатке. – Не зови посторонних. Ясно?

Лагерь Людей Грязи. Тусовка не самая любимая у Радуги. Совсем не любимая. Он лучше встретит полнолуние в лагере Грустных Клоунов, глядя на хороводы и огнеглотателей, а ведь Радуга презирал этих фриков. И вот он выбрался из своего ярко-фиолетового спальника. Отыскал мобилку, смахнул с нее слой мелкой пыли и проверил время: еще восьми нет. Городок крепко спит. Специальное приложение в телефоне показывало: воздух прогрелся до девяноста четырех градусов по Фаренгейту. Потянувшись, Радуга встал, надел шлепки и нацепил набедренную повязку. День обещал быть солнечным. Радуга вышел и направился в павильон Гостеприимства за чашечкой кофе. Это как раз по пути. Радуга не торопился – труп не сбежит.

Обходя стороной гигантскую инсталляцию – фаллос из папье-маше, – Радуга отправил эсэмэски двум помощникам. Член привезли на грузовике из самого Ист-Лансинга. Размером с церковную колокольню и начиненный нелегальной пиротехникой, он взорвется сегодня ночью, в праздник.

Построй. Сожги. Построй. Сожги. Сверши обряд и разрушь. Фест напоминал цивилизацию на быстрой перемотке вперед. Здесь находило приют любое безумие и бессмысленное дерзание.

Большие пальцы Радуги порхали над экранной клавиатурой. Он писал своим ребятам: «Это не учения», подтверждая код «Мята».

Между палатками он задержался, чтобы отлить. До земли долетело дай бог половина содержимого пузыря. Солнце с самого утра палило вовсю.

Зазвонил телефон. Номер не определился. Либо жена, либо рыжулька с какого-то там кабельного канала. Радуга рискнул и ответил.

– Лудлоу Робертс? – Жена. – Ты где?

Как хорошо слышно. И не скажешь, что она на расстоянии перелета за шесть сотен и четырнадцать долларов (не считая пошлины за багаж и налога).

Нажать «отбой», что ли?

– Я звонила в отель, – продолжала супруга. – В Орландо нет никакой конвенции Союза художников-фрилансеров.

Радуга прикусил язык и пальцем поковырял в пупке – вдруг там завалялась таблетосина люминала.

У жены свои демоны. Она двадцать с гаком лет проработала в госучреждении: операции по кредитам, подсчеты процентов… И это после школы, где она училась с Биллом Гейтсом. (Обещание на обоих мизинцах.) С Уильямом Генри Гейтсом Третьим. Не в одном, правда, классе: она была младше на три года, зато он пялился на нее. Многозначительно смотрел, смотрел долго, а она хоть бы хны. Судьба, как известно, дважды шанс не подкидывает. Свою работу жена получила словно в наказание.

– Ты ведь там, да? – продолжала она пилить Радугу. – Ты же слово давал… – сокрушенно напомнила она. – Снова ты с этими детьми цветов.

Радуга нажал «отбой». Выудил из пупка мандракс, проглотил его. Эти колеса вставляют быстрее.

Команда в павильоне Гостеприимства знала, какой кофе он любит: без сои, ЛСД, мескалина и чтобы никакого декафеинизированного кофе. А еще лучше без кофе совсем. Ему налили полную керамическую кружку ручной выделки и дали цельнозерновой багель. Радуга сделал большой глоток рома – сладкого, бананового. Да здравствуют привилегии Координатора! Яркая Радуга пригляделся к ребятам: не в курсе ли они случившегося? Каждый не поросший волосом квадратный дюйм их кожи покрывали татуировки. Все вроде спокойны. Никто не надел поварского чепца. Дела идут привычным ходом.

Координатор Братства – не самая худшая должность. Ассенизатор – дело другое. Первые три года на фестах Радуга откачивал кипящее говно из перегретых стекловолоконных приемников. Никому из бригады потрахаться не перепадало, однако новичок обязан был пройти весь путь с самого дна. Радуга был тогда очень молод: стриженный под ежик выпускник школы. К тому времени, как волосы отросли по плечи, он уже перешел в команду Гостеприимства. Фестиваль длился всего три недели, но именно эти три недели в году Радуга и жил. Когда волосы отросли по локоть, он попал в Водную бригаду. Потом – в группу Йоги, а спустя еще пару сезонов – в Координаторы. Сегодня работал Главным Координатором: браслетик на руке и головняки шли в нагрузку. Здесь он поднялся куда выше, чем во внешнем мире, получил власть.

Остальные сорок восемь недель в году Радуга проектировал визуальные спецэффекты для медицинской индустрии. По крайней мере, так думал бухгалтер. Тонких деталей ему знать не полагалось.

Дреды отросли до пояса, поседели и рвались у корней.

В лагере Людей Грязи Радугу ждали помощники: Тинки-Винки и Солнечное Дитя. Хорошие ребята. Не заучки, но и не конченые тусеры. Пока еще не конченые. Грудь они выбривали начисто. Оба с виду были потрясены, побледнели под слоями облезлой кожи и невадского загара. Оба пришли голые, если не считать перьев на бедрах и браслетиков помощников Координатора.

И еще: оба не прошли обрезания. Радуга и так ощущал себя древним, а тут это постоянное напоминание… Когда, интересно, мир проснулся и осознал, что мужское обрезание – это насилие над гениталиями?! Даже ребят из Еврейского лагеря не обрезали в детстве. Собственный член заставлял Радугу чувствовать себя ископаемым ящером. Последний раз он трахался с девчонкой, феечкой из Сказочного лагеря. Голая, если не считать крылышек из розового газа на эластичных ремешках, она присела перед ним и спросила: ты что, мол, в аварию попал?

– Ты как тот тип из «Фиесты»[31], – добавила она.

Вот почему Радуга носил набедренную повязку. Да и статус обязывал прикрывать срам.

У Тинки-Винки на шее висела розовая пустышка. Дитя Солнца нацепил на нос огромные солнечные очки с розовыми стеклами, инкрустированные стразами, на которые было больно смотреть. Оба, наверное, раздолбаи-серферы. Мажорики, мотаются по миру в поисках волны и тусы покруче.

Радуга спросил, где Лакомка, и Тинки-Винки мотнул головой в сторону дальней палатки. Большинство обитателей лагеря все еще дрыхло, храпело на душной жаре.

Сухой ветер трепал полог крупной палатки. Лакомка нашлась позади нее, вместе с одной из местных. У этих имелся обычай все три недели обходиться без одежды и покрывать тело слоем серой грязи. Босые, они носили только круглые шлемы на головах с тремя отверстиями – для глаз и рта. Все они выглядели одинаково: точно серые шары для боулинга с ногами. С танцами носились по всему палаточному городку, словно какие-нибудь инопланетяне или туземцы. Та, что была с Лакомкой, шлем сняла. Ревела в три ручья, и слезы смыли корку грязи с груди. С недурной такой, кстати, груди: упругой, подтянутой. Радуга, конечно, был представителем власти, Законом, но втайне надеялся, что студенточка проплачет еще немного и слезы откроют приличное сокровище пониже пояса. Девчонка стояла на коленях рядом с трупом: серый «хитин» на нем потрескался и облупился.

Радуге стало не по себе от того, что на красоту – красоту и незащищенность – он отреагировал единственным способом: у него встал.

– У меня вот… – произнес Дитя Солнца, предлагая пластмассовый ножик из Столовки. – Если нужно произвести… это самое… вскрытие.

Тело сливалось с серой бесплодной землей, простершейся на сотню миль вокруг. Несмотря на толстый слой грязи, мухи нашли лазейку – проникали в отверстия в шлеме. Мочевой пузырь отдал содержимое, и те же мухи теперь вились над упакованными в комок грязи гениталиями. Труп лежал на боку, чуть свернувшись калачиком; брюхо обвисло и касалось земли. Под серой коркой Радуга не смог разглядеть, кто это: негр, азиат или белый. Без мыла с водой тут не разберешься. Яркой Радуге трупешник напомнил оплывшую песчаную свечку. Даже этому чуваку при жизни не сделали обрезание.

Протянув Лакомке полупустую кружку, Радуга спросил:

– Еще кто знает? – Обвел присутствующих жестом руки и добавил: – Кроме нас пятерых?

Кивнул на кружку: пей, мол, давай (пусть Лакомка успокоится). Тут же он заметил, что кольца-хамелеоны у него на руке посветлели, стали бурыми.

Лакомка брилась наголо. Хитро придумано: прошлый сезон прошел под знаком вшей, и в этот раз она всем сразу заявила, дескать, не собирается лучшую часть лета снова расчесывать скальп в кровь. Она носила блестящий парик цвета бабл-гама. Лакомка мотнула головой: нет, больше никто не знает, – качнув длинными мерцающими прядями.

Радуга посмотрел по очереди на каждого и произнес:

– Если сообщим шерифу о трупе, нас прикроют. – Он выдержал многозначительную паузу. Жужжали мухи. – Не будет больше Пустынного рок-фестиваля искусств. Здесь точно не будет. – Он хохотнул. – Если не хотите провести следующие каникулы в Дисней уорлде… – он глубокомысленно кивнул, – …придется нам самим разобраться.

Колючий ветер донес отдаленные звуки музыки: транс, хип-хоп, драм-н-бейс. Обитатели палаточного городка просыпались. Нужно соображать быстрее.

– Ты, – кивнул Радуга в сторону Тинки. – Разошли сообщения всем: срочно, у нас код «Гнида», в палатке Холодильник. – Ничто так не отпугивает людей, даже сообщения о скорпионах и гремучниках, как слухи о вшах. Стоит им разойтись, и никто даже близко не приблизится к Холодильнику. – Помощник, отнеси тело туда. Мне понадобится жесткая малярная кисть и тысяч десять влажных салфеток.

В лагере Секс-Ведьм он нашел главу службы Регистрации: у нее хранились записи о прибытии, заполненные формы, отказы от претензий. Ведьмы занимались тем, что воздвигали монумент Сандре Бернхард[32]. Различные части ее тела создавались отдельно в местах вроде Мемфиса и Браунсвилла, по найденным в Интернете инженерным схемам. Сейчас предстояло самое сложное: собрать их в правильном порядке.

Регистратора звали Динь-Динь. Яркая Радуга приготовился торговаться за информацию.

Покойного звали Скуби-Ду, но вот откуда он, девчонка, нашедшая труп, не знала. Она показала его спальник: внутри только вши да экземпляр «Бойцовского клуба» в мягком переплете. Радуга выковырял из пупка немного пейотля и токвилона. Девчонка проглотила того и другого, и Радуга убедил ее: Скуби-Ду не умер, у него передоз. Она быстро поверила в легенду, дескать, немножечко наркана все поправит. Лакомка уложила ее спать, спев колыбельную и дав печеньку с гашишем.

Когда Радуга вошел в палатку к Ведьмам, Динь-Динь прикрыла рот и нос ладонью.

– У тебя башка воняет, как кошачий лоток.

На ней не было ничего, кроме скептически выгнутых бровей да слоя кокосового масла, от которого волосы у нее между ног становились похожи на рисунок «под дерево».

– Резинки нужны? – предложил Радуга. – В обмен на разрешение взглянуть на записи.

– Риталин есть? – назвала свою цену Динь-Динь.

Радуга мотнул головой.

– Крем от загара?

– «SPF 54»? – Она выразительно взглянула на его дреды. – Найдется кое-что, что избавит тебя от этой вони.

– Имодиум? – предложил Яркая Радуга. – «А200»? Антисептик для рук?

Бесплодная равнина кругом кишела фриками, как какая-нибудь чудна́я планета или бар на космодроме в «Звездных войнах». Фрики на ходулях. Фрики на моноциклах, в сомбреро, жонглирующие пластмассовыми черепами. Этакое будущее по версии «Безумного Макса», втиснутое в ковбойское прошлое. Радуга будто перенесся на голливудскую натурную съемочную площадку: мешанина персонажей и декораций, и все в поисках единой связующей нити, чтобы сложиться в общую историю.

– Как Дюймовочка? – спросила Динь-Динь. Это было фестивальное прозвище его жены, с которой Динь-Динь была знакома очень и очень давно. – Дома с детьми, да?

Тон ее голоса звучал интригующе, будто она знала нечто, о чем Радуга не догадывался.

Он постепенно дошел до высокой цены: «Твинкиз», попкорн, гидрогенизированные тропические масла и полученные биотехнологическими методами чипсы с искусственным ароматизатором и острыми специями. Здесь, спустя несколько дней на макробиотической диете, цельных зернах и всякой там сое, за шоколадными печеньками охотились как за рубинами.

Динь-Динь наклонилась так близко, что Радуга ощутил исходящий от нее аромат шалфея. Стрельнув по сторонам глазами, она убедилась, что их никто не слышит, и шепнула:

– Можешь раздобыть мяса?

– Курятина? Свинина?

– Говядина.

– Гамбургер сойдет?

На том и порешили. Динь-Динь была согласна на что угодно, лишь бы нарушить диету из темпе и тофу. Радуга обещался раздобыть два фунта говяжьего фарша в обмен на допуск к регистрационным записям.

В Холодильнике они очистили алтарь от священных предметов: кристаллов кварца, бронзовых статуэток Ханумана[33], фотопортретов Рам Дасса[34] и фигурок магистров Йод, Скелеторов и мисс Пигги, «Моих прекрасных пони», Малибу Барби, Гамби и молельных свечек с ароматом ванили. Алтарь был высотой по пояс и накрыт простынью, окрашенной в красный и оранжевый по методу хиппи. Отличное место для осмотра трупа. Радуга принялся за дело, в то время как Дитя Солнца снимал процесс на камеру мобильного.

Если верить записям, то всего под именем Скуби-Ду зарегистрировалось сорок восемь человек. В воздухе витали густые ароматы барбекю. Здесь лето длилось круглый год. Яркая Радуга прикинул шансы, что мертвый Человек Грязи был не из числа тех шести Скуби-Ду, которые вписали в регистрационную форму номера водительских удостоверений. Скорей всего, он добирался автостопом.

Радуга ощущал себя этаким археологом: он счищал с тела слой грязи, обрабатывая затем открытый участок детскими влажными салфетками. Искал следы от уколов, свидетельства передоза, колотые раны, входные отверстия от пуль, змеиные укусы… Чем дольше Радуга занимался мертвым парнишкой, тем сильнее уверялся в том, что прежде он его никогда не видел. Это был мажорик. Домашний цветочек, клюнувший на репортажи по какому-нибудь музканалу: оргии обдолбышей и укуренные песчаные нимфы. Ни татуировок, ни пирсинга. Закончив отмывать тело, Радуга попросил Тинки-Винки метнуться в Столовку и принести ножницы для разделки курицы – чтобы срезать шлем. Сняв этот бумажный шар для боулинга, будто кожуру с апельсина, они выпустили наружу чуть меньше миллиарда черных мух.

От лба до самого затылка тянулся гребень красного «ирокеза». Волосы стояли, точно железные гвозди. Гребень походил не то чтобы на петушиный, скорее на хохолок попугая.

В голове уже мелькнула фраза «естественные причины», и Радуга задумался, где хоронить паренька, но тут Тинки-Винки согнулся пополам. Фонтан полупереваренного тофу залил лежачего Будду, и горячий воздух тут же наполнился запахом рвоты. Яркая Радуга снова посмотрел на труп и понял, что «ирокез» – не прическа, а металлические шипы. Из бритого черепа торчала красная от запекшейся крови метательная звездочка, сюрикэн.

Зазвонил телефон. Снова заблокированный номер. Может, один из помощников? Маловероятно, однако…

– Алле?

Те «пальчики» на сюрикэне, что не стерла грязь, смыла кровь.

– Мистер Радуга? – спросил звонивший. Этот голос он слышал по телевизору: британский акцент, произношение «наизнанку». В уме сразу возник образ веснушчатой, щебечущей в микрофон девушки в топе на бретельках через шею. Она еще делала передачу в прямом эфире – репортаж о весенних каникулах где-то на побережье Джерси. Вот уж кому точно не следует знать про код «Мята». Радуга скрепя сердце нажал «отбой».

Не хватало еще, чтобы накрашенная подкастерша-лесба прочухала, как ушедшему в загул студентику пробили башку.

Прямо сейчас Радуге хотелось забить косяк и успокоиться в объятиях пропеченной на солнце девятнадцатилетки. В лагере Зомби чирлидерша в одной только плиссированной юбке одарила его долгим оценивающим взглядом. В любой другой день после обеда Радуга разжился бы двумя щелками: зомбищелкой и хоббитощелкой. У девчонок, короновавших его цветочным венком и поливавших ему бороду блеском, явно имелись большие проблемы в семье, с папочкой. Не дай бог, дочка Радуги спутается с толстопузым старым развратником.

Три недели на фесте были единственным временем в году, когда Радуга получал свою порцию уважения. Когда чувствовал себя продуктивным человеческим существом. Здесь он был важной шишкой, и никакой журналист не посмеет осквернить этот идеал.

Дитя Солнца наклонился, чтобы присмотреться получше.

– Я бы сказал, что звездочка и стала причиной смерти. – Кивнув со знанием дела, он скрестил тощие руки на безволосой груди. Ни дать ни взять врач на консилиуме.

Условия для вскрытия, что и говорить, не идеальные. Китайские колокольчики звенели все громче и оживленней, а значит, ветер пустыни набирал силу. Налетит песчаная буря и скроет следы убийцы, как в прошлом густые желтые туманы Лондона скрывали Джека-потрошителя. Радуга, верный себе, спросил с сомнением:

– С чего ты взял?

Дитя Солнца почесал между ног.

– Я парамедик.

Что-что?!

– Во внешнем мире, – пояснил Дитя Солнца и понюхал пальцы, – я парамедик. Учусь на медфаке в Ратгерском универе.

На шее у него болталась неоново-розовая соска. Через год-другой ее место займет стетоскоп.

Яркая Радуга насмешливо фыркнул. Не станет он уступать лидерство какому-то коновалу, у которого яйца еще толком волосней не поросли.

– Раз ты такой умный, то расскажи, как это случилось.

Дитя Солнца некоторое время присматривался к мертвецу, потом сказал:

– Лагерь Злобных Ниндзя.

Тинки-Винки утер губы и, сплюнув остатки блевотины, произнес:

– Верняк. – Даже в свете свечей и в сизой дымке курений его ровные зубы блестели.

Яркая Радуга вздрогнул. В лагерь к Злобным Ниндзя соваться хотелось меньше всего, особенно по официальному делу. Там все до единого – себе на уме, шутники мирового класса, вооруженные острыми железяками.

– Скуби-Ду на фест силком не тащили. – Щелкнув пальцами, Радуга указал в сторону выхода из палатки. – Избавьтесь от тела.

Помощники молча уставились на него. Вот тормоза. Дитя Солнца принялся сосать пустышку, а Тинки-Винки потупил взгляд.

– Я, может, не в тему скажу, но разве мы так улики не уничтожим?

– Что? – хохотнул Радуга. – Ты юрист?

Паренек пожал плечами. Покраснел и отвернулся.

– Ну да. Специализируюсь на тяжбах по нарушениям авторских прав в сфере развлечений.

За пределами рок-фестиваля искусств, трех недель магии посреди пустыни, его участники были совершенно другими людьми. Упоротые девицы, что бегают по лагерю топлес, вернутся домой – к работе нейробиологами или разработчиками программного обеспечения. Тусеры, что ходят по городку, разинув рот, в обычной жизни – окружные прокуроры. Никто из них не торопится терять место в жизни. Яркая Радуга подождал, будут ли еще возражения – таковых не последовало.

– Заройте его, да поглубже. Далеко, за пределами лагеря. Над холмиком насыпьте камней, чтобы падальщики не устроили его костям воскрешения.

Глядя, как помощники заворачивают тело в яркую цветную скатерть, Радуга сказал им:

– Все вернется на круги своя, как только мы призовем к ответу убийцу.

Успокаивал он, правда, скорее себя, нежели ребят.

В лагере Ниндзя у Радуги имелся связной. Вожаком у них был крутой чел по прозвищу Снайдли Виплэш. Еще в плейстоценовую эру они с Радугой чистили нужники. Виплэш ни за что не признался бы, что он такой старый: брил седую грудь и постоянно брехал, ему, мол, скоро аттестат о среднем образовании получать. Радуга разыскал его в павильоне Медиа, где Виплэш давал интервью для какого-то музканала. В этом сезоне операторы со всего мира умудрились пробраться на фест, чтобы отснять материал – местные бардак и сумасбродство. Их число превысило количество барабанных ансамблей, и когда вертолеты снизились, чтобы заснять соревнования по лимбо топлес, стрекочущие лопасти подняли облако удушливой пыли.

Происходящее на фесте должно было послужить коллективной гештальт-терапией для всего мира, и никто не винил этот самый мир за желание хоть одним глазком взглянуть на фест. Скакали чудовища. Сны медленно обретали формы. Полноразмерная копия нью-йоркской финансовой биржи, дополненная широкими ступенями и колоннами с каннелюрами, восставала из продуваемого ветром пустынного пласта. Рядом возводили примерно того же размера статую председателя Мао, рейнский замок, океанский лайнер, увязший в прогретой солнцем селитре, исполинский член, Троянского коня. И все – из бальзы и пробки. Все – собрано за ночь из реек, папье-маше, проволочной сетки, ткани, скреп и краски. Все облеплено роем крохотных обнаженных фигур. Как на картине Дали. По тропинкам между монументами прогуливались люди в высоких головных уборах из павлиньих перьев и в резных африканских масках. Рядом с жеманными гейшами шагали римские центурионы. Католические священники и американские почтальоны в форме. Поток людей в костюмах и совсем нагих не иссякал. Люди вели в поводке других людей, добровольно отдавшихся в рабство. Люди играли на ослепительно сверкающих медью трубах.

Яркая Радуга шел между них, принимая приветствия. Для молодых он был доказательством, что с возрастом веселье не прекращается, для старых – связующим звеном между ними и юностью.

Это был инкубатор, аэродинамическая труба, чашка Петри, и Радуга с гордостью исполнял свою роль. Они стояли на передовом рубеже, и здесь творилось то, что скоро выйдет в мир. Мода. Политика. Музыка и культура. Следующая мировая религия обретет форму здесь. Многие эксперименты потерпят крах, но кое-что приживется и даст плоды.

Какой-то там «Окьюпай»[35] выдержал всего один сезон. Наверное, потому, что в основу Пустынного рок-феста искусств положено не нытье, а созидание. Производство, а не протест.

Внешний мир – клоака, отстойник коррупции и раздора. Он неизлечимо болен, и спасти его может лишь толпа занятых игрой художников и вольнодумцев.

Их особенный хрупкий мир не умрет. Радуга не позволит.

Сперва он наведался к себе в палатку и порылся в пупке. Снайдли Виплэш жутко падок до мескалина. Есть мескалин – и хоть веревки из него вей.

Британка брала интервью у ребят в павильоне Медиа. Рыжая, с поразительными ореховыми глазами и бритой киской, она сидела по-турецки в тени пляжного зонта в сине-белую полоску, вместе со Снайдли. На Виплэше была набедренная повязка из плетеной пеньки. Умно с его стороны: для европейки обрезанный хер – как врожденное уродство. Наконец Виплэш и девчонка поцеловали друг друга в щечки, и старый ниндзя ушел. Тут же Радуга поравнялся с ним. Мельком показал фото убитого паренька на экране мобильника. Спросил:

– Вы, ниндзя, звездочек не теряли?

Виплэш глянул на фото и мотнул головой. Врет.

– Думаешь, – невинным голосом продолжал Радуга, – мне следует отправиться к шерифу?

Виплэш ответил не сразу. Он знал, что на кону – все. Если убийца – ниндзя, племя не станет укрывать его. Или ее. Вооруженные кривыми мечами, скимитарами и шипованными дубинками, ниндзя пожертвуют соплеменником, чтобы не накрылся медным тазом весь праздник.

Виплэш еще раз посмотрел на снимок. Уже пристальней.

– Знакомое оружие, – проворчал он. – Перешли мне картинку.

Вынув из-за уха косяк и достав из недр набедренной повязки зажигалку, он закурил. Потянуло калифорнийской травкой и хорошим табаком. Виплэш глубоко затянулся и, выдохнув, произнес:

– Если преступник – один из нас, мы сведем с ним счеты сами.

Он угостил косяком Радугу, а после они расстались у палатки Фёрби. Это племя сутуло крутилось поблизости в костюмах зверей и плюшевых масках. Как можно ходить на такой жаре в масках и в искусственном мехе?!

Зазвонил телефон.

– Лудлоу, да, я скучная, знаю. – Ну вот, снова жена. Она не всегда была такой. Познакомились они с Радугой на фесте, и тогда она ходила по раскаленным углям, глотала колеса и разрисовывала тело. Тогда она была прекрасна. Бесстрашна. А теперь бреет подмышки. – Лудди, – сказала она, – у тебя двое детей. Нельзя же весь отпуск проводить вдали от нас.

Радуга снова позволил ей договорить, но отвечать не стал, не хотел оправдываться. И снова его поразила чистота сигнала. Он вроде даже слышал, как супруга скрипит зубами.

– Что-то внутри подсказывает, что пора уходить, – искушающе сказала она. – Мне уйти от тебя? Забрать детей, сменить замки и съехать? – Голос ее звучал напряженно, будто ей свело челюсть. – Ты этого хочешь?

Радуга позволил ей выпустить пар. Кольцо-хамелеон на пальце темнело, приобретая оттенок обсидиана.

– Лудлоу, ты меня слышишь?

Он слушал.

– Ну хорошо, – сказала жена и нажала «отбой».

Радуга вернулся в павильон. Рыжая в перерыве между интервью пила диетическую колу. Вот она обратила на него взгляд ореховых глаз, и Радуга прочел в них призыв. Порадовался, что надел чистую набедренную повязку. Он боялся, как бы передачу не увидели жена и дети, но молился, чтобы ее посмотрели коллеги. Оператор усадил его под зонтиком, а рыжая глянула на себя в зеркало. После недолгой возни Радуге наконец прицепили маленький микрофон к бороде.

– Я вам звонила. – Рыжая протянула Радуге веснушчатую руку. – Меня зовут Шкипер. Готов? – спросила она у оператора.

Мужчина в бейсболке и в наушниках поднял оттопыренные большие пальцы.

Яркая Радуга знал о положении прессы в палаточном городке: она здесь для того, чтобы превратить фест в товар, который, в свою очередь, позволит продавать другие товары – пиво, гондошки, все, что ищет молодежь. И в то же время пресса давала тусовщикам шанс поделиться с миром собственным видением, передать людям послание. Лишь бы Шкипер не задала вопрос с подвохом. И вот Радуга отвечал: да, его зовут Яркая Радуга; нет, он не глава охраны палаточного городка, его задача – координировать связь между племенами. Рыжая задала серию стандартных вопросов о драках, наркотиках, попытках изнасилования.

А потом вдруг выдала:

– Что такое код «Мята»?

Уж не ослышался ли Радуга?

– Какой-какой код?..

Рыжая кивнула.

– Грустный Клоун посоветовал спросить.

– Нет у нас такого кода, – пожал плечами Радуга.

– Это ведь сигнал, что в лагере завелся серийный убийца? – Даже глазом не моргнула. Ткнув пальцем в сторону толпы, она сказала: – Вон он, тот клоун, если не ошибаюсь.

Проследив за ее взглядом, Радуга увидел хмурого клоуна. Выглядел тот знакомо; впрочем, все клоуны выглядят одинаково. Хотя его поза, осанка…

Яркая Радуга вздрогнул.

– Это вам не внешний мир. – Он изобразил смущенную улыбку. – У нас ничего даже отдаленно похожего нет.

– Хотите сказать, что, несмотря на полный набор: наркотики, горячая молодежь, спартанские условия… – в глазах ее читался вызов, – …у вас ни разу не случалось убийств?

Радуга изобразил задумчивость: наклонил голову, наморщил лоб. Это был долгий замах питчера перед тем, как подать крученый.

– Нет, – сказал наконец он. – Ни разу.

Просигналил телефон – пришло сообщение. Его просили выключить сотовый на время интервью, и теперь Радуга порадовался, что не сделал этого. Под злобным взглядом рыжей он прочитал эсэмэску: Лакомка докладывала, что в лагере Злобных Ниндзя потасовка. Забив на включенные камеры, Радуга принялся набирать ответ.

Желая привлечь его внимание, Шкипер спросила:

– Это ваш код «Мята»?

Сообщение пришлось очень кстати: появился повод откланяться. Радуга, несмотря на запрет, взглянул прямо в объектив камеры и произнес:

– Пора пойти и проучить злодеев.

К тому времени, как он покинул импровизированную студию, клоун уже пропал – смешался с толпой балерин, затянутых в кожу байкеров и трансух.

Отойдя подальше, Радуга позвонил Лакомке. Та не нашла и не выяснила ничего нового. В племени Вампиров и Супергероев слышали крик. Зов о помощи. Не успел никто ничего выяснить, как все вроде вернулось к норме. Свойственной для феста норме. Радуга вспомнил о Снайдли Виплэше и подумал: неужто праведные ниндзя свершили самосуд?

К этому времени успели собрать ноги Сандры Бернхард – каждая высотой с телефонный столб. Возведенная целиком, статуя будет величиной со взрослую секвойю. По расписанию, ее предстояло сжечь через два дня. То есть статую едва успеют закончить и сразу подпалят. Яркая Радуга задержался немного посмотреть, как к безголовому тулову привешивают руки. Тени уже порядком удлинились, а к закату так и вовсе протянулись на мили. Перемигивались рождественские гирлянды, и вскоре вечерняя тьма проглотила мелкие тени. Чистый пустынный воздух испортила вонь дизельных выхлопов от генераторов. Какой-то идиот принялся играть на волынке.

Пришло очередное сообщение – на сей раз от национальной метеорологической службы. К полуночи ожидался сильный ветер. Жди очередную песчаную бурю. Оставалось надеяться, что налетит она попозже. На девять было назначено сожжение гигантского хера из папье-маше. Соберется толпа.

Вечером начались обычные словесные перепалки из-за любви и наркотиков. Случилось несколько тепловых ударов. Члены всякого племени при виде Радуги приветствовали его. Девчонки набрасывали ему на шею конфетные ожерелья, мужчины предлагали пиво и чай со специями. Это был его народ. Непризнанные художники, отвергнутые музыканты и писатели. Идеалисты на полставки и сортирные визионеры.

В юности и он был идеалистом испорченного мира. Неудивительно, что на поверку сам оказался с гнильцой – по-своему, по-новому. Лучшее, чего может достичь каждое новое поколение, – это собственный вид гнильцы.

Он ходил в школу искусств – оказалось пустое занятие, трата времени. Преподаватели за деньги вешали ему лапшу на уши, мол, у тебя талант как у Рембрандта. Рисовали ему будущее куда ярче и живописней, нежели любое их собственное полотно. Вот шутники. Убеждали Радугу: у тебя, мол, талант. Это слово – как героин для молодежи. Талант! Шесть лет он покупал у них дозу. Мечтал, что станет рисовать компьютерные спецэффекты для кино и, может быть, игр. Оживлять ангелов и прочих героев. Делать возможным невозможное.

Диплом, двадцать лет брака, цепочка подработок – и каждое лето перерыв ради этого события, где он и познакомился с будущей женой, сумевшей привыкнуть к скукоте быта, – а потом наконец Радуга нашел призвание: его нанял проктолог. Кто бы мог подумать! Ведь Радуга доверял докторам. Оказалось, они ничем не лучше обыкновенных трудяг.

Яркой Радуге сделали сигмоидоскопию, первую в его жизни. Упоротый демеролом, он вместе с врачом смотрел на экран, на который проецировалось изображение его здоровой кишки. Они и не планировали мошенничать, просто два смышленых человека подошли к работе с фантазией. Яркая Радуга попросил копию записи – цифровой, разумеется, как и все в наше время. Принес ее домой и, все еще под кайфом, загрузил в программу для создания цифровой анимации. Скачал из Сети изображения самых страшных предраковых полипов и совместил их с образами Христа. Он со времен учебы так творчески не резвился. Затем поместил полиповые лики на стенки собственной кишки и загрузил получившееся видео жопному доктору. Тот проникся. Оба славно похохотали, а добрый доктор еще и воспринял шутку очень серьезно.

Новую технологию применяли только к богатым клиентам с солидной медстраховкой. Да, это была афера. Если сигмоидоскопия не выявляла аномалий, в дело шла магия художника Радуги. Один взгляд на детально прорисованные ужасы, и люди сами просились под нож. На самом деле никого не резали. Так, кололи наркоз и ковыряли для виду в кишке. Даже кровь не пускали. Пациенты возвращались домой под кайфом от наркоза и окрыленные ощущением, что обманули смерть. Врач и Радуга делили барыши. Деньги лились рекой.

В последнее время поступали заказы от онколога на флюорографии: главным образом, на опухоли, иногда – на туберкулез. Не то чтобы Радуга нуждался в деньгах, он лишь хотел исследовать новое поле применения таланта. Да, он мошенничал, занимался аферами, но не более, чем его преподаватели в школе искусств. К тому же он доказал: Марсель Дюшан[36] был прав. Французов не проведешь, контекст – это все. Напиши милый пейзаж, солнце над роскошным розовым садом, и ни один ценитель искусства не даст за него гроша ломаного. Зато если создать нечто шедеврально безобразное и запиндюрить его в зад богатею, тот заплатит королевский выкуп, лишь бы это из него вырезали.

К ночи исполинский пенис уже возвышался над лагерем; его необрезанная – а как же иначе! – головка исчезала во тьме сумерек.

На глазах у многотысячной толпы голая секс-ведьма натянула лук. Пылающая стрела пронеслась по широкой дуге и точно вонзилась в головку. Мужики дружно сморщились. Огонь разошелся по бумажной плоти, точно какой-нибудь пламенеющий герпес. Затрещали петарды.

С визгом летели в небо свистящие фейерверки. Радуге показалось – да, скорей всего, показалось, – что визжат они уж больно по-человечески. Прислушиваться, впрочем, было уже поздно: толпа ревела и выла, танцуя вкруг пылающей письки.

Вот уже и сама толпа завизжала. К Радуге незаметно подошел Снайдли Виплэш.

Глядя на пламя, он произнес:

– Один из наших подрался с Людьми Грязи. Сказал, что звездочки и ножи у него стырили.

В ночном воздухе пахло жареным мясом – но не сильней, чем обычно. Мясо, дизтопливо, порох…

– Мы проголосовали, – ханжески произнес Снайдли. – Чувак проиграл. – По-прежнему глядя на пылающий хер, он добавил: – Не переживай, мы накачали его рогипнолом. Лошадиной дозой. Чувак ничего не почувствует.

На секунду Яркой Радуге показалось, что фест обречен: кругом демоны в крови и фекалиях, танцуют у огненной башни под аккомпанемент диких воплей. Это все травка, сказал он себе, просто травка. Наконец он снова увидел желаемое. Теперь головная боль – где раздобыть два фунта свежего говяжьего фарша.

Член отстрелялся в небо и завалился набок. Медленно упал. Постепенно от него остались угли, по которым поспешили прогуляться члены Мистического племени. Ветер крепчал, как и предсказывали метеорологи. Люди потянулись к палаткам. Предстояла еще одна ночь густой песчаной бури.

Даже самые ярые тусовщики – лагерь Гдетотам и Лаборатория прикладных наук кинетического ритуала – свернулись, опасаясь ураганного ветра. Завеса пыли стала такой плотной, что Радуга из своей палатки ничего не видел дальше лагеря Секс-Ведьм. Не видел огней Столовки. Луна и звезды в небе скрылись за песчаной пеленой.

Устроившись поудобнее в спальнике, он достал телефон и позвонил по единственному номеру, который знал на зубок.

– Дюймовочка? – обратился он к супруге по фестивальному имени. Во внешнем мире она предпочитала обычное, Слоан. Слоан Робертс. – Все хорошо?

– А у тебя? – спросила она в ответ.

Радуга устало произнес:

– У нас тут кое-что случилось, но мы разобрались.

– Лудлоу?

– Беспокоиться не о чем, – помедлив, сказал он.

Она ждала. Радуга прямо-таки слышал, как шевелятся у нее в голове мысли. Снаружи ревел набирающий силу ветер. Стирающий из памяти крики сожженного живьем убийцы. Радуга сам не понял, как произнес следующие слова.

Тишина затянулась надолго, сделалась глубже; Радуга, выждав еще немного, произнес:

– Как-то раз к нам в школу забрела собака. Я тогда в четвертом классе учился. Собака бегала по школе, все облизывала.

Больше в голову ничего не пришло.

Слоан-Дюймовочка, похоже, поняла его. Ответила:

– Забрел барашек в школу к нам, и дети веселились[37].

Да, она поняла. Для него оставаться дома означало обречь детей на то же будущее. А здесь – колыбель лучшей цивилизации. Это не кризис среднего возраста, не временная мера; это осознанный выбор. Ищущий всегда приходит в пустыню, чтобы найти там великий ответ.

– Я тут подумал, – с надеждой в голосе произнес Радуга, – может, на следующий год все вместе, семьей приедем на фест?

Он уже почти спал.

Голосом сдержанным, тихим, но не лишенным сочувствия, жена сказала:

– Не будет больше никакого феста.

Такой ветер снаружи, а ее удивительно хорошо и четко слышно. Странно.

– Лудлоу? – позвала жена. Промурлыкала, дразня его: – Предлагаю сделку.

– Сделку? – эхом повторил он.

– Если вернешься домой, я перестану убивать твоих людей.

Яркая Радуга резко сел, сон как рукой сняло. Он ей ничего не говорил, у Лакомки не было номера Слоан. Ни у кого не было.

Она прошептала:

– Метательная звездочка, прямо в затылок человеку Грязи… Тебе это ни о чем не говорит?

Тут все живут под псевдонимами. Многие носят маски. Способна ли Слоан?.. Да, много лет назад она была перемазанной в грязи дикаркой. Когда они только познакомились, она выступала в шоу метателя ножей. Причем метателем была она. Но теперь Слоан – мамочка, которая возит детей после школы в футбольную секцию.

Голос в трубке спросил:

– Кто, по-твоему, рассказал твоей подружке из «ящика» про код «Мята»?

– Где Лиза и Бенни?

– С бабулей Робертс.

– Пока мамочка убивает тусовщиков?

Это она сегодня присматривалась к нему, одетая грустным клоуном. Она позволила казнить невиновного и танцевала среди фёрби и зомби, потных наряженных гуляк. Настоящее чудовище среди ложных.

По телу вдруг разлилась тяжесть. Радуге показалось, что он не в спальнике лежит, а в теплой ванне, из которой вытекает вода. Более не на плаву, Радуга ощущал тяжесть собственных костей и мяса. Неподъемной ноши, инертной массы мертвой плоти.

– Завтра, – приказным тоном произнес голос в трубке, – ты выдумаешь предлог и вернешься домой, иначе я убью еще одного. – После паузы, она добавила: – Тебе решать.

В трубке раздались гудки.

Ветер, ветер сводил людей с ума. В такую бурю не видно ни зги; Слоан может быть где угодно, хоть прямо рядом. Палаточный городок полон пьяных и обдолбанных детишек, а если верить сожженному ниндзя, Слоан сперла его арсенал. Она знала: Радуга не заявит в полицию, иначе тусовке конец. Конец навсегда, лишь потому, что он пренебрегает супружескими обязанностями. Если он не соберет палатку, умрут еще люди.

В лучшем случае он вернется домой к безжалостной убийце.

Кончик пальца скользнул в пупок, порылся там и выудил стомиллиграммовую таблетку люминала. Каждый день кто-то покидал палаточный городок, кто-то, наоборот, приезжал. Уследить за всеми попросту нереально. И каждый день будет по новому трупу. Радуга вообразил мертвыми Лакомку, Дитя Солнца, Тинки-Винки… А можно и не поддаться на угрозы. Рассказать кому следует, и Слоан схватят. Будут вам антикризисные меры.

Если по жмурику за ночь, итого выйдет еще семнадцать мертвых тусовщиков. Каждый год человек или два теряются в бурю. Пустыня поглощает их, словно жертву, подношение. Песчаные вихри прячут тела где-то посреди бесплодных равнин.

Построй. Сожги. Построй. Сожги. Сверши обряд и разрушь.

Сегодня ночью без люминала не обойтись. Засыпая, Радуга чувствовал, как по груди разливается приятное возбуждение. Если поймать Слоан, что тогда? Сможет ли он одурманить ее, зная правду? Поджарит ли ее заживо, запечатав в голову исполинской Сандры Бернхард? Теперь, когда он узнал о великой и славной, благородной преданности супруги?

Литургия[38]

В свете недавней массовой порчи имущества по адресу Батлингемшир-Корт, 475 совет домовладельцев хотел бы напомнить о политике сообщества касательно содержания собак и надлежащей утилизации биологически опасных органических материалов. Согласно кодексу все домашние питомцы, собаки, должны содержаться за забором, в пределах собственности владельцев. Выпускать собаку на прогулку без сопровождения не дозволяется.

Что до человеческих останков, то нормы здравоохранения округа требуют передавать их действующим властям для санитарной обработки. Захоронение в домашних условиях не допускается.

Следование вышеперечисленным нормам позволит избежать порчи имущества в будущем. Установив время первичного инцидента, можно определить маршрут биологически опасного материала и связать с ним потенциально виновное животное. Первый известный случай имел место 17 мая, в промежутке между 10:00 и 15:30. Неизвестная собака, скорее всего, выкопала частично разложившиеся останки в неопределенном месте. Самый очевидный виновник – Баттонс. Совершив эксгумацию, бигль притащил останки домой, в некогда белую, покрытую ворсистым ковром хозяйскую спальню по адресу Батлингемшир-Корт, 475, где на протяжении неизвестного срока предавался играм. Позднее биологический материал предали земле на заднем дворике вышеуказанного дома.

Составив карту ущерба, причиненного домам 475, 565, 785, 900, 1050, 1075 и 1100 по Батлингемшир-Корт, можно проследить кошмарный путь распространения внутренностей по округе. Их отыскали и разнесли позднее соседские домашние животные, а также местные вредители, как то крысы и еноты. Позарившись на разлагающиеся останки, они надругались над ними и переместили в другое место, причинив по пути схожий ущерб другим домам: испортив ковры, мебельную обшивку и постельные принадлежности. Смеем предположить, что антиобщественный и незаконно перемещаемый объект оказался в Суррейдейлдаун-Мьюс. Весомые доказательства тому наличествуют в домах по Найтсбриджтон-Клоуз и Риджентроузтюдор-Крисент. Учитывая типичное для разлагающегося материала нестабильное состояние, визит в каждый последующий дом стоил хозяевам более неприятных и стойких последствий.

Было предложено организовать особый сбор, чтобы покрыть расходы на осушение и очистку бассейнов. Жильцам перечисленных районов рекомендовано перепроверить свой вакцинационный анамнез. Особого замечания достоин тот факт, что купальщики, вступившие в контакт с нелегальным объектом, не сумели верно опознать его и приняли за сдувшийся пурпурный мяч для пляжного волейбола. По меньшей мере в одном случае они, по незнанию и предаваясь увеселению, даже перебрасывались им.

Это воплощенное непотребство, вымоченный в воде чужеродный ужас младшая дочь Санчесов по простоте душевной достала из семейного бассейна щипцами для барбекю и выбросила за забор. Там он приземлился в бассейн ди Маркосов. Его обнаружил старший сын, Дэнни, чуждый благородному и достойному поведению. Он, выловив объект из воды, забросил его на крышу соседнего дома номер 8871 по Айви-Хай-стрит. Там мертвечину исклевали вороны; одна из птиц взлетела, прихватив тухлятину, в синее летнее небо и выронила свой груз прямо над шезлонгом, где отдыхала Ада Луис Каллен. Тогда же странствия источника всех бед прервались.

К несчастью, история успела появиться в нескольких сетевых выпусках новостей под заголовком «С неба сыплются трупы! Есть пострадавшие!». Сюжет муссировали в радиопередачах ученые специалисты со всей страны, после чего он стал вирусным.

К моменту обнаружения источник всех бед утратил большую часть первоначального объема. Были вызваны работники служб поддержания порядка. После переговоров на месте, парамедики решили определить происхождение органической массы, вес которой тогда составлял двадцать две унции. Мисс Каллен оказали помощь: она пережила шок, ее тошнило, так что у нее заподозрили сотрясение, а также травму шейного отдела позвоночника.

После продолжительных споров большинство решило, что указанная масса плоти – не результат совершенного над кем-либо насилия. Похоже, получена она была путем естественным, и первый вывод заключался в следующем: по происхождению она человеческая.

В то время как многие могли не согласиться с таким мнением, куски разрозненной плоти действительно могут квалифицироваться как медицинские отходы, а следовательно, представлять угрозу человеческому здоровью, не говоря уже об оценочной стоимости домов, в которых побывали данные останки благодаря домашним и диким животным. Очевидно, животные и нарушили изначальную форму останков, расчленив их и перемещая с места на место в течение трех долгих жарких дней.

Судмедэксперты установили: материал – относительно недавно извергнутая слизистая оболочка матки и сопутствующие окровавленные ткани, выброшенные организмом в результате рождения ребенка. То есть излишки детородного процесса.

Въездом новых жильцов отметились сразу несколько домов в Корнингмарблрок-Истейтс, однако это еще не повод утверждать, что медицинские отходы не могли прибыть извне, что они не были доставлены сюда для ритуальной посадки дерева или другого похожего обряда. Быстрая проверка заявок на постоянное изменение ландшафта, поданных за последние три месяца, показала: разрешения выданы на посадку пяти розовых кустов, сирени, жасмина, кипариса, четырнадцати самшитов и болотного дуба. Корни любого из этих растений могли стать пристанищем для извлеченных позднее на свет останков.

Не стоит исключать возможности, что некое дикое животное (скажем, койот) могло раздобыть их в любом другом сообществе, не в нашем. Например, в Мокингберд-Фармс или Белль-Лейксайд-Виллас, где партнер роженицы, выбрасывающий остаточные ткани, наверное, не заслуживает общественного порицания.

Откровенно говоря, совет вполне мог ожидать подобной выходки от половины резидентов Герон-Коув, но что мы могли поделать? Развесить объявления типа: «Найдена частично разложившаяся плацента. Потаскана всеми любопытными животными в радиусе двух миль. Владельцев просьба откликнуться»? Какие бы действия ни предпринял совет, всем он угодить не сумел бы. Всегда найдется недовольный, считающий, будто следовало вернуть останки прежнему владельцу.

Совет не станет разводить дебаты относительно духовной либо же ритуальной ценности упомянутых тканей. Однако данный случай наглядно показал: в будущем к подобному следует подготовиться.

В результате инцидента пострадала не только мебель. Некоторые питомцы отведали останков. В итоге сиамская кошка четы Хейвуд Маршал-Саймон срыгнула ими на колени миссис Маршал-Саймон. Равно как и скотч-терьер по кличке Баттонс – на горячее кожаное сиденье новенького «Ягуара-XJR-LWB» мистера Клейтона Фармера.

Совет домовладельцев сочувствует пострадавшим. Кроме мисс Каллен, никто не без вины. Все – начиная с тех, кто так беззаботно способствовал обнаружению соседскими питомцами гнилой плоти, и заканчивая владельцами этих самых питомцев, вызывающе проигнорировавшими ограничения по выгулу – напрямую замешаны. Среди собственников пострадавшей мебели имеются те, кто настаивает на генетической экспертизе, дабы взыскать сумму ущерба с хозяина отторгнутой плоти. Впрочем, подобные меры трудно санкционировать и привести в исполнение.

Несложно представить картину: новоиспеченный отец выходит на задний двор и видит яму на месте погребения, выкопанную неким животным; будучи в курсе недавних громких событий, он явно не пожелает признать ответственность. В виду отсутствия сиюминутного решения, удовлетворяющего всех заинтересованных, совет на длительный период занял следующую позицию: подобные эпизоды сплачивают районы. В нашем обществе, когда дома продаются и перепродаются, а семьи переезжают с периодичностью в среднем раз в семь лет, эта сага послужит долгим и надежным воспоминанием о скоротечной соседской дружбе.

Факты со временем исказятся. Люди, не имевшие прямого отношения к делу, будут хвастать причастностью. Потерявшие, скажем, ковер, заявят, будто им пришлось оставить дом. События обрастут подробностями и станут нашей городской легендой. Питомцы умрут, но мы еще долго будем пересказывать эту историю, дабы она жила. Мы будем вспоминать ее и смеяться. Она пошлая, но мы опошлим ее сильнее. Раздуем масштабы до невероятных размеров. Создадим собственный невозможно кошмарный миф. Это утешение, доказательство того, какие испытания нам довелось пережить.

Мы не перестаем молиться за мисс Каллен, которая жалуется с тех пор на кошмары.

За неимением лучшего выбора, мы передали останки патологоанатомам из округа Шейсо, где после двух месяцев хранения их со всеми почестями кремируют.

Почему Трубкозуб не полетел на Луну[39]

Еще, наверное, в другой жизни, когда Петушок едва дотягивал до цыпленка, он играл с друзьями в шахматы. Ученики пятого класса, Петушок, Кролик и Трубкозуб, на перемене сидели по-турецки за шахматной доской в дальнем тихом уголке игровой площадки. Трубкозуб сходил ладьей, готовя очевидную западню, и Петушок съел его слона. Сказал:

– Шах.

Доску накрыла огромная тень. Тень размером с целый мир. Кто-то растоптал пешки, разметал коней и смял доску – подарок Петушку на десятый день рождения. Петушок принес ее в футляре на замочках и с ручкой. С таким портфелем, мечтал Петушок, он будет ходить на работу, когда станет юристом – по делам об интеллектуальной собственности (желательно, в сфере индустрии развлечений). Изготовленный из искусственной кожи, футляр имел даже золотой оттиск в виде инициалов Петушка. Это был подарок от папы с мамой. Трубкозуб в душе уже праздновал победу, но вот доску помяли и порвали. Маленького короля из черного пластика и белые пешки раскидали… Посреди побоища стоял Бородавочник.

С диким боевым кличем он прыгнул на Петушка, коленями встал ему на грудь.

Кролик и Трубкозуб отползли, радуясь, что в кои-то веки бьют не их. Узловатыми кулаками Бородавочник сбил очки с Петушка, коленями продавил тонкие ребра. Из носа и разбитых губ хлестала кровь. Петушок катался по земле, и в спину ему впивались фигурки: кони, башнеобразные ладьи… Он захныкал.

Вдали раздался пронзительный свист, и Бородавочник мигом исчез, словно и не было его вовсе. Очки Петушка лишились одной линзы, петля на дужке лопнула. Глядя на грязный и разбросанный шахматный набор, Петушок устыдился. Он так сильно любил эту игру – и под взглядами притихших Кролика и Трубкозуба доломал что осталось. Обливаясь слезами и кровью, распинал коней и королев. Униженный, яростно затоптал собственные золотые инициалы на портфеле.

– Сраная, вонючая фигня для сосунков и неженок!

Смущенные, Трубкозуб и Кролик друга понимали прекрасно. Они усердно занимались и ради дополнительных баллов читали внеклассную литературу. Втроем получали высочайшие оценки, и уже в пятом классе им светило блестящее будущее: Петушок – юрист, Кролик – нейрохирург, Трубкозуб – ракетчик. Среди сверстников они были самыми мелкими, зато учителя их обожали. Особенно мисс Скотт, молодая и красивая, собиравшая длинные черные волосы в «хвост» на затылке. Все трое были из приличных семей, где царили любовь и уважение. Само собой, трех друзей постоянно били задиры.

Хуже того, в школе соблюдали политику нетерпимости к насилию: наказание получали все участники драки – принудительное отстранение от занятий. Для задиры это значило неделю дополнительных каникул, а вот для жертвы – отставание по учебе. Поэтому когда мисс Скотт подбежала к Петушку, он вытер кровь и слезы черной от синяков рукой и сказал:

– Мы в салки играли. Я врезался в дерево.

Когда он вернулся из медпункта, где медсестра промыла и заклеила пластырем раны, пятиклассницы смотрели на него и хихикали, прикрываясь ладошками. Колибри шепнула Ласточке: мол, глянь, какие синяки! И зуб выбитый! Обе закатили глаза. Петушок сел за парту и сказал себе:

– Зато по тестам ты гений.

Кролик и Трубкозуб избегали его взгляда, а он нагнулся к ним через проход между партами и сказал:

– Надо разработать схему, как подавать себя.

После урока чтения была математика. Понедельник перешел в среду: чтение и правописание. Заживали царапины, но не самолюбие Петушка. Ближе к концу словарного диктанта Петушок поймал на себе злобный взгляд: как раз когда начинал прописывать слово «ровесник». Бородавочник скалил зубы и потирал кулак о ладонь. Испугавшись, Петушок нечаянно написал «ровестник» и так уступил победу Дельфину. В тот же день, стоило мисс Скотт уйти в учебную часть за мелом, Бородавочник треснул Дельфина словарем по затылку. Да так, что все в классе вздрогнули.

И тут Петушка озарило.

По дороге домой он обратился к Кролику и Трубкозубу:

– Послушайте, друзья. У меня созрел план спасения.

Простой и гениальный план. Кролик и Трубкозуб согласились, что затея и правда блестящая.

На следующий день мисс Скотт вызвала Петушка к доске и попросила в столбик умножить 34 на 3. Он долго возился, исписав полдоски, и в конце концов у него получилось 97. Мисс Скотт попросила заново решить пример, и Петушок выдал 91. Обеспокоенно взглянув на Петушка, учительница отпустила его на место. Когда пример попросили решить Кролика, у него получилось 204. У Трубкозуба – 188. На контрольном тесте по обществоведению Кролик назвал столицей Финляндии Афины, Трубкозуб – Данию, а Петушок – Калифорнийский залив.

После занятий мисс Скотт велела им задержаться. Поинтересовалась: все ли хорошо дома, не кричат ли на них папы и мамы? Друзья лишь молча ели глазами ее упругие локоны и румяные щеки.

Спустя несколько недель Трубкозуб уже не мог написать свое имя, Кролик – внятно продекламировать «Свети, свети, звездочка». Когда пришла очередь Петушка читать вслух «Домик на берегу Плам-Крик», он запнулся на слове «гермафродит». За тест по истории все трое схлопотали по единице, тогда как даже Бородавочник получил тройку. Зато на переменах никто их не бил.

Единица – прямая и стойкая, ее не согнуть.

Забив на математику, чтение и географию, Петушок с друзьями удвоили усилия. Перестали мыться и приходили в школу чумазыми. Начхав на гражданскую ответственность, притворялись, будто не замечают регулировщика на перекрестках. Намеренно горбились, забыв об осанке. Они завалили каждый предмет.

План Петушка работал просто замечательно. Он предложил не просто остаться на второй год, а остаться два, три, четыре раза. Пусть Бородавочник и остальные задиры перейдут в шестой, седьмой класс. За несколько лет Петушок, Кролик и Трубкозуб подрастут и станут самыми крупными и сильными среди пятиклашек. Остаток школьных лет они будут старостами, капитанами команд. Их выберут королями выпускного балла. На их стороне окажутся сила мышц и ловкость, опыт бывших неудачников. И еще – несколько лет внимания заботливой мисс Скотт.

На второй год оставаться стремно лишь в одиночку.

В день, когда они провалили словарный диктант – и звук от удара словарем по голове Дельфина еще звенел в ушах, – все трое поплевали на ладони и поклялись остаться на второй год вместе, втроем. Успеха они добьются лишь сообща. Никто про это знать не должен. Кролик даже придумал имя их обществу: второгодский клуб.

– Первое правило второгодского клуба, – сказал Трубкозуб, – никому не говорить о второгодском клубе.

Претворить план в жизнь оказалось трудней, чем поначалу рассчитывали. Во-первых, пришлось отказаться от похвал. Ломка была просто ужасной, однако если кому-то из друзей сильно хотелось поэкспериментировать на уроке химии или перечитать «Государство» Платона, он должен был тут же позвонить другим и попросить поддержки, пока не пройдут неприятные симптомы и искушение. Часы перед телевизором помогали неплохо, но дурно влияли на мозг. Слава богу, легкий способ нашел Трубкозуб: как-то утром по пути в школу он свернул в переулок и позвал за собой Кролика с Петушком. Оглядевшись и убедившись, что никто их не видит, достал из кармана куртки мятый бумажный пакет. Развернув его, показал тюбик клея для сборки моделей самолетиков.

Выдавил содержимое тюбика – тягучую ленту молочного цвета – в пакетик и следом бросил пустой сосуд. Отупеть – не значит мусорить где попало! Трубкозуб зарылся в пакет нижней половиной лица и, глядя на друзей, принялся глубоко вдыхать пары клея. Затягивался он сильно, пакетик складывался подобно бумажному шарику. Наконец, когда глаза у Трубкозуба остекленели, он передал пакет Петушку.

Пахло размякшими, тронутыми гнильцой бананами, зато эффект был потрясный! Члены второгодского клуба стали не просто вести себя как тупые – они отупели буквально! Действие клеевого метода – как они его окрестили – продлилось недолго, однако в это время Кролик не мог даже карандаш в руке удержать. Трубкозуб уснул прямо за партой и обмочился. Петушок предложил стянуть водки у предков; спирт и клей подарили друзьям такое глубокое отупение, на какое они и рассчитывать не могли. К Рождеству их отправили на дополнительные занятия по чтению, а к Пасхе они уже были не в состоянии самостоятельно зашнуровать ботинки.

Мисс Скотт, такая милая и заботливая, не оставляла их и хвалила, если они хотя бы умудрялись раскрыть комиксы. Не успели зажить синяки на лице Петушка, а она все допытывалась:

– Расскажи, как ты ударился.

Перехватив Трубкозуба, она спросила его:

– Как поранился Петушок?

Друзья заранее не придумали легенду, и тут даже клей не помог. Петушок сказал, что свалился с горки на игровой площадке. Кролик – что его опрокинули во время игры в футбол. Мисс Скотт отвела Петушка в учебную часть, где медсестра трижды сфотографировала их вместе; мисс Скотт обняла его плечи. Разбитые губы саднили, но Петушок улыбнулся от уха до уха, прямо в камеру. Ведь он был влюблен.

Больше никто их не бил, никто не тыкал пальцем. Никто даже не смотрел на них. Петушок по-прежнему мечтал поступить на юриста. Он бы успешно сдал все экзамены и яростно отстаивал в судах поруганные права клиентов. Наверное, школа отправила родителям предупредительное письмо – вместо отчета об успеваемости, – потому что однажды родители после ужина не отпустили его из-за стола. Отец, глубоко вздохнув, спросил:

– Итак, в чем дело, уважаемый?

Зазвонил телефон на кухне, и мать Петушка вышла. Взяла трубку и поздоровалась: «Добрый вечер». Голос ее внезапно стал очень спокойным.

– Секундочку, пожалуйста, – попросила она и прижала трубку к груди, будто накрыв ею сердце и произнося клятву верности. – Это Бобер.

Выслушав собеседника, отец ответил:

– Как ваш главный юрисконсульт советую немедленно избавиться от сыра…

Присев за стол, мать взглянула на Петушка покрасневшими глазами.

– Дело вовсе не в оценках. – Она закусила нижнюю губу. – Мы любим тебя несмотря ни на что.

– Какая-то сальмонелла испортит вам репутацию, – продолжал отец. – Вам припишут бездействие, и плакала тогда компенсация.

Положив трубку, он вернулся в столовую. Понадобились все навыки отупения, чтобы не понять озабоченность отца, но тут родитель сказал: никакого телевизора, пока ситуация с оценками не исправится. А еще – никаких телефонных привилегий. И в довершение – никаких развлечений. Отныне Петушок, Трубкозуб и Кролик спали в пустых комнатах, без ярких постеров и даже без радио, дабы ничто не отвлекало их от занятий.

Как-то в пятницу после уроков мисс Скотт попросила Петушка рассказать, в чем же дело. Почему он скатился на самое дно успеваемости? В ее голосе звучала такая грусть, что Петушок расплакался. Плакал он так же сильно, как в тот день, когда его избил Бородавочник. Видеть страдальческое выражение на лице мисс Скотт оказалось так же больно, как получать тумаки. Петушок плакал, пока из носа не потекла кровь, а вокруг глаз не залегли круги как у Енота. Но даже когда мисс Скотт сама расплакалась и обняла его, он только и выдавил:

– Не могу сказать. Я дал слово.

В понедельник судья по семейным делам выпустил постановление: Петушка отправить в приют вплоть до особого решения комитета по соцзащите. В среду в интернат переселились и Трубкозуб с Кроликом.

Петушок сказал себе:

– Эти испытания временные, скоро закончатся. – Полагаясь на товарищей, он сказал им: – Временные трудности стоят нашего славного будущего.

Им помогала прекрасная мисс Скотт. Через пару лет они станут королями в школе, самыми крупными и умными ребятами: будут заправлять в ее коридорах и на игровой площадке. Они страдают, чтобы потом никто не смел задирать их меньших товарищей-одноклассников.

Когда-нибудь Петушок станет юристом, Кролик – нейрохирургом, а Трубкозуб – ракетчиком. Они купят родителям по особняку типа загородного клуба и по частному самолету. Расскажут о тайном сговоре, о второгодском клубе, и все дружно посмеются. Родители полюбят их еще больше, восхитятся смекалкой и упорством, несвойственным пятиклашкам.

Помогал и клей. Стоило хорошенько нанюхаться, и разум фырчал и шипел, как горящий кусок пластмассы. Петушок дышал усердно, пока под кожей не начинали бегать жуки. Он даже мысли окружающих слышал! В субботу Петушок нашел себе развлечение: проследил за Трубкозубом, отстав на пару кварталов, укрываясь за живой изгородью, в тени и за мусорными баками… И так до самой публичной библиотеки. Друг шмыгнул в дверь, и кровь у Петушка закипела от гнева. Он сказал себе: Трубкозуб задумал предательство. Выполняет задания ради дополнительных баллов, чтобы в конце года перейти в шестой класс. Бросит нас с Кроликом на посмеяние всем!

Петушок решил рассказать об измене Кролику, однако нигде не смог его найти: смотрел и в интернате, и в переулке за мусоркой при школе… Тут в изъеденный клеем мозг закралось страшное подозрение, но Петушок отмел его. Когда же уверенность пересилила страх, он отправился в Музей естественной истории. Там, в павильоне, посвященном Древнему Египту, он и нашел Кролика. Тот делал заметки в блокноте!

Петушка бросили. Ему одному оставаться на второй год. Товарищи, с которыми он пережил столько обид, оказались предателями. Какая подлость! Их эгоизм обречет следующие поколения пятиклассников на тот же цикл унижения и страданий. Быстро же они все позабыли!.. Ничего, Петушок им напомнит.

В понедельник он наклонился к друзьям через проход между партами и сказал:

– Ну что, друзья мои, нюхнем клейку в обед?

Те согласились как ни в чем не бывало. И вот, когда вся троица собралась в переулке, Петух налил клею в пакетик и щедро предложил Кролику и Трубкозубу надышаться первыми. Когда друзья наконец упоролись и стояли, выпучив глаза и роняя слюну, он открыто напал на них:

– Я вас разоблачил! – Петушок прыгнул на беспомощных Кролика с Трубкозубом. Одного принялся молотить кулаками, другого – коленями. – Библиотека, значит?! Музей?! А ну-ка, объяснитесь!

Ядовитые пары лишили друзей воли, и Петушок мутузил их, не встречая сопротивления.

После обеда мисс Скотт чуть не расплакалась при виде сломанного носа Трубкозуба и порванных ушей Кролика. Друзья уселись за парты и попросили ее не волноваться.

– Я упал с лестницы, – отмазался Трубкозуб. – Цена за невнимание к другим.

– Я просто неуклюжий, – сказал Кролик. – Уши – малая плата за блестящее будущее.

Для верности Петушок попросил мисс Скотт: пусть их троих определят в один интернат. Мисс Скотт похлопотала, и вот Петушок, Трубкозуб и Кролик уже делили одну спальню, одну ванну и один бумажный пакетик. Больше никто не испытывал искушения отправиться в музей или библиотеку. Повесив на стену календарь, друзья стали зачеркивать оставшиеся до конца учебного года дни. Они забыли разницу между штатами Айдахо, Айова и Огайо. Забыли разницу между «отвратительный» и «отталкивающий». Титанических трудов стоило не реализовать свой огромный потенциал, но они храбро приняли вызов. Старались. В летней школе пришлось прилагать куда больше усилий, чтобы вообще не пытаться ничего сделать.

В последний день летней школы мисс Скотт открыла ящики стола и достала из них фотографии, подарки на память, сувениры, сложила их в картонную коробку. Посмотрела на трех друзей, кроме которых больше никого в классе не было, и сказала:

– Буду скучать.

– Мы не справились с тем, чтобы не справиться, – пробормотал Петушок. Несмотря на худшие показатели, их все равно перевели в шестой класс. Они поплатились престижем, семьями, временем, а в итоге их отправят в следующий класс, где они останутся на самой нижней ступени. Какая подлость! В тот момент гнев пересилил любовь к учительнице. Если бы она их любила, то ни за что бы не перевела в шестой класс. Петушок сразу понял: мисс Скотт просто решила сбагрить их другому учителю, избавиться от проблемы. Кровь прилила к лицу, Петушок весь обратился в стиснутый кулак злобы.

– Ах ты сука! – проорал он.

Трубкозуб, Кролик, мисс Скотт – все уставились на него.

– Разве можно переводить нас в шестой класс?! – возмутился Петушок. – И это называется образованием?

Из огромной любви к мисс Скотт он выбежал к ней и сбил на пол коробку. Разметал по полу фотографии и сувениры, принялся топтать их, крича при этом:

– Сраная, вонючая фигня для слабаков и неженок!

Растоптав и испортив все, Петух отдышался. Вспотевший, он ждал, что скажет учительница.

Мисс Скотт не заплакала. Не заплакал никто.

– Ты в шестой класс не идешь, – сказала мисс Скотт, даже не делая попыток собрать разбросанные по полу сувениры. Сняла со спинки стула плащ и надела его. Застегнулась. Достала из ящика картотечного шкафа сумочку. – Я приложила все усилия, но трое моих учеников провалились, – сказала она, вынимая из сумочки связку ключей. – Я потеряла работу.

Оставив учиненный Петушком бардак на полу, она вышла в коридор, навсегда покинула их жизни.

Вместо того чтобы открыть для себя прелести шестого класса, Петушок, Кролик и Трубкозуб открыли для себя марихуану. Они здорово наловчились в тупизне, и второй год прошел куда легче. Они так и не запомнили имя нового учителя. Вернулись к родителям. Они упорно шли к цели.

Еще через год ребята открыли для себя болеутоляющие. Двенадцатилетними дылдами возвышались они среди одноклассников. Никто не считал их героями; никто не питал к ним даже капельки уважения, а когда на словарном диктанте Петушок написал «ровестник», Гну захихикал. На перемене Петушок, Кролик и Трубкозуб нашли на площадке Гну и по очереди избили его до крови и слез. Само собой, Гну никому не рассказал бы о драке, а если бы и рассказал… что с того? Трое друзей уже не боялись отстранения, и дабы укрепиться в достигнутой тупости, нашли укромный уголок и выкурили косяк. Попыхивая травкой, они смеялись и делились мечтами: кто что купит, когда станет богатым. Петушок растянулся на травке, и что-то кольнуло его в спину. Небольшая пластмассовая фигурка с короной на голове, вроде знакомая… Петушок так и не вспомнил, для чего она. Показал фигурку друзьям, но те лишь покачали головами. Кролик облизнул ее, попробовал на зуб и сделал вывод: сделана фигурка из черной пластмассы. Трубкозуб предложил поджечь ее и даже достал кухонную спичку. Корона занялась тлеющим синеватым пламенем; запахло палеными фекалиями и волосами. От странной фигурки потянулась струйка едкого дыма, которую друзья тут же поспешили вдохнуть.

Апорт![40]

Хэнк переносит вес на заднюю ногу. Низко приседает, откидывается назад. Выдох, и загруженная нога выпрямляется – резко, будто выстреливает. Разворот в пояснице, и одно плечо выбрасывается вперед. Следом идет локоть. Локоть выкидывает кисть. Описав дугу, рука хлещет по воздуху, точно кнут. Работает каждый мускул; и в тот момент, когда Хэнк готов упасть лицом вниз, пальцы выпускают теннисный мяч. Ярко-желтый, он летит как пушечное ядро, исчезает в небе; взмывает по дуге к самому солнцу.

Хэнк подает как настоящий мужик. Лабрадор-ретривер Дженни кидается вперед черной молнией, мелькает меж надгробных камней, спешит назад и, виляя хвостом, бросает мячик мне под ноги.

Я же кидаю мяч только пальцами. Ну, может, еще и запястье включаю. Запястья у меня хилые. Никто не учил меня кидать мяч; он ударяется в первый ряд могильных камней, рикошетит от мавзолея, катится по траве и исчезает за эпитафией. Хэнк смотрит себе под ноги и, покачав головой, с кривой ухмылкой говорит:

– Отличный бросок.

Отхаркивает мокроту и сплевывает мне под босые ноги.

Собака Дженни – наполовину черный лабрадор, наполовину тупая шавка – смотрит на Дженни. Дженни смотрит на Хэнка, а Хэнк – на меня.

– Чего ждешь, пацан? – спрашивает он. – Пойди да принеси.

Хэнк кивает в сторону могильных камней. Он обращается ко мне так же, как Дженни – к своей шавке.

Дженни накручивает на пальцы прядку и смотрит на пустую парковку – там только машина Хэнка.

– Честное слово, мы подождем, – обещает Дженни. Солнце просвечивает ее юбку насквозь – под ней только трусики.

В переднем ряду даты на могильных камнях ограничиваются 1880-ми, значит, мячик приземлился где-то в районе 1930-х. Хэнк сумел добросить его аж до сраных пилигримов с борта сраной «Мэйфлауэр».

Делаю первый шаг и тут же чувствую под ногой что-то теплое, вязкое. Наступил в плевок Хэнка. Вытираю стопу о траву. Начинаю подниматься на холмик с могилами, где из земли торчат букетики искусственных роз, и слышу за спиной смех Дженни. Подергиваются на ветру миниатюрные звездно-полосатые флаги. Черный лабрадор забегает вперед, обнюхивает бурые пятачки жухлой травы и метит землю. За рядом могил 1870-х мячика нет, нет его и за рядом 1860-х. Кругом даты, имена мертвых. Кругом возлюбленные мужья, желанные жены, обожаемые отцы и матери. Имена протянулись насколько хватает глаз; армия покойников лежит у меня под ногами, и собака Дженни мочится прямо на них.

Еще шаг, и земля взрывается: из-под стриженой травы мне на рубашку и джинсы бьет фонтан. Прямо мина-ловушка с начинкой из ледяного холода… Это заработала форсунка оросителя; я мокрый с головы до пят. За спиной слышу смех: Хэнк и Дженни хохочут так сильно, что падают друг на друга. Одежда липнет к телу Дженни, видны очертания титек и кустика между ног. Дженни и Хэнк падают на траву, не размыкая объятий. Стоит их губам встретиться, как смех обрывается.

Мертвые поссали на нас. Я ощутил холодное прикосновение смерти.

Тупой лабрадор Дженни пытается схватить зубами струю воды, запоздало набрасывается на распылитель, но тот успевает нырнуть в землю. С футболки у меня капает. Струи стекают с мокрой мочалки волос. Джинсы жесткие и тяжелые, как бетон.

Мячик лежит в двух могилах от меня, у подножья надгробия – чистого, даже не покрытого пылью и мхом. На новенькой гранитной плите высечены слова: «Возлюбленный муж. Кэмерон Хэмиш» и еще даты жизни и смерти. Указав на мяч, приказываю собаке: «Апорт!» Лабрадор кидается к мячику, обнюхивает его, рычит и возвращается с пустыми зубами. Подхожу к могиле сам и, подобрав мяч, говорю:

– Прости за беспокойство, Кэмерон. Можешь дальше кормить червей.

Тупая собака.

Оборачиваюсь и уже хочу бросить мяч Дженни, но на склоне пусто. Ни Дженни, ни Хэнка, ни машины. Осталась лишь черная лужа масла да цепочка влажных следов.

Размахнувшись, со всей силы бросаю мяч туда, где сплюнул Хэнк. Говорю собаке:

– Апорт!

Она лишь молча смотрит на меня. Спускаюсь с холма, попутно оттирая испачканную в слизи ногу, и вдруг снова наступаю на теплое. В лужу собачьей ссанины. Земля под ногами грубая, мертвая. Поднимаю взгляд, а мячик – рядом, будто закатился на холмик. На кладбище никого, ничего, кроме тысяч надгробий с именами покойных.

Снова бросаю мяч вниз и говорю собаке:

– Апорт!

Собака молча смотрит на меня, а мячик катится назад, вверх по холму. Возвращается, сам.

Царапины и шишку на одной ноге жжет, в пальцах другой застыла вспененная серая слизь. Обувка осталась у Хэнка на заднем сиденье. Уехала. Дженни сбежала, и я остался нянчиться с ее тупой шавкой.

Спускаясь, по очереди оттираю ноги о газон. Оставляю за собой след из дорожек в траве до самой парковки.

Собака теперь и близко не смеет подойти к мячику. На парковке я останавливаюсь рядом с лужицей масла из картера. Поднимаю мяч и снова кидаю прочь от себя, со всей силой. Мячик катится обратно, описывая круги на горячей бетонке. Не свожу с него глаз, поворачиваясь, пока голова не начинает кружиться. Наконец он останавливается, и я бросаю его. Мячик дает кругаля, нарушая закон физики, – идет против наклона, вопреки тяготению. Попадает прямиком в лужу масла. Черный, катается от меня на расстоянии шага. Елозит туда-сюда по асфальту: то подпрыгнет, то вернется по своему же следу; оставляет черные завитки на серой бетонке. Черный, круглый, как точка в конце предложения, как точка под чертой восклицательного знака, он наконец замирает.

Тупой лабрадор встряхивается. В меня летят брызги: грязь, пот и вода. Ну вот, я еще и пропах мокрой псиной.

Лоснящийся след мячика складывается в буквы, в слова курсивом:

Прошу, помоги!

Мячик снова окунается в масло и дописывает витиеватым почерком:

Спаси ее.

Приседаю, чтобы поднять мяч, а он возьми да и отскочи в сторону. Снова тянусь за ним, он опять отскакивает – бежит к краю парковки. Иду за ним; замирает на дороге, будто приклеенный. Уводит меня прочь от кладбища. Ступни жжет, и я перепрыгиваю с ноги на ногу. Мяч ведет дальше, вниз по дороге, оставляя черный след в никуда. Лабрадор бежит за мной. Мимо проезжает патрульная машина, не останавливается. Мячик допрыгивает до знака «стоп», там, где кладбищенская дорога упирается в дорогу окружную, останавливается и ждет меня. С каждым прыжком оставляет на земле все меньше масла. Я уже почти ничего не чувствую, так меня захватил вид невозможного. За нами следует машина, едет медленно, ползет с моей скоростью. Гудит клаксон, и я оборачиваюсь. За рулем сидит Хэнк, рядом с ним – Дженни. Она открывает окно и высовывается наружу. Ее длинные волосы метут по дверце.

Дженни кричит:

– С ума сошел? Упоролся?

Она достает с заднего сиденья мою обувку и просовывает мне.

– Бога ради, на ноги свои глянь…

С каждым шагом я оставляю за собой кровавый след, и с каждым разом крови чуть больше. Цепочка бурых следов тянется от самой парковки. Оказывается, я стою в красной лужице; я не замечал острого гравия и осколков стекла.

Мячик ждет впереди, совсем близко.

Хэнк открывает заднюю дверь.

– Полезай в машину, – говорит он. – Живо, бля, в машину!

Дженни бросает мне теннисные туфли, и те падают на гравийную обочину, где-то на полпути между нами. Язычки наружу, шнурки спутались.

Ноги у меня почернели, как копыта, как церковные тапки, покрылись коркой запекшейся крови и грязи, а я тупо указываю на грязный теннисный мячик… вокруг меня жужжат черные мухи… Мячик не движется, не скачет, никуда не ведет, застыл у края бетонки, где растет ширица.

Хэнк ударяет по рулю, оглушив меня ревом клаксона. Второй гудок звучит столь же громко и эхом уходит к горизонту. Звук разлетается над полями сахарной свеклы, надо мной, над машиной. Под капотом ревет мотор, стучат кулачки и толкатели. Дженни снова высовывается из окна, просит:

– Не зли его.

Она говорит:

– Сядь в машину.

Мимо проносится черная молния – лабрадор шмыгнул в открытую дверцу. Хэнк захлопнул ее и сильно вывернул руль. Дает по газам, и старенькая машина, гремя щебенкой в колесных нишах, делает разворот по широкой дуге. Рука Дженни так и торчит из окна. Машина оставляет за собой дымящиеся следы паленой резины.

Провожая ее взглядом, нагибаюсь подобрать туфли, и тут – шмяк! – что-то бьет меня прямо в затылок. Потирая черепушку, оборачиваюсь и вижу: мячик ожил и скачет дальше, в сторону, противоположную той, в которой скрылась машина.

Присев обуться и зашнуроваться, кричу ему:

– Погоди!

Мячик спешит себе дальше.

Бегу за ним и ору:

– Стой!

Мячик скачет и скачет, несется вперед гигантскими прыжками. У знака «стоп» на Фишер-роуд подскакивает и, не успев коснуться земли, будто выстреливает вправо. Вот так взял и свернул вправо, прямо в воздухе, и поскакал вниз по Фишер-роуд. Мимо свалки машин, где поворот на Миллер-роуд; там он берет влево на Тернер-роуд и скачет вдоль берега Скиннер-Крик, против течения. Держась на открытой местности, пропитанный маслом, обвалянный в пыли, мячик едва не летит, поднимая облачка пыли всякий раз, как ударяется оземь.

Наконец две старые колеи от колес сворачивают с дороги в заросли бурьяна, и мячик идет за ними. Катится вдоль одной из канавок в земле, обтекая особенно крупные лужи и рытвины. Шнурки болтаются и хлещут мне по лодыжкам. Задыхаюсь, бреду за ним следом, теряю из виду в высокой траве. Наконец вижу снова – он подлетает, прыгает на одном месте. Бегу к нему, и за мной – мухи. Дождавшись меня, мячик катится вдоль колеи в тополиную рощу.

Стипендию мне давать никто не торопится. Особенно после того, как мистер Локард влепил мне три больших жирных двойбаса по алгебре, геометрии и физике. Однако я почти на сто процентов уверен, что мячик сам по себе не может катиться вверх по склону холма. Ни один теннисный мяч не может упасть на землю и замереть, а потом вдруг взять и подпрыгнуть. Я, конечно, не успел выучить про инерцию и кинетическую энергию, однако мяч не может вылетать из ниоткуда и бить меня в лоб – всякий раз, стоит мне зазеваться.

У границы рощи останавливаюсь, жду, пока глаза привыкнут к темноте. Остановился-то ненадолго, но тут – шмяк! – снова удар по лбу. Кожа на лице жирная и воняет моторным маслом. Машинально вскидываю руки, словно спешу отбиться от шершня, быстрого и неуловимого. Впустую рассекаю воздух, а мячик тем временем скачет дальше.

Мяч скачет и скачет в сторону берега и наконец останавливается меж разлапистых корней тополя. Стоит подбежать, и он подпрыгивает мне до колена, потом выше – до пояса. Затем еще выше – до плеча, головы… и всякий раз приземляется в одной точке, выдалбливая лунку. Вот он уже подлетает до самых листьев в кроне дерева, где его не поймать, а в грунте под корнями образуется ямка.

Пение птиц – соро́к – умолкает. Даже комары и слепни и те не жужжат. Слышно только, как стучат мячик о землю да сердце у меня в груди. Оба стука постепенно учащаются.

Раздается металлический звон. Не резкий, а скорее глухой, как будто бейсбольный мяч врезался в водосточную трубу на доме старика мистера Ллойда; или как если бы камень упал на крышу машины, припаркованной где-нибудь в укромном местечке. Мяч ударяет в землю – сильно, точно его притянуло магнитом, – и откатывается в сторону. В ямке блестит что-то желтое. Кусок латуни, наверное. Крышка для банки с маринадами на зиму.

Тут уж подсказок от мячиков мне не надо. Принимаюсь откапывать банку, руками выгребая влажную землю. Мячик ждет в стороне, пока я вытащу из грязи стеклянный сосуд размером с репу-чемпион. Она такая чумазая, что не видно содержимого.

Плюю на нее, плюю и футболкой – все еще влажной от воды и пота – пытаюсь оттереть грязь. Крышка прикипела, заржавлена и сидит намертво. Постепенно внутри проглядывает нечто золотое. Это монеты – с орлами и профилями давно почивших президентов. Такие монетки лежат на другом конце радуги… если веришь в подобную хрень. У меня на руках банка емкостью в кварту, полная золотых монет. Их так много, что они даже не бряцают, не перекатываются. Сияя, как кольцо с бриллиантом, я поведу Дженни скупать все магазины. Прямо сейчас, у меня в руках… шмяк!

Яркое золото сменяется искрами и вонью моторного масла.

Чувствую запах железа. То есть крови. Мне расквасило нос.

Теннисный мячик бьет меня в морду, злой, точно шершень. Заслоняюсь от него банкой, а руки гудят от натуги – золото, оно ведь тяжелое! Кровь хлещет из носа. Ногой цепляюсь за корень и падаю в воду. В скаутах учат: если напали осы, прячься в воде. Вот я и ныряю.

Из-под воды вижу, как мячик плывет по поверхности, между мною и небом. Увесистая банка надежно держит меня на каменистом дне. Я успел хорошенько вдохнуть и наполнить легкие и вот иду вверх по течению, отрезанный от воздуха и от солнца. Иду к мелководью, и когда в груди начинает жечь, а мячика уже не видно поблизости, выныриваю. Делаю резкий глубокий вдох и снова ныряю. Мяч отнесло где-то на полмили, но вот он, подпрыгивая на волнах, несется обратно, идет по моему кровавому следу.

Когда в легких снова начинает жечь, я по пояс встаю из воды и бреду к берегу. Стараюсь как можно меньше шуметь. Шмыгаю носом, втягивая кровь. Оглядываюсь через плечо и что же я вижу: мячик медленно идет против течения, словно кряква, что загребает перепончатыми лапками.

Невозможно! Что бы сказал сэр Исаак Ньютон?

Отягощенный золотом, кое-как выбираюсь на берег. Хлюпая водой в туфлях, припускаю бегом к лесу.

Оскальзываюсь в грязи. Из-за золота меня мотает из стороны в сторону. В груди болит, давит. Если упаду, банка лопнет, и осколки вонзятся мне в глаза и в сердце. Умру на месте, мордой в грязи, крови и золоте вперемешку с битым стеклом. Позади теннисный мячик несется сквозь рощу, ломая на лету ветки и срывая листья. Свистит, что твои пули в кино про войну во Вьетнаме.

Мячу до меня остается один скачок, наверное, и тут я припадаю к земле. Прячу банку в мягкое месиво корней поваленного тополя. В земляную пещерку. Золото, мое золото – скрою! Мяч, похоже, не видел этого, потому что продолжает нестись за мной. Я ломлюсь через заросли ежевики; из-под ног бьют фонтанчики мутной воды, и вот наконец я на Тернер-роуд. Взрываю подошвами гравий, и с каждым длинным шагом от меня летят брызги: вода из кладбищенского оросителя, собачья ссанина, вода Скиннер-Крик, мой собственный пот. Штанины, жесткие от налипшей грязи, трут ноги. Сам задыхаюсь, готов вывернуться наизнанку, оставить тут похожие на шары бабл-гама кишки.

Что-то бьет в спину – как раз когда я завис в воздухе, когда обе ноги оторваны от земли. Меня кидает вперед, и стоит восстановить равновесие – снова удар! Третий раз – между лопаток, точнехонько, очень сильно, аж выгибаюсь. Потом по затылку. Еще раз, по прямой, тютелька в тютельку в голову. Будто чемпион подает. Пахнет маслом. Из глаз сыплют искры, кометы. Меня пригибает к земле.

С трудом втягиваю воздух, глаза заливает пот, ноги заплетаются, и тут опять – удар по затылку. Получив ускорение, лечу вперед, падаю. Вспахав локтями гравий, лицом и коленями зарываюсь в пыль. На зубах скрипит. Меня бьют по ребрам, по почкам, заставляя вертеться ужом. Бьют сильно, чуть не ломая мне руки. Копром обрушиваются на живот, а стоит свернуться калачиком, чтобы прикрыть яйки, – дают по ушам.

Я, может, еще и показал бы мячу, где заныкал золото, но он забил меня чуть не до потери сознания. Угондошил. И тут раздается гудок, и я прихожу в себя. Второй гудок меня спасает; он такой громкий, что эхо разносится до самого горизонта, над тополями в пойме и сорными травами. Скрипят тормоза и покрышки.

– Не зли его, – просит Дженни. – Садись в машину.

Глаза еле открываются, веки слиплись от грязи и крови. Рядом лежит мячик, а машина Хэнка тарахтит на холостых оборотах. Под крышкой капота стучат кулачки и толкатели.

Глядя на Дженни, сплевываю кровь. Изо рта тянутся розовые слюни. Несколько зубов сломалось. Один глаз и вовсе не открывается, так заплыл.

– Дженни? – говорю я. – Ты выйдешь за меня?

Скотский мячик лежит рядом и ждет. Собака шумно дышит на заднем сиденье. Банка с золотом лежит в тайнике, о котором никому не известно.

Ободранные уши пылают. Губы разбухли и кровоточат. Я говорю:

– Если я выиграю партию в теннис у Хэнка Ричардсона, ты за меня выйдешь?

Плюясь кровью, говорю Хэнку:

– Если проиграю, то куплю тебе машину. Клянусь.

Я говорю:

– Нулёвую, с электрическими стеклоподъемниками, усилителем руля, стерео…

Теннисный мяч ждет и слушает, утопленный в гравий. Хэнк за рулем качает головой.

– Годится, – говорит он. – Черт, да, я отпущу Дженни.

Выглядывая из окна, Дженни говорит:

– Ты себе смертный приговор подписал.

Она говорит:

– Теперь садись давай к нам.

Поднявшись, подбираю с земли теннисный мяч – просто резиновый шарик, наполненный воздухом. Безжизненный, влажный от воды из реки и шершавый от каменной пыли. Мы едем на теннисный корт позади школы, на котором давно не играют; там даже разметка почти стерлась. Со старых заборов облетают бурые хлопья ржавчины. Сквозь трещины в бетоне проросли сорняки, сетка посередине провисла.

Дженни подбрасывает четвертак. Хэнку выпадает подавать первым.

Его ракетка так быстро бьет по мячу, да еще в угол, куда мне никак не успеть – и первое очко за ним. Второе тоже. И третье. Хэнк берет первый сет.

Когда настает моя очередь подавать, подношу мяч к губам и шепчу ему, предлагаю сделку: если поможет победить Хэнка – завоевать Дженни, – я помогу ему с золотом. Если проиграю, то пусть мяч изобьет меня до смерти, я не скажу, где тайник.

– Подавай уже, – кричит Хэнк.

Он кричит:

– Хватит с мячиком целоваться…

С первой подачи заряжаю ему прямо в яйца. Со второй – в левый глаз. Третью подачу Хэнк сумел-таки отбить – быстро и низко, однако мяч замедляется и чуть не ложится мне на ракетку. Сколько ни подаю, мячик летит с невероятной скоростью и по одному выбивает Хэнку зубы. Если Хэнк принимает, то мяч замедляется, чтобы я наверняка мог отбить.

Неудивительно, однако я выиграл.

Уж на что меня мяч отделал, Хэнк выглядит хуже: оба глаза не открываются, костяшки кулаков опухли и ободрались. Он прихрамывает – еще бы, столько раз получить прямо в яйца. Дженни помогает ему устроиться лежа на заднем сиденье. Садится за руль и собирается ехать не то домой, не то в больницу.

Говорю ей:

– Я победил, конечно, но ты не обязана гулять со мной…

– Вот и ладно, – отвечает Дженни.

Спрашиваю: а если б я был богат? Реально богат, супер пупер?

– Ты серьезно? – переспрашивает Дженни.

Теннисный мяч, такой одинокий на фоне растрескавшейся бетонки, красный от крови Хэнка, начинает кататься, выписывая:

Забудь ее.

Жду немного, жду, потом мотаю головой: нет, не серьезно.

Наконец они уезжают, и я беру мячик в руку. Отношу его в лес и вынимаю из тайника под корнями полную золота банку. Роняю мячик на землю, и он катится, указывая путь. Катится в гору, пренебрегая всеми законами, какие пытался вдолбить мне в башку мистер Локард. Катится весь день, и я иду следом. Он катится сквозь сорняки, затем по песку. Смеркается, а я все тащусь за ним, обремененный пиратским сокровищем. Вниз по Тернер-роуд, вниз по Миллерс-роуд, на север вдоль старого шоссе, затем на запад по безымянным проселкам.

Солнце опускается за кочку на горизонте. Кочка на глазах вырастает в халупу. Это хижина, домик, что стоит в ворохе облупившейся краски; постарались погода и время, выложив кольцо из цветных хлопьев вкруг кирпичного основания. Будто омертвелая кожа слезла с загорелого тела. Деревянные стены согнуло и покорежило. Рубероид на крыше пошел волнами. К двери прибита записка; на желтой бумажке надпись:

Уведомление о выселении.

В лучах закатного солнца желтая бумага кажется еще желтее. В его лучах даже золото в банке сделалось золоченей.

Теннисный мяч подкатывается по тропинке к крылечку и с глухим стуком бьет в дверь. Отскочив, стучит еще раз. Изнутри доносится скрип половиц. Голос из-за отмеченной уведомлением двери велит:

– Убирайтесь.

Там внутри точно ведьма. Голос у нее надтреснутый и ломкий, сухой, как и стены халупы. Слабый и тусклый, как хлопья облупившейся краски.

Стучу и говорю:

– Я вам принес кой-чего…

Под тяжестью банки с золотом мышцы у меня натянулись тонкими проводами, кости чуть не ломаются.

Теннисный мячик выбивает дробь.

Ведьма снова просит:

– Уйдите, пожалуйста.

Мячик ударяет во что-то металлическое. Слышится лязг. Снизу в двери имеется щель с золотистой окантовкой и пометкой «Для писем».

Присев на корточки, а потом и вовсе упав на колени, откупориваю банку. Подношу горлышко к щели и трясу, высыпая монетки в отверстие для писем, в прихожую. Банка пустеет. Наконец я встаю и спускаюсь с крыльца. Замок у меня за спиной щелкает; скрипят петли, и дверь самую малость приоткрывается. В щель между нею и косяком ничего не видно.

Из тьмы доносится голос:

– Коллекция моего мужа…

Теннисный мяч, липкий от крови Хэнка, покрытый коркой грязи, катится за мной по пятам, следует, как черный лабрадор – за Дженни. Как я сам когда-то увивался за ней.

– Как вы нашли ее? – спрашивает ведьма.

Она говорит:

– Вы знали моего Кэмерона? Кэмерона Хэмиша?

Она окликает меня:

– Кто вы?

А мне всего лишь хочется поскорее в кровать. Мячик теперь, по ходу, в долгу передо мной. Так пусть мистер Хэмиш сделает меня теннисным жуликом номер один в мире.

Экспедиция[41]

Чтобы познать добродетель, надо столкнуться со злом.

Маркиз де Сад

Даже те, кто в Гамбурге первый раз, отметят любопытную особенность Германштрассе: одна часть этой улицы с обоих концов перекрыта. Да не просто одинарным заграждением, а двурядными деревянными заборами высотой в четыре метра. Причем внутренний ряд заграждения отстоит от внешнего метров на шесть. Движение транспорта здесь ограничено. В пружинные двери, которые, сто́ит их отпустить, тут же захлопываются, вход разрешен только мужчинам. Более того, двери внутренние отстоят от дверей внешних так, что с улицы не заглянешь в закрытую часть, а из нее не увидишь открытую. Мужчины здесь упомянуты не случайно: женщин отговаривают, не давая пройти; лишь мужчин побуждают нарушить барьер.

В результате у стен собирается толпа разъяренных, закипающих гневом дам. Потупив очи долу, ссутулившись, стоят они порознь друг от друга, прекрасно сознавая, что к ним относятся с жалостью. По-немецки их называют «Schandwartfreierweiber», что в примерном переводе означает «женщины, с позором ожидающие своих мужчин».

Между стенами же располагается квартал порока, где ждут мужчин проститутки. Многие из них удивительно красивы и прохожих окликают словами: «Hast ein frage?» или: «Haben sie ein fragen?»[42]. Двери же и стены призваны оградить район от глаз невинных и предосудительных, точнее благочестивых, дам. Принято считать, что присутствие женщин, не торгующих телом, пристыдит занятых этим промыслом, тогда как всякий достоин равного уважения, не правда ли? А женщины, у которых ничего иного-то и не осталось в жизни, наверное, даже больше остальных.

Правила тут действуют неформальные. Ни один закон не воспрещает благочестивым дамам войти в запретные двери; однако же обычай предписывает местным детям – сыновьям проституток – наполнять презервативы мочой. Предписывает именно мальчикам – исключительно в силу физиологических особенностей. Получившиеся пузыри – теплые, пахучие, непрочные, будь они хоть из бараньей кишки или резины – дети выкладывают рядками в местах, где солнце припекает особенно жарко. Содержимое бродит, достигая выдающейся кондиции мерзости, и мальчики используют этакие бомбы-вонючки, дабы отгонять не в меру любопытных, вуайеристов или – конечно же – нетерпеливых дам, пускающихся на поиски супруга или кавалера, случись тому задержаться в квартале порока. Впрочем, куда любопытней тот факт, что честь падших матерей берутся отстаивать именно мальчики-бастарды.

Знание об этих бомбочках, таких хрупких и зловонных, а также о детях, рвущихся метать эти бомбочки на головы «Schandwartfreierweiber», удерживает дам снаружи, пока мужчины – иностранные туристы, жители пригорода и окрестных сел – настаивают, мол: «Я одним глазком гляну» или: «Зайду ненадолго, дорогая, что тут такого?» – а после пропадают на час или два.

В каждом городе есть подобный барьер – материальный или же нет, – призванный сохранить честь падших и чувства благочестивых. В Амстердаме это Де-Валлен, в Мадриде – Калле-Монтера возле Гран-Виа. Именно в такой квартал у себя в городе Феликс М*** наведывался куда чаще, чем отваживался признаться даже себе самому. Особенно себе самому. Особенно после того, как больше двух десятков лет назад в одном из таких прибежищ порока пропал отец Феликса М***. И совсем уж особенно потому, что теперь у самого Феликса М*** имелся сын десяти годов от роду.

С рождением сына Феликс М*** рассчитывал остепениться, забыть дурную привычку: оставить бесконечные походы окольными путями в глубины непотребства, невидимые и безвестные для большинства. О них не говорят, и их не существует. Ни в одной газете вы не встретите упоминаний о них, нигде не увидите записей. Их попросту нет. Возможно, в том и заключается их величайшая привлекательность: попадая туда, человек исчезает.

Отговорки Феликса М***, будто бы его срочно вызвали ночью на работу – когда он оставлял супружеское ложе, – едва ли можно назвать обманом. Супруга едва ли замечала, как он в темноте одевается и целует ее на прощание. Жена Феликса М*** – особа, в своих кругах уважаемая – была умна и обворожительна. В отличие от большинства женщин, красоту она скорее являла раздетая, нежели одетая, ибо тело ее сохранило пропорции юности, а солнце не усыпало ее кожу веснушками; долгое время – несколько лет по меньшей мере – этого было достаточно.

Сегодня – как и всегда, когда Феликс М*** отлучался из дома, – ему предстоял недолгий путь из мира обыденного в мир несуществующий. Так, легкая прогулка. Казалось, ночной город летит навстречу – как летит поезд на скорости пятьдесят миль в час. Феликс М*** будто летел вперед со сверхчеловеческой быстротой. Несся беззаботно вперед.

Довольно скоро он, попав в злачное место, уже проталкивался сквозь толпу горожан, которых не существовало при ярком свете дня в среде современного общества. Превратности судьбы и история приговорили к подобному существованию эти покалеченные умы и изувеченные тела, а Феликс М*** – подобно Крафт-Эбингу[43] до него – выискивал их, наблюдал, систематизируя обстоятельства, погрузившие столь плотно и безвозвратно этих людей на дно. Составлял этакий компендиум человеческих неудач. Рисовал изнанку мерзкого сообщества, что лишило Феликса М*** родного батюшки. Он вооружился тетрадью и ручкой, орудиями непримечательными, для записи самых пикантных моментов подслушанных историй. В иных случаях за плевую сумму удавалось разжиться внушительными порциями адски черного пива, которое развязывало языки даже самым неразговорчивым из наблюдателей.

Как инженеры исследуют ковкость металлов, так Феликс М*** пытался определить переломную точку в себе и в других. Опрашивал людей, надеясь собрать достаточно историй, в конце которых персонажи оказываются на мусорной куче.

В той же манере, что и Дарвин, и Одюбон[44], он на время переселялся в глушь, в эту непригодную для жилья среду обитания, сырые таверны, приспособленные для хмельных возлияний и курения опиума, общался с теми, кто культивировал саморазрушение. В тусклом свете стены заведений поблескивали мерцающей мозаикой гнустрых тараканов. По полу сновали невидимые глазу мохнатые паразиты диморфного сорта, наглушаясь временами на туфли Феликса М***.

Присев за столик, он раскрывал тетрадь на пустой странице, готовый пожать урожай чужих невзгод. Не находя идеального слова, Феликс М*** сам его сочинял. Слова он придумывал, будто создавая инструменты для совершенно новых задач. Звуки в местном окружении не походили на те, что можно услышать в привычном мире, и потому требовалось нечто за пределами стандартного языка, связующего всякого человека с прошлым и опускающего каждое новое приключение до уровня обычной вариации известного опыта.

Бледное и обескураживающее окружение вдохновляло Феликса как никакое прочее. Со всех сторон на него накатывали волны историй, какие не отважится опубликовать ни один журнал. Истории, насыщенные безумным насилием и преступлениями, за которые никто не понес должного наказания. Попадались истории о доме и очаге, вызывающие слезы очищения пуще любой трагедии Диккенса и Шекспира. Здесь хаос не приводил к просветлению. Уроки не шли впрок этим пойлоночным прожигателям жизни. Более того, внутренне Феликс М*** ощущал покой, слушая такие рассказы. Он жил не идеальной жизнью клерка и мужа, однако рядом с этими людьми он был король.

Он не просто вел хроники. Феликс рассчитывал, что книга привлечет внимание многих читателей, поскольку преподаст не только ценные уроки на тему терпимости и самоопределения, но послужит еще и отдушиной. Показательной порнографией чужого падения. Подобный томик в переплете из марокканской кожи, с золотистым обрезом страниц не стыдно будет изучить и в кресле с бархатной обивкой подле уютного камина у себя в кабинете за стаканчиком портвейна. Перечисленные в ней несчастья заставят прелести мещанской жизни сиять куда ярче. Чужие ошибки на ее страницах придадут больше весу скучным жизням робких банковских клерков и лавочников.

Это будет подробный и обстоятельный, страстный отчет о бедноте. Взывающие к морали истории аморальности, тем более что они формулировались в духе социальных реформ. Под соусом нравоучений можно будет опубликовать самые щекотливые отчеты об образе жизни и деятельности блудодеев: их цены и предпочтения. Поданная в качестве прогрессивного трактата, летопись выставит напоказ даже больше уродцев и отклонений, чем все цирки мира: скудоумные, увечные, вопиющий и зверский садизм, попрание человеческого достоинства – все это Феликс М*** смело выставит на читательский суд.

Истинный же мотив лежал еще глубже. Это была тайна, о которой едва ли догадывался и он сам.

Однажды герр Ницше провозгласил: Бог умер. Однако если экспедиция увенчается успехом, Феликс докажет обратное. Исследования, записи (ну разве он меньше исследователь, чем мистер Дарвин?) докажут его теорему.

Феликс не просто вел учет чужим горестям, он хотел найти доказательство. Железное подтверждение существования божественного. В той же манере, в какой математики – умнейшие люди, что, вооружившись единственно кусочком мела, умеют перегнать в сухие цифры все время и пространство, – решают загадки сущего при помощи уравнений, Феликс надеялся выпарить в одно предложение загадки вечного мрака.

Если посредством чисел можно объяснить мир физический, то слова помогут раскрыть мир невидимый. Феликс на это положил жизнь, и если история запомнит его как идиота – что ж, он лишь один среди миллиардов других. Одного человека история может и пощадить. Большинство обречено влачить существование среди мертвых.

Его экспедицию можно было бы счесть неразумной, однако сколько других путешествий полагали таковыми? Среди странников прошлого – мистер Дарвин, Васко да Гама и Фердинанд Магеллан. Быть мужем и отцом, а днем трудиться в банке клерком – ничто из этого не остановит Феликса в его собственном предприятии.

Путем эмпирическим он – как столь недавно Генри Стенли отыскал пропавшего доктора Ливингстона – отправится спасать Бога. В простейшем же, вульгарном виде своем экспедиция Феликса заведет в самые темные глубины человеческого сердца.

В этом смысле его тетрадь стала энциклопедией ошибок и просчетов. Поваренной книгой с рецептами того, как стать пропащим. Азбука несчастий, книга Феликса станет спасением для людей.

Там, где истинных ужасов не хватало, Феликс пускал в ход воображение, добавляя страшных деталей, превращая нечто шокирующее в поистине отвратительное. Не было такой глубины, в которую он бы ни погрузился. Если же в истории ужас отсутствовал, он отвращал от нее взор.

По правде, книгу свою он дописал, а сегодня решил прогуляться просто ради забавы, совершить круг почета. Всего через несколько недель создания, окружавшие его все эти ночи, его собутыльники и товарищи по трубке с наркотиком, уродцы: кто без рук, кто без ног, а кто и с излишними частями – плавником, перепонками между пальцев, – предстанут взору всякого грамотного человека, и тот сможет подивиться их виду, негромко назвать тайное имя: Черноглазый Валтрауд, Аллигатор Хольгер, Бертина Дыркоголовая.

Истории Феликс жаждал услышать такие, которые рассказывают исключительно шепотом, со слезами и после полуночи. Стремился увидеть нечто, сокрытое за пеленой видимого. Он угощал незнакомцев элем и вытягивал из них безумные россказни. В накладе не оставался, о нет. Ибо люди не могут познать сердец друг друга, будучи в здравом уме. Стандартные слова тут без пользы, поскольку бессильны. Нет пользы и от известных всем жестов. Лишь стоит интеллекту разрушиться, тогда и начнется истинное общение.

И да обретет он свое возмездие, ведь среди этих отбросов – Манфреда Ночной Вазы, Прокаженной Фриц Мари, Бруно Гермафродита-Альбиноса и прочих – обретался отец Феликса, еще, правда, не узнанный. Он оставил лоно семьи ради этого грубого мира, и в ответ Феликс М*** обрушит на все здесь разрушительную силу чистого света. Когда ему было столько же лет, как его собственному сыну сейчас, ему пришлось самостоятельно разбираться в жизни, он стал отражением бесконечных страданий и тревог матери, они же придали ему нынешнюю форму. Компендиум подарит ему положение в мире, а мир отца книга разрушит.

Таким вот размышлениям предавался Феликс М***, когда на другом конце грязной таверны раздался призыв. Всякое живое лицо, беззубый рот и пара гноящихся глаз обратились в ту сторону, и призыв прозвучал снова.

– Кто попотчует меня выпивкой? – Это был мужской голос, которому хватало силы прозвучать на весь зал.

Кто-то пренебрежительно рассмеялся в ответ.

– Прошу лишь выпивку, – произнес тот же голос, – а в благодарность я явлю истинное, самое наиотвратнейшее чудовище.

Призыв возбудил интерес в Феликсе. Эти трущобы, выгребная яма, клоака прожигательства, оказывается, могла еще предложить какой-то ужас, который он проглядел. Какое выйдет чудесное дополнение к книге! Еще не видя собеседника, Феликс крикнул в ответ:

– Что за чудовище?

Толпа притихла в ожидании – ведь даже калекам и слабоумным бывает любопытно взглянуть на истинное чудовище, а Феликс тем временем достал деньги и отсчитал нужную сумму, дабы купить угощение.

Неведомый собеседник, употребляя все тот же древний псевдобуляр, откликнулся:

– Чудовище сие – чадо, но мнится мне, не подобное ни единому из тех, кого ты лицезрел доселе.

Сказав это, человек выступил вперед из массы неуклюжих, капающих слюной, отмеченных грехом дегенератов из дегенератов.

Навстречу Феликсу вышел плут вида самого что ни на есть цветущего. Казалось, порок окружающий нисколько его не тронул: здоровое тело, возраст и сложение – примерно те же, что и у Феликса. Последний тут же заключил, что натолкнулся на хищника, бродящего промеж больных и слабых, вытягивающего из них последние капли средств. В его глазах горела не одна пламенная искра безумия. Выйти с таким детиной в ночь стало бы крупной ошибкой: экскурсия окончится тем, что Феликса ограбят, одурманят, а его труп продадут в прозекторскую местного медицинского колледжа, и утром его внутренности разложат на мраморном столе – для поучения зевающих первокурсников, будущих хирургов.

Тем не менее Феликс жестом пригласил детину за свой столик и сделал бармену знак обслужить их. Стоило незнакомцу подсесть, как Феликс отметил, что вид у него вполне приличный – слегка потрепанный, свойственный ушедшему в загул джентльмену. При виде сальных, по плечи волос вспоминались ветхозаветные пророки. Феликс внутренне приготовился к жестокому разочарованию: он-то привык считать себя знатоком гротескного, а незнакомец, похоже, намеренно преувеличивал. Скорее всего, припас для Феликса нечто сродни фиджийской русалке Барнума: чучело, составленное из торса одного бедолаги, пришитое к ногам другого, с когтями эму вместо пальцев и лисьими ушами, приделанными к голове давно почившего шимпанзе.

Однако Феликс М*** прекрасно сознавал: его гений работает не с тем, что ему показывают, а с тем как. Если ужас выглядел обыденно и надуманно, то на страницах его записок он оживал. Так и быть, Феликс угостит пройдоху элем, а после прогуляется с ним и взглянет на так называемое чудовище. Хотя ничто уже, наверное, не сравнится с образом, нарисовавшимся в голове Феликса: отверженное дитя слабоумной шлюхи и ее уродливого обидчика, плод насилия, бесформенный шар плоти, черты которого вряд ли назовешь человеческими. Феликс успел сделать несколько беглых заметок, и в них страшилище влачило свое бескостное тело по грязному полу в подвале. Оно выживало как могло, подобно бродячей дворняге, питающейся фекалиями других животных. Глотало то, что изливалось из мужчин в процессе рукоблудия, как простоквашу или яичный белок. Для поддержания сил обсасывало оно тряпки, пропитанные старой нечистотой от женских дней, но если уж случалось прорваться сточной яме, тогда для монстра Феликса начинался пир.

О, шествуя из таверны следом за незнакомцем, Феликс мысленно поклялся самому себе, что из этого чудовищного ребенка выжмет все. В энциклопедии он станет главным пунктом. Из его спасения Феликс устроит громкое дело. Сердце всякого, кто ознакомится с отчетом, дрогнет. Вот это будет подвиг! У Феликса кружилась голова. Он такое сочувствие вызовет в обществе… Раздует кампанию по спасению чада, однако монстра не найдут. По крайней мере, такого, что составит конкуренцию рожденному в воображении Феликса.

Незнакомец вел его вдоль улиц и проулков, затопленных нечистотами, и наконец сказал:

– В сторону, добрый сир.

За месяцы, что Феликс бродил окольными путями, он успел хорошо их изучить. Сделался специалистом по туннелям и лабиринтам, образующим город под городом.

Шел сильный снег. Белые вихри делали редкие уличные фонари похожими на высоких, укрытых в длинные фаты невест. Тьма стояла саркофагичная, и хитропасно сыпались с неба тяжелые хлопья. Густая склепозная тишина окутала двух пешеходов.

Феликс М*** с теплотой вспомнил женушку: та спит в кровати, и тело ее будто отлито из молока.

Когда они проходили мимо очередного газового фонаря, тени то отступали, то бросались вперед. Лампы вехами, мерцающими солнцами отмечали рассвет и закат миниатюрных дней. Если так считать, то прогулка отняла несколько недель, пока наконец путники не забрели в тупик. Дорогу преграждала стена, обезображенная граффити. Вандалы расстарались, покрыв ее надписями: их мысли, мнения и подписи, слой на слое – одно сменялось следующим, да с такой плотностью, что не видно было уже, из чего, собственно, стена сложена, из кирпича ли, из дерева, из камня ли и покрыта ли штукатуркой. Так щедро лежала краска, так лихорадочно один вандал спешил стереть творение другого, что говорить о первоначальном назначении стены не приходилось. Зачем она тут? Неведомо.

Прочесть надписи возможным не представлялось – все из-за той же плотности, с какой они лежали. Может, то были предупреждения?.. Слова терялись под красными и черными каракулями и подтеками крови и смолы.

Перед препятствием незнакомец не остановился. Лишь коснулся чего-то скрытого среди проклятий, под купюрами прочих ругательств. Раздался щелчок, а после – звук отодвигаемого засова. В стене слитных слов образовалась трещина и ширилась по мере того, как незнакомец распахивал дверь. Да, с удивлением отметил Феликс, они пришли к двери, которую никто бы не заметил, сокрытую под многослойной бранью.

Преградив собой дальнейший путь, незнакомец произнес:

– Прошу внимания. Первейшим правилом встречи с чудовищем будет условие – о встрече с ним не глаголить.

Он так и изъяснялся на языке устаревшем, как говорили до него столетие назад.

– Второе условие встречи с чудовищем – никогда и никому не глаголить о встрече.

Только лишь когда Феликс безоговорочно согласился на оба условия, незнакомец отошел в сторону и сделал широкий приглашающий жест рукой. Феликс ступил во тьму за таинственной дверью. Дальше во тьму, еще более непроглядную, уходила узкая лестница.

Вместе двое мужчин сошли в кромешный мрак по каменным ступеням. Они следовали извилистыми и ветвящимися ходами, что неуклонно тянулись под гору; пахло сыростью, сочащейся из залегающих сверху кладбищ. Медленно путники продвигались подземными коридорами, темными, как катакомбы. Под выгребными ямами они словно бы вошли в облако ядовитого газа. Феликс испугался за свои легкие. Приучился дышать сквозь рукав пальто.

В каждом возрасте мы чего-то боимся. В детстве Феликс не мог уснуть, страшась того, что сгорит дом. В юности опасался задир, позднее – зачисления в армию. Или же не освоить никакой профессии. Не найти себе пару. После школы боялся работать. Когда родился сын, он стал бояться всего. Втайне мечтал встретиться лицом к лицу с таким жутким страхом, что у него выработается иммунитет.

Туннели были невообразимо древними. Если судить по отметинам от примитивных инструментов, эти стены состарились, еще когда вавилонские жрецы заложили краеугольный камень для великого Хеопса Летского. Укрытые под землей, туннели предшествовали печальной судьбе Храма Луны в Лармосе, поглощенного джунглями.

При каждом шаге под ногами всклоппывала грязь.

Феликс заметил одну особенность: волосы незнакомца слабо светились. Точно так же, как светилась слабым оранжевым огнем голая кожа его рук и лица – бледным отблеском того самого пламенного лихорадочного сияния глаз. Вот и еще деталь, которая украсит страницы будущей книги.

Опасаясь, как бы не заблудиться, Феликс стал тайком вырывать из тетради листы и, скомкав их, бросать на землю, дабы оставить след, по которому можно будет вернуться. Сперва он пустил в ход ненужные пока что чистые страницы, однако же, когда они закончились, в употребление пошли клочки с одним-двумя словами. Нестрашно потерять словечко, думал Феликс, летописи это не повредит. Между приступами кашля он спросил:

– Далеко еще?

– До моего чудовища? Далече ли? – эхом отозвался проводник, по-прежнему опережая Феликса на несколько шагов.

– Долго ли нам идти? – снова спросил Феликс, готовый развернуться и начать обратный путь. К тому времени в голове созрел такой образ чудовища, что ни один реальный монстр с ним не сравнился бы.

Незнакомец словно прочел мысли Феликса.

– Помышляешь ли поведать миру о моем чудовище? – Эхо выдавало пустоту впереди, то есть путь еще не окончился. Ядовито и насмешливо незнакомец спросил: – Помышляешь ли написать о нем в своей книжонке?

Феликс понял, что совершеннейшим образом не ориентируется в пространстве и с каждым шагом будто уходит в никуда. В отчаянии он нашарил в кармане пальто коробок спичек. Зажег одну и тут же увидал: незнакомец сильно опередил его, а туннель имеет великое множество ответвлений. Спичка догорела, и Феликс поспешил чиркнуть следующей. Только на ее головке затеплилось пламя, как Феликс увидел: незнакомец удалился еще больше, грозя и вовсе оставить Феликса одного. Стоило поторопиться, чтобы нагнать его, и спичка погасла прежде времени. Феликс пробежал впотьмах немного и лишь затем зажег третью. Светящийся хозяин подземелья почти скрылся вдали. Дабы продлить жизнь пламени, Феликс запалил страницу из тетради. Всего одну – какая разница, от книги не убудет, он сможет все воссоздать по памяти. Феликс нисколько не сомневался, что сумеет вспомнить походы, совершенные за годы блужданий по трясине людского разложения. Подняв над головой миниатюрный факел, он позвал:

– Если я отстану и заблужусь, то как найти мне чудовище?

Пламя погасло, и навалилась кромешная тьма. Оранжевого сияния чужака нигде не было видно.

Каменные тропы успели состариться еще ко времени великого Онуса Блатойского. Они проходили тут еще до того, как друиды возвели алтарь валлийских Клеоплов. Пораженный, Феликс поджег новую страницу, дабы еще полюбоваться на древнее мезотерическое окружение.

Спереди – равно как и сзади, и отовсюду сразу – зазвучал, переливаясь эхом, хохот незнакомца.

– Не стоит тревожиться, – заверил бесплотный голос. Далее последовала затянувшая пауза, время в которой отмеряли падающие с потолка капли воды. Феликс попытался зажечь еще спичку. – Мнится мне, – нарушил длившуюся как будто вечность тишину голос незнакомца, – чудовище само найдет тебя, довольно скоро.

Когда же наконец спичка зажглась и в жертву была принесена еще страница из тетради, Феликс обнаружил, что его окончательно бросили. Огонь погас, но Феликс решил не тратить следующей страницы, пока не соберется с мыслями. Гнев тут послужит лучшим союзником, нежели паника. Феликс даже вообразил, как в недалеком будущем снова заглянет в таверну и обнаружит в зале незнакомца, что обманул его и бросил тут. Ну ничего, не впервой. Не раз уже Феликса надували, отвергали и бросали. Переживет. Понадобится, так он по собственным следам вернется. Обстоятельства вынуждали его отмечать весь проходимый путь по жизни – запоминать каждый одинокий и тяжкий день. С самого детства ему ничего не давалось просто так, никто ему не подсказывал, и это пустое наследие воспитало в нем стойкую веру в собственные силы. Надежды он не утрачивал. Что-что, а стойкость и решительность напасти в нем воспитали.

Ах, это тьмовоние.

Всесмрадность испарений и подтеков.

Отсутствие какого-либо звука начинало давить, как давят воды на больших глубинах. Тишина обволакивала и душила.

Руки сами собой сжались в кулаки. Дыхание сделалось быстрым, поверхностным. Еще чуть-чуть, и Феликса охватит приступ ярости. Чувство, родившееся в нем, было как эхо, дальний отголосок детства, когда он семенил, боясь отстать от папы. Такого гнева Феликс М*** не испытывал с детских лет.

– Ну так иди! – прокричал он призраку. – Избавь меня от своего присутствия!

И, подняв тетрадь над головой, потряс ею.

– Вот я поведаю об этом миру, и тебе ой как не поздоровится. – Феликс мысленно ругал себя за то, что не выяснил имени проводника. – Два десятка лет я сам нахожу путь, без чьей-либо подсказки, сам себе ученик и сам себе поддержка.

Так просто он не сдастся. Феликс кричал во весь голос, эхо которого металось по смежным туннелям. Бранным словом помянул Феликс пропавшего отца. Неласково – задир из детства. Битый жизнью, он не получал уроков того, как надобно себя вести и держать удар.

Влипчаянное положение не сломит его, он не станет добычей труслабостного дурмана. Во тьме за ним, на расстоянии вытянутой руки, крался страх, а следом – паника. Не имея ни малейшей точки опоры и ориентировки, Феликс принялся ощущасывать собственный язык.

Расти без отца – это как иметь пистолеты вместо рук и заряженную пушку – вместо рта. Все нападают, и у тебя нет поддержки. Ты мчишься на полном ходу в кромешную тьму, ярость пересиливает страх, а ты и не ведаешь, что на самом деле хочешь врезаться в кирпичную стену, упасть в яму, получить урок. Сломать ногу. Повредиться головой. Пусть отчим устроит тебе нагоняй, даже если отчим этот – законы физики, тебя должны ударить, сбить с ног, заставить слушаться.

С самого детства ярость стала Феликсу отцом. Старшим братом. Защитником. Ярость придавала сил и смелости, подгоняла вперед, к падениям, ошибкам, насмешкам. Никаких наставлений и объяснений. Гнев спасал от катастрофы. Гнев не давал опуститься. Гнев стал самым ценным активом и тактикой.

Жизнь Феликса питалась от батареи, в которой плюс – это одиночество, а минус – гнев, и Феликс жил, подвешенный меж ними, не в силах ничего изменить. Отец так и не узнал, в какую злую бабу превратилась мать. Она распекала Феликса-мальчика за слабости папочки, отравила ему душу собственным ядом. Когда он вырос, став отражением отсутствующего мужа, мать обрушила на него всю полноту презрения и ярости. От Феликса требовалось невыполнимое: жить в доме бурлящего гнева, где каждый ломоть хлеба подается под толстым слоем небрежения.

Феликс ненавидел отца за то, что тот оставил его на попеченье мегеры. Он их обоих ненавидел, любил и презирал с той страстью, которая принижала и расцвечивала всю жизнь.

Дабы спастись, он женился на той, которая уже мерила свои чувства в пфеннигах, выдаваемых скупой рукой, как мизерная плата за чувства, взращиваемые в супруге и сыне. Даже в веселейшие моменты жизни она легко отдавалась мрачному настроению. Как поздно Феликс распознал в ней собственную мать! Вполне возможно, он сменял шило на мыло, приютившись в знакомой неприветливой гавани.

Если он отсюда не выберется, то сын его примет основной удар материнской злобы.

Феликс обречет сына на ту же участь, на какую обрек его собственный отец. Жена проснется и увидит, что Феликса нет на супружеском ложе, потом выяснит, что на работу никто его не вызывал. Забеспокоится, испугается, и наконец страх перейдет в отчаяние. Жену себе он выбрал – помимо прочих качеств – еще и за потаенный потенциал к возмездию.

Где-то наверху промчался поезд. Силясь описать то, как содрогнулась в тот момент земля, Феликс не смог определиться со словом: не то неопистражуткий, не то невыразижуткотрясающий. Туннели наполнились дичайшим скрежетом.

Волна ярости схлынула, и Феликс сделал вдох. Услышал, как издали приближаются к нему шаги. Нет, не проводник. Этот неизвестный едва волочил ноги, спотыкался, бухал ступнями. Чудовище, слепленное из прочих ужасов в голове Феликса, наконец обрело форму и шло к нему.

Прелесть гнева в том, что места страху он не оставляет. Кто бы там ни крался во мраке – будь то сам пройдоха-проводник или его чудовищное дитя, – Феликс изготовился придушить его. Сунул тетрадь в карман и поспешил унять неровное дыхание. Подтянулся, готовый сойтись с противником вслепую. Стрелой помчался вперед, наугад молотя кулаками воздух, раздавая пустые удары направо и налево.

Кулаки его обратились в снаряды, готовые взорваться от соприкосновенья с целью. Почувствовав наконец близость существа, Феликс бросился на него. Пустил в ход локти, колени, кулаки и пятки.

Повалив противника и оказавшись сверху, Феликс обрушил на него ураган ударов. Неизвестный не защищался. Довольно крупный – крупней ребенка, – он тем не менее был хрупок. Используя гнев как топливо, Феликс молотил его, прицельно и наугад.

Чудовище наконец шумно выдохнуло. Голосом ломким и сухим, словно заржавленным от неупотребления, сказало – да, не просто издало звук, а сказало:

– Sohnemann[45]. – С великой тяжестью оно обреченно вздохнуло. – Ты пришел.

Оно взмолилось:

– Только бы ты не оказался моим сыном.

Ах, этот голос… Чиркая спичкой, Феликс зарылся в глубины памяти, в самые темные. Наконец он поджег страницу из тетради.

И замер пораженно. Нет, не может быть. Что за жестокие шутки? Проводник, обманщик и негодяй, как-то узнал о детстве Феликса и подстроил это ложное воссоединение. Вот он, обещанный ужас.

Прижатый к полу, призрак молвил:

– Я ждал, надеясь, что ты все же не явишься.

Нанятый попрошайка! Мерзкий притворщик! Какой тонкий садизм, какой трюк. Феликс даже захихикал. Оторвав тело от земли и готовый отшвырнуть его в сторону, он прорычал:

– Как смеешь? – От боли в сердце он нанес старику удар тыльной стороной ладони, и тот снова рухнул. Феликса парализовало любовью и одновременно отвращением. – Ты не мой отец!

Старик присмотрелся к нему.

– Он и тебя одурачил.

– Меня еще никто не обманывал!

– Тайлер обманул тебя, – напомнило чудище.

В приступе отчаянного безумия Феликс М*** заорал, прося проводника вернуться. Хотя как можно называть его проводником? Ведь этот человек не приводит людей в нужное место, он их уводит прочь с пути, в пучину смятения. Феликс, давя в себе гнев и отчаяние, проорал:

– Твоя шалость удалась!

Он проорал:

– Ты ранил меня сильней любого лезвия и кулака! – Глянув на распростертое внизу тело, он крикнул: – Заканчивай, не то я – поверь на слово – раздавлю твоего гнусного сообщника!

Ответом ему было эхо собственных угроз, а дабы те не казались пустыми, Феликс поднял хрупкое тело и сдавил ему тощее горло. Жилка на шее билась, как у зайца, которому вот-вот сломают хребет.

Притворщик сипло, булькая, поинтересовался:

– Мальчик мой, тебе все еще нравится выдумывать новые слова? Помню, ты изобретал собственный, тайный, язык.

Об этом Феликс никогда и никому не рассказывал. Только отцу.

Он присмотрелся к мучителю: брови такие же, как на дагерротипе, который семья хранит, но брезгует показывать. Глаза – как состарившееся отражение тех, которые Феликс ежеутренне видит в зеркале. Ослабив хватку, он только и смог выдавить:

– Как?

Взглянув на него грустными глазами, старик шепотом ответил:

– Как и ты, сынок. – Он смиренно улыбнулся. – Тайлер больше не придет. Сколько ни жди.

– Тайлер? – переспросил Феликс.

Отец, этот старик, сказал:

– Твой проводник.

Без него отсюда не выбраться. Очевидно, старик – если он и впрямь отец Феликса – за долгие годы облазил туннели, нашел выход. И все же такая возможность казалась просто невозможной.

Феликс подумал о собственном сыне: ребенок еще дома, спит в кроватке. Всего за час жизнь паренька изменит направление, он станет сам себе капитаном. Еще одним мальчиком, которому придется создавать себя чуть не с нуля. Юношей, который вырастет бессильным перед любой угрюмой злобной женщиной.

– Ты его увидишь снова, – пообещал отец. – В том и беда. – Старик печально улыбнулся. – Лет этак через двадцать. Твой сын побьет тебя и уложит на лопатки, из гнева и любви, как я когда-то поколотил своего батюшку.

Здесь, в мрачных переходах отец отыскал деда. Здесь дед воссоединился с прадедом. Помимо предков Феликса, томились тут отцы бесчисленных сыновей.

– Что за помыслы у этого Тайлера? – спросил Феликс. – Чему он служит?

Старик, словно чувствуя растущую в сыне панику, тепло улыбнулся. На лице его уже выступили фиолетовые синяки.

– Прощаешь своего папочку?

– Прощаю, – робко ответил Феликс.

– Прощаешь Бога?

Феликс мотнул головой.

Отец с размаху ударил сына кулаком.

Из глаз посыпались искры. Потирая ушибленное место, Феликс заныл:

– Ты меня в ухо ударил!

– Простив лишь друг друга, спасения мы не обретем, – нараспев произнес отец, – нам надо простить еще и Бога.

Отец, не извинившись, сказал:

– Я буду искать вместе с тобой.

Он сказал:

– Мы вместе будем искать.

Феликс развернулся и пошел по следам из придуманных им же словечек: саркофагический… хитропасный… склепозный… мезотерический… тьмовоние… всесмрадный… влипчаянный… ощущасывать… неопистражуткий или же невыразижуткотрясающий. Он запалил еще страницу, надеясь, пока не остался совсем без огня и света, добрести до первого из них.

– Не будем торопиться с поисками обратного пути, – просил старик. – Давай углубимся в переходы. – Слова эхом отразились от каменных стен. – Отправимся на поиски сто́ящего приключения, прежде чем возвратиться к свету и воздуху, которыми и так успели насладиться.

Старик развернулся и побрел в темный лабиринт, слепо ныряя в непознанное. После недолгих колебаний Феликс последовал за ним.

Мистер Щеголь[46]

Не спрашивайте, откуда знаю, просто слушайте: когда в следующий раз решите, будто вы жирный, то знайте – есть те, кто выглядит хуже. Всякий раз, выполняя в спортзале кранчи или подъемы колен в висе, вообразите такую картину: есть те, у кого в этом месте растет другой человек. Там, где у вас студенистый выступ, в народе именуемый трудовой мозолью, у других – руки, ноги… почти целый человек.

Эпигастральный паразит.

Такое забавное обозначение «второго близнеца». Того, кто должен был стать вашим близнецом – сестрой или братом, – но застрял головой у вас в брюхе. У него нет мозга, нет сердца. Он паразит, а вы – носитель.

Такое захочешь – не придумаешь.

Прошу, послушайте. Если у вас где-то под мышкой растет еще человек, то поймите меня правильно, не обижайтесь. Я ведь почему это рассказываю? У меня тоже когда-то был такой паразит.

Хуже студенистого мешка подкожного жира может быть бессердечный и безмозглый чужак, который вдруг возьми да и вырасти у вас сбоку. Представляете, живете себе, живете, а тут – бац! – и такое.

Не спрашивайте, откуда знаю, но вот вы сделали сотню миллионов кранчей, пошли устраиваться в стриптизеры – ну, как в «Чиппендейлз», то есть просто накачанным танцовщиком, а вас спрашивают: «Эпилептические припадки случаются?»

Сразу после просмотра вас отправляют к врачу. Сестра дает планшет, к планшету прикреплена куча форм и ручка. Еще дают чашечку, в которую просят пописать. Мое агентство – даже не «Чиппендейлз», но спроси любого бывалого, никому не нужного стриптизера, в какой команде он выступал, и он, долго не рассусоливая, ответит: «Чиппендейлз».

Все с первого взгляда узнают фирменные белые манжеты и черные галстуки-бабочки.

Я вот пошел в «Дикие Рыцари». Ага, «Рыцари» с большой Р. «Дикие Рыцари» – это одни парни, чистый драйв, энергетика, настроение на пике, – выездная труппа стриптизеров а-ля «Чиппендейлз», рассчитанная на женскую аудиторию. Их главный офис помещает рекламу сбоку на разных там сайтах, в категории «досуг», с подзаголовком: «Живи мечтой».

Воскресенье. В банкетном зале «Холидей инн» я надел искусственную улыбку. Загар на мне тоже был искусственный, как и цвет волос (светлый). В анкете я солгал о весе, написав: 185 фунтов. В графе «цвет глаз» указал цвет контактных линз. Соврал, что хочу в «Дикие Рыцари», потому что мне нравится путешествовать в разные интересные места и заводить новые знакомства.

На самом же деле хотелось работать там, где каждую ночь сотни молоденьких и пьяненьких целок зубами суют тебе в трусы деньги.

В графе «возраст» написал: 24, отняв три года. Каждый мой зуб с коронкой – это маленький белый обман.

Машинкой я сбрил с лобка каштановые волосы.

Агент «Диких Рыцарей» сказала, что открылась вакансия – нужен новый Мистер Щеголь. Каждую секунду, говорила она, разные составы «Диких Рыцарей» колесят по всему миру, удовлетворяя запросы жаждущих мужского стриптиза миллиардов. В каждой труппе есть пожарный, полицейский, солдат, строитель в желтой каске. Прямо как на выездной ярмарке вакансий для старшеклассников. Ну и плюс Мистер Щеголь: этот выходит на сцену в смокинге (снимается рывком) и дарит розы дамам за передними столиками. Весь такой прилизанный и космополитский. Реально крутой. Как Джеймс Бонд.

В Одиннадцатом составе Мистер Щеголь оказался из робкого десятка и смылся после того, как на одной вечеринке в честь дня рождения в Фэрбенксе именинница устроила ему перекрут яичка.

Вот тут из меня и полез паразит.

В банкетном зале я сам на себя не был похож: загорелый, лощеный, белокурый и с улыбкой на губах.

Агент пожала мне лоснящуюся руку, поздравила:

– Отлично.

Она сказала:

– Отныне ты Мистер Щеголь…

На сцену вышел мой бессердечный и безмозглый близнец. Жизнь – она как скользкий горный склон.

Я решил: если заниматься постоянно и без пощады к себе, можно вечно выглядеть на двадцать четыре. На просмотре я выступил под композицию «Bodyrock» Моби, а это три минуты тридцать шесть секунд чистого отрыва. Может, мои вкусы и устарели, но если начать с любимой многими песни, то половина пути к победе, считай, пройдена. Плюс, там в конце слова без музыки, что дает идеальное окошко – можно выкинуть трюк.

Я в эту паузу сделал обратное сальто, упал на шпагат и встал разгибом. Все это, плюс загар, бритье и улыбка – и агент «Диких Рыцарей» выдала мне направление на медосмотр. У сестры я получил мочеприемник и анкету, где ждал вопрос:

«У вас случаются эпилептические припадки?»

Поставить галочку в клетке напротив «Нет» труда не составило. Для верности я принял клоназепам.

Если вы видели в Сети ролик, в котором голый качок бьется в конвульсиях, будто вытащенная на берег рыба, в окружении девок с коктейлями, из стрингов у него вывалились яйца, и вообще он плещется в луже собственной мочи, то знаете: солгать при ответе на этот вопрос было ошибкой.

Ребятишки, эти засранцы, теперь пародируют танец, который сами же окрестили «Мистер Щеголь»: падают посреди танцпола и извиваются, будто гиперактивные дэцепэшники, которых бьют током.

Люди думают, что быть стриптизером, накачанным и энергичным, – это как нефиг делать. Мужики считают, что главная проблема – это как бы у тебя на сцене писька не встала.

Еще в анкете имелись вопросы «Вы страдаете недержанием на почве стресса?» и: «У вас случаются приступы нарколепсии?».

Следовало сразу догадаться, к чему все идет. Юристы такие вопросы не с потолка берут. Всякое агентство – от Большого балета до «Чиппендейлз» – заранее составляет план действий на случай апокалипсиса. Вдруг где-нибудь посреди «Лебединого озера» у кого-нибудь из лебедей прямиком на сцене случится приступ: закатит она глаза, пустит слюнку с кончика длинного желтого клюва. Покроется потом. Описает прекрасные белые перья.

У «Диких Рыцарей» есть инструкция: надлежит приглядывать за зрительным залом: вдруг там кто пометки в блокнотике делает. Скорей всего, этот тип – из АСКПИ, Американского сообщества композиторов, писателей и еще кого там… Короче, сидит и пасет: если танцуешь под чью-то песню и не отстегиваешь автору роялти, тебя засудят, вместе с агентством. Плюс еще каждый штат засылает шпионов из Комиссии по обороту спиртного, эти следят, как бы ты не облапал кого из зрительниц неподобающим образом. Даже если просто выйдешь на сцену в белых манжетах и черной бабочке, тебе придет письмо от настоящих «Чиппендейлз» с уведомлением: типа, хорош плагиатить.

Не спрашивайте, чего мне стоит лишний волос на теле. Серьезно, самое страшное в моей работе – когда приходится проставляться, если вдруг с лобка на зрителя упадет хоть волосок. Тряхнешь своим стариной хорошенько, и, возможно, придется угостить передние два ряда банановыми дайкири.

Живи мечтой… Говорю вам: такого нарочно не придумаешь.

Заставить пьяную девочку зубами сунуть тебе в трусы купюру – задача нетривиальная. Как и вечно оставаться в возрасте двадцати четырех. Вот ты трясешь мошной перед носом у какой-нибудь холостячки, упившейся в зюзю «лонг-айлендом», и чуешь запах паленого – это волоски у тебя на лобке скручиваются от огонька сигареты. Страшенная подружка сует тебе языком купюру в зад, а мамочка снимает это дело на видео. Так ведут себя пьяные девки. Полицейские и пожарные – настоящие – жалуются на стресс на работе. Это они еще стресса не испытывали! Стриптизеры, с которыми я работал, вымачивали мошонку в соленой воде, прямо как боксеры – лицо перед большим боем, чтобы снизить чувствительность. Все свободное время ты маринуешь яйца и стрижешь волосню.

Еще мегаважная часть подготовки – умение засекать время по песням. «I’m Afraid of Americans» Дэвида Боуи дает ровно пять минут рваных пауэр-аккордов. «One on One» Кита Суэта – тягучая песня (5:01) идеально подходит для танцующих слоников, стриптизеров, перекачанных настолько, что они даже не танцуют на сцене, а тупо играют мышцой. Шаг, поза, шаг. Зацените бицухи, а теперь банки.

Не дать коню подняться можно, считая оставшиеся до конца песни секунды. Назовите любую композицию, и я скажу точно, сколько она длится. Да не то время, что указано на вкладыше из коробки с диском, а то, которое видит у себя в будке звукач. Все знают дигвидовский ремикс «Slave to Love» Брайана Ферри; на вкладыше написано: четыре минуты тридцать одна секунда, но песня-то длится четыре минуты двадцать четыре секунды. Если танцовщик ленивый и не проверил время, то песня закончится, а он еще будет барахтаться по пояс в пьяных девках.

Можно трясти хозяйством под чумовой микс «Андерворлда» «Mo Move», шесть минут пятьдесят две секунды, и это будет искусством. Но если музыка смолкла, и пусть прошел всего один момент тишины, а ты по-прежнему демонстрируешь бритые наголо драгоценности незнакомым дамам – это уже домогательство.

Вот вам еще один скользкий момент. Не спрашивайте, откуда я знаю.

Тишина. Зажглись огни, означающие конец выступления. Яркие огни. Золушка оборачивается ухмыляющимся, голым, лощеным парнем и трясет членом у тебя перед носом, над водянистым «белым русским» за десять баксов.

В инструктаже сказано: выходя на сцену, Мистер Щеголь дарит розы девушкам в передних рядах. Танцует под клубный микс Джои Негро «Fascinated» (отвязная песня длиной в три минуты сорок две секунды), затем переходит к краю сцены и танцует под более короткую и заводную песню, чтобы выманить у зрительниц деньги. Работает у края и в зале, на коленях у девок, зарабатывает чаевые; вне сцены, правда, недолго – почти перед самым выходом Полицейского.

То же повторяется на следующий вечер, в Спокане. Затем в Уэнатчи, Пендлтоне, Бойсе. Работа простая, с ней даже безмозглый и бессердечный паразит справится.

Мистеру Щеголю нравились деньги в трусах и номера телефонов. Номера, написанные на купюрах, на клочках салфеток, просунутых под резиночку черных стрингов.

Так до самого Солт-Лейк-Сити.

Не спрашивайте, откуда знаю, но есть такая болезнь – лимфедема Милроя. Это когда у человека не развиваются лимфатические узлы, и ступни вырастают размером с чемодан, а сами ноги – с древесные стволы. Есть еще циклопия, когда человек рождается без носа, и оба глаза у него в одной глазнице.

Соски у Мистера Щеголя были маленькие и бледно-розовые. Чтобы увеличить их и сделать ярче, он использовал увеличитель для губ. Средство продается в пузырьке с кисточкой, как лак для ногтей. Наносишь на соски, губы или головку члена, и они разбухают.

Плоский живот он сделал объемнее при помощи туши: нанес ее между кубиков и растушевал тряпочкой, чтобы не выглядело как сетка для игры в крестики-нолики.

Вынув синюю линзу из глаза и посмотрев в запотевшее зеркало в душевой мотеля, Мистер Щеголь сумел-таки разглядеть в отражении двадцатичетырехлетнего паренька. Но между Биллингсом, Грейт-Фолс, Ашлендом и Беллингемом, между выступлением Пожарного, одарившего всех лобковой вошью, и Солдатом с насморком, Мистер Щеголь чувствовал себя как выжатый лимон. В Солт-Лейк-Сити просоленные яйца болтались между ног мертвым грузом.

Мистер Щеголь вышел на сцену важной походкой, вынес розы. Не снимая смокинга, раздал цветы и уже потянулся к пуговицам плиссированной сорочки… Единственное, чем Солт-Лейк-Сити отличался от Карсон-Сити, Рино и Сакраменто, это тем, что когда смокинг был сорван, и Мистер Щеголь пошел танцевать под вторую песню – стараясь не ронять лобковые волосы в коктейли, глядя, как из кошельков и сумочек вылетают купюры, как девки строчат номера телефонов на старых чеках из банкоматов, – а потом упал на шпагат и вскочил в идеальном подъеме разгибом, глубоко вдохнул перед сальто, и кавер на «Stayin’ Alive» (4:02) проиграл уже две минуты тридцать шесть секунд… Тогда лица и напитки, денежные купюры – все поплыло перед глазами. Мистер Щеголь подцепил резинку стрингов большими пальцами и потянул вверх, готовясь прыгнуть, присел, оттолкнулся… Дальше не помню.

Если не поняли, то музыка типа закончилась, а я трясу пиписькой у вас перед носом. Как будто ничему не обучен.

Тормоз.

С раннего детства, сколько себя помню, у меня был синдром пустого взгляда. Это такая форма височной эпилепсии. Мама и папа говорят со мной, а я вдруг замираю. В глазах мутится, мышцы застывают. Слышу, как мама продолжает говорить со мной, требует внимания, щелкает пальцами перед носом, но не могу ответить. Целых полминуты – которые кажутся вечностью – получается только дышать.

Меня водили на МРТ и ЭКГ. На велике я мог кататься только по пустым улицам. Забирался на дерево, и тут же все начинало плыть перед глазами. Очухивался я уже на земле, и друзья спрашивали: ты как, цел? Во время школьной постановки поклонения волхвов младенцу Иисусу, Марии, Иосифу, шестерым пастухам, трем верблюдам, ангелу и другим двум волхвам пришлось ждать – как им показалось, наверное, год, – пока я, принесший ладан, не отомру. Мистер Роджерс шептал из-за кулис: «Благослови, ибо я принес тебе сей скромный дар… Я принес тебе это!»

Десять лет клоназепама, и я вроде как забыл о недуге.

Беда в том, что рецепт закончился, когда мы были в Карсон-Сити. Усталость тоже свое дело делает. Алкоголь, табачный дым, переутомление, громкие звуки – все это триггеры. В Солт-Лейк-Сити со мной случилось то, что называется тонико-клоническим припадком. То, что прежде люди называли большим эпилептическим припадком. Очнулся я в карете «скорой» под рев сирен. Санитар сунул пропитанные мочой купюры себе в бумажник и покачал головой.

– Мистер Щеголь, Мистер Щеголь…

Накрытого простыней, меня ремнями пристегнули к каталке. Пахло говном. Что случилось? Санитар сунул бумажник в задний карман брюк.

– Приятель, тебе лучше не знать…

К тому времени, как меня выписали из больницы, Одиннадцатый состав «Рыцарей» был уже в Прово, и к ним летел новый Мистер Щеголь. «Мотель-6», где мы останавливались накануне, задержал мой багаж.

Пока я лежал на койке, ко мне заглянула соцработник и сказала: человеческий мозг, мол, ничто, если бы не постоянный цикл электрической активности в нем. Она сказала: приступ – как взрыв статики, как буря в голове.

Я ответил: расскажите то, чего я не знаю, дамочка.

И она поведала о фокомелии: это когда ты рождаешься без предплечий, когда кисти рук растут прямо из плеч. Прежде этот врожденный дефект называли тюленьими ластами. Его связывают с приемом талидомида, однако болезнь существовала задолго до изобретения этого снотворного.

Поведала о сиреномелии: это когда рождаешься со сросшимися ногами – получается этакий рыбий хвост. Отсюда и название, сиреномелия, и, возможно, происхождение мифа о русалках.

Соцработница представилась: Кловис. Она якобы сама была стриптизершей, пыталась скрыть, что страдает нарколепсией. Когда-то у нее были длинные белокурые волосы, голубые глаза, стройные ноги и ровный загар. Теперь же волосы у нее каштановые и вьющиеся, глаза – карие; а штанины брючного костюма трещат по швам, когда она безуспешно пытается закинуть ногу на ногу.

Выступая, она держала свое состояние под контролем, принимала провигил, но потом лекарство стало заканчиваться, и она начала пропускать приемы, делить таблетки надвое – в общем, использовать тщетные приемы экономии. В один вечер она, гвоздь программы, выступала в байкерском клубе где-то в Руфусе, что в штате Нью-Мехико. Кловис высоко забралась по шесту и, вращаясь с бешеной скоростью, понеслась вниз. Длинные волосы ее развевались вихрем, загорелое тело летело навстречу сцене.

Взгляд ее карих глаз затуманился. Кловис даже не помнит, как упала на сцену. Очнулась за кулисами, когда в нее уже накончало тридцать два посетителя. Некоторые – по два раза.

Спрашиваю: под какую песню?

Кловис говорит:

– «Sour Times». – Взгляд ее по-прежнему затуманен.

А, знаю-знаю. Сладкий глубокий вокал Бэт Гиббонс. Четыре минуты одиннадцать секунд.

– Четыре минуты и восемь секунд, – поправляет Кловис. Выгнув бровь, она смотрит на меня и говорит: – Всегда проверяй время по таймеру. Не верь вкладышам.

Спрашиваю: какой у вас сценический псевдоним?

Кловис глянула на часы.

– Это было очень давно.

Она говорит:

– Мне почти тридцать.

Мне тоже, говорю.

Глянув на форму, прикрепленную к планшету, Кловис произносит:

– Я так и подумала, что возраст указан неправильно.

Пока она не встала и не ушла, я спросил: что случилось? Что было дальше?

Прошло девять месяцев, и у нее родился ребенок – точно как по расписанию. Мальчик. Он не был похож ни на кого и немедленно уехал на лимузине в Малибу, где стал жить затворником вместе с двумя миллионерами-геями, боссами киностудии. Кловис сказала:

– Бывает, что из тебя лезет безмозглый и бессердечный чужак.

Она уже поведала об эпигастральных паразитах.

Я спросил: со мной-то что было?

С минуту Кловис смотрела на меня и моргала. Наконец голосом настоящего профессионала-медика произнесла:

– Есть видеозапись этого… происшествия.

Какая-то холостячка пронесла тайком в ночной клуб карманную видеокамеру и снимала, как я раздаю розы, – красные, на длинных стеблях. Я начал танец, а она продолжала писа́ть. Правда, когда яйца у меня выкатились наружу, это пришлось замазать на компьютере – зато видео выпустили в эфир по телику. Сперва в какой-то японской развлекаловке типа «Сам себе режиссер», потом – в Европе. В Интернете ролик длиной в четыре минуты двадцать одну секунду сразу стал вирусным, его просмотрели по всему миру. Мой случай сделался предметом шуток во всех ночных ток-шоу.

АСКПИ вчиняло иски ресурсам и поисковым движкам за незаконное распространение песни «Stayin’ Alive». «Чиппендейлз» тоже были не в восторге, увидев на мне белые манжеты. В больницу позвонил некто и, представившись продюсером из «Вечернего шоу», попросил соединить его со мной.

Я сказал Кловис: хочу сам посмотреть.

Кловис ответила:

– Нет.

Она ответила:

– Не хочешь.

Я спросил: неужто все так плохо?

Кловис ответила:

– Ты утратил контроль над кишечником.

Тот запах в «скорой»…

– Стринги, – сказала Кловис, – не дают права на ошибку.

Видео я так и не посмотрел.

Юта – неплохое место, чтобы скрыться, вот я и остался в Солт-Лейк-Сити, заново отрастил лобковые волосы. Выкрасил голову в свой, каштановый, цвет, отскоблил искусственный загар и принялся жрать все подряд: жареных цыплят, фруктовые пироги, картофельные чипсы – все, чего не мог позволить себе Мистер Щеголь.

Когда вам стукнет тридцаха, жизнь превратится в побег от того, кем вы стали, чтобы сбежать от того, кем вы стали, чтобы сбежать от того, кем вы были вначале. Будучи в бегах, я превращал себя в Мистера Жирного Бледного и Несчастного Свина. Устроился работать в фастфуд, где через каждые несколько миллионов чизбургеров клиент смотрел на меня из-за испачканной жиром стойки, пытаясь припомнить, где он меня видел.

Тогда я щелкаю пальцами и говорю:

– Вам картошечки?

Всякий раз, принимая у кого-то купюру в один доллар, я потом мою руки.

Наверное, стоило бы мне плюхнуться в собственное говно, и люди сложили бы два и два, вспомнили, где меня видели, но случилось так, что в Китае во время пожара в одном из супермаркетов совершенно нелепо погибло несколько человек. Это дело сняла камера видеонаблюдения, ролик попал в Сеть, и вот уже мир комедии забыл обо мне и о том, как я обосрался.

Не забыла только Кловис. И я.

Как-то Кловис зашла к нам пообедать, привела с собой юного клиента: у него были сросшиеся пальцы, из-чего кисти походили на мясистые клешни; совсем сухие и тонкие ноги у него не двигались. Эктродактилия, в народе – «синдром клешни». Еще Кловис представила меня молодой женщине, страдающей пигомелией: это когда у тебя четыре ноги. Два сросшихся таза женщина скрывала под подолом длинной юбки.

Я все еще засекаю время по песням. «Steppin’ Out» Джо Джексона – четыре минуты девятнадцать секунд, хватает выкурить сигаретку в переулке. «You Keep Me Hanging On» Ким Уайлд это четыре минуты и пятнадцать секунд – успеваю сменить баллон с углекислым газом в автомате для газировки. Нельзя забыть того, что хочешь забыть. Ни от чего не уйдешь.

Наконец Кловис приглашает меня на встречу у нее на квартире. Отвечаю: я целыми днями с кем-то да знакомлюсь. Кловис говорит: на сей раз все по-другому.

Она представляет меня девочке: две руки, две ноги, а из живота из-под майки торчит еще человек, почти целиком. Моя первая знакомая с гетероадельфией, ее зовут Минди. Дальше – паренек, у которого лицо огромное и комковатое, как подушка. Это нейрофиброматоз, болезнь человека-слона. Паренька зовут Алекс, ему двадцать три. Еще тут миленькая рыжулька без ног, у нее из живота растут только стопы. Незавершенный остеогенез. Рыжульку зовут Гвен, ей двадцать пять.

Кловис говорит:

– Ты рубишь в музыке и в постановке.

Она говорит:

– Это их идея. Ребята надеются, что ты научишь их танцевать…

Исполнять стриптиз. Представляете, труппа неравно способных стриптизеров. Молодые, они закисли в Солт-Лейк-Сити и подумали: любой может накачать мускулы, выбелить волосы и нанести на тело автозагар. Так почему бы не представить публике нечто, не построенное на лжи? Показать труппу, которая не скрывается за фальшивыми улыбками?

Кучка чокнутых ребятишек-идеалистов. Такое только в Юте возможно.

Я говорю: конечно, они молодцы, раз умеют мечтать. Да, они чудовищно безобразны… А танцевать-то смогут?

Кловис говорит:

– Я уже научила их всему, что сама умею, и вот надеялась…

Миллионеры, боссы студии спонсировали нас: дали семизначную сумму под низкие проценты. Черт, если уж я стероидных качков сумел чему-то научить, то смогу натаскать кого угодно.

Как там в рекламе? Живи мечтой!

Хотел бы сказать, что получалось легко. Люди всегда поймут вас неправильно, неверно истолкуют мотивы. Меня вот эксплуататором называют. Плюс еще никакого отдыха… Семечки, что уж там. В Боулдере Гленда, наша девочка, у которой оба глаза в одной глазнице, сбежала с брокером-миллионером. В Айова-Сити Кевин, наш танцор, у которого парастрематическая карликовость, обрюхатил одну холостячку. Хорошо хоть Кловис ездит вместе со мной и труппой в качестве этакой наставницы. Одному богу известно, что будет, когда в сентябре мы запустим наш эскорт-сервис.

Что до меня, то я потею за кулисами в начале каждого шоу. Считаю секунды каждой песни. Слежу, как люди из АСКПИ делают заметки в блокнотах, а руки и ноги непроизвольно подергиваются. Тело заново переживает движения: сальто, колесо, фляк назад и подъем разгибом. Глядя на моих сумасшедших ребяток, танцующих за чаевые на коленях у зрителей, ловлю себя на том, что шепчу:

– Благословите меня, ибо я принес вам этот скромный дар…

Я шепчу:

– Я принес вам это!

Туннель любви[47]

Говорят, что волосы и ногти после смерти продолжают расти. Будто выкапывали трупы, и волосы у них были как у гламурной девицы, а ногти – какие может позволить себе только обеспеченная домохозяйка. Словно после смерти нас прихорашивают как для фотосессии.

Выдумка или правда? В пятницу ко мне на массаж записалась женщина. Приходит и говорит:

– Выясним?

Позвонила неделю назад и попросила записать ее самой последней. У нее неправильно развиты мускулы. Она говорит: это из-за постоянно сидения в кресле.

Достает из сумочки свечу и просит: «Зажгите». Интересуется: нет ли другой музыки, кроме мелодий ситара?

Ноги ее, похоже, не держат. Трудно сказать наверняка, поскольку въехала она ко мне в инвалидном кресле. Инвалидное кресло в моем деле – не новость. Многие ходят на платный массаж. Это как встать под постоянную волну, тогда как хватило бы приятных ощущений от того, что вам моют голову. Не то чтобы эта женщина нуждается в уходе. Волосы у нее осветлены от корней до кончиков, не хуже, чем у голливудских звезд; ноги гладкие как кость. Она затеяла эксперимент. Раздевается догола, оставив запаянный браслетик на руке – как у новорожденного. На браслетике надпись: «НЕ реанимировать».

Волосы на теле она удалила при помощи воска, на голове – покрасила, стала блондинкой, как Джин Харлоу, как Лана Тернер. Перед тем, как лечь, она просит заняться ее ногами в последнюю очередь. Сказала, что если я уколюсь о щетину, значит, слухи про волосы у покойников – не выдумка. Говорит, мол, у терминальной стадии рака есть свои преимущества – не надо подкрашивать корни.

Когда сидишь в инвалидном кресле, ноги у тебя – как бесполезный придаток, и это не самое худшее. Хуже то, что бесполезной становится большая часть мебели. По словам женщины, дом у нее был обставлен изысканной мебелью: кресла в стиле Людовика XVI, с кружевной обивкой; канапе в стиле Людовика XV. Когда она пересела в инвалидное кресло, самое ценное ее имущество – кресла, диваны, сердце и мозг – превратились в помехи.

Сумочка, говорит она, под завязку набита наличными.

– Когда закончим, считайте, что это мешочек со сладостями на Хеллоуин, а вы – ребенок. Угощайтесь.

Полиции не обязательно знать, что при ней был налик. Или часы с бриллиантами.

Она не смеется, значит, подействовали наркотики. Такие наркотики, которые в нашем штате легальны. Настолько не-смертельные, что их включили в лекарственную страховку. К ним, правда, шла доплата в десять долларов, но все равно они обходились куда дешевле, чем тот же хоспис. Массаж, по иронии судьбы, страховка не покрывала.

По своему опыту, сказал я, могу уверить: массаж не покрывает ни одна страховка, если только вы не пострадали в крупной автоаварии. То, на что нацелилась моя клиентка, можно назвать новым определением счастливой концовки. Смешно, право слово. Некоторые просто не могут уйти по-тихому.

Тишина затянулась, и я спрашиваю: как вы там?

– Простите, – отзывается женщина, – я на фенилаланине, потому и молчу.

Сообщаю, что она – не первая, кто решил уйти из жизни на моем столе. Собственно, поэтому массажисты и стали требовать предоплату. Неловко говорить человеку в ее положении, что он не такой уж и большой оригинал. Это как оскорбить его напоследок. После первого такого неприятного случая приехавший на вызов полицейский посоветовал мне: «Голосовые сообщения-то не стирайте. Пригодиться могут». На случай, если меня сочтут замешанным.

Благодарю женщину за то, что записалась ко мне на сегодня последней. Было бы странно работать после нее с клиентом, у которого опухло растянутое запястье. Не говоря уже о том, что в приемной не обрадуются, когда предыдущий посетитель покинет меня ногами вперед.

Никто и никогда прямо о своих замыслах не расскажет. Но стоит коктейлю из достижений современной медицины, этим заменителям наркотиков, дать по шарам, как все тайны сыплются из женщины, словно горох из мешка.

Говорю ей:

– Плавное поглаживание разгоняет кровь.

То есть помогает лекарствам быстрее подействовать.

Чтобы она не молчала, спрашиваю: кому звонить? Кто у нее самый близкий родственник, кто ближе к ней, чем патологоанатом?

Она же говорит: когда первый муж задумал смотать удочки, то врачей к себе не подпустил. За профессиональной помощью обратился к станку «Жиллет» с двойным лезвием. Супруга она нашла в ванне.

Клиентка спрашивает:

– Помните худший поход к массажисту?

Я спрашиваю: читали ли вы книгу «Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить»?

Кивнув, она отвечает:

– В тысяча девятьсот шестьдесят девятом.

В главе про феромоны мужчинам давали совет: проснувшись, не спешите одеваться. Протрите мошонку чистым льняным платочком, сложите его и носите как платок-паше весь день. Книга обещала, что перед его ароматом женщины не устоят. Не знаю, работал способ или нет, но нагрудные платки внезапно сделались весьма популярными.

Я, наверное, последним решил использовать эту методу. А худший массаж мне сделали в 1985-м.

Обслуживала меня девушка. Она, наверное, простудилась, или у нее была аллергия, сенная лихорадка. В общем, что-то там с пазухами. Она постоянно чихала. Салон был не из тех, где вместе с массажем получаешь «полную разрядку», зато, наверное, массажистка подрабатывала в одном из злачных мест, где приходилось уворачиваться от каждого горячего выстрела. И вот, ища возмездия, она чихала на меня и чихала. Даже когда я пожелал: «Будьте здоровы», она не прикрылась ладошкой. Я лежал лицом вниз, и сопли окропляли мне спину.

Извиняться массажистка и не думала. Чихала так запросто, что я даже решил: может, это новый вид массажа такой? Она втирала в меня сопли и слюни. Уйму денег, наверное, на маслах сэкономила.

После я оделся и заплатил. Массажистка все еще шмыгала, и я, как джентльмен, предложил ей платочек из нагрудного кармана. Она утерла им нос и рот, и тут на лице у нее появилось странное выражение. Видимо, книга врала насчет реакции женщин. Я оставил платок массажистке и на прощание сделал контрольный выстрел: рекомендовал беречься, а то мало ли, во что инфекция выльется.

Женщина у меня на столе смеется. Я чувствую это руками. Ну наконец, прямо в яблочко.

Женщина говорит, что нашла меня через Интернет, на сайте с отзывами. Странно. Клиенты, которые приходят за подобными, специфическими, услугами, не рекомендуют меня друзьям и родственникам.

– Я не заключаю повторных сделок. – На такие услуги уж точно.

Страшный диагноз женщина узнала, когда пошла в центр «Зум кэр» с простудой, которая все никак не проходила. В тот самый центр, что рядом с Вестфилд-Аутлет-молл, между «Туфлями по уценке» и «Свечами из Коннектикута», где продают товары с незначительными недостатками: свечи, которые плюются, свечи, которые постоянно гаснут.

– Доктором Хаусом там и не пахло.

Она-то думала, у нее просто ангина, а тут – бах! Врач не сказал «четвертая стадия», но ему за это, видно, и не платили. Тогда она без промедления отправилась в соседний павильон и купила свечу цвета тыквы с ароматом муската.

К тому времени, как ей поставили диагноз, было поздно обращаться к процедуре, в результате которой лысеют.

Я спрашиваю, заботилась ли она о теле. Она говорит: умаялась искать приличного косметолога, который способен сделать качественный бразильский загар.

Говорит: она заказала открытый гроб, чтобы ее положили туда в короткой юбке. То есть в неглиже.

– Пусть все мои бывшие видят, что потеряли.

Спрашиваю:

– А почему блондинка?

Она спрашивает в ответ: газеты-то я читаю?

– Когда умирает блондинка, это куда печальнее.

Раз уж она обмолвилась о мужьях, спрашиваю:

– Сколько их у вас было?

Она говорит: первый раз вышла замуж, еще когда пошлина составляла всего десять долларов. Массаж и то стоит дороже. Даже машину помыть стоит дороже, если считать с налогом.

– Десять долларов за то, чтобы поставить на себе крест, – говорит она. – Разве я могла упустить такую выгодную сделку?

Она просит заняться ступнями в последнюю очередь.

– Я так боюсь щекотки, что надеюсь сдохнуть до того, как вы доберетесь до ступней.

Начинаю постукивать ее между лопаток, но не так сильно, как ей хотелось бы.

Она говорит:

– Как приятно, – и просит делать пожестче. Потом заверяет, что в сумочке у нее записки от руки, в которых все и рассказано, на случай, если полиция спросит: откуда у нее на теле синяки?

Делаю вид, что постукиваю сильнее. Разницы она все равно не заметит, она уже далеко зашла. Намешала кучу лекарств, обеспечив мощняцкий передоз. Могу врезать ей кулаком – все равно не почувствует.

Она говорит:

– Знаете, что это мне напоминает?

Нет, не знаю.

Говорит она так, будто едет в машине по ухабистой дороге – во как я разошелся.

– Первое предложение мне сделали на автомойке.

Она называет фирму.

Я у них мыл машину, в десятке разных городов. Самое сложное – поставить тачку на небольшие полозья. При этом какой-нибудь прыщавый подросток – мальчишка или девчонка – жестами направляет тебя, словно указывает «Боингу», куда рулить на взлетно-посадочной полосе. Просовываешь денежку через окно машины, и тебя просят не глушить движок и поставить передачу на нейтралку. Что бы ни случилось, говорят, не нажимайте на педаль тормоза. Тебя подхватывает выползающая из пола конвейерная лента и уносит вперед.

Мойка, на которую мою клиентку привез будущий первый муж, снаружи ничем не отличалась от прочих: длинное узкое здание с несколькими окошками, за которыми всегда буря.

– Он назвал ее «Туннель любви», – вздыхает женщина.

Первый жених сказал:

– Не волнуйся, детка. У меня хватит ума на нас двоих.

Он заплатил за самый дорогой вариант мойки: когда машину со всех сторон, наверное, вечность драят автоматические скраберы, а сверху опускаются вращающиеся щетки. Душно и влажно, как в джунглях; за время, пока тебя моют, можно вздремнуть. Восьмидорожечная магнитола напевала «We’ve Only Just Begun» «Карпентерс». В машине имелся электропривод стеклоподъемников и замков.

Клиентка сказала:

– Я-то решила, что он флиртует.

Она сказала:

– Не думала, что будет больно.

Только они въехали на мойку, как женишок открыл окно с ее стороны. Выпрыгивать из салона было уже поздновато. Автоматические устройства зажали машину со всех сторон. Плотно зажали. Ударила струя обжигающе горячей воды. Окно закрыть не получалось – должно быть, женишок включил защиту от детей.

– Он мне сказал: «Шейла». Перекрикивая шум, он сказал мне: «Прежде чем выйдешь за меня, ты должна узнать, на что похож брак».

К тому времени ее жгло кипящей пеной. Хлестали тяжелые замшевые ремни для полировки.

Очень медленно она говорит:

– Меня как будто переваривали, я как в кишечнике оказалась.

Она хотела отстегнуться и перебраться назад, но тут ее ослепило тугой струей моющего средства. Глаза ело. Стоило открыть рот и закричать, как средство полилось в горло. Казалось, будто дикие звери когтями сдирают с лица и шеи кожу. В открытые раны попадало мыло со щеток; Шейлу словно поливали соляной кислотой.

Юноша, за которого она думала выйти замуж, кричал:

– Ты думаешь, после свадьбы все живут долго и счастливо. Ан нет, вот он какой – брак!

Судя по голосу, он и со своей стороны окно опустил. Рассчитывал захлебнуться. Она уже представила, как туннель извергает два мокрых трупа. Откашливая воду, женишок прокричал:

– Думаешь, я такой подлый? Нет, я оказываю тебе огромную услугу.

Боль и правда была невыносимая. Некое чувство подсказывало, что женишок не первую девушку приводит на мойку – потому до сих пор и холост.

Невидимые челюсти с корнями выдирали волосы. Затем хлынул поток ледяной воды. Это было похоже на пытку, на утопление ведьмы. Только Шейла не могла ни в чем признаться, облегчить свою участь. Ослепшая, изнывая от боли, она чувствовала, что женишок страдает подле нее – и это служило единственным утешением. Щетки уступили место распылителям автокосметики, и в уши ударили струи растопленного воска «Тёртл уокс». Шейла ничего не слышала, разве что гул машин. Они хватали, царапали, рвали на ней любимую блузку.

Жених продолжал орать:

– Ты и я.

Он орал:

– У нас больше не будет первого секса!

Машина катилась вперед. Нельзя было ни ускориться, ни остановиться, ни выехать обратно.

Он прокричал:

– Когда поженимся, будем говорить друг другу слова, от которых на языке уже сладко – будто пробуешь шоколадный торт.

После того, как их обработали полировщики, налетел ураганом, растянув кожу на лицах, поток воздуха. К тому времени она ощущала себя так, словно ее выбросило штормом на берег. Оба – и она, и жених – наполовину облысели. Оставшаяся половина волос блестела белым от мыла и воска.

– Вот что мне напоминает этот массаж, – говорит клиентка. – Без обид.

Она то и дело вырубается. Я чувствую это по ритму дыхания – он замедляется. Я не совершаю преступления, но уже думаю, что скажу полиции.

– Чем вам музыка ситара не угодила? – спрашиваю, лишь бы не дать ей уснуть.

Первый муж ее и пальцем не тронул, но после той мойки она была в синяках, царапинах и ожогах. Оставшиеся на голове волосы спутались и свалялись. Между грудей стекала струйка горячей полироли.

На выезде ударили струи опаляющего воздуха, как из огромных фенов. Звук стоял такой, будто наступил конец света. Словно Бог на них чихнул.

Предложение Шейла приняла, решив, что хуже не будет. И была права – первые лет семнадцать.

Я спросил: зачем она помогла мужу, застав его в ванне. Она ответила: так было нужно. Не помочь мужу значило бы, по ее словам, родить дитя наполовину. Под помощью она подразумевала массаж рук, чтобы кровь не свернулась. Она будто корову доила. Помогала чему-то найти выход. Чтобы муж умер до того, как остынет вода.

Она говорит и говорит, а я тем временем массирую ей руки.

Она говорит: тот поступок, помощь мужу, и есть подлинное определение «чрезвычайных мер». Какая разница, если человек сам того хочет? Чтобы стать вдовой, сил она потратила немало. Оглядываясь назад, понимает: надо было сразу бежать. Быть вдовой хорошо, пока снова не выйдешь замуж.

Умонастроения[48]

Жила-была девушка Минди. Минди Эвелин Тейлор-Джексон. В конце концов это имя назовут в суде. Да, все, что будет происходить дальше, окончится судом. Не хочу портить интригу, но справедливость восторжествует.

Хотя рассказать можно многое, первым делом узнать вам следует вот что: Минди залетела. В тринадцать лет, представляете? Она-то хотела место в команде чирлидерш, карьеру помощника адвоката и кабриолет лимитированной серии «Порше-911-каррера-4S» цвета «обсидиан № 2», с кожаным салоном. Ребенка она не хотела точно, а вот родители с таким подходом соглашаться не хотели. Новообращенные пролайферы, сперва они убеждали дочь: жизнь начинается с зачатия и всякое такое, потом сдались и пообещали: если Минди выносит, родит и отдаст дитя на усыновление, ей купят «Порше».

Гонять разрешали только после уроков, на большой парковке местной церкви. Минди нарезала круги и восьмерки, оставляя на асфальте черные дымящиеся следы, словно некий зверь, что мечется в клетке. А ведь в ту пору достать «Порше» было ой как нелегко. Примерно как получить соцобеспечение или попасть на небеса. Если верить взрослым, усердный труд и примерное поведение подарят и то, и другое.

Мама с папой пытались научить Минди, как прекрасна и священна жизнь, однако Минди усвоила нечто иное. К шестнадцати годам у нее уже было три «Порше». Три «Порше», самые большие в классе титьки и никаких растяжек. У молодых свои преимущества. Ходили слухи, будто Минди получила откат от местного представительства «Порше». А еще – что ее недавно снова возили к акушеру, и если кошелек у родителей выдержит – как и ее матка, – то она родит близняшек «Порше». К концу школы у нее будет пять машин.

* * *

Дальше было вот что: Кевин Клейтон увидел Минди за рулем роскошного авто мощностью четыреста лошадиных сил, с хромированными дисками. На шестнадцатый день рождения Кевин Клейтон попросил подписку на журнал «Элль декор». В сентябре попросил купить ему песчанку. Через несколько дней, когда она пропала, попросил купить другую. Ко дню встречи выпускников он уже обзавелся четвертой песчанкой, к Хеллоуину – шестой. В приклеенный к дверце холодильника мамин список покупок вписал: «Надо больше вазелина», бумажными салфетками вычистил баночку и смыл содержимое в унитаз.

Мама купила еще вазелина и сделала черным фломастером пометку на баночке. Точно так же родители помечали бутылки водки и джина в баре. Кевин сразу зачерпнул немного смазки и смыл ее. Отправился к себе в спальню и вытащил песчанку из клетки за хвостик.

В дверь постучались.

– Нам надо поговорить, юноша, – позвал из коридора отец.

Кевин отнес песчанку к окну, открыл его и осторожно высунул мелкого грызуна наружу. Когда до земли оставалось несколько дюймов, отпустил.

– Я вхожу, – предупредил мистер Клейтон и вставил ключ в замочную скважину. Песчанка тем временем убежала. На дворе была осень, и все давало семена. Кругом было полно пищи. Кевин закрыл окно, плюхнулся на кровать и открыл номер «Элль декор» как раз в тот момент, когда вошел отец. Первым делом мистер Клейтон посмотрел на пустую клетку.

– Где хомяк?

Кевин пожал плечами. Старательно имитируя деланую невинность, он спросил у отца:

– Скажи честно, – показал на фото в журнале, – обои из фольги с ярким рисунком еще вернутся?

Зевнув, он притворно улыбнулся, словно удав, только что проглотивший козу.

Отец посмотрел на клетку, потом снова на развалившегося на кровати сына. Попытался улыбнуться, но уголки губ предательски дрогнули.

– Еще один сбежал? – спросил мистер Клейтон натянутым высоким голосом. Вздрогнул и провел по лицу ладонью.

Кевин поклялся себе, что однажды, когда вырастет, женится и обзаведется собственными детьми, он придет к родителям – ошарашит их до потери сознания и расскажет правду: признается, как выпускал на свободу песчанок. (К тому времени случится настоящий взрыв популяции.) Отец и сын сядут на веранде и, потягивая пивко, посмеются над ужасами, какие воображал себе Клейтон-старший.

Лежа на кровати, Кевин перевернул страницу и, поморщившись, мрачно пробормотал:

– Надоели уже эти стеклоблоки.

Он старательно избегал смотреть на отца. Пернул. Слишком быстро отец пришел к страшному умозаключению, даже скучно.

Перед тем, как согласиться купить очередную песчанку, родители Кевина спросили, не хочет ли он провериться у семейного доктора? Причину не назвали, но Кевин заподозрил, что предки желают выяснить, нет ли у него на булках следов от крохотных коготков.

Когда на пороге дома стали появляться номера «Плейгерл», родители совсем утратили покой.

Кевин не хотел «Порше». Будем откровенны, какой на фиг «Порше»? Год-то был не 1985-й, но чего же просить? Тут следовало поднапрячь воображение, крепко подумать. Минди Тейлор-Джексон, конечно, установила стандарт по измерению подростковых способностей к манипуляции и силы родительской любви. Один «Порше», два «Порше»… Предстояло побить рекорд.

В следующий раз, когда закончился вазелин и сбежала очередная песчанка, в спальню к Кевину заявились оба родителя. Мать с отцом смотрели на пустую клетку, тогда как Кевин лениво валялся на кровати.

Кевин уже знал, на что давить.

– Чего бы я хотел за то, чтобы стать как вы? – Он скорчил подлую мину. – За то, чтобы стать ничтожеством? – Он театрально ударил себя кулаком в грудь. – Чтобы я потом вырастил никчемного извращенца, который разобьет мне сердце?

Он швырнул последний выпуск «Элль» в стену, сбив плакат с Леди Гагой. Вскочил и смел с тумбочки пустую клетку; по плетеному лоскутному коврику разлетелись кедровые орешки. Кевин переигрывал. Заплакать ему ничего не стоило – едва только по щекам миссис Клейтон побежали настоящие слезы.

Чудесное было чувство.

Кевин умел рассказывать анекдоты, но заставить человека смеяться может любой клоун, а вот заставить родную мать плакать… Это же новая, чудовищная сила. Не то чтобы суперспособность, однако начало неплохое.

– Ты не извращенец, – взвыл мистер Клейтон.

– Нет, извращенец! – ответил Кевин с яростью, которой даже сам удивился. – Извращенец! Надо было тебе сделать аборт! – накинулся он на мать. Ощутил блаженный трепет. Да, он изображал ненависть к себе, однако оставался центром внимания. Ведь главная беда подростка – родительское безразличие. Кевин вдруг понял, кем хочет стать – актером. Кинозвездой.

Словно в доказательство его природного таланта, отец схватил мать за плечи, не дав ей кинуться и обнять сына. У самого же отца лицо сделалось каменным. Ох и обзавидуются друзья в школе! Уж Кевин распишет страдания матери. Расскажет, как распустил нюни отец. Кевин сыграл на любви. Да, его очень любили.

Она сам себя взял в заложники, и предкам придется выполнить его требования.

Минди Тейлор-Джексон родители отправили за город, в одно место за высоким забором: крупное здание вроде интерната или реабилитационной клиники. Недалеко от него располагалось точно такое же, только для мальчиков. Шестиэтажная постройка из красного кирпича, посреди акров посыпанной гравием земли. На первый взгляд, она напоминала завод, но, если верить сплетням, обитатели его лишь тем и занимались, что тягали железки да кололись тестостероном, резались в карты и смотрели порнуху. Как в тюрьме, только без постоянного страха, что тебе засадят в туза. Плюс, «заключенным» регулярно подгоняли стриптизерш и шлюх.

Интересно, сильно ли игра Кевина тронула предков? Он шел на риск, мог угодить в ловушку. Правду-то не скажешь, иначе поплатишься доверием. Родителей трясло, они чуть не обезумели, и Кевин, глядя на них, будто очутился на собственных похоронах. Еще ничто в жизни не доставляло ему такого удовлетворения. Отец на глазах состарился, ссутулился. Увядшие и рыдающие родители – это зрелище как минимум потрясающее. Все, нет больше у них власти над Кевином.

Видя их боль, Кевин подбросил косточку. Уткнувшись лицом в подушку, чтобы не заржать, промычал:

– Ах, если бы это можно было вылечить…

Он нисколечко не щадил предков. Просто понял: нужно, чтобы они сами догадались, как быть. Возвели на пустом месте краснокирпичный завод.

* * *

Неофициально лечебку называли Пидорятней. Она задумывалась как больница или тюрьма, но тут объявился Капитан с собственным видением процесса реориентации. Первым делом он обнес здание забором. Шестиэтажное, построенное из красного кирпича, оно некогда возвышалось над кукурузными полями, а между забором и стенами зеленел опрятный газон. При Капитане газон засыпали гравием и пустили сторожевых псов, как в шталаге каком-нибудь.

Подъезд к воротам, естественно, преграждала толпа протестующих. На дороге плотным ковром – в надежде, наверное, что их переедут, – лежали с табличками рокхадсоны[49]. Тут же были женщины, одетые как для игры в софтбол: облегающие футболки с розовыми треугольниками, без лифчиков (хотя на дворе был декабрь). Пикетчики принесли радужные шарики с отпечатанными на них знаками «=» и маленьких детей. Дети, у педиков… странное дело.

Отцу пришлось безостановочно сигналить, пока им не дали проехать. Двери он не открыл – обогреватель работал на полную. Со всех сторон набежали рокхадсоны и принялись размахивать руками, чтобы привлечь внимание Кевина. Кричали, что ему нечего стыдиться. Тут же были бородатые монахини с густо накрашенными глазами.

Кевин старался не смотреть на рокхадсонов, прижимавшихся мордами к окнам машины – да так плотно, что можно было заглянуть им в раскрытые рты, в самые глотки. Кевин смотрел на детей, приглядывался к ним. Как будто в зеркало смотрел.

– Все изменится к лучшему![50] – проорал один из рокхадсонов. Кевин хотел закричать: отвали!

На стойках ворот были установлены видеокамеры. На крыше самого здания стоял человек с винтовкой.

– Хорошие меры безопасности, – заметил мистер Клейтон. – Страшно подумать, что будет, если эти извращенцы захватят больницу.

Он кивнул в сторону ворот и снова посигналил.

Даже сейчас Кевина так и подмывало рассказать о песчанках и Минди, но на кону стояло слишком многое.

Поверх забора тянулась витая колючая проволока. За первой полосой ограды шла вторая, обозначенная «Опасно! Высокое напряжение!». Проехав в первые ворота, отец подождал, пока они закроются. Во дворе машину буквально облепили немецкие овчарки: они лаяли, щелкали зубами, принюхивались… Наконец из здания на крыльцо вышел старик с тростью. На тощей шее у него висел хромированный свисток. Старик дул в него, пока на украшенном печеночными бляшками лбу не выступили вены. Кевин не услышал ни звука, зато собаки бросились врассыпную.

Старика звали Капитан, хотя за глаза он удостоился прозвища мистер Арахис. Из-за кожи. Желтая, она была покрыта квадратными морщинками, точно как скорлупа настоящего арахиса. Старик был лыс. Как арахис. Борода у него тоже была желтая, и белки его глаз имели желтоватый оттенок.

Начальник жестом велел быстрей бежать в здание. Наконец, в безопасности кабинета, он усадил гостей за стол и подвинул стопку бумаг. Времени читать документы не было, и старик просто показал, где ставить подпись. Кевин уловил запах духов, ароматы из столовки. Мать шмыгала носом в платочек, отец выписывал чек. Миссис Клейтон чмокнула Кевина в щеку, а мистер Клейтон пожал руку.

* * *

На одном этаже с Кевином поселились: Джаспер, Брейнерд, Свинья-пират, Томас, Уэйл-младший, Шкодина и Фасс О’Лина. Имена были написаны фломастером на бейджиках типа «Привет, меня зовут…». Кевин, Джаспер, Брейнерд, Свинья-пират, Томас, Уэйл-младший, Шкодина и Фасс О’Лина. Кому-то имя досталось при рождении, кто-то сам его себе выбрал.

На шестом, самом верхнем, этаже Кевин ощущал себя как на вершине торнадо посреди кукурузного поля. Впрочем, если постараться и заглянуть за изгиб горизонта, то можно было разглядеть лагерь для девочек. Тот, куда поместили Минди Тейлор-Джексон для искусственных родов и покаяния. Рокхадсоны стояли так далеко, что Кевин уже не видел их лиц, зато по-прежнему мог различить розовые треугольники и радужные шарики. Вдоль забора сновали немецкие овчарки. Кевин ощущал себя этаким ветхозаветным ангелом, укрывшимся в доме Лота от толпы содомитов.

В первый день разбирали чемоданы. Как новобранцы. Комната напоминала армейские казармы, каждому досталась койка и отдельный металлический шкафчик, как в школе. Никто знакомиться не спешил, даже не поздоровался с остальными и не поинтересовался: «Что скажете о содомитах снаружи?» Никто не представился. Ответственный по этажу приписал Кевина к койке между Брейнердом и Уэйлом-младшим. Фасс О’Лине досталась койка в углу. Устроиться дали время до ужина.

Стоило ответственному выйти, как Шкодина метнулся в угол. Схватил разложенные на койке вещи Фас О’Лины и швырнул их через всю комнату. Сказал: угол теперь его. Вскинув руки, захлопал в ладоши и громко произнес:

– Внимание, братья мои пидорасы!

На внутренней стороне запястья у него красовалась летучая мышь-вампир. Или секира на длинной рукояти?

Щелкнув пальцами, Шкодина свистнул. Наконец, добившись внимания, произнес:

– Чтоб вы знали…

Накачанные бицепсы натянули короткие рукава черной рубашки, так что открылись густо заросшие волосами подмышки. Вдоль шеи Шкодины тянулась темно-синяя татуха, надпись шипастыми буквами: «Замша».

Шкодина посмотрел на Кевина, перевел взгляд на его койку, потом на свою. Подождал, пока Кевин снова обратит на него внимание, и медленно, по словам произнес:

– Я – не – гомик.

Подождал, пока до всех дойдет смысл сказанного.

Стало тихо. Все замерли, будто на фото.

Шкодина сложил пальцы одной руки в пистолет и ткнул себя в грудь «дулом». Произнес на тарзанский манер:

– Моя – натурал.

Обращаясь ко всем сразу, он произнес:

– Я здесь, чтобы предки задарили мне «Ямаха-роадлайнер-S». Я их шантажирую.

Он сказал:

– Capisce?[51]

Кевин так и вытаращился на него.

Стоило одному расколоться, как пошла лавина признаний. Уэйл-младший, например, наколол свою церковь. Где-то в Монтане есть небольшой городок: там женщины устраивают сбор средств на благотворительность, продавая выпечку. Подростки с той же целью моют машины. Даже мелкая детвора несет денежку от Зубной Феи. Уэйн-младший похвастал, что домой вернется героем. Клубы «Ротари»[52] и «Киванис»[53] устроят ему парад, провезут по Мейн-стрит в открытом кадиллаке, и он будет махать своим ручкой.

Взгляд Уэйла-младшего мечтательно затуманился. Он станет живым доказательством, что его община способна излечить этот больной мир. Выпекая пироги и торты, разыгрывая в лотерею индеек, они спасают души. Что бы там ни говорили безбожники либералы-прогрессисты, добрые люди могут изменить мир к лучшему. Каждый заработанный церковью цент пойдет на то, чтобы сделать из него неистового бабника.

Это, конечно, аргумент. Уэйл-младший никогда не был звездой футбола, не приносил из школы пятерок, зато скоро им будут восхищаться только за то, что ему нравятся девки. Все жители его маленького городка костьми лягут, чтобы сделать из него рьяного охотника за юбками. Упиваясь собственной хитростью, Уэйл-младший самодовольно ухмылялся и полировал ногти о накрахмаленную белую рубашку. Потом чуть потупил глазки из ложной скромности.

Джаспер в ответ сказал, что парад – это мелочи. Как и звание героя церкви. Когда сам он, Джаспер, покинет Пидорятню, бабка с дедом оплатят ему учебу в колледже.

Свинья-пират, широко улыбнувшись, признался, что в награду за «излечение» пойдет на летные курсы. Томас выторговал себе сезонный билет на игры «Бостон Бруинс».

Слушая соседей по комнате, Кевин в душе надеялся, что Бог оценивает людей в сравнении. Что однажды не попадет в ад не потому, что сам был хорошим, а потому, что другие совершили грехи пострашнее. Кевин развел родителей, заставив показать всю любовь к нему, но другие-то обманули целые города. За них там целая община молится, они домой вернутся ложными святыми, как доказательство чуда Божьего на земле.

Сделку с предками Кевин заключил такую: когда он выйдет из Пидорятни, перестав быть извращенцем, то получит ни много ни мало двадцать тысяч долларов. Не «Порше», конечно, но на эту сумму мама с папой раскололись.

* * *

На ужин давали бефстроганов. Пока на зеленой фасоли таяло масло, мальчики с шестого этажа выяснили: все они задумали примерно одну и ту же аферу. Среди них не было ни одного педика, и потому они решили следовать всем до единого правилам. Даже поклоны отбивать, если придется. Здорово было оказаться среди других сообразительных ребят. Кевин ощущал себя членом банды щипачей из какого-нибудь диккенсовского романа. Правда, занятие предстояло куда благороднее организованной преступности, ведь они хотели осчастливить других.

Мальчики все еще перешучивались и хлопали друг дружку по спинам, поздравляя с блестящей идеей, когда в столовую через заднюю дверь вошел Капитан. Он, словно гроб, проплыл вдоль центра зала к кафедре в дальнем конце. Воздух здесь был густой от пара и запаха кислого молока. К тому времени, как Капитан занял место за кафедрой, все притихли. Старик пошелестел бумажками и, не отрывая глаз от них, произнес:

– Господа. – Он откашлялся. – Господа, я рад приветствовать вас в стенах нашего лечебного центра. Прошу, не сомневайтесь, прежде еще ни одна живая душа не выходила от нас во внешний мир с искаженными умонастроениями…

Далее он расписал, как будут обращаться с гостями до тех пор, пока кураторы не вынесут вердикт, мол, мальчики полностью переориентированы. Дабы избежать искушения плоти, мыться они будут раздельно. Одеваться тоже. Без одежды мальчики друг друга не увидят ни разу. Когда их сочтут готовыми, то позволят приобщиться к остальным, живущим на нижних этажах. Бумаги, которые они вместе с родителями подписали, означают полное и добровольное согласие с местным режимом и программой лечения.

– Прошу, – читал Капитан с листа, – ради вашей же безопасности, не пытайтесь покинуть пределов здания. – Он напомнил о собаках и заборе под напряжением, а так же о том, что контакт с семьями будет строго регламентирован. – Можете писать родным, но имейте в виду: письма будут вскрыты и прочитаны нашими работниками, уполномоченными вымарывать все, что они сочтут неправдой или попытками манипуляции.

Мистер Арахис как будто устал от этой речи – так часто он ее зачитывал новоприбывшим, что уже не вкладывал в слова душу. Кевин объелся да и просто утомился, день выдался долгий, и пока Капитан нудил себе дальше, он обменялся взглядом со Свиньей-пиратом. Джаспер зевнул. Томас вздыхал, мысленно сидя на трибунах стадиона. Брейнерд самодовольно глянул на часы – у них изъяли телефоны, никто не мог послать сообщение, никто не знал, который час. Кроме Брейнерда – он единственный догадался надеть олдскульные часы.

Слушая Капитана, Кевин постарался прогнать ощущение ледяного ужаса. Напугали его даже не слова старика, а тон, каким он их произносил: словно читал с каменной скрижали, ниспосланной на вершине горы Синай. Отрешенный и грозный, Капитан напоминал судью, что зачитывает осужденному смертный приговор.

Джаспер зевал, прикрыв рот ладонями. Шкодина отодвинул поднос в сторону и положил голову на сложенные поверх стола руки. Он уже начал похрапывать, когда Капитан закончил и, оторвавшись от текста, оглядел семерых новичков.

– Вопросы есть? – спросил он.

Никто не ответил. Кевин не хотел испытывать удачу и сел прямо, чопорно сложив перед собой руки. Он решил получить свои двадцать штук поскорее.

– Господа, – уже настойчиво произнес Капитан, – неужели вам не о чем меня спросить?

Брейнерд поднял руку, словно ученик в классе. Коли разрешают, то надо поинтересоваться: как насчет общеобразовательных предметов? Капитан ответил, что им будут преподавать историю, литературу, латынь, математику и геометрию. Также в их распоряжении библиотека с религиозными текстами. Брейнерда пнули под столом – за то, какой он подхалим.

– Уж я бы книгами распорядился как следует, – шепнул Шкодина.

– А как насчет физкультуры? – поинтересовался Фасс О’Лина.

Капитан глянул на него желтушными глазами, прочел имя на табличке.

– Мистер О’Лина, – произнес он. – Если время позволит, вы сможете воспользоваться баскетбольной площадкой на заднем дворе, равно как и плавательным бассейном в подвале.

Он подождал, переводя взгляд с мальчика на мальчика.

– А что со стероидами? – спросил Свинья-пират.

– А с железками? – добавил Джаспер. Про шлюх и стриптизерш спросить никто не решился.

Старик смущенно наклонил голову. Похоже, обманули слухи: анаболики и качалка ребятам не светят. Судя по выражению на лице Уэйла-младшего, вернуться домой при накачанных мускулах было частью его плана – прокатиться сквозь восхищенную толпу знакомых реально крутым перцем. Вот облом-то.

Кевин уловил четыре отчетливых тоновых сигнала. Кто-то набрал номер на числовой панели в коридоре. Через заднюю дверь вошел ответственный по этажу и, дождавшись, когда Капитан взглянет на него, ткнул большим пальцем себе за спину. Старик кивнул и сказал:

– Если вопросов больше нет, пришло время возвращаться…

– Последний вопрос, – решился Шкодина. Выпрямившись, он спросил: – Когда покажут Бэтси?

Все посмотрели на него уважительно, с восхищением. Вопрос повис в воздухе. Судя по выражению лица Арахиса, имя Бэтси задело его за живое. У Шкодины здесь, похоже, имелся осведомитель.

Старик улыбнулся. Не весело, правда, а так, с намеком.

– Завтра, господа, начнется лечение. – Он вскинул бесцветные руки. – Завтра вы познакомитесь с милой сударыней. – Он блаженно прикрыл глаза. – Она всецело…

Дабы продемонстрировать то, чего не в силах передать слова, Арахис очертил в воздухе контуры песочных часов. Соединив ладони, положил их на грудь, прижал к сердцу.

Прикрыл глаза, словно забылся восторженными мыслями. Вздохнул.

– Она откроет вам эротические тайны женского тела.

* * *

На завтрак были яйца и тосты, а после охранник повел ребят вниз по лестнице и дальше – через пару защитных дверей. Чем ниже, тем труднее становилось дышать: воздух сгущался, делался более влажным и горячим. Кевин мельком уловил запах хлорки из бассейна, значит, они уже достигли уровня подвала, однако охранник продолжал вести их вниз. Где-то после трех пролетов он наконец встал, словно регулировщик – подняв раскрытую ладонь. Пропустил мальчиков еще через несколько дверей. Переходы больше напоминали туннели, нежели коридоры: под потолком трубы, пол – голый бетон. С труб капал конденсат, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не угодить в большую лужу.

Ребята почти всю ночь не спали, перешептывались, вспоминая имя Бэтси.

Сперва они чувствовали, будто им приготовили большое приключение, однако теперь казалось, что с каждым шагом они углубляются в собственный склеп.

– Надеюсь, – прошептал Джаспер, – презики дадут? А то у меня сперма сталь проесть может.

– Было бы хреново, – согласился Томас, – сделать тут ребенка.

Парни разворчались: мол, да, не хватало еще стать несовершеннолетним папашей. Дружно согласились, что дети порой – такие чудовища, а Брейнерд высказал догадку: Бэтси – это дорогущая, невероятно правдоподобная, анатомически аутентичная Резиновая Женщина. Один только Шкодина молчал.

У каждой новой двери охранник останавливался и набирал на числовой панели код. Всякий раз тоновые сигналы звучали по-разному, а значит, у каждого замка шифр свой.

Бэтси… Это имя так и звенело в голове у каждого мальчика. Все утро они повторяли его, пока умывались под горячей водой в душе и пока причесывались, зализывая волосы назад. Капитан предупредил: следует нарядиться строго, как на танцы, и, повязывая галстуки и полируя туфли, ребята постоянно повторяли имя Бэтси.

Они спотыкались о собственные ноги, старались не тереться о стены из шлакоблоков. Шепотки и смешки эхом отражались от стен и пола. Сразу было видно: ребята нервничают. Ведут себя как умники, однако на самом деле перепуганы до усрачки. Семеро подростков пришли на свидание вслепую. Кевин же ощущал себя как перед экзаменом в школе: не важно, каковы будут условия задачи, он постарается заняться сексом с незнакомкой и, если получится, – позвонит родителям и попросит забрать его. Завтра же.

Снова его охватил ужас. Предстоит групповуха в подвале, с девчонкой, которую он, может, никогда больше не встретит. В жизни и так полно людей, с которыми пересекаешься только раз. Кевин нисколько не сомневался, что и Брейнерд, и Фасс О’Лина чувствуют себя точно так же, однако не хотел ни в чем признаваться. Не хватало общее веселье испортить.

В оправдание будущему греху Свинья-пират все твердил, мол, Бэтси – шлюха, а Уэйл-младший, дабы не отставать, добавил: она нимфоманка.

Кевин внутренне трепетал. Вот сейчас он просто-напросто перепихнется, и ему сразу перепадет двадцать косых. Да он сам – та еще шлюха, самая дорогая в истории. Мысленно Кевин уже отмывал нелегальный доход: превратил его в телевизор с большой диагональю, в ноутбук, в памперсы.

Они остановились у двери без ручки. Охранник нажал кнопку на вмурованной в стену панели и произнес в микрофон:

– Ребята с шестого.

Из динамика раздался треск статики, и голос Капитана ответил:

– Отойдите.

Охранник жестом велел парням отойти; дверь открылась наружу. За ней располагалась комната, где было темнее, чем в коридоре. В лица мальчикам ударила волна холодного воздуха; они прошаркали внутрь. Дверь закрылась; ребята постояли немного, пока глаза не привыкли к царящему здесь мраку. Журчала вода. Пахло духами и едкой химией. Капитан, окруженный тьмой, стоял в лужице света от единственной лампочки, рядом с длинным столом, на котором лежало нечто, накрытое жирной пленкой из белого полиэтилена.

– Господа, – произнес старик и взялся за краешек пленки. – Разрешите представить – Бэтси!

* * *

Капитан сдернул пленку, под которой обнаружилось нечто.

Кожа белая как мыло. Платьишко в цветочек, без рукавов, до колен. Ноги стройные; руки лежат по бокам. Кевин взмолился про себя, чтобы это оказался просто манекен в натуральную величину. Кукла из мыла или воска. А если и человек, то пусть будет просто спящим.

Уже в коридоре, за множество дверей ребята уловили запах – сладковатый, едкий – и вот увидели его источник.

Над Бэтси кружил рой черных мух. Они садились на нее, ползали туда-сюда по худым конечностям. Тонкими хоботками они словно бы целовали ей ручки, как Ромео из старых фильмов. Запястье и шея у девушки были перевязаны.

На другом запястье у Бэтси был золотой браслет с брелоками: золотая Библия; две маски – Трагедия и Комедия, как в драмкружке; золотой бейсбольный мячик; пылающий факел Общества отличников. Под кружевным воротничком, в ямочке между ключицами Кевин заметил золотой крестик на тонких золотых четках.

Кевин не смог заставить себя заглянуть ей в лицо. А вдруг глаза еще открыты? От жуткого зрелища волосы на голове зашевелились. Встали дыбом, будто за них с дикой силой дернули невидимки.

Пепельного цвета лицо в форме сердца обрамляли длинные темно-рыжие витые локоны. Они ниспадали на плечи, а некоторые, выбившись, свисали через кромку стола вялой бахромой. Сразу было видно, что Кевин и компания – не первые, кому предстоит иметь дело с бэтсиноидом. Постепенно, по мере того, как глаза окончательно осваивались в темноте, Кевин замечал все больше деталей: разрезы и швы черными нитками, как на бейсбольном мячике. Некоторые были еще свежие, некоторые – совсем нет. Бэтсиноида резали так часто и упоенно, что сосчитать, сколько раз именно, уже было нельзя. Слишком много мальчиков над ней поработало.

Капитан окинул ребят сострадательным взглядом.

– Мои юные господа, – уверенно проговорил он, – вам не стоит бояться женщин.

Томас шепотом признался, что стежки напоминают ему рельсы. Уэйл-младший сказал, что похожи они скорее на «молнии». Типа и резать-то ничего не надо – потяни за ниточку, плоть и раскроется.

Старик взглянул на Бэтси, наклонил голову, словно прислушиваясь.

– Что такое, дорогуша? – спросил он. Приложил палец к сморщенным губам, будто призывая мальчиков к тишине. Наклонился, чуть не прижимаясь желтым ухом к накрашенным розовым блеском губам. Прикрыв глаза, кивнул и сказал: – Да, разумеется, милая.

Выпрямился и поманил мальчиков пальцем.

Никто и с места не стронулся.

Капитан подбоченился и разгневанно топнул ногой.

– Смею напомнить, – негодующе произнес он, – что родители оплачивают ваше пребывание здесь. По тысяче долларов в неделю. Многие заложили дома и фермы. – Старик с упреком взглянул на ребят. – Чем скорее вольетесь в струю, тем менее тяжкое бремя возложите вы…

Тысяча долларов в неделю! Да этого ни одна страховка в мире не покрывает. Сумасшедшие деньжищи… Грабеж в чистом виде. Кевин украдкой отступил к двери, но ручку не нащупал. Ее просто не было.

В свете потолочной лампы он разглядел еще больше брелоков на браслетике Бэтси: миниатюрные золотые пуанты, музыкальная нота, значок «Будущих фермеров Америки». Ни один брелок даже не звякнул в неподвижном воздухе.

Восковые глаза бэтсиноида были открыты. Синие, тусклые, как выцветшая краска, они немигающим взглядом смотрели прямо на голую потолочную лампу.

– Родаки отправили ее сюда в знак отмщения, – шепнул Шкодина.

Он имел в виду накладные ресницы и наращенные ногти, накрашенные розовым лаком с блестками.

Мистер Арахис вытянул в сторону мальчиков похожий на узловатый сучок палец. Он принялся считать жутким голосом, указывая по очереди на каждого ломким ногтем:

– Любит – не любит – любит – не любит…

* * *

Ночью никто не спал. После ужина ребята выпили по шоколадному молочному коктейлю с сиропом ипекакуаны. Того, что в питье добавили отраву, Капитан и не скрывал. Парни давились пойлом и смотрели в комнате отдыха «Стальные магнолии». Это был еще этап терапии; не успели Джулию Робертс окольцевать, а Свинья-пират уже выворачивал кишки на линолеум. К концу свадебной гулянки тугую пенную струю шоколадного цвета пустил Шкодина. Ребята даже не слышали, как Олимпия Дукакис кроет матом Ширли Маклейн, – так громко журчали ипекакуановые фонтаны. К тому времени, как Салли Филд встала над могилой дочери, комната отдыха утопала в блевотине.

Наконец вернулись в спальню и рухнули на койки. Комната погрузилась в чернильную тьму. Кевин не мог заснуть, его трясло. В носу так и стоял ядовитый запах из подвала, его не вытравила даже кислая вонища рвоты. В двух койках от Кевина хныкал в подушку Фасс О’Лина.

Голова раскалывалась. Кевин вылез из постели и подкрался к окну. От холода оно покрылось изморозью, и Кевин с наслаждением прижался лбом к стеклу. Здесь и сейчас, в полной темноте он понимал: их компания снова сбилась с пути. Зря он шантажировал предков, зря проверял силу их любви. Он совершил ужасный поступок, однако ему, похоже, предстояло совершить нечто еще более страшное, дабы доказать свою нормальность, и это-то его ужасало. Впрочем, он цеплялся за надежду, что еще одна ложь, более крупная, поможет все исправить.

– Черт, – произнес Кевин, желая прогнать воспоминания. Ругательство повисло в воздухе. Завтра предстоял еще один день терапии, повторное свидание с бэтсиноидом.

Из темноты кто-то произнес тяжелым от дурного предчувствия голосом:

– Мы угодили в лапы к престарелому шибздику. – Брейнерд. Никто ему не ответил, и тогда он продолжил: – Это не образное сравнение. Он реально шибздик.

– Надо рассказать предкам, что здесь творится, – предложил Джаспер.

– Как? – спросил Кевин.

– Капитан отбрешется: типа мы врем, лишь бы удрать отсюда, – напомнил Свинья-пират.

Глядя в окно, Кевин проворчал:

– Я так и не увижу свои двадцать штук…

– Плакал парад в мою честь, – взвыл Уэйл-младший.

– В жопу парад, – разъярился Брейнерд. – Будем делать все, что скажет этот безумец, иначе мои родаки влезут в долг до конца жизни.

Фасс О’Лина снова захныкал.

– Не стану я тыкаться в дохлую щель.

– В жопу вас самих, мелкие нытики, – прокричал из темноты Шкодина. Он говорил совсем не как подросток, застрявший в лечебке с толпой ссыкунишек. Голос его звучал решительно, не испуганно. Даже геройски. Шкодина говорил как лидер, который полагается на свои войска. – Надо спасти кое-кого поважнее.

* * *

Мать настрочила Кевину несколько длинных писем. Рассказывала, как отец гробит себя, лишь бы оплатить его пребывание в лечебнице. Присылала весточки на открытках типа «Поскорей выздоравливай» с рассказами о том, как отец слег из-за переработки. Сказала: инфаркт, – намекнув, что это все от разбитого сердца. В конце она просила во всем слушаться Капитана и не затягивать с исцелением.

Мистер Клейтон писал не так часто, однако в деталях рассказывал, что миссис Клейтон вкалывает на двух подработках: официанткой и горничной. Отец как бы по секрету поведал: каждую ночь мать падает в кресло и воет от боли, потому что ноги у нее стираются в кровь и опухают.

В свою очередь, Кевин не мог написать ничего такого, что потом не вымарали бы цензоры. С другой стороны, он без труда вообразил, что там плетет Арахис родителям о подвижках в лечении. Этот чокнутый всех выдоит досуха.

В здании были и другие мальчики. Судя по топоту на лестницах, тут содержались целые толпы ребят. Во время еды и прогулки пациентов с шестого этажа отделяли от остальных, зато в сухую погоду Кевин видел в большое окно у кровати, как другие ребята играют в баскетбол на площадке. Выглядели они не лучшим образом: сломленные, в коротких истрепанных штанах и рубашках. Они будто выросли из одежды. Словно тесные рубашки и протертые на коленях джинсы они купили еще год назад.

Как-то Уэйл-младший пожаловался на головную боль, и охранник отвел его в медпункт. Вернулся оттуда Уэйл-младший с остекленевшим от потрясения взглядом.

– Только не бейте меня, – сказал он. – Я просто вестник.

Сестра сказала: все новички начинают с шестого этажа. Потом, когда они через несколько недель акклиматизируются, их выпустят к остальным обитателям клиники. Медсестра с наплевательским видом сунула в протянутую руку Уэйлу-младшему две таблетки аспирина, мол, займись собой сам. Из клиники пока что никого не выпускали. За прошедшие годы ни один мальчик не покинул ее пределов. Только с наступлением восемнадцати лет он официально мог считаться исцелившимся.

* * *

Некоторые из парней, игравших на улице в баскетбол, попали сюда еще лет в тринадцать-двенадцать.

До Кевина начало доходить: Пидорятня – это дойная корова, с которой жиреют все ее работники. В конце концов семьи мальчиков обретут счастье, но не ранее, чем окажутся на грани нищеты. По всей стране церковные общины ссылали сюда извращенцев, как когда-то отправляли за моря-океаны миссионеров. Капитан, медсестры, охранники – все были повязаны.

В принципе, выйдя отсюда, мальчик мог бы подать в суд на клинику, рассказать о заточении прессе. Засудить персонал за то, что его держали здесь против воли, но тогда пришлось бы признаться в том, как он притворился гомосексуалистом и спровоцировал такое положение дел. Родители наверняка взбесятся. Кроме того, судью и присяжных легко убедят, что мальчик – просто мстительный, неизлечимый рокхадсон, выдвигающий ложные обвинения. В общем, заведомо лживое слово подростка против благородного авторитета Капитана. К тому же родители и сам истец подписали кучу бумажек.

Нет, мальчик поступит мудрее, с выгодой использует время и вернется героем. Победа откладывается, зато будет верной. А тем временем остается учиться. Тригонометрия, алгебра, риторика, физика… Все самое трудное. Дабы подсластить пилюлю, медсестра заверила Уэйла-младшего, что мальчики у них на излечении стабильно набирают тысячу четыреста баллов на оценочных тестах.

* * *

За каждой дверью ждала тьма, но стоило ступить в нее, как срабатывали автоматические датчики движения, и зажигались лампы. В полной тишине Кевин успевал расслышать слабенькие щелчки.

Группа гуськом тянулась по коридору вслед за охранником. Шкодина плелся в хвосте и о чем-то шептался с Кевином. Свинья-пират слишком близко подошел к Томасу и наступил ему на пятку; Томас в ответ покрыл его испанскими ругательствами.

– Интересно, как она умерла? – шепотом произнес Уэйл-младший.

– Ее зовут не Бэтси, – сказал Шкодина.

– Ты знал ее? – поинтересовался Брейнерд.

Шкодина ответил, типа, она любила гонять на мотоциклах, вот откуда у нее шрам на ноге. Во время последних гонок она вылетела с трассы. Не вписалась в поворот. Вместо победы ей достались обширные повреждения внутренних органов.

– Она была твоей девушкой? – спросил Свинья-пират.

– Она была оторва.

Кевин на ходу изучал собственную руку. Внезапно он понял, что в ней отражается вся его жизнь. Под ногтями – нежная розовая плоть, как кожа младенца. Каждый ноготь – окошко в детство. Мозоли на ладонях показывали, каким он станет после смерти. Кожа по всему телу сделается такой же бледной, серовато-желтой. В доказательство того, что время идет. Заметив разницу между детской плотью и плотью мертвой, Кевин больше не хотел зря терять ни мгновения.

* * *

Капитан велел собраться вокруг стола. Сдернув с бэтсиноида пленку, задрал на ней юбку платья и надрезал несколько швов. Кевин прикинулся, что помогает: размотал повязку на запястье у девушки. Мозоли у нее на ладони были впечатляющие, как и мускулы на руках. Кевин думал обнаружить под бинтами порезы на венах, однако кожа была цела. Темная от синяка, но цела. Впрочем, это был даже не синяк вовсе, а татуировка: бабочка. Нет, не бабочка, а странного вида крест. Нет, двусторонний топор.

Приглушив свет, старик достал из кармана брюк небольшой предмет в форме сигары. Щелкнул кнопочкой, и в пол ударила красная точка. Лазерная указка. Арахис навел ее на тусклые, бесцветные органы Бэтси.

– Узрите яичники во всей их славе!

Он перевел красную точку на неприметный узелок.

Кевин и Шкодина проследили, как Брейнерд снимает бинт с шеи девушки. Оказалось, на голове у нее просто парик, под которым – лысый череп. Бритая голова. Под повязкой на шее обнаружилась вторая татуировка. Надпись, начинающаяся с темно-синей буквы Ш, за ней шла К, после – О. Полностью татуировка читалась как «Шкодина» и была выведена колючими буквами.

Тут-то Шкодина и отрубился. Не кто-нибудь, а Шкодина, брутал: коленки подогнулись, и сам он, как бы скрутившись по спирали, рухнул на пол.

Арахис отложил указку и помог усадить его в кресло, подал воды, затем хотел было взять указку, однако та куда-то пропала. Старик порылся во внутренностях мертвой девушки: глянул в яичниках, под селезенкой и легкими, но нигде ее не нашел.

* * *

Ночью Кевин снова вылез из кровати. После отбоя ответственный по этажу запер все двери; зазвенела связка ключей, проскрипели теннисные туфли. В лечебнице, чтобы зажечь свет, требовался ключ; чтобы пошаманить над термостатом – другой (дабы удержать ребят в постелях, под одеялом, ответственный отключал обогреватель). Не прошло и часа, как старое здание превратилось в натуральный холодильник. В комнате было слишком темно, и камеры в ней не работали. За окном царила ночь. Кевин подышал на стекло и рукой протер его.

Облокотившись на подоконник, сцепил пальцы – на случай, если поймают. Скажет, мол, я тут молюсь. Молитвы его звучали так: щелк, щелк-щелк, щелк-щелк-щелк, потом опять щелк-щелк-щелк. В руках его мерцал красный огонек, и Кевин навел лазерный луч туда, где, как он думал, засели рокхадсоны. Он сигналил им, используя короткие и длинные интервалы. Точка, тире, точка-точка, тире-тире-тире, тире-пюре-кабаре, точка, тире, точка, тире-тире.

Тут уже из постели вылез Шкодина и шепнул ему:

– Молоток.

Для невидимых пикетчиков их сообщение мерцало во тьме, словно лазерный прицел винтовки.

– Ты был ее парнем? – спросил Кевин таким тоном, будто ему это было не интересно. Будто ему не было интересно все.

Шкодина прищурился, глядя во тьму за окном. От его дыхания стекло запотело, и он протер его ладонью.

– Не совсем.

Кевин продолжал щелкать выключателем указки, посылая сообщение SOS. Его тире напоминали барабанную дробь, а точки – пулеметные очереди. Только бы батарейки не сели.

– В бойскаутах могут и полезному научить, а не просто жопу тебе развальцевать.

В некотором смысле у них получился коллективный молебен: Кевин стоял на коленях у окна, рядом – Шкодина, и вот к ним подключился Уэйл-младший; подтянулись и остальные извращенцы.

Томас опустился на колени рядом с Брейнердом и шепнул:

– Ну, Шкодина, при мне так фальшиво еще никто в обморок не падал.

– Сработало же, – шепнул в ответ Шкодина.

– А ну, заткнулись оба! – прошептал Кевин. Оставалось надеяться, что там, на гравийной подъездной дорожке кто-нибудь из рокхадсонов сумеет прочесть зашифрованное во вспышках и мерцании, проблесках и высверках красного огонька послание.

– Что ты им передаешь? – спросил Свинья-пират, и от его дыхания стекло снова запотело.

– Скажи им, что ты – баобаб, – распорядился Джаспер.

Кевин не обратил внимания:

Джаспер не сдавался.

– Скажи, что у тебя в заду свербит и хочка дикая.

Кевин сердито глянул на него.

Томас прошептал:

– Пообещай, что если они вызволят нас отсюда, мы их анальным фистингом потешим.

Ребята не знали, чего ждать, поэтому ждали хоть чего-нибудь. Наконец Кевин выключил указку. Потом послал все то же сообщение немного в другую сторону.

– Нас поймают, – проныл Брейнерд.

Все, затаив дыхание, слушали, не зазвенят ли ключи в коридоре. Не заскрипят ли подошвы теннисных туфель.

Уэйл-младший шепотом пригрозил, что врубит пожарную сигнализацию, не позволит никому испортить ему триумфальное возвращение.

* * *

На следующий день Кевин засыпа́л на ходу. Капитан тем временем просунул два затянутых в латекс пальца в вагину Бэтси – продемонстрировал, куда и как пристраивать пенис. По крайней мере, в теории. Вынув пальцы из утробы трупа, он вооружился ножницами. Обычными кухонными ножницами для разделки птицы. Аккуратно, чтобы не задеть клитор, разрезал швы. Крови не было. Шкодина же, скрестив руки на груди, отошел от стола. Запустил пятерню в сальную шевелюру, а стоило взглянуть на него, тут же ощетинился.

Хреново, наверное, смотреть, как мелкие зажравшиеся дрочилы разделывают труп любимого человека. Ну и что, что он – труп? Кевин не был обделен сочувствием, однако в молодости чужая боль смущает. Кевин еще не вышел из того возраста, когда настоящими кажутся лишь собственные переживания, вот ему и стало стыдно за Шкодину. Кевин поспешил отвести взгляд от этого громилы. Его достаточно задирали в жизни, и он знал: гнев и боль требуют выхода. Не хватало еще попасть под горячую руку.

Чтобы разрезать мочеполовую диафрагму, Капитану пришлось ухватиться за ножницы обеими руками. Затем он вскрыл влагалищную полость до самой шейки матки, объясняя, где и как тут скапливается сперма. Заметив лужицу мутноватой вязкой жидкости, он произнес лишь одно слово:

– Формалин.

Схватил бумажное полотенце и все подчистил. Кевин догадался, что Капитан имеет в виду формальдегид, в котором выдержали Бэтси, дабы предотвратить разложение, однако все мальчики без исключения распознали в позорной лужице сперму.

* * *

Эти детали всплывут во время суда. Еще каких-то полгода, и все каналы будут круглые сутки крутить репортажи из зала, где Кевин расскажет про лазерную указку и таинственную лужицу в шейке матки покойницы. Он сольет все: и про песчанок, и про ту самую покойницу, над телом которой измывались в подвале лечебницы. А рядом будет сидеть его девушка. Ну, как девушка… То есть, разумеется, девушка, но его ли? Зато близость их никто не оспорит – равно как и очень даже очевидную беременность.

* * *

Минула неделя, ответа на световые послания не пришло. Теперь никто, кроме Шкодины, не бдил рядом с Кевином у окна, на коленях.

Кевин так и не отказался от мысли о суде. Для него пикетчики у ворот не отличались от протестующих у дверей абортариев. Рокхадсоны пытались отговорить людей от лечения здесь, как либералы пытались отговорить беременных женщин от убийства еще не рожденных детей. По иронии судьбы, те же спасенные дети отправлялись потом на усыновление к рокхадсонам.

– Не понимаю, чего срутся эти верующие, у которых дети потом вырастают в педиков, и гомики, у которых дети вырастают натуралами? – с презрением фыркнул Кевин. – Пустое сотрясание воздуха.

Шкодина прищурился и посмотрел в сторону ворот. Стер еще немного изморозь на окне.

– Никто не называл ее Бэтси, разве что папа с мамой.

Кевин продолжал гнуть свою линию:

– Прикинь, какое у них было половое воспитание. – Удивленный собственной догадкой, он насмешливо произнес: – Абсолютно бесполезное. Никакого проку. – И словно бы ставя точку в конце предложения, стукнул Шкодину в плечо кулаком. – Для них уроки полового воспитания обернулись пустой тратой времени. Типа как месяц негритянской истории – для белых.

– На самом деле ее звали Замша.

Говорил Кевин резко, выделяя каждое слово. Жаловался, тыча пальцем в стекло, в сторону главных ворот, злорадствовал.

– Первые сто лет американской истории учить негров чтению было незаконно. Даже сегодня их высмеивают как неграмотных. – Сердитым голосом он добавил: – Теперь мы отказываем гомикам в праве на брак и при том возмущаемся их незаконным, распутным связям.

Кевин продолжил посылать в пустоту сообщение: вспышка-тире-тире-точка-точка-точка-тире-точка.

Прошло бог знает сколько времени, прежде чем ребята снова заговорили. Первым нарушил тишину Шкодина:

– Вообрази, что… все об отношениях полов… ты узнавал бы не от родителей и учителей, а от незнакомцев где-нибудь в общественном туалете или на автовокзале.

* * *

На следующий день Капитан разбирал груди. В сыром подвале, на глазах у мальчиков он снял швы и вскрыл титьки. Обнажил жировые отложения и железы. Груди выглядели как бейсбольные мячики, с которых идеальным мощным ударом сорвало кожаную обшивку. Начальник же по ходу дела показал альвеолы, миоэпителиальные клетки, млечные протоки… Эти слова снимали налет загадочности и эротичности с того, что Кевину всегда представлялось аппетитным и мягким, что хотелось потрогать и лизнуть.

Шкодина отошел от стола как можно дальше и отвернулся. Время от времени он проводил рукой по сальным волосам, и Кевин наконец заметил, что татуировка в виде топора у него на внутренней стороне запястья совпадает с татуировкой на руке у мертвой девушки.

Тем не менее ребята вели себя оживленно: прошел слушок, что на обед – пицца. От веселья Джаспер перепутал сигмовидную кишку с дном матки. Когда Капитан отвернулся, Фасс О’Лина вынул из трупа свод матки и ударил им по щеке Уэйла-младшего. Не смеялся один только Шкодина.

* * *

Ночью Кевин попытался изложить Шкодине общую теорию о родителях.

Начал с вопроса:

– Знаешь, что такое маниакально-депрессивный психоз?

Шкодина не ответил, и тогда Кевин продолжил:

– По-моему, мама и папа сами подтолкнули меня к этому. – Палец работал автоматически, нажимая и отпуская кнопку на лазерной указке, безостановочно посылая в ночь: точка-тире, дофига-тире, точка-точка.

В детстве, говорил Кевин, сходи сам на горшочек, и ты уже молодчинка. Если вдруг стукнешься головой или проснешься от кошмара, тебя моментально окружают сочувствием. Однако с возрастом добиваться внимания становится труднее. Мало принести домой пятерку по контрольной… или даже двойку. Самые лучшие и худшие моменты в жизни Кевина оставались для родителей почти не замеченными.

В этом Кевин был не одинок. Среди друзей он заметил тенденцию: чем меньше родители обращали на них внимания, тем крупнее становились успехи и провалы ребят. Простой победы было мало, поражения тоже никого не трогали. Друзья постепенно превратились в отвратительные карикатуры на самих себя. Веселые уподобились тупым клоунам. Симпатичные девочки буквально за ночь становились королевами красоты.

Слепые и глухие, родители Кевина заставляли его раздувать любую проблему до размеров кризиса, катастрофы и лишь потом замечали ее. Каждую победу приходилось увеличивать до гигантской величины. По их вине, жизнь Кевина превратилась в этакий мультик. Для предков просто не существовало промежуточного варианта. Чего-то просто хорошего – тоже. Кевин стал уродцем.

Шкодина слушал молча. В темноте было непонятно, спит он или нет. Да и ладно. Кевину важно было выговориться.

– До меня дошло, – нудил он, – что мне нужны одни пятерки. Ради дополнительных баллов я готов был смошенничать, отлизать кому надо жопу, трахнуть толпу девок…

Наконец выговорившись, Кевин произнес:

– Видел детишек на руках у тех педиков? – Он рассказал про Минди Тейлор-Джексон, про «Порше» и наконец выпалил: – Один из детей – мой ребенок.

Он ждал, что скажет Шкодина, надеялся, что тот сменит тему.

– Как минимум один, – продолжил Кевин. – Посмотри на них в бинокль или телескоп – сразу узнаешь меня в одном из младенцев.

Кевин рассказал про них с Минди: они любили друг друга, и у него разбивалось сердце всякий раз, как ее увозили в родильный дом – явить на свет очередную ляльку. Теперь он надеялся, что Минди скучает по нему. По крайней мере, на то намекали мамины письма: дескать, Минди как безумная рассекает на «Порше». Втайне же Минди с Кевином договорились, что на вырученные двадцать штук начнут новую жизнь, вместе.

– Ты стал папой? – ошарашенно переспросил Шкодина.

Кевин кивнул. Продолжая безостановочно посылать сообщение, он сказал: скоро у него должны родиться близняшки.

– Собственно, мне потому и нельзя торчать здесь до восемнадцатилетия.

Шкодина только рассмеялся и отмахнулся:

– Подачу принимаю и отбиваю.

Кевин ждал, что он скажет. Шкодина все-таки не уснул, и то хорошо.

Шкодина тихо рассмеялся – беспомощно и затравленно.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но… я на самом деле квир. – Он почесал в затылке. – С одной оговоркой. – Он снова, раздельно, по словам произнес: – Я – не – парень.

* * *

Если верить Капитану, то Бэтси – как он продолжал ее величать – была лесбиянкой. Негодуя, старик сказал, дескать, она так долго и разнообразно грешила, что Господь не пожелал принять ее. Тогда родители пожертвовали тело лечебнице, дабы спасти извращенную душу. Кевин заподозрил, что старик чего-то явно недоговаривает и что родители Замши реально ей отомстили. Даже в скудном свете он заметил на ее теле дырочки – в ушах, на языке, в сосках и влагалище; правда, сами украшения отсутствовали.

Арахис посмотрел на девушку. В его желтых глазах читалась жалость к человеку, прощение которому даже не светит.

Если верить Шкодине, они с Замшей любили друг друга так горячо, как никто не любил со времен Элеанор Рузвельт и Лорены Хикок[54]. Они постоянно участвовали в пикетах у ворот Пидорятни, путешествовали по Тихоокеанскому хребту. Татуировка у него… у нее на запястье изображала лабрис, двусторонний топор минойской эпохи. Он служил символом матриархальных культур.

После смерти Замши Шкодина попросила пожилую пару представиться Капитану ее родителями, и она стала им как бы сыном. С их помощью Шкодина проникла в лечебницу, намереваясь забрать тело погибшей возлюбленной. Прямо как герой древнегреческого мифа.

У Кевина Клейтона аж дыхание перехватило. Вот это подвиг! Он вообразил, как спасает из клиники Минди, но она была как давно забытая шутка – нечто, что прежде могло запросто рассмешить, а теперь утратило над ним эту власть.

* * *

К началу пятой недели ребята практически простились с надеждой. Даже лазерная указка светила не так ярко. Кевин же не покидал вахты, на которой компанию ему составляла Шкодина. В то время как остальные спали в теплых постельках, колени у Кевина ныли от стояния на голом полу. Руки дрожали от холода, пока он высверкивал обращение к пустоте: тире, тире-тире, точка, точка-точка-точка, – кусая язык, чтобы не заснуть. Изможденный, он не бросал надежды.

В темноте делился планами со Шкодиной – о том, на что пойдут его двадцать тысяч. Они с Минди сбегут; уедут в закат и найдут какое-нибудь местечко. Первым же делом родят близняшек и оставят их себе.

Шкодина не ответила, и Кевин умолк. Ночное бдение с ней на пару, в темноте, разговоры… все это ему кое-что напомнило. Кое-что из школы, одну книгу: в ней мальчик сбежал вместе с беглым рабом, в стародавние времена. Они сплавлялись по Миссисипи на плоту. Сама книга вывела понятие тоски смертной на новый уровень. Раб всю дорогу прогонял какую-то ерунду, отчего казался Кевину просто неграмотным идиотом.

Смеха ради Кевин рассказал Шкодине про затею с песчанками. Уж кто-кто, а она должна была рассмеяться.

Шкодина, однако, тихо на него уставилась. Скривив презрительно уголок рта, покачала головой, мол, ну ты и придурок.

Собравшись с духом, и не глядя Шкодине в глаза, Кевин спросил:

– Ты не боишься попасть в ад?

Он продолжал посылать в океан ночи закодированный сигнал.

Шкодина зевнула.

– Не пойми неправильно, – она мрачно хихикнула, – но для меня попасть в ад – это угодить на небеса и остаток вечности притворяться нормальной.

* * *

После обеда они вновь забурились во внутренности Бэтси. Теперь – по крайней мере, Кевину – было трудно перебирать ее потроха, зная, что некогда это был живой человек. К тому времени Капитан снял почти все швы; труп словно сдулся, растекся по столу. Весь, кроме головы. Бэтси походила на коврик из тигровой шкуры. Глядя на облепленную мухами голову, Кевин вспомнил еще одну книгу из школьной программы: что-то там про школьников, которые в результате авиакатастрофы оказались на необитаемом острове. Такое – при наличии выбора – добровольно читать-то не станешь, и Кевин после проверочной работы из всех деталей запомнил только мух и разбитые очки. Сегодня он один из всех заключенных лечебницы знал о несчастной и пылкой любви Шкодины и Замши.

От трупа, считай, ничего не осталось: промаринованные органы, сердце и желудок, прочие внутренности – все перемешалось. Арахис собирался устроить проверку познаний в анатомии, и мальчики пометили некоторые органы. Где печень, запомнить было проще простого, зато селезенку – скользкий неприметный комок – кто-то, кто бывал тут прежде, подписал несмываемым маркером. На другом куске плоти накарябали «поджелудочная».

На внутренней стенке брюшной полости имелась подпись: «Тут был Рэймонд» и дата, за два месяца до этого.

В неприметных уголках и складках неизвестный записал комбинации из четырех чисел. На задней поверхности мочевого пузыря: 4-1-7-9. За сердцем: 2-8-2-6. Что значат эти числа, Кевин не понял, зато увидел, как Шкодина беззвучно их повторяет.

* * *

Где-то на шестой неделе батарейки в указке сели.

Не теряя времени, Шкодина растолкала Брейнерда и потребовала у него батарейки из часов. Когда тот спросил: для чего? – она прошептала:

– Чтобы нас отсюда вытащили!

Следом случилась самая тихая драка за всю историю человечества: молча и жестоко Брейнерд и Шкодина сцепились на полу, душили и били, мутузили друг друга кулаками, удары от которых глушила фланелевая пижама. Бесшумно капала кровь из разбитых носов. Дважды казалось, что Брейнерд повержен, но только Шкодина принималась снимать у него часы с руки, как он собирался с силами и давал отпор. В ход пошли локти и колени, а когда Шкодина врезала Брейнерду лбом по носу, тот упал и больше не поднялся.

Победительница сняла с руки поверженного противника часы, вскрыла заднюю панель и, глядя на остальных с вызовом, вытряхнула на ладонь батарейки – словно пули из револьверного барабана. Зарядив ими указку, она стоически отнесла ее Кевину. Еще через три ночи Шкодина разбудила Свинью-пирата и потребовала отдать батарейки от «Геймбоя». Глядя на ее фингалы, тот не стал возникать.

Все решили, что Кевин сошел с ума. Посылая во тьму сообщение: точка-дрочка-точка-кочка-несу-лису-тире-мису, – он шепотом наставлял сокамерников: мол, лучше уж делать нечто безумное, чем не делать вообще ничего. Он просветил их, дескать, лучше уж делать нечто бесполезное, чем признать собственную беспомощность.

Кевин стоял на краю ночной бездны, сложив локти на подоконник и сцепив пальцы, бормотал себе под нос и все слал и слал сообщение. Закодированный сигнал бедствия совершенно незнакомому человеку, которого, может быть, даже не существует. Кевин старался установить контакт с кем-то таинственным и невидимым.

После семи недель без сна Кевин чуть не падал замертво, однако не сдавался. Из темноты, правда, ответа так и не пришло – ни искорки. Он выглядел дурак дураком, но решимости не терял. Перед рассветом рухнул на пол, не в силах больше нести вахту. В опухших и саднящих пальцах он так и сжимал указку; в отчаянии, парализованный, зашеплакал.

Тут проснулась Шкодина и, выбравшись из кровати, обернула бедного часового одеялом, забрала указку.

– Что говорить? – шепотом спросила она.

– Точка, – ответил Кевин, будто цитируя заклинание, – тире-тире, три точки…

Шепотом он повторял и повторял текст сообщения, пока Шкодина не затвердила его.

На следующую ночь Кевин спал, а Шкодина приняла пост. Еще через день ее сменил Джаспер. Потом заступил Свинья-пират. На четвертую ночь Томас перебудил всех криком.

Не переставая сверкать-мигать-слать-точки-тире-щелкать-сигналить, он произнес:

– Всем постам!

Он прошептал:

– Общий сбор!

Он прошепорал:

– Свистать всех наверх!

Проснувшиеся растолкали остальных. Кровати опустели. Ребята босиком устремились к окну.

* * *

Не отрывая глаз от красного огонька вдали, Брейнерд что-то сказал. Никто не услышал, что именно. Никто и не слушал – по крайней мере, не вслушивался.

– Типа нам дают зеленый свет, – сказав это, Брейнерд подождал, но никто не ответил, всем было плевать. К тому времени он уже болтал с самим собой, неся какую-то ахинею из домашней работы.

Кевину принесли блокнот и карандаш, и он принялся записывать каждую точку… тире… мурине-тире-динь-дзынь-точку-точку-тире… Записывал не глядя, боясь оторвать взгляд от окна. Карандаш метался над бумагой, пальцы двигались как бы сами собой.

– Что говорят? – спросил Уэйл-младший, глядя, как листы заполняются значками.

Кевин не ответил.

– Говорят, типа у них СПИД, – шепнул Томас на ухо Свинье-пирату.

– Прикинь, – вслух подумал он, – у тебя СПИД, а ты не умираешь…

Голос его звучал приглушенно. Свинья-пират устрашился собственных мыслей.

– Остаток жизни нельзя будет трахаться.

Брейнерд подхватил его мысль:

– Я бы лучше помер.

Все тут же согласно забормотали.

– Не тупите, – буркнул Уэйл-младший и покачал головой, пораженный общим уровнем непросвещенности. Все – кроме Кевина, который следил за сигналом, – обернулись к нему в ожидании пояснений.

– Если у тебя СПИД, трахаться можно, – сказал он.

Сама рассудительность, он сказал:

– Но только с той девкой, которую ненавидишь.

Все, кроме Шкодины, мрачно закивали. Вон какой оптимист! Стакан Уэйла-младшего всегда наполовину полон.

Кевин боялся даже моргать. Глаза, постоянно открытые, слезились. Рука сама собой строчила в блокноте какую-то тарабарщину. Шуршал о бумагу грифель.

* * *

Той же ночью они тянули соломинки. Брейнерд предложил кому-нибудь, в качестве жеста доброй воли, показать в окно член. Тот, кому достанется короткая соломинка, и спустит штаны – дабы заслужить расположение рокхадсонов.

Шкодина пораженно покачала головой. Ее-то перспектива вытянуть короткую соломинку явно не радовала.

Свою соломинку Кевин спрятал в карман и подождал, пока все – кроме него и Шкодины – покажут свои. Кевину досталась длинная, и он – чтобы не дать Шкодине разоблачиться или же выставить себя трусом в глазах парней, – переломил ее, показал половинку.

Шкодина чуть не заплакала от облегчения. Одними губами она произнесла: спасибо.

Только это и утешало, когда Кевин поднялся на подоконник и спустил штаны. Он подергал бедрами из стороны в сторону; из-за холода размер предъявляемых ценностей значительно сократился.

Все молчали. Кто-то кашлянул.

В коридоре заскрипели подошвы теннисных туфель. Зазвенели ключи.

Мгновение – и все разбежались по койкам. Все, кроме Кевина.

– Кто-то идет! – прошипел Томас.

Кевин поерзал на месте, он не смог соскочить с подоконника. Попытался натянуть штаны и не смог.

– Я застрял! – шепотом взвыл он. – Писюн примерз!

Точно так же, как язык примерзает к металлическому столбу зимой, так мясистая часть Кевина примерзла к замерзшему стеклу и металлической раме. Попытки отлепиться грозили порвать кожу и разбить стекло на бритвенно острые осколки. Шаги тем временем звучали все ближе, и Кевин захныкал, прося помощи. Он взывал к чувству локтя и верности братству.

– Своих не бросаем! – напомнила Шкодина.

Когда наконец в палату вошел ответственный по этажу, все мальчики сгрудились на коленях вокруг Кевина. Никто из персонала не поверил, что они просто дышали на стекло.

* * *

Кевин прочел и перепрочел закодированное послание. Выходила полная чушь.

Фасс О’Лина высказал мысль, что где-то есть секретная подземка, по которой гомосеки вывозят из страны других гомосеков; днем прячут их на потайных чердаках и в поддельных стогах сена, как евреев – от фашистов, а по ночам, словно койоты, переправляют в Канаду. Звучало притянуто за уши, но не так уж и неправдоподобно.

Точки и тире складывались в предложение:

Садитесь на полуночный шар.

– Как у Жюля Верна или в «Волшебнике страны Оз»? – проворчал Брейнерд.

Шкодина кивнула – с пониманием дела, и до Кевина дошло, что какой-то план отступления у нее все же имеется.

Бывало, над пикетом то и дело поднимались шарики в форме радуги или розового треугольника на розовой ленточке. Бывало, что попутный ветер относил шарик к зданию, и он бился в окно шестого этажа, пока его не относило дальше. Но даже если рокхадсоны отпустят сразу все шарики, их не хватит, чтобы удержать в воздухе даже одного мальчика.

Все дружно согласились, что это будет самоубийство, и Кевин сигналами передал наружу сомнения.

В ответ рокхадсоны проточкотирекали одно слово:

Завтра.

* * *

Днем Кевин стоял рядом со Шкодиной, пока остальные возились с трупом Замши. Кто-то написал во всю брюшную полость: «Уэйл-мл. жеребец».

Шкодина вдруг выплюнула слово «песчанки», так чтобы услышал только Кевин.

– Ты не мог увековечить еще более отвратительный стереотип?

– Прости, – смущенно прошептал Кевин. Шкодина ему слишком сильно понравилась, чтобы начинать ее ненавидеть.

– Ключ к плодовитому воображению в том, чтобы набить башку всяким бредом, – сказала Шкодина.

Кевину это польстило, и все же он опасливо спросил:

– Так ты, значит, лесба? Зачем открылась мне?

Шкодина взглянула на месиво, в которое превратили труп Замши.

– Наверное, потому, что ты рассказал мне о своих детках. – Она перевела взгляд на Капитана, стоявшего в стороне. На пленку, которой после занятий накрывали тело. Пленка лежала на полу бесформенной кучей. – В каждом фильме, – прошептала Шкодина, – какой я видела, лесбиянка либо ссыкливая жертва, либо помешанная суперзлодейка. Так вот, прими к сведению: герой этой истории – лесба.

* * *

Ночью Кевин и его товарищи-извращенцы не спали. Снаружи было морозно, однако они открыли окно, чтобы лучше все видеть. Из темноты к зданию плыло нечто желтое. Шарик.

– Да вы издеваетесь, – шепнул Уэйл-младший.

Шарик тем временем ударился об окно и отлетел.

– Быстрее, – поторопила Шкодина, – пока его ветер не подхватил.

Ребята опомниться не успели, как она уже вскочила на подоконник. Ухватившись одной рукой за раму и встав на карниз, она свесилась над пустотой. Выпростала руку и… схватила воздух.

– Не достать! – пронзительно, в отчаянии, вскрикнула Шкодина.

Кевин не думал, он просто действовал. Ступив на подоконник, схватил Шкодину сзади за штаны, другой рукой взялся за самый тяжелый предмет поблизости – за Уэйла-младшего. Отпустив раму, Шкодина свободно свесилась в окно. Лететь бы ей вниз навстречу гибели, если бы не Кевин, которого держал Уэйл-младший, удерживаемый остальными.

В одном диком рывке Шкодина схватила наконец шарик, и товарищи-гомики втянули ее обратно в палату, да так резко, что все повалились в кучу. Зажатый между ними, шарик лопнул.

Свинья-пират взял в руки лоскут желтой латексной шкурки и чуть не заплакал.

– Что теперь? – сердито спросил Томас.

Кевин в отчаянии подхватил с пола желтую тряпочку.

– Может, они вложили послание? Или героин?

Брейнерд тоже хотел взять лоскут, но его опередил Джаспер. Нет, ничего рокхадсоны в шар не вложили, зато розовая ленточка была такая длинная, что ребята в ней запутались. Она тянулась наружу – сквозь пустоту, в сторону ворот.

Ребята чуть глаза не сломали, пытаясь рассмотреть, к чему ленточка привязана. Первой заговорила Шкодина:

– Только не порвите.

Медленно и аккуратно они потянули за ленту.

– Не давайте ей провисать, – сказал Брейнерд, – или касаться забора.

Правильно, забор-то под напряжением. Выяснять, проводит ли ленточка ток, никому не хотелось.

Перебирая руками, Кевин воображал, будто затягивает швы на коже Замши, скрепляет края рассеченной плоти. А лента все тянулась и тянулась, невозможно долго, бесконечно, свиваясь кучкой на полу. Наконец она сменилась тонким нейлоновым шнуром вроде бельевой веревки. Потянув за него, ребята обнаружили веревку потолще. Длинную и тяжелую, ее тащили все вместе – как лошади, тягающие телегу в рекламе пива по телеку. Шкодина отволокла конец веревки в глубь комнаты и сказала:

– Надо ее привязать к чему-нибудь, да повыше.

Она попросила Кевина дать знак, когда рокхадсоны натянут трос со своей стороны.

Кевин выглянул в окно и пробормотал себе под нос:

– Нам по ней ползти?

Джаспер протестующе замотал головой. Это было бы слишком опасно: даже если руки выдержат и пальцы не разожмутся, сама веревка может провиснуть, и парни упадут во внутренний двор на растерзанье собакам.

Шкодина тем временем присмотрела широкую сточную трубу под потолком у дальней стены. Поставила одну кровать на другую, а поверх еще и стул. Взобралась на эту гору мебели и перекинула веревку через трубу. Трос протянулся в окно под небольшим углом. Шкодина завязала конец в несколько узлов и велела Кевину:

– Сигналь.

Мальчики так и остались в пижамах. Возбужденные, они совсем не замечали холода.

Шкодина достала из шкафчика ремень и перекинула его через веревку, застегнула. Получилась упряжь. Шкодина просунулась в нее по грудь, оставив снаружи одну руку, и повисла – веревка не дала слабины, не утратила натяжения.

Никто и слова сказать не успел, как Шкодина повисла в воздухе. Подергала немного ногами, словно висельник в петле, и скользнула к подоконнику. Ребята расступились. У самого окна Шкодина ловко соскочила, тогда как ремень продолжил путь наружу, к свободе.

Поднявшись на ноги, Шкодина демонстративно отряхнулась и пошла в сторону двери.

– Вернусь через час, если не раньше. – Она отстучала на панели четырехзначный код, и дверь открылась. – Комбинация была написана на желчном пузыре.

Ага! Тело Замши служило вместилищем коллективной памяти всех мальчиков, прошедших через нее. В ее внутренностях хранились коды от всех дверей в лечебнице.

– Так ты не выйдешь, – предупредил Кевин. – Не пройдешь в переднюю дверь.

Однако Шкодина уже ушла.

* * *

Через час она не вернулась. Не вернулась и через два. За окном уже светало.

– Надо отвязать веревку, – проворчал Уэйл-младший. – Вы, парни, обломаете мне парад.

Никто даже не приготовил ремня. Рокхадсоны какое-то время подавали сигнал из темноты, а потом и они как будто пропали. Еще час – и взойдет солнце. Брейнерд призвал остальных отвязать веревку и выбросить ее в окно. За то, чтобы оставить спасательный трос, выступили только Кевин с Томасом. Остальные были против.

На лестнице послышался какой-то шум. Еще через мгновение панель замка издала четыре тоновых сигнала, и дверь со скрипом отворилась. В палату заглянула Шкодина. На плече она принесла что-то тяжелое. Сгибаясь под грузом и тяжело дыша, она проследовала в комнату. Ноша ее была завернута в грязную полиэтиленовую пленку. Никто не спрашивал, что это. Ясно было по запаху.

Из свертка что-то выскользнуло и звякнуло о пол, поблескивая в тусклом свете. Все старательно не смотрели на этот предмет, пока Шкодина не кивнула в его сторону и не сказала:

– Может, кто из вас, пидорасин, поднимет?

Кевин натянул рукав пижамы на кисть и поднял с пола… браслет с брелоками. Карманов у него не было, и он надел браслет на щиколотку Шкодине.

* * *

От Кевина не укрылось, что происходит нечто грандиозное. О таком можно будет рассказывать без преувеличений, не сгущая красок, и повесть взбудоражит всех. Надо лишь постараться не сдохнуть, и тогда впереди ждет жизнь, по сравнению с которой двадцать штук баксов – мелочь.

Шкодина сказала, что будет спускаться последней – вместе с трупом она весила вдвое больше. Первым идти никто не хотел, и пришлось Кевину вызваться добровольцем. Договорились, что если все закончится хорошо и он благополучно переправится за забор, то просигналит остальным. Вот он залез на кровать и застегнул ремень петлей на тросе. Окно так долго оставалось открытым, что в комнате царил невообразимый холод, однако Кевин насквозь промок от пота. Он просунулся по грудь в петлю, но оттолкнуться не сумел. Вспомнил обрывки из какой-то детской сказки, где детишки навоображали себе невесть какой веселой хрени и выпорхнули из окна. Действие вроде происходило в Лондоне.

В такие моменты Кевину казалось, будто вся жизнь его состряпана из сюжетов кино и книжек. Все лучшие воспоминания состояли из отрывков разных историй. Ему шестнадцать, и он впустую прожил жизнь.

Когда неделя жизни обходится тебе в штуку баксов, дорога́ каждая минута.

А в следующий миг комната озарилась огнями, во всем здании взвыли сирены. Уэйл-младший стоял у пожарной сигнализации, вцепившись в тревожный рычаг.

– Я вас предупреждал!!!

Должно быть, Кевин дернулся, потому как стул из-под него вылетел, а сам он, не успев высвободиться из петли, понесся навстречу окну. Какие-то мгновения – и он уже летел сквозь тьму, словно живая приманка, над сворой сторожевых псов. Тревога перебудила их, и они гавкали, лязгали зубами. Памятуя о заборе под напряжением, Кевин резко подтянул колени к груди. Он скользил, истекая потом, убегая из ненавистной тюрьмы в новое будущее, какого и вообразить не смел. Позади горели яркие огни и ревел сигнал тревоги, впереди ждали безликие тени, готовые остановить его падение. С губ сорвался протяжный вой, и концлагерные псы завыли ему в такт.

* * *

Само собой, всех отловили.

Сбежать сумела только Замша, да и то благодаря Кевину, Томасу и Джасперу, унесшим ее подальше от клиники. Свинья-пират и Брейнерд руками вырыли яму, в которой девушку и схоронили. После никто не выдал, где могила. Капитан пустил на поиски собак, но те лишь кружили по снегу впустую. Кевин и его сокамерники-извращенцы в панике метались по кукурузному полю; труп хоронили наспех, а потом возвращались по собственным следам, запутывая их, уводя погоню на мили от могилы. Теперь, где бы она ни находилась, ее никто не отыщет.

Другое дело Шкодина.

Из палаты она выбралась последней; остался только Уэйл-младший. Под ее весом, как и опасались ребята, веревка угрожающе провисла. Шкодина едва не попалась собакам. Она могла бы сбросить тело Замши, спастись, но предпочла рискнуть.

Ребята ждали ее внизу, готовые принять, подхватить. Никто ничего не видел, пока в темноте не полыхнуло, будто родилась сверхновая: во все стороны полетели синие искры, как от гигантской электрической мухоловки. Шкодина почти уже миновала забор под напряжением, но тут задела его браслетом с брелоками. Потянуло дымом. Когда Шкодину приняли, она не могла разжать пальцев, выпустить ремень. Пижама на ней и волосы тлели. Сбивать крохотные очажки пламени пришлось голыми руками. В окнах шестого этажа мелькали фигуры в форме.

Парик на голове Замши сгорел. Опаленная, зашитая вдоль и поперек, она напоминала невесту чудовища, слепленного в лаборатории безумца-ученого. Шкодина не умерла, но и в себя не приходила: веки на глазах томно приспущены, зрачки – разной величины. Вот тебе и чудовище.

Рокхадсоны пообещали не выпускать никого из ворот. В кои-то веки! Это дало мальчикам фору. Кевин схватил Замшу за руку. Все подхватили ее. Стоял жуткий холод, но кожа мертвой девушки оказалась теплой, теплее, чем у живого. Было приятно ощущать этот жар.

Ребята босиком помчались по снегу, между бесчисленных рядов жухлых кукурузных стеблей.

* * *

Шкодина больше не разговаривала, зато ребята всюду таскали ее с собой – в комнату отдыха с телевизором, в столовку – и сажали в самом центре. Рассказывали друг другу историю о том, как она запомнила коды от замков, написанные на органах мертвой девушки; потчевали друг друга байкой о том, как она высунулась из окна, чуть не падая, ни за что не держась, и поймала желтый шарик. Свинья-пират напоминал, как она смотрелась, когда сиганула наружу из палаты с мертвой девкой через плечо. Ее подвиг они превратили в легенды. В солнечную погоду брали ее с собой на баскетбольную площадку. Брали ее с собой везде.

А вот Уэйла-младшего игнорили. С ним никто не разговаривал. Как-то, вернувшись с баскетбольной площадки, ребята застали такую картину: Уэйл-младший поставил одну кровать на другую, сверху – стул, забрался на него, завязал на трубе ремень, соорудил петлю и, накинув ее себе на шею, шагнул в пустоту. После смерти он никуда не попал, по крайней мере телесно. Труп его получил парад, которого Уэйл-младший так жаждал – долгий, медленный и траурный, вдоль по всей Мейн-стрит. Правда, никто не приветствовал его радостными криками, и ехал он не в кабриолете с откидным верхом.

Шкодина осталась с ними, но собою быть перестала. Пялилась в пустоту и подергивалась, будто на электрическом стуле, выжигающем из нее смелость. Дабы сохранить тайну Шкодины, Кевин сам водил ее в душ, сам кормил. Если персонал Пидорятни и раскрыл ее личность, они ничего не предприняли. Может, за Шкодину по-прежнему исправно платили, а может, Капитан опасался расследования.

Обитатели шестого этажа вяло планировали новый побег. Джаспер вырезал из куска мыла пистолет и покрасил его в черный обувным кремом. Фасс О’Лина ночами сидел у окна в ожидании нового шарика. Хотя на самом деле никто из ребят не хотел во внешний мир.

Кевин не видел в возвращении смысла. Кому охота возвращаться в такой подлый мир? Кому нужны почести от нечистых и мерзких людей? Он мог бы вернуться героем, но кому охота быть королем среди гнуси? Никто из мальчиков не хотел послужить живым доказательством тому, что система-пустышка работает. Если они сейчас выйдут, то их естественная тяга к девчонкам оправдает тех, кого они ненавидят. Капитан станет героем. Сидя здесь, они утешались мыслью, что разорят предков. Их семьи, общины лишатся последних штанов, оплачивая счета. Их поколение – поколение забастовщиков.

Кевин понимал: оставшуюся жизнь придется носиться с пеной у рта, что-то делать, а тут можно расслабиться. Сидеть запертым в лечебнице не так уж и плохо. Ему и не хотелось гонять на «Порше» со скоростью двести миль в час. Здорово было просто сидеть. Жизни в Шкодине сейчас было не больше, чем в Замше, и Кевин твердо решил о ней заботиться.

Он сам одевал ее и водил на уроки. В попытках научить ее физике сам освоил предмет. Он редко смотрел на календарь, не торопил время и не стремился оказаться где-то еще. Так был доволен. Жизнь очистилась от бешеной гонки в сторону будущего.

Кевин решил, что это хорошая тренировка. Так он готовился стать отцом, и так у него в голове постепенно созрело представление о том, как живут долго и счастливо. Еще он заметил иронию происходящего: родители упекли его в лечебницу, дабы спасти душу сына, а он обрел тут жизнь. Выяснил, что жизнь сама по себе хороша. Не надо превращаться в мультяшную пародию на себя.

Здесь, на высоте шести этажей, над бескрайними кукурузными полями, он ощущал себя не столько узником тюрьмы, сколько монахом в монастыре. Чуть ли не в раю.

* * *

В тот день Кевин, как обычно, усадил Шкодину на унитаз. После обильного обеда следовало подстраховаться. В туалете было так тихо, что Кевин слышал, как бу́хает мяч о бетонку на баскетбольной площадке. Стоя возле тесной кабинки, из которой торчали волосатые коленки Шкодины, он чувствовал себя неловко. Услышав же запах мочи, обрадовался – как бы по́шло это ни звучало. Шкодина сделала свое мокрое дело, и можно ее уводить.

Пока никто, кроме Шкодины, не слышал, Кевин Клейтон завел монолог-исповедь.

– Кроме побега, я иного пути не знаю. – Он пригладил Шкодине торчащие после удара током шипы волос. Смахнул со щеки муху. – Я сбежал от семьи. Мог бы и отсюда сбежать… – Он прислушался к журчанью мочи в унитазе. – Нас спасет время. – Шкодина пернула. Добрый знак. – Время спасает всех.

С отсутствующим видом он посмотрел на затяжку на черной футболке. Просунул палец, проверяя, большая ли дырка.

– Надо будет подлатать.

По-прежнему мускулистая, Шкодина сидела на толчке, втянув голову в массивные плечи.

– Без обид, – сказал он, – но беда гомосеков в том, что они не взрослеют.

Гомики не знают чувства собственного достоинства, потому их и не уважают окружающие. Педики ни разу не судили конокрадов, не зарубили сияющим мечом ни одного дракона.

Вздохнув, Кевин оторвал полоску туалетной бумаги; наклонив Шкодину, подтер ее. Глянул на бумажку – та была желтая. Выбросил, оторвал еще, и на сей раз, кроме следов мочи, заметил кое-что другое: бумага поблескивала радужной пленкой. Вазелин Кевин узнал сразу же. Его было много. Кевин подтер Шкодину снова и увидел мутные капли, вязкие – как те, что обнаружились внутри Замши.

Кто бы это ни сделал – Капитан или кто-нибудь из охраны, – он тоже выяснил, что Шкодина не мальчик.

* * *

Весной в одном из последних писем мать пожаловалась, что ее сад разоряют призраки мертвых песчанок. Песчанок, загубленных Кевином. Кевин навлек на их дом проклятье. Ночью призраки объявлялись в саду и поедали клубнику, уничтожали всходы салата. Нашествие мстительных призраков обрекло семью на голод. Это был бред на грани осознания того, что невозможно принять. Мать цеплялась за знакомую реальность: песчанки мертвы, ее сын – извращенец, но Капитан поправит дело.

Среди ответственных по этажу поползли слухи, будто лечебнице светит иск, разбирательство, хотя извне никто никаких действий не предпринимал.

Кевин представил картинку: мать рыдает, ноги у нее распухли, кровоточат. Несмотря на сплетни, расследования никто не начал, да Кевин и не ждал такового. Эта порочная система связала многих.

Вскоре Капитан объявил, дескать, ребята возобновят занятия. Бэтси пропала, это, конечно же, горе, но еще одна семейная пара пожертвовала лечебнице тело дочери. Девушка погибла в автокатастрофе.

* * *

Потребовалось время, но в конце концов подробности вскрылись – в суде: как узники в полной темноте скользили по веревке, как рыли могилу Замше голыми руками под сыплющими с неба хлопьями первого снега. Много позже, когда репортеры спросят у Кевина, что произошло, он ответит: те несколько недель стали самыми счастливыми в его жизни. Положив руку на Библию, он скажет нечто невообразимое. Перед судьей и присяжными он заявит: природа счастья в том, что мы познаем его, лишь утратив. Никто ему не поверит.

Рядом будет сидеть Шкодина: волосы у нее отрастут до приличествующей девушке длины, глаза по-прежнему будут оставаться пустыми, живот округлится до положенной во втором триместре величины.

Адвокат спросит Кевина: опасался ли он за свою жизнь? – и он ответит: нет. Самым большим его страхом было то, что истинная любовь познается, лишь оставшись в прошлом.

В будущем, когда прокурор спросит: кто убил Капитана? – Кевин под присягой признается: «Я».

Когда же адвокат вызовет в качестве свидетеля Фасса О’Лину и спросит: кто убил Капитана? – тот, не колеблясь, ответит: «Я».

Патологоанатом покажет, что Капитан умер от колотой раны в горло. Определить, кто именно нанес ее, будет невозможно. Когда охранник прибыл за ребятами в палату терапии, они все перемазались в крови жертвы. Мистер Арахис лежал в расползающейся карминовой луже.

Никто, правда, не сознался, что сподвигло его на убийство. В мире, который ненавидит Шкодину, Кевин тоже хотел стать отверженным. Фасс О’Лина хотел стать мерзостью в мире, который считал мерзостью Шкодину. А до тех пор, пока мир не примет ее, никто из ребят – ни Томас, ни Джаспер, ни Свинья-пират, ни Брейнерд – быть принятыми не желали. Поклявшись говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, они все как один признались в убийстве Капитана. Подростки, они тем не менее отправились за решетку. Все, кроме Шкодины.

* * *

Никто так и не сказал, что произошло на самом деле. Свинья-пират заявил, будто убил он. Брейнерд указал на себя и так далее… точка-дочка-почка-сын. Раз «Порше», два «Порше», три…

В последний день приехала карета «скорой». Без мигалок, без сирены. Даже пикетчики расступились, пропуская ее. Даже дети на руках у рокхадсонов смолкли. Привезли новую девушку.

Днем Капитан послал охранника привести ребят в подвал. Кевин вел Шкодину. Браслет с брелоками так и остался у нее на ноге – от удара током застежка оплавилась, запаялась. В бетонном коридоре бряцанье браслета звучало просто ужасно: цепочка и висюльки на ней звенели как кандалы в фильме про тюрьму. Сама Шкодина оставалась живой легендой и только.

Когда они наконец вошли в палату терапии, Кевин увидел на столе завернутое в грязную пленку тело, и сердце его преисполнилось ужаса. У этого тела были огромные буфера, каких не видел ни один старшеклассник. Хотя нет, один-то как раз видел. Живот у новой девушки выпирал раздутым холмом из-под пленки. Кевин сразу представил осиротевшую пару «Порше», новеньких, только-только с конвейера. Которых никто не купит и не заберет домой. Как и в первый раз, волосы у него на голове зашевелились – словно их принялись выдирать невидимки. Выпустив руку Шкодины, Кевин скрестил пальцы.

Капитан взялся за скальпель.

– Наша новая девушка была беспечным ездоком. Распутная, она погрузила семью в пучину долгов…

Не успел он отдернуть пленку с тела, а Кевин уже знал, что добром эта история не закончится. Кожа у трупа на столе окажется грубой и желтой, как мозоли у него на ладонях. Не будет больше детишек с идеально-розовой, как под ногтями, кожей. Никто его теперь не ждет снаружи, дома. Кевин без труда поверил в аварию. Версия ужасная, но правдивая, да и сложилось-то все очень гладко – будто по маслу прошло. Не поспоришь, не отринешь. Версия идеальная, как сама правда.

– Господа, – объявил Капитан, – сегодня у вас последний экзамен.

Он сдернул пленку, и под ней обнаружилась она – Минди Эвелин Тейлор-Джексон. В отличие от Замши, ее тело еще было нетронуто, его пока не коснулся нож.

На ней было простое платье в клеточку, которое она надела на третье свидание с Кевином. Правда, тогда оно еще не так плотно облегало фигуру Минди. В ту ночь, кстати, Кевин лишился невинности… Капитан назвал его имя и пальцем поманил: подойди, мол. Велел расстегнуть пуговички на платье, и Кевин машинально повиновался. Раз он уже это проделывал, и сегодня все было почти как в ту ночь. Минди лежала неподвижно, не дыша. Они и тогда оба боялись дышать.

Арахис протянул ему скальпель и попросил:

– Не вскроете ли нижнее подчревное сплетение?

Кевин мотнул головой и нож не взял.

Капитан обернулся к остальным, но из ребят никто не захотел брать в руки скальпеля: Томас, Свинья-пират, Брейнерд, Джаспер – им стоило взглянуть на лицо Кевина, и все поняли: что-то не так. Ребята попятились, прижались к стенке, точно оставшиеся без кавалеров дамы на танцах. Словно кавалеры на танцах, без дам.

Наконец Капитан подвел к столу Шкодину и вложил ей в руку скальпель, лезвие которого блеснуло в свете лампы.

– Удалите, пожалуйста, левую грудь.

Глаза у Шкодины были такие же пустые и немигающие, как и у Минди.

– Не смей, – предупредил Кевин. – Не то всем все расскажу про тебя.

На лице Шкодины ничего не отразилось. Она тупо подняла руку, не сгибая в локте, словно зомби или марионетка. Занесла скальпель над проглядывающей между расстегнутых пуговиц обнаженной плотью Минди.

Кевин сказал единственное, что оставалось сказать. Не единым предложением, но по словам:

– Ты – квир.

Кевин не задирал Шкодину. Он даже не был уверен, что именно это слово значит. Он просто констатировал факт. Напомнил Шкодине, что герой истории – по-прежнему она.

Как еврейка Рождество спасла[55]

Это классическая праздничная история. Ее до сих пор любят рассказывать продавцы-консультанты.

Как только начинают украшать торговые залы, новички просят поведать ее. Умоляют: пожалуйста, ну пожалуйста, расскажите! – пока в канун Рождества старший администратор не собирает наконец всех в комнате отдыха.

– Понимаете, – начинает он, – все это было на самом деле, но очень, очень много сезонов назад…

Работа в гипермаркете после Дня благодарения превращается в сущий ад. Особенно достает музыка: из динамиков под потолком непрестанно звучат рождественские песенки.

– Восемь часов, – говорит администратор, кивая со знанием дела, – и Майли Берк уже жалела, что Иисус и Бинг Кросби на свет народились.

Майли работала здесь давным-давно. В будни – в хозтоварах, по выходным – в спальнях и ванных. Иногда переходила в отдел бижутерии, если там требовалась помощь. В предпраздничные дни убивала свободное время в комнате отдыха, потому что только там могла укрыться от навязчивой музыки.

В тот день она пришла на работу чуть раньше обычного. Принесла рулет из соленых орешков, упакованный в коробочку и блестящую оберточную бумагу со снежинками (упакованный рабами из потогонки в какой-нибудь стране, где о зиме-то не слышали, не то что о Рождестве).

На листочке-самоклейке Майли печатными буквами написала: «Кларе от тайного Санты». Листочек приклеила к коробке с рулетом и положила его в закутке Клары.

– Клара у нас работала в отделе детской одежды, – поясняет администратор. – Ползунки продавала.

Столько лет прошло, а в комнате отдыха стоят все те же закуточки – вдоль одной стены. По закутку на работника, плюс один свободный, как бюро находок. Большую часть пространства занимает длинный стол и стулья. Тут и стойка с раковиной и микроволновкой, хронометр и лотки для табелей учета времени. Рядом с дверью – холодильник.

Пока Майли копалась у себя в закутке, начали подтягиваться остальные – входя, они клали в лотки заполненные табели. В дальнем углу закуточка в темноте поблескивал красный бантик. Майли потянулась за ним и нащупала что-то мягкое, скользкое и увесистое. К упаковке скотчем была приклеена блестящая открытка с подписью: «Майли от тайного Санты».

Рядом спросили:

– Что у тебя? – Это был Девон из отдела предотвращения усадки товара.

Держа подарок обеими руками, Майли ответила:

– Не знаю.

Внутри, под слоем красного оберточного целлофана на хрупкой бумажной тарелке лежала домашняя стряпня. Сверху к упаковке был приклеен красный бант. Майли сняла обертку.

Кубики. Коричневые кубики, в темно-желтую крапинку. Пахло неприятно.

Подтянулось еще больше народу. У хронометра выстроилась целая очередь, и Майли не хотела обидеть неизвестного дарителя – вдруг он среди пришедших и услышит замечание.

– Повезло! – сказала она и, сняв пищевую пленку, пропищала: – Домашняя помадка!

Девона зрелище не впечатлило. Сочувственно усмехнувшись, он спросил:

– Ты ведь это есть не станешь?

Иногда Девон включал такого козла. В предыдущем году он тырил вещи из бюро находок: грязный шарф, например, или поцарапанные солнцезащитные очки, – а потом дарил их от имени тайного Санты. Его работа состояла в том, чтобы целыми днями пялиться в мониторы и высматривать козлов среди других. Он говорил: работа у него очень информативная.

Сама помадка подозрений не вызывала: чистая, свежая; запах издавали желтые крапинки. Наверное, это была ириска, которую добавили, когда смесь начала застывать.

Майли поднесла тарелку Девону:

– Угощайся.

Прищурившись, Девон опасливо покосился на помадку. Майли давно заметила, что Девон и ему подобные – в принципе, все ее знакомые – только так уминают закуски из мясных субпродуктов, изготовленные на грязной конвейерной ленте какими-нибудь прокаженными из страны Третьего мира, которые даже рук не моют.

И вот эти самые люди воротят носы от помадки, приготовленной, очевидно, кем-то, кого они видят каждый день. Майли присмотрелась к их лицам – не скривится ли кто, не поморщится ли, выискивала признаки отвращения. Дебора отказалась, спросив, кошерно ли это блюдо. Латрей покачал головой, заявив, что у него пограничный диабет. Тейлор – единственный парень из косметического отдела – ответил:

– Спасибо, конечно, но вряд ли это стоит набора лишних кило.

В комнате были и другие люди, почти вся вторая смена, однако Майли стало неловко предлагать угощение, пробовать которое никто не хотел. Оскар со склада отважно взял кусочек. Барри, один из кассиров, тоже. А еще – Клара. Помадки, однако, не убавилось, когда Майли оставила ее на столе. К концу смены, за восемь с половиной часов, больше никто к ней не прикоснулся.

В тот же день Деборе тайный Санта оставил в подарок духи. Хорошие духи, очень – такие у них не продавались. Майли даже решила, что Дебора сама их себе купила.

Помадка весь день простояла на столе при комнатной температуре, не накрытая, и аппетитней от этого не стала. Майли, впрочем, забрала ее домой. Было бы неучтиво выбросить ее в мусорку прямо там, в комнате отдыха.

Остальные получили баночки орехов макадамии и смешные носки до колен с изображением северного оленя. Дебора, получив «теннисный» браслет с бриллиантами, никого, впрочем, не одурачила. Только Дебора любила Дебору так сильно. Майли не стало спокойнее, когда Девон прислал ей сообщение со ссылкой на мексиканский сайт, где можно было заказать яйца ленточных червей. Их присылали в конверте, как невидимый порошок, добавляемый толстяками в еду – чтобы потерять лишний вес.

Добавляемый в еду… Как ириски – в помадку, когда она остыла, и яйца паразитов в ней не погибнут.

Еще Девон прислал ссылку на сайт больницы, где бесплатно проверяют на рентгене сладости на Хеллоуин. Девон посоветовал сохранить немного помадки на случай, если кто-то из попробовавших ее умрет.

На следующий день Майли нашла у себя в закутке коробку из-под обуви, а в ней – шапочку ручной вязки. Широкие полосы розового перемежались с полосами мандаринового и черного. Одним словом – ужас. Шапка напомнила Майли одно событие из детства: когда ей в школе надели колпак дурака, и он накрыл ей голову до самых плеч.

Девон был тут как тут.

– По ходу, Санта решил, что голова у тебя – как арбуз.

Тем же вечером он наведался к Майли в гости. Принес микроскоп, предметные стекла и журнал патологоанатома. Все это он купил для курсов в местном колледже. Натянув резиновые перчатки, Девон скальпелем сделал тончайший надрез на кусочке помадки. По ходу дела он высказывал соображения: основных подозреваемых три. Дебора – самый очевидный. Евреи Рождество терпеть не могут. Если верить хотя бы половине того, что написано про жидов в Интернете, то они большую часть своей жизни травят гоев.

Латрей? Латрей вообще не в восторге от белых. Третий подозреваемый – Тейлор. Тейлор из отдела косметики. Он только притворяется, будто любит девчонок, и Майли – женщина, наделенная природными чарами, – первый кандидат в жертвы его ненависти.

Каждый год, как пересказывали эту историю, администратор пояснял:

– Санта и впрямь оказался тайным.

Тогда все тоже брали по листочку, писали на нем свое имя и кидали в шляпу. После шляпу пускали по кругу, и каждый вытягивал бумажку, не называя имени. Никто не знал, кто станет его тайным Сантой. Что еще хуже, в комнате отдыха не было камер видеонаблюдения, ведь некоторые там же и переодевались.

Девон принюхался к помадке и покачал головой. Сказал: воображение тут ни при чем, помадка и правда пахнет подозрительно. Да какой там подозрительно! Ее словно из жопы достали. Ириска – это так, уловка, чтобы замаскировать общую говнистость «вкусняшки». Уродская шапочка – очередной маневр, призванный публично унизить Майли. Девон насмотрелся сериала «Место преступления» и знал: улики нужно просвечивать рентгеном. Один кусочек помадки он отнес в лабораторию при колледже, другой – в «неотложку» и попросил проверить его на рентгене. Это ничего не дало, и тогда он предложил сделать КТ. План страхования Майли не предусматривал диагностических тестов сладостей, и это обошлось бы ей в круглую сумму.

Оно того не стоило, а на помадке все равно остались отпечатки пальцев. Большая часть «пальчиков» принадлежала самой Майли и Девону, однако имелись и частичные следы, в рисунке которых преобладали завитки, не дуги. Возможно, заключил Девон, над сладостью поработал некто с африканскими корнями. Еще Девон поместил кусочки помадки в чашки Петри. Не исключил он и вшей, и следы мочи. Первым делом на курсах криминалистики его научили: все люди – с отклонениями.

Кроме Девона, никто не видел, как Майли открыла подарок с вязаным колпаком дурака, вот она и упаковала его обратно, передарила. На следующий день Тейлору достался в подарок сертификат в магазин «Джаст фо фит», кому-то еще – плюшевый мишка, который хихикал, стоило надавить ему на пузико. В кубике у Майли лежал очередной подарок. Однако на сей раз она не стала его вскрывать – позвала сперва Девона. Тот надел резиновые перчатки и, словно сапер, потрогал сверток. Подцепив его кончиками пальцев, отнес в машину к Майли. После работы, когда на парковке больше никого не осталось, они опустили подарок на землю и надрезали упаковку опасным лезвием. Бумажный сверток раскрылся как цветок, явив… нечто.

В свете фонарей это походило на блюдо с насекомыми. Точнее, с личинками. Слой червей, спрессованных на прямоугольном подносе с серебряной окантовкой.

Первым тишину нарушил Девон:

– Это ты.

Майли пригляделась. Задувал ледяной декабрьский ветер.

Затянутым в латекс пальцем Девон очертил силуэт на поверхности загадочного подарка.

– Твой нос… твои губы…

Пораженная, Майли только качала головой.

Наконец Девон подсказал:

– Макароны.

И правда. Кто-то потратил часы, если не дни, свободного времени раскрашивая рожки и склеивая из них картину, портрет. А то, что Майли приняла за поднос, оказалось рамкой. Кто-то составил мозаичный портрет Майли.

– Кто-то, кто тебя ненавидит, – добавил Девон.

Макароны – не самый лестный материал для портрета, к тому же картинка была настолько страшной, что иначе как намеренным оскорблением ее счесть было нельзя. Неизвестный сильно постарался, сделав Майли мелкие кривые глазки. Выкрашенные в желтый макароны на месте зубов сидели очень неровно. А вдруг портрет – нечто вроде куклы вуду? Глядя на него, Майли уже ощутила на себе груз проклятья.

– Это преступные действия досаждающего характера, – решительно проговорил Девон и тут же загадочным тоном добавил: – Следующий ход – за нами.

Пришло время, сказал он, вывести виновных на чистую воду. Обмен подарками от тайного Санты работает в обе стороны. На следующий день Майли запаковала макаронный портрет, чтобы передарить его.

Когда пришла вторая смена и все готовы были отметиться о выходе на работу, Дебора заглянула к себе в кубик и удивилась, обнаружив там большой сверток. Удивилась искренне, судя по голосу.

– Кто бы ты ни был, тайный Санта, – огляделась она, – не стоило…

Девон, следя за ней, наклонился к Майли и прошептал:

– Приготовься.

Он прошептал:

– Сейчас будет взрыв.

Дебора с трудом подняла сверток и опустила его на стол с глухим стуком, словно внутри лежал кирпич. Или замороженная индейка. На открытке печатными буквами было написано: «Счастливого Рождества, Шейлок[56]. Съешь меня!» Внутри оказалась банка свиной тушенки.

Одновременно Латрей вскрыл конверт, внутри которого обнаружился подарочный сертификат «Кей-эф-си». Латрей, стиснув зубы, обвел присутствующих холодным взглядом.

К тому времени уже и Тейлор нашел у себя в закутке сверток – его просто невозможно было не заметить. Внешне он походил на завернутую в оберточную бумагу бейсбольную биту. Однако на деле это была говяжья сырокопченая колбаса, одно из гастрономических чудовищ, что продаются по заниженной цене наряду с сырными головами и копченым мясом. На открытке было написано: «Тейлору от Санты. Уверен, ты глотал колбасу калибром и покрупнее!»

Девон приготовился – только виноватый будет знать, на кого наброситься с обвинениями. Правда, все выглядели потерянными. Клара захныкала: пока никто не видел, она дрожащими руками вскрыла передаренный макаронный портрет и сквозь слезы взглянула на Майли.

– Я знаю, это ты, – прохныкала она. – Знаю, зачем ты так. Ты срываешь Рождество!

Взгляды присутствующих обратились к Майли.

Отвечая, стесняться она не стала. Голос ее полнился возмущением. Это был голос человека затравленного, доведенного до ручки.

– Это я-то Рождество срываю?! – Кривя от возмущения губы, она дрожащей рукой указала по очереди на Дебору, Латрея и Тейлора. – Я его спасти пытаюсь!.. Зато один из вас шлет людям грязную помадку.

На самом деле, сколько Девон ни тестировал помадку – на фекальные бактерии, ВИЧ, следы семени, хламидии и гонококки, – результаты получались негативные, либо неопределенные, однако Майли перешла в глухую оборону. Она прокричала:

– Один из вас меня донимает… шлет пошлую, оскорбительную, отвратительную… мерзость.

Трое подозреваемых переглянулись, смутившись еще сильнее. Все смотрели на них с отвращением. Майли Берк себя спасла, заняв позицию морального превосходства. Девон рядом с ней улыбался от уха до уха.

В комнате сделалось, как никогда, тихо. Стало даже слышно, как в торговых залах звучат рождественские мелодии. Клара тем временем успокоилась. Взглянула на макаронную мозаику и прошептала:

– Две недели. – Показала ее всем собравшимся. – Я никого не хотела обидеть. Я же старалась, как могла. Это я связала шапочку, которую ты мне передарила. Я приготовила помадку.

Тот момент по-прежнему у всех на устах, и администратор на этом месте всегда умолкает. Чтобы люди услышали в отдалении музыку, звучавшую в те предпраздничные дни. Услышали, как покойный Бинг Кросби воет о мире во всем мире и любви к людям. Как на заднем фоне пищит хор ангельских голосочков. Администратор смотрит на стену над микроволновкой, и взгляды сотрудников обращаются в ту же сторону. А там висит, точно икона, потрет: маленькие кривые глазки, зубы как клубок червей – все, что осталось от Майли Берк.

Столько лет прошло, а продавцы-консультанты по-прежнему любят эту историю. Длинный и нелепый анекдот – про помадку и Майли Берк, Девона и банку свиной тушенки. Очень важно помнить все детали, не упустить ни одной. Особенно в конце.

Дебора сняла бриллиантовый браслет и отдала его Кларе.

Примечания

1

© Chuck Palahnuik «Knock-Knock», 2015

2

Один из братьев Маркс, мастеров комедии абсурда. Долгое время выступал в одном и том же образе, деталями которого были: сигара, нарисованные брови, усы и очки.

3

Американский актер и комик, выступал на радио и телевидении (с 1914-го по 2000 гг.) Наст. имя – Милтон Берл.

4

Американский актер и радиоведущий. Наиболее известен как артист-чревовещатель, выступавший с куклой по имени Чарли Маккарти.

5

Культовый американский сериал, выходивший на телевидении в 1930-1950-х годах.

6

© Chuck Palahnuik «Eleanor», 2015

7

© Chuck Palahnuik «How Monkey Got Married, Bought a House and Found Happiness in Orlando», 2015

8

Роман Джона Чивера (1957 г.).

9

© Chuck Palahniuk «Zombies», 2015

10

Мф. 5:5: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

11

© Chuck Palahniuk «Loser», 2015

12

Один из ведущих телевикторины «Колесо фортуны» («Wheel of Fortune»).

13

Период учебного года, когда студенческие братства принимают новичков.

14

Американский актер и телеведущий, известен по участию в фильме «Ангелы Чарли» (играет самого себя), в сериале «Как я встретил вашу маму» (играет самого себя) и др.

15

© Chuck Palahniuk «Red Sultan’s Big Boy», 2015

16

© Chuck Palahniuk «Romance», 2015

17

Ежегодный фестиваль альтернативной музыки с разнообразной программой: выступления панк-, рок- металл- и проч. групп, танцевальные шоу и т. д.

18

Американский актер, певец и сценарист, старший брат Джеймса Белуши.

19

Американский актер, известен в т. ч. по роли Челобаки Блюэ в фильме Мэла Брукса «Космические яйца» (1987 г.).

20

© Chuck Palahniuk «Cannibal», 2015

21

Американский религиозный и политический деятель. Ведущий религиозной телепередачи «Клуб 700».

22

Американская телеведущая, христианская певица – евангелист. Скончалась от рака в 2007 году.

23

© Chuck Palahniuk «Why Coyote Never Had Money for Parking», 2015

24

© Chuck Palahniuk «Phoenix», 2015

25

© Chuck Palahniuk «The Facts of Life», 2015

26

© Chuck Palahniuk «Cold Calling», 2015

27

© Chuck Palahniuk «The Toad Prince», 2015

28

© Chuck Palahniuk «Smoke», 2015

29

© Chuck Palahniuk «Torcher», 2015

30

Аллюзия на стихотворение «Туман» Карла Сэндберга: «Туман подкрадывается на бархатных лапках…» (пер. И. Кашкина).

31

Роман Эрнеста Хемингуэя (1926 г.).

32

Американская актриса, комик, писательница и певица, известная бисексуальным поведением.

33

В индуистской мифологи обезьяноподобное божество.

34

Американский гуру, автор книги «Будь здесь и сейчас». Наст. имя – Ричард Альперт (р. 1931 г.).

35

От англ. occupy – захватывать. Волна протестных движений против нарушения человеческих прав, несправедливости. Демонстранты на длительное время оккупируют общественные места или административные здания.

36

Французский и американский художник, теоретик искусства, один из основоположников дадаизма и сюрреализма.

37

Строки из детской песенки «У Мэри был маленький барашек» («Mary Had a Little Lamb»).

38

© Chuck Palahniuk «Liturgy», 2015

39

© Chuck Palahniuk «Why Aardvark Never Went to the Moon», 2015

40

© Chuck Palahniuk «Fetch», 2015

41

© Chuck Palahniuk «Expedition», 2015

42

Вопросы есть? (нем.)

43

Крафт-Эбинг, Рихард фон (1840–1902) – австрийский и немецкий психиатр, криминалист, исследователь сексуальности. Один из основоположников сексологии.

44

Одюбон, Джон Джеймс (1785–1851) – американский натуралист, орнитолог и художник.

45

Сыночек (нем.)

46

© Chuck Palahniuk «Mister Elegant», 2015

47

© Chuck Palahniuk «Tunnel of Love», 2015

48

© Chuck Palahniuk «Inclinations», 2015

49

Хадсон, Рок – наст. имя Рой Гарольд Шерер-младший. Американский актер, гомосексуалист. В 1985 году кончался от СПИДа.

50

«It Gets Better» – лозунг кампании в защиту гомосексуалистов, поддержанной многими знаменитостями. Кампания была начата американским журналистом и активистом ЛГБТ-движения Дэном Сэваджем после череды самоубийств студентов-гомосексуалистов в сентябре 2010 года.

51

Понятно? (ит.)

52

Всемирная сеть благотворительных организаций («Ротари интернешнл»), позиционирующих себя как неполитические и нерелигиозные.

53

Общественная благотворительная организация, помогающая детям.

54

Американская журналистка, известная близкой связью с женой президента Рузвельта.

55

© Chuck Palahniuk «How a Jew Saved Christmas», 2015

56

Персонаж пьесы Уильяма Шекспира «Венецианский купец», еврей-ростовщик.

Content

Чак Паланик
Сочини что-нибудь

Скажи «лук»

Элеанор

Как Обезьяна вышла замуж, купила дом и обрела счастье в Орландо

Зомби

Лошара

Сынишка Рыжего Султана

История одной любви

Каннибал

Как у Койота мелочь на парковку закончилась

Феникс

Правда жизни

Холодный обзвон

Принц-лягушонок

Дым

Тусовщик

Литургия

Почему Трубкозуб не полетел на Луну

Апорт!

Экспедиция

Мистер Щеголь

Туннель любви

Умонастроения

Как еврейка Рождество спасла

Примечания