Виктория Полечева

Тюльпинс, Эйверин и госпожа Полночь

Пролог

От мамы тянуло холодом и колкой грустью. Она замерла на краю кровати и невидящим взглядом уткнулась в стену. Эйверин открыла глаза и, поерзав, тихо спросила:

– Все хорошо?

Мама встрепенулась, и лицо ее, бледное и застывшее, ожило. Она ласково погладила дочь по волосам и прошептала:

– Хорошо, моя родная. Спи. Я завтра испеку пирог с ягодами.

– Ну-у-у-у, если только пирог…

Эйви перевернулась на другой бок, пряча в складках одеяла улыбку: день, который начнется с пирога, обещает быть славным. Нужно только лишь поскорее уснуть.

Но стоило девочке сомкнуть глаза, как к ней подобрался дурной, пугающий сон. В нем мама кричала что-то про полночь, а папа отвечал ей еще громче, еще резче: «Я не отпущу тебя, слышишь?! Никогда не отпущу! И мне плевать на твою полночь!» Эйверин успокаивала себя только тем, что кошмар этот не может быть правдой. Ее родители так сильно любили друг друга, что крики и ссоры были им попросту не нужны.

Когда Эйви проснулась, она первым делом повела носом: не пахнет ли пирогом? Но, видимо, мама еще не вставала. Или папа не успел собрать ягод. Тогда девочка решила, что обязательно ему поможет: чем скорее они управятся, тем скорее мама испечет пирог из ароматного теста. А внутри у него будет так горячо и так сладко, что можно обжечь язык, но остаться довольным.

Эйви выбралась из-под тяжелого одеяла, легко спрыгнула с кровати и застыла: как ледяной водопад, на нее хлынула пустота дома. Он показался слишком просторным, необжитым. Старый ковер впился жестким ворсом в босые ноги, а от яркого света, лившегося из окон, ей и вовсе пришлось зажмуриться.

Эйверин накинула на плечи одеяло и вышла в коридор.

– Маа-а-а-ам? П-а-а-а-а-а-ап? – тихо позвала она.

Ей никто не ответил.

Эйви пошла дальше, собирая большим одеяльим хвостом пыль. Обычно в их доме царила чистота, а вот в последнее время мама стала уж очень рассеянной. Они три раза на этой неделе собирались прибраться, но мама вздрагивала и говорила, что с уборкой можно и повременить. А вот прогулка на Серый холм никак не ждет, визит к дедушке ни в коем случае нельзя откладывать, и снежки сами собой, вообще-то, не слепятся.

Эйви радовалась переменам в маме, но вот только губы у той все время дрожали. Будто сейчас она смеется, а потом вдруг ни с того ни с сего расплачется.

Девочка зашла в большую комнату и остановилась: холодом точно тянуло отсюда. Словно окна распахнули, и теперь сквозняк носился тут, как беспокойный пес, да кусал все, что попадется ему на пути.

Но окна были закрыты. А возле потухшего камина сидел отец Эйверин. Тоже потухший. В его черных глазах всегда что-то искрилось, но теперь взгляд опустел. Совсем как у мамы. В руках он вертел небольшую хрустальную птичку тонкой работы, которую пару дней назад смастерила его любимая жена.

– Папа? – спросила Эйви, чуть не плача. Она почему-то ужасно испугалась.

– Настало время полночи, сказала она мне! Сказала и ушла! Вот так просто! – забормотал отец. – Так просто… Взяла и оставила меня… Оставила меня… Нас оставила!

Эйверин опустилась перед отцом на колени, пытаясь заглянуть ему в глаза. Но он закрыл лицо широкими ладонями и страшно рассмеялся. Эйви, не понимая, что происходит, накинула на голову одеяло и разрыдалась.

Смех постепенно стих, и горячие сильные руки подняли девочку с пола. Отец усадил Эйви к себе на колени, не снимая с нее одеяла, крепко обнял и зашептал:

– Прости меня, Птичка. Я все сделаю, чтобы она вернулась. Слышишь? Я все сделаю.

Часть первая

О злоключениях Эйверин

Глава первая,

в которой Эйверин решает уйти в слуги

Над Сорок Восьмым городом плыли красные облака. Но какими еще им быть, если наступила осень? Деревья в парке посовещались да разом и сбросили чуть сероватые листья. Может быть, под налетом маслянистой грязи листья были и желтые, и красные. А летом, наверное, вообще зеленые. Но те, кто родился в Сорок Восьмом после того, как заработал Главный Завод, и не знали уже, что листья бывают разноцветными. Деревья их интересовали примерно так же, как и безликие фонарные столбы.

Но Эйверин родилась не здесь и поэтому любила парк. К тому же фантазия ее достаточно хорошо работала, чтобы представить его красивым. Ночью, когда горожане плотно закрывали ставни на окнах и предпочитали не высовываться, девочка невидимым призраком скользила по узким улочкам и выходила наконец к самой окраине. Туда, куда и днем-то ходят только отчаянные безумцы. Но там разросся парк, и он дарил Эйви чувство защищенности.

Девочке чудилось, что черные безмолвные деревья – это ее личная стража. Чешуйчатая кора чем-то напоминала ей кольчужные доспехи отважных воинов. А уж ветви – раскидистые, волнистые – наверняка были созданы для того, чтобы защищать прохожих от вездесущего неба.

Где-то там, в недосягаемой выси, жил Хранитель. Говорили, что следит он за городами и деревнями круглый год и не спускает с них глаз. Мол, это нужно ему, чтобы всех защищать и обо всех заботиться. Но Эйверин и так со всем прекрасно справлялась, а вот от знания, что где-то есть тот, кто следит за каждым ее шагом, становилось не по себе. И только деревья, сплетаясь гибкими ветвями, шептали ей ветром: «Не бойся. Пока ты с нами – он тебя не увидит».

Уверенность, что Хранитель, если уж он и есть, зол и глуп, не покидала Эйви. Вот уже пятый год она жила на улице и видела, что защиты хватает не всем, а уж заботы и подавно. Беднякам нужно добиваться всего упорным трудом и непомерными усилиями. Хочешь есть? Дерись или воруй. Можешь, конечно, еще честно работать, но никто не обещает, что за твой труд честно заплатят.

Хочется спать? Ищи ночлег, клянчи, сбивай колени в кровь. Не спрячешься вовремя – спи под мостом, и тогда туман тобой знатно полакомится. Даже чистой воды в треклятом городе почти не достать: выпьешь хоть глоток из общественного колодца – и тут же сляжешь с болью в животе.

У бедняков оставалось только два способа сбежать от своей тяжелой доли: либо в могилу, либо в слуги. И в слуги решался идти чуть ли не каждый второй. Конечно, свободу потеряешь, да и жизнь твоя ничего не будет стоить, но получишь хоть какую-то защиту от холода и голода.

Эйви тоже надоело каждую зиму кутаться в лохмотья и есть отвратную клейкую кашу из найденных объедков. К тому же ей наконец-то исполнилось пятнадцать, а значит, она теперь имела право участвовать в торгах. Но от одной мысли, что перед ней откроются ворота Верхнего города, Эйверин лихорадило. Четыре года она мучилась, добровольно сменив кружева на обноски, и вот только теперь свет разгадки забрезжил впереди. Где-то там живет сама Полночь, и уж она наверняка что-то да знает.

Тем более в последнее время уж очень похолодало, а Эйверин ужасно не любила простужаться: когда болезнь валила ее с ног, желание, чтобы хоть кто-то оказался рядом, становилось почти нестерпимым. Иногда, если жар делал тяжелой голову девочки, она могла даже заплакать от одиночества. Но простуда уходила, уходили и дурные мысли, а Эйви вновь отправлялась гулять по ночному городу, скованному страхом и предрассудками.

Поздним вечером, накануне торгов, Эйверин шла по извилистой аллейке парка, то и дело останавливаясь перед деревьями. Девочка низко кланялась, растягивала пеструю длинную юбку и сладким голоском говорила:

– Да, господин. Что вы, что вы. Вы, конечно же, правы, господин. Только вы, и больше никто, господин. Вы велите мне идти туда? Вот, мой господин, я уже здесь!

Эйверин оглушительно чихнула, наглотавшись едкого тумана, и отскочила от дерева к раскидистому кусту с ярко-красными ягодами. Девочка громко выругалась, пытаясь подавить раздражение. Она поплотнее укуталась в потертую куртку отца, и образ его всплыл в памяти. Эйви многому у него научилась. И прекрасно танцевать, и громко петь. Даже штопать паруса и охотиться на горных лис. Только одного она не могла – перенять у него покорности. Не мог ей отец передать того, чем сам не обладал.

Эйверин откинула волосы за спину, достала из нагрудного кармашка куртки маленькое зеркальце, которое подарил ей Додо, и недовольно уставилась на свое отражение.

– Ух, глупость! – воскликнула она и яростно затолкала зеркальце обратно. – Мне не пойдут короткие волосы служек! Совсем-совсем-совсем!

Эйви вслушалась в собственный крик, который подхватил ветер и вместе с листьями понес по парку, а потом прижалась лбом к шершавому стволу. Она закрыла глаза, заставляя себя вспомнить то, ради чего она все затеяла. Улыбка на мгновение скрасила посеревшее лицо, но девочка быстро дернула головой: горевать по прошлому в тысячи раз хуже, чем беспокоиться о будущем.

Эйверин вдруг ужасно захотелось, чтобы хоть кто-то оказался рядом, выслушал ее, подбодрил. Она даже подумала, не пробраться ли в дом к пекарю и не растолкать ли Додо да наговориться с ним вдоволь, пока все не изменилось.

Вдруг одна из веток опустилась на плечо девочки, и теплое прикосновение заставило ее встрепенуться. Она взмахнула рукой и рассмеялась. Серый бельчонок крепко вцепился маленькими коготками в куртку и напрочь отказывался с нее слезать. Черные глазки его, чуть менее черные, чем глаза самой Эйверин, смотрели испуганно и настороженно. Наверное, зверек и сам не понял, куда попал. А теперь уж точно проклинал чересчур подвижную ветку.

– Эй, это рука моя, не ветка. Видишь? – Эйви приподняла бельчонка и усадила на дерево. – Надо же, выжил тут. Молодчина. Держи за это орех, у меня немного осталось.

Эйверин сунула зверьку половину обуглившегося ореха. Вчера, ближе к вечеру, Рауфус и его товарищи подожгли хлебную лавку, чтобы в суматохе стащить что-нибудь съестное. Хозяин лавки, хоть и слыл невыносимым скрягой, все-таки иногда угощал Эйверин сухарями за то, что она стала хорошим другом его сыну. Ее-то угощал, а вот Рауфуса нет, за это он и обозлился. Лавка горела очень ярко, с веселым треском, словно и не было в пожаре горя для стольких людей. Теперь вся улица будет голодать месяц, не меньше. А то и больше, пока продовольствия от вездесущего Хранителя не завезут или главные господа не сжалятся.

Эйверин хотела помочь пекарю, даже пару тяжеленных мешков с мукой на себе вытащила. А за это он ей отсыпал горсть обгоревших орехов. Доброй души человек, ничего не скажешь.

Бельчонок поводил носиком, фыркнул и, вильнув пушистым хвостом, скрылся между веток.

– Мне тоже, может быть, не нравится, – буркнула Эйви, сунув в рот орех. – Но это вполне съедобно, слышишь меня? Буэ-э. – Девочка сплюнула горькое месиво в траву. – А хотя ты прав. От-вра-ти-тель-но.

Эйви посмотрела на полоску рассвета, которая росла и ширилась прямо над Главным Заводом. Словно розовая пасть огромного серого чудища пыталась проглотить то, что так изменило город.

Девочка поежилась, убеждая себя в том, что попросту замерзает. Но жуткое темное здание всегда наводило на нее страх. Даже думать не хотелось, что кроется в лабиринтах Главного Завода, что летит от него в воздух с серым дымом, а потом сочится из облаков, оседая на город хищным туманом. Но через пару часов Завод заглохнет, а ветер, пришедший со Спящего моря, прогонит ночное марево. И тогда горожане проснутся, зная, что теперь им совершенно нечего бояться.

Эйверин оказалась одной из тех, кому туман не вредил. Он проходил мимо, просачивался, заливаясь в уши и нос, проникая в легкие. С рассветом девочка могла несколько часов кряду кашлять. Но другие-то умирали, и никто с этим ничего не мог поделать. Главный Завод ни в чем не виноват, он привел Сорок Восьмой к процветанию. Он, конечно же, благодетель, а не злодей. И город молчал, принимал топливо как одержимый и кланялся Главному Заводу, а вместе с ним и его главной управительнице – госпоже Полуночи.

Вдруг с улицы Упавшей Звезды послышался хриплый крик, переходящий в надсадный кашель. Эйверин встрепенулась, подобрала юбку и побежала изо всех сил. Она уже не раз натыкалась на убитых туманом, но отчаянно мечтала увидеть хоть одного живого. Увидеть, чтобы попытаться спасти.

Сапоги Эйви глухо стучали по камням мостовой, сердце барабанило между ушами, а потому девочка не сразу услышала, что крик утих. Даже кашель больше не беспокоил пустынную улицу. Эйверин остановилась, лихорадочно глядя по сторонам, но город спал, никому не было дела до того, что происходит за дверьми их надежных домов.

Но вот из-за угла донеслась неразборчивая возня, сдавленные вздохи, и девочка пошла дальше крадучись. Дойдя до развилки улицы, она остановилась и прислушалась. Голоса стали отчетливее и громче.

– Ну! Не копайся, Зойди, скорее, скорее! Если опять не успеем, он разозлится!

Эйви сделала осторожный шаг вперед, а за ним еще и еще один. Проклятый туман заполонил улицу, и рассмотреть можно было только ближайший узкий домишко да полуразвалившуюся телегу.

Девочка дошла до высокого крыльца и остановилась, слыша, как обладатели голосов движутся в ее сторону. В последнее мгновение Эйверин успела юркнуть под ступеньки и зажать рот рукой. Лишняя секунда – и ей пришлось бы столкнуться с крепкими мужчинами. Они проволокли мимо крыльца тело старика, затронутое туманом. Красные, заполненные кровью пузыри, серые язвы – это Эйви видела и раньше. Вот только прежде умершие оставались на улице до тех пор, пока их случайно не найдут.

Старик дернулся и застонал, тело его изогнулось.

– Зойди, дай ему еще! Скорее! Скорее! – прикрикнул мужчина, обросший косматой бородой.

Эйви хотела вылезти из своего убежища, проследить за незнакомцами, но справа, от развилки улицы, послышался другой звук, похожий на шуршание пышного платья по мостовой. И если крики по ночам в Сорок Восьмом стали уже обыкновением, то шорох платья казался чем-то из ряда вон выходящим. Совершенно невозможным, а потому пугающим.

Воздух вдруг сгустился, солнце словно передумало лезть на небосвод. Тишина так давила на уши, что Эйверин отчаянно хотелось закричать, попросить о помощи, но изо рта ее вырвалось только тихое сипение.

Шорох неожиданно стих, и дышать сразу же стало легче. Да и небо порозовело, а потом Завод на горах фыркнул и заглох. За считаные минуты поднялся утренний ветер, прогоняя туман.

Новый день настал. И это произошло так быстро, что Эйви еще какое-то время сидела не шевелясь, пытаясь прийти в себя.

Наконец девочка высунулась и осмотрела пустынную улицу. Она потерла слезящиеся глаза, громко прокашлялась и помотала головой. Ей не верилось в произошедшее, словно и ночь, и странные люди растворились вместе с туманом. Что ж, может быть, и правда туман сыграл с ней злую шутку? Эйверин слышала, что раньше он вызывал у людей пугающие видения. А потом на их место пришла смерть.

Из-за стены, разделяющей город на Верхний и Нижний, послышались первые гудки трамваев. Эйви знала, что скоро они запыхтят, как уставшие старики, и, скрипя колесами, покатят по городу богатых господ, знаменуя приход нового дня. Будильников в Сорок Восьмом не водилось. Все знали: трамваи гудят неспроста – они ждут пассажиров. Нужно вставать, торопиться, куда-то мчаться и что-то делать. Постоянно что-то делать.

Скоро распахнутся врезанные в стену створки ворот, и толпа бедняков хлынет в зажиточный Верхний город. Возле трамвайных путей выстроится целая очередь будущих слуг, и Эйви обязательно нужно успеть занять место на возвышении. Вряд ли кто-то из проезжающих мимо господ заметит в толпе ее, худую и малорослую. А заметить ее должны обязательно, ибо пригоршня горьких орехов подошла к концу, а пополнения запасов еды не предвидится еще очень долгое время.

Эйверин брезгливо осмотрела грязь под ногтями и дырки на огромных отцовских сапогах. Чтобы они не спадали, девочке приходилось обматывать ноги тряпьем. Зато походка у нее становилась зрелой, обстоятельной, почти взрослой. Может, за это ее Рауфус и невзлюбил?..

Жил Рауфус на Старом Рынке, который горожане беззастенчиво звали старой свалкой. Раньше неподалеку был порт, но, после того как море уснуло, там все давно умерло и провоняло тухлой рыбой, которую иногда приносило к берегу целыми косяками. Теперь только чайки с жидкими перышками кружили вокруг да зазывали протяжными криками тучи.

Рауфуса и его дружков привлекало в Старом Рынке то, что туда никто никогда в здравом уме не сунется. Эйви в целом их понимала. По этой же причине она так любила ночной парк.

Сам Рауфус и по характеру, и по уму походил на неотесанное бревно. Но во всем Хранительстве трудно было найти товарища заботливее. Мало того что парень сам много лет умудрялся выживать на улице, так еще и кормил два десятка ртов. А уж как он любил младшего брата…

Хозяин свалки оказался легок на помине. Эйверин учуяла его запах, когда он только вывернул из-за угла. Рауфус, большой и хмурый, плелся со стороны убежища, нахально осматривая горожан, а Хайде, его братишка, как и всегда, вертелся рядом, пытаясь показать ему одну из невероятно интересных вещиц, найденных на земле.

Громила быстро догнал Эйви и стал перед ней, нахально скалясь. Эйверин с невозмутимым видом обошла его и двинулась дальше, мимо каменной стены, разделявшей город. Хайде семенил рядом, вертя перед глазами золоченую монетку.

Рауфус то и дело останавливался, сплевывая через широкую щербинку между зубами и нервно поглядывая на каменное лицо Эйверин. Синяк под глазом парня превратился теперь в уродливое желто-зеленое пятно, а ушибленный нос так кривым и остался. Сломанные ребра вроде бы почти не болели, но дышалось Рауфусу все еще трудновато. Боль лучше любых слов объяснила ему, что с тонкой и мелкой девчонкой сталкиваться опасно: в ней кроется нечеловеческая ловкость и сила. Пока ты замахиваешься, она успеет исколотить тебя до смерти. Так произошло несколько лет назад, когда он встретил ее впервые, так случилось и на прошлой неделе, когда он попытался отобрать у нее любимое зеркальце.

Но больше всего властителя свалки пугали глаза Эйверин: черные-черные, такие, что зрачков не видно. Рауфусу, высокому, широкоплечему и крепкому, сразу становилось зябко, когда эти недобрые глаза скользили по его лицу. И пусть девчонка была младше на целых три года, Рауфус боялся ее, как собственную мать.

– Эйв, ты, это, чего хотела-то? Зачем мне сюда приходить, а?.. – Парень вытер нос толстым пальцем и сгорбился, когда девочка к нему повернулась.

– Ну, Рауф! – захныкал Хайде. – Значит, с ней ты говоришь?!

– Не до тебя, молчи. – Рауфус сгреб брата широкой рукой за спину.

Узкая улица довольно круто уходила вверх, и парень стал тяжело дышать. А Эйви все молчала и молчала, пока вдали не показались ворота.

– У меня к тебе просьба… Я слишком низкая, меня там не заметят. А такую громадину, как ты… Так вот. Продай меня в слуги.

– Ого! – Парень вскинул руки. – Эйв, да ты что?! Оставайся с нами! Зиму вместе протянем!

Рауфус не умел врать. Он пытался говорить возмущенно, даже обиженно, но его толстые губы расплылись от счастливой улыбки. Давно хозяин свалки не чувствовал такого облегчения. Девчонка, выставившая его слабаком перед товарищами, скоро уйдет в слуги! Вот это радость, вот это счастье! А из слуг еще никто не возвращался. Таскаются, как собачонки, за господами да, как собачонки, мрут непонятно от чего.

И только маленький Хайде, который любил всех без исключения, поджал губки. Ему стало грустно, хоть и научился он уже не оплакивать тех, кто уходит далеко и насовсем.

Эйверин взлохматила мягкие волосы на макушке малыша и ласково ему улыбнулась. Но, повернувшись к Рауфусу, посерьезнела. Она отлично понимала, что парень прилагает огромные усилия, чтобы не завизжать от счастья, но лишь вежливо ответила:

– Я все решила, Рауфус. Ты мне поможешь?

Эйви специально посмотрела в водянисто-голубые, чуть навыкате, глаза парня. Она знала, что он и так кинется ей помогать, что боится он ее чуть ли не больше смерти, но не могла отказать себе в удовольствии. Когда она видела, как такой детина дрожит перед ней, то сразу ощущала собственную силу. А если есть сила, то можно верить, что все получится.

– Так, это, Эйв, конечно помогу, о чем разговор?! У меня даже котелок есть. Вчера спер у пекаря.

Парень расхохотался, а Эйверин поморщилась, завидев с десяток гнилых дыр на месте выпавших зубов.

– Рауфус, только не улыбайся, пожалуйста. Встретимся здесь через час, идет? Пока, Хайде!

Хозяин свалки кивнул и поплелся восвояси, расталкивая первых прохожих. А Хайде побежал за братом вприпрыжку, вновь пытаясь показать ему красивую монетку.

Эйви знала, что от Рауфуса так же будет нести тухлой рыбой, а о жуткой улыбке его вообще не стоит и беспокоиться: он одарит ею всех, кто только окажется рядом. Но девочке это все было на руку: не смогут кандидаты в слуги долго терпеть ароматов Старого Рынка, не выдержат Рауфусовой красоты. Поэтому наверняка они выпихнут девчонку вперед, чтобы ее поскорее купили.

Ворота со скрипом распахнулись, и девочка прошла в Верхний город, показав служащему из Серого корпуса номер. Чего ей только стоило этот номер достать… Пришлось едва ли не колотить Номерщика…

Эйви с жадностью оглядывалась по сторонам, пытаясь найти различия между Верхним городом и Нижним. Пожалуй, улицы тут были шире, стены домов почище. А дороги, сплошь выложенные гладкими плитами, прерывались извилистыми трамвайными путями. Не любили, видимо, в Верхнем городе ходить пешком. Не положено жителям красивых и богатых домов стаптывать обувь.

Эйверин остановилась на маленькой треугольной площади, под узорчатыми балкончиками старинного дома, загораживающего собой вид на Главный Завод. Отсюда казалось, что за Сорок Восьмым есть только высокие горы и долина с причудливыми деревьями. Девочка мечтала однажды перемахнуть через городскую стену и бежать долго-долго, пока не доберется домой. Или еще куда-нибудь, где будет так же хорошо, как было дома.

– Эй, малявка! – Слуга почтенного господина грубо оттолкнул Эйверин к шершавой стене. Господин, толстый и усатый, горделиво прошагал мимо, даже не взглянув на девочку.

Эйви посторонилась, удивленно тряхнув головой. Она вновь рассердилась на себя за мысли о доме.

Мимо девочки по брусчатке прогрохотала золотая карета на новом топливе. Из сводчатой крыши ее торчала причудливая труба, из которой валил густой черный дым. Дым этот покрывалом опустился на улицу, и горожане возмущенно закашляли. Даже почтенный толстый господин прижал ко рту накрахмаленный платочек. И тогда Эйви впервые осознала, что и среди господ есть какое-то разделение. Вот сейчас в карете мимо промчался тот, кто не бросил и взгляда на усатого господина. А все потому, что господин и богат, и важен. Но недостаточно богат, чтобы купить себе золоченую карету, и недостаточно важен, чтобы позволить себе травить гадким дымом половину города.

Девочка зашагала в сторону площади, на которую стекались бедняки, на ходу пытаясь отработать поклоны и смиренные кивки. Получалось у нее это очень плохо. Но девочка не унывала: ничего, и не к такому приходилось привыкать.

По осени площадь Слуг обычно полнилась народом. Летом и весной мало кто горел желанием проститься со свободой. Когда яркое солнце светит сквозь чадные облака, а каждый камень в городе наполнен теплом, кажется, что жизнь не так уж плоха. А если удастся пробраться через стену, можно воровать яблоки в садах и есть сочную малину рядом с усадьбами господ, а потом горланить песни на Веселой площади до самого утра. И тогда счастью бедняков нет предела.

Но ближе к осени солнце появляется все реже, дни становятся короче и темнее, а жизнь – тяжелее. А когда и чайки прячутся в расщелинах гор, предвещая сильные морозы, и вовсе хочется удавиться.

Поэтому-то господа и ждут середины осени. Они садятся в трамваи с огромными застекленными окнами, ездят себе вдоль площади Слуг, медленно и придирчиво осматривая тех, за чью жизнь заплатят сущие гроши.

Рауфус примчался вовремя, разодетый как никогда: поверх слипшихся волос коричневый котелок, старые брюки Гёйлама сверкают дырами на коленях, а выцветшая рубашка с блестками и вовсе застегнута лишь на животе. Эйви тяжело вздохнула и пошла навстречу парню, протискиваясь сквозь бурлящую толпу. Ребята из Серого корпуса опасливо озирались: не вышло бы давки. «Надо же, людей намного больше, чем обычно. Интересно, что случилось?» – едва успела подумать Эйверин, как тут же получила ответ на свой вопрос.

– Горожане! Жители города Сорок Восемь! Прошу вас! Будьте благоразумны! Отойдите от путей! Трамваи не пойдут, пока вы там толпитесь! Для подготовки к балу госпоже Полуночи понадобится много помощников, но она не сможет взять всех! – голосил вспотевший от напряжения комиссар.

«Госпожа Полночь» – от этих слов сердце Эйви забилось, как взволнованная пичужка. Самая богатая в городе госпожа, женщина, в руках которой сосредоточилась власть. Ее огромный особняк виднелся со всех концов Верхнего города, а чудная стеклянная оранжерея и вовсе считалась главной достопримечательностью Сорок Восьмого.

Ходили слухи, что попасть к госпоже Полуночи значило жить побогаче некоторых господ. Но Эйверин обеспокоилась не потому, что мечтала о сытой жизни. К властительнице города у нее были сокровенные вопросы, ответы на которые она жаждала получить вот уже девять лет.

– Эй, Рауфус! – Девочка протянула тонкую ручку вверх, чувствуя, что еще немного, и ее подомнет под себя упитанная семья пекаря.

Да уж, все, что им осталось, – пойти в слуги, это понятное дело. И попасть к госпоже Полуночи значило для них сохранение семьи. Грегор – старший сын пекаря – сможет стать отличным механиком, младший сын, друг Эйви, может быть кем угодно. Додо очень талантлив и быстро всему учится. А сам пекарь и его чудная жена, Лаела, могли стать алмазами на кухне госпожи Полуночи. Ох, сколько вкусностей перепробовала Эйви за годы детства, проведенные в Пятнадцатом, но лучше вишневых пирогов Лаелы и кренделей пекаря она ничего не знавала.

Рауфус ловко выдернул девочку из толпы и прижал к широкой груди. Эйви пыталась не морщиться от запаха тухлой рыбы, но это было выше ее сил. Еще чуть-чуть, и ее бы стошнило, если бы парень здоровенной ручищей не закинул ее на скульптуру в центре неработающего фонтана.

Наверху дышать стало легче: запах свалки сюда почти не доставал, да и на ребра больше никто не давил. Эйверин с облегчением вздохнула и обернулась к Дому Господ, шпиль которого высился над городом, – только на его башне установили приличные часы, всегда показывающие точное время. Без пяти минут восемь. Что ж, торги вот-вот начнутся.

Рауфус ловко подтянулся и уселся рядом с Эйверин. Многие с завистью смотрели на парочку, забравшуюся на фонтанные скульптуры, сетуя на то, что не догадались сделать так же.

Эйверин знала, что сидит на лысой голове старого Управителя. Он умер давно, когда Сорок Восьмой назывался еще Самсвиль, а Главного Завода не было и в помине. А Рауфус устроился на крупе коня главного Управителя и крепко держался толстыми пальцами за его каменную гриву.

– Ну, Эйверин, готова? Ты достала номер?

Эйви кивнула и покорно присела. Стоять, гордо расправив плечи, слугам не положено. Нужно сидеть, плотно сжав губы и глядя под ноги. Эйверин отлично понимала, что ее глаза могут отпугнуть кого угодно, поэтому достала из глубокого кармана куртки широкую косынку и повязала вокруг головы, надвинув на лоб.

Раздался звонок, и площадь беспокойно забурлила. Пошли первые трамваи, грохоча колесами и фыркая темным паром. Они останавливались, и тогда водитель размеренным голосом вещал из громкоговорителя:

– Номер пятнадцать – точка – один – тире – тридцать восемь, явиться по адресу: улица Сайсли, дом тринадцать. Через три дня от этого.

– Номер восемнадцать – четырнадцать – пять – точка – тридцать восемь, прийти через неделю на проспект Карабери, дом одиннадцать.

– Номер пятьсот восемь – тире…

– Эйв… – Рауфус беспокойно потеребил котелок. – А ты почему номер не достаешь, а? Он ведь у тебя есть, правда?

Эйви, не говоря ни слова, исподлобья посмотрела на парня и вновь отвернулась к трамваям. К чему ей неразборчивые хозяева, которые в первые пять минут хватают что попало? Девочка решила достать номер к трамваю четвертому, а то и пятому. Там уж точно сидят господа, которые ко всему относятся с умом и осторожностью.

Эйви подтянула острые коленки к подбородку и накинула покрытую цветными заплатками юбку на массивные сапоги. Каждому трамваю дается не меньше часа времени, поэтому сидеть ей на лысине Управителя до самого обеда. А желудок уже сводило от голода, да и спина порядком затекла. Девочка хотела было вздохнуть, но передумала. К чему жаловаться, если ничего не можешь изменить? Сиди, терпи и помалкивай.

Внизу суетилась семья пекаря, но Эйви смотрела только на яркую макушку Додо. Обернется ли? Почувствует ее взгляд? Ей хотелось попрощаться, но мальчишка уж очень увлекся трамваями, окружающими людьми, царящей вокруг суматохой. В этом заключалась вся его прелесть – он умел восхищаться жизнью, умел дивиться тому, что для других обыденно и серо.

Солнце над городом поднялось тусклое, словно светило оно через запотевшее стеклышко. И тепла от него шла такая малость, что все ужасно продрогли.

Чем больше проходило времени, тем больше волновался Рауфус. Он ерзал на каменном коне, оплевал дно фонтана, даже снял с головы испачканный чем-то липким котелок, но заговорить с Эйверин так и не решился. Его пугала девчонка, точно слившаяся со скульптурой. Три часа прошло, а она не шелохнулась. Сила, которая исходила от ее маленького тельца, приводила парня в благоговейный ужас.

– Рауфус, готовься, – наконец сказала Эйви. – Говори, что я твоя сестренка и очень люблю работать. Понял? Очень.

Парень посмотрел на полупустую площадь и на последний трамвай, показавшийся в конце улицы.

Эйверин напряглась, когда увидела, что чуть позади, плюясь черным дымом, катит золотая карета, украшенная разноцветными камнями.

– Рауфус! – взволнованно воскликнула девочка, вытягивая из кармана юбки номер и расправляя его на груди. – Рауфус, похоже, там сама госпожа Полночь! Если ты меня ей продашь, я тебя расцелую!

Хозяин свалки нахмурился и покривился. Сомнительная награда.

– Ладно, Рауфус, не расцелую, но отдам тебе все накопленные деньги!

Парень приосанился, готовясь продемонстрировать все свои таланты. Когда последний трамвай остановился перед площадью и искры от его проводов полетели в стороны, кандидаты в слуги замолчали. Их оставалось немного, но все-таки значимо больше, чем богатых господ. Одни уйдут отсюда несвободные, но с правом на выживание, а другие поплетутся домой, опечаленные и рассерженные, готовиться к трудной зиме.

Как только первая госпожа в лакированных сапожках ступила на плитку, Рауфус завопил что было мочи:

– Помоги-и-и-ите! Сестра единственная осталась, мозговитая, но некрасивая-я-я-я-я! А это, рабо-о-отать любит, ой как люби-и-и-и-ит!

Эйверин ошарашенно уставилась на свои сапоги, оглушенная ревом парня. Вот уж не думала она, что так ему насолила.

Через недолгое время все господа оказались на площади, Эйви слышала мерный стук их каблуков, чувствовала тонкий аромат душистой воды, ощущала на себе их взгляды.

Но вот поблизости рявкнул и замолк двигатель кареты, скрипнули раскладные ступеньки. Эйверин задержала дыхание, услышав твердые шаги. Она чувствовала теперь не приятный легкий аромат, а удушливый пряный запах перца и куркумы, что окутал ее с головы до ног. Но было нечто еще, едва уловимое, но вместе с тем очень тяжелое, гнетущее. Эйви захотелось склониться. Она хватала ртом воздух, пытаясь дышать спокойно, но в глазах ее отчего-то потемнело.

Рауфус замолчал, а Эйверин боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть удачу. Вот она, так невыносимо близко! Рассматривает ее пристально и внимательно! Может, повезет?

Но тут с крыши Дома Господ слетели чайки и оглушительным криком разбудили всю площадь. Господа и кандидаты в их слуги оживились, начали переговариваться, пошли торги. Проснулся и Рауфус. Он пронзительно заорал:

– Госпожа-а-а-а-а-а! Возьмите девочку-у-у-у-у! Помрет, ой помрет, госпожа-а-а-а-а!

Эйверин чуть не застонала от досады. Госпожа Полночь могла выбрать ее, но теперь на это не стоило и надеяться.

А Рауфус все больше и больше старался. Его голос теперь стал плаксивым:

– Госпож-а-а-а-а-а-а! Посмотрите на ее ручки! Посмотрите, говорю вам, какая она убога-а-а-а-ая!

– Да, пожалуй… Слишком слаба, – послышался гортанный голос.

Рауфус стыдливо умолк, а Эйверин закусила губу от злости. Флер пряных духов удалялся, решительные шаги вскоре стихли.

– Господа-а-а-а! – упавшим голосом крикнул Рауфус. – Хорошая девочка, которая любит работать. Неужели никто?.. Моя сестра не переживет эту зиму! Неужели вы не понимаете?!..

– Я! Я возьму к себе малютку!

Эйви от удивления вскинула голову и встретилась глазами с молодой госпожой в глупой шляпке с разноцветными перьями. Такие шляпки давно уж никто не носил. Но лицо госпожи светилось добротой и свежестью. Эйверин даже улыбнулась: давно она не видела таких чистых и искренних глаз. Госпожа улыбнулась в ответ, но родинка у левого уголка нижней губы делала ее улыбку кривоватой и чуть печальной.

– Я… я вообще-то шла за продуктами, но брат этой малютки так меня разжалобил, что я не могу ее не взять! Давайте, давайте. – Госпожа кинулась к водителю трамвая. – Я не вижу, какой там у нее номер, но пусть явится завтра к полудню на улицу Гимили, семнадцать!

– Номер четырнадцать – точка – сто сорок девять, – донеслось из громкоговорителя, и Эйверин расслабленно вздохнула. – Явиться завтра на улицу Гимили, дом семнадцать, к полудню!

Глава вторая,

в которой Эйверин является на улицу Гимили, дом семнадцать, к полудню

Ближе к вечеру в городе поднялся страшный ветер. От Желтой горы летел жесткий песок, царапающий глаза и глотку. А визг в подворотнях стоял такой, что горожане попросту страшились выходить из домов. Словно и не ветер это воет высоко и протяжно, а жуткие звери перебрались через городскую стену и теперь рыскают, подыскивая жертв.

Ветер так разошелся, что Эйви забеспокоилась о недавнем знакомце и решила его разыскать. Девочке неожиданно подумалось, что неплохо было бы завести друга. Завтра в полдень она потеряет свободу, и ей наверняка захочется об этом с кем-нибудь поговорить, кому-то пожаловаться. Людям такое не доверишь, но белке – вполне.

Эйверин застегнула мешковатую куртку до подбородка и подвязала полы юбки, чтобы не мешалась при ходьбе. Косынкой девочка закрыла все лицо – и без того помнила дорогу. Вела тонкими пальцами по шершавой стене да считала шаги. Отец с раннего детства учил ее ориентироваться, не полагаясь на зрение. Глаза – штука ненадежная и не вечная. Вдруг кто-то выбьет или станет темно так, что от страха не шелохнуться. Или повалит вот такой пыльный ветер, что не различишь дороги. Чувствовать надо всем телом сразу, только тогда наверняка не собьешься с пути.

Дорогу к парку девочка запомнила так: от Веселой площади идти к счастливому дому, от него к заброшенной усадьбе, а оттуда десять шагов влево, пока не провалишься в выбоину на мостовой. Почувствуешь запах стоялой воды – значит, точно перед тобой Зеленый мост. Тогда нужно крепко держаться, но натянуть на ладони рукава куртки, потому что перила, как и весь мост через Ржавую речку, ужасно старые. Недолго и занозу вогнать из прогнившего дерева. А через сорок шагов от моста начинается стена. Желтая, из грубого камня, не такая красивая, как та, что внутри города, она змейкой оплетает улицы. Нужно идти вдоль нее, пропустив три поворота.

Вот первый провал – влево ушла, кривясь и виляя, улица Рабочих. Эйверин гуляла там на прошлой неделе вместе с Додо. Он показывал ей смешные игрушки, которые делал кузнец, а после обеда они учились прясть у старой Кэм. Эйви вспомнила о солнечном Додо и ужасно расстроилась, что им даже не удалось попрощаться. Теперь, когда они стали слугами, видеться они будут нечасто, а уж о совместных прогулках и вовсе стоит забыть.

Пытаясь выбросить из головы тревожные мысли, девочка дошла и до второго поворота – почти у окраины города ютились обедневшие господа, не свыкшиеся с тем, что их кошельки больше не пухнут от двилингов, а общество, к которому они так привыкли с рождения, их отвергло. На улице Старого Света стояли узкие домишки с хлипкими стенами и прохудившимися крышами. Но зато в каждом из них было что-то особенное. В одном – кованая дверная ручка, в другом – круглое зеркало в позолоченной оправе, а в третьем могли водиться и украшения с драгоценными камнями.

Люди, которые родились господами, отчаянно держались за вещицы из прошлой богатой жизни и отказывались понимать, что серебряная вилка или брошь с огромной жемчужиной совершенно ничего не значат, если ты питаешься объедками.

Третий поворот вел к Старому Рынку, и Эйверин сразу зажала ладонью нос: ветер подхватывал зловонные остатки и швырялся ими в стену и в окна домов. Вонь стояла невыносимая – у девочки даже слезы брызнули из глаз.

Наконец добравшись до парка, Эйви стянула повязку и стала искать дупло пушистого зверька. Чертыхаясь и плюясь песком, она залезала на каждое деревце и внимательно его ощупывала. На пятой попытке ей повезло: ослабевший серый бельчонок забился в самую глубь. Когда Эйверин протянула к нему руку, он даже не дернулся. Только прижался мордочкой к ладони да закрыл черные глазки.

Эйви сунула зверька за шиворот и нехотя поплелась к Старому Рынку. Уговор есть уговор: Рауфусу нужно отдать все накопленные деньги. Ну, или почти все. О сумме они ведь не сговорились.

Девочка обогнула гору мусора и нашла деревяшку, скрытую от посторонних глаз и служившую дверью. Она не подалась. Эйверин громко постучала, подивившись тому, что кто-то перекрыл вход. Изнутри раздался обеспокоенный голос хозяина свалки:

– Кто?

– Рауфус, это я! Открывай скорее!

Деревяшка отодвинулась, и парень, укутанный с головы до ног в плотную ткань, впустил Эйви внутрь.

– Вы зачем закрылись? Я чуть не задохнулась там! – Эйверин стянула с лица косынку.

– Ты? Ты бы не задохнулась, – буркнул парень и пошел вглубь.

Убежище Рауфуса было на удивление просто и надежно. Он вырыл проходы в огромной куче мусора, что за долгие годы скопилась за Сорок Восьмым, обил их досками, которые оставались на разрушенном заводе, натаскал внутрь теплых пледов и одеял. Даже лампы там имелись, причудливые и большие, с мягким желтым светом. Но самое главное было в том, что в жилище хозяина улиц не проникал вездесущий туман, уносящий обычно множество жизней бедняков.

Эйверин даже думать не хотела, скольких людей ограбил и обворовал Рауфус, чтобы создать это уютное жилище. Но нельзя винить того, кто просто хочет выжить и помогает выживать другим.

Она и сама не гнушалась его гостеприимством – зимы в Сорок Восьмом были скорее мокрые, чем снежные. И если в мороз на улице спать еще хоть как-то возможно, то из-под ледяного ливня хочется сбежать как можно быстрее.

Рауфус хмурился и молчал, даже не отпустил ни одной шуточки, пока Эйверин бесшумно шла за ним, вытряхивая песок из спутанных волос и расправляя юбку.

Наконец они подошли к металлической двери: она очень нравилась Рауфусу угловатостью и массивностью. Эйверин иногда думала, что если хозяину свалки суждено было бы стать дверью, то именно такой: покореженной, местами проржавевшей, но очень крепкой и надежной.

Парень постучал, и им тут же открыли. У Эйви волосы зашевелились на затылке: что-то не так. Что-то случилось с компанией разбойников и бродяг. Рауфус словно поджидал ее возле наружной двери, а тут, внутри, было ужасающе тихо. Так тихо, что Эйви даже прокашлялась: не оглохла ли? Но собственный скрипучий голос она услышала, да и завывания ветра все еще доносились снаружи.

Рауфус протиснулся в комнатку, и, когда компания завидела Эйверин, со всех сторон послышались разочарованные вздохи. Девочка даже перестала морщить нос от вони, она ясно ощутила чужую боль и беспокойство. Хозяин свалки снял с лица ткань и отошел к дальней стене. Глаза его покраснели, нос распух.

– Рауфус, ты что, плакал? – Эйви едва не рассмеялась от своего глупого предположения.

Но парень лишь опустил голову и уселся на один из разбросанных на полу мешков. Эйви посмотрела на Хику – долговязую девушку Рауфуса. Ее длинное и несуразное лицо покрывали разводы грязи. Словно она тоже вытирала со щек слезы. Гёйлам, белокожий блондин с тремя крупными желтыми сережками в ухе, тихо бренчал на маленькой гитаре, отрешенно глядя на одну из стен. И даже Суфа – вечно смеющаяся непоседа с красными глазами – сейчас притихла.

– А где остальные? – шепнула Эйви.

– Там, в большой комнате. – Суфа махнула рукой в сторону прохода и стала внимательно рассматривать свои ногти.

– Рауфус, я деньги принесла. – Эйверин повернулась к хозяину свалки. – И… ты не мог бы мне дать немного еды? У меня теперь есть белка.

Рауфус хмыкнул, скривив толстые губы, и подал знак Хике. Она быстро встала, расправила длинную обтягивающую юбку и пошла в сторону большой комнаты.

– Ребята… – Эйви осторожно присела на пол и погладила через рубашку бельчонка. От тепла, а может, и от запаха тухлой рыбы, которым пропиталось все вокруг, он начал приходить в себя. – А где Хайде? – девочка наконец-то поняла, чего так не хватало хмурому жилищу.

Хайде обычно крутился возле старшего брата и неумолкающей болтовней создавал назойливый шум. Но теперь, без этого шума, в каморке стало удручающе тихо и пусто.

Рауфус тяжело вздохнул и впервые со дня знакомства прямо посмотрел на Эйверин.

– Эйв, – сказал он с таким отчаянием, что девочка отшатнулась, – помоги мне, а? Хайде со вчера какой-то был… Ну, это, не такой, понимаешь? А сегодня глаза у него стали… Там туман, а он – дурачок же совсем, понимаешь?

Эйверин вопросительно посмотрела на Гёйлама – самого красноречивого из банды. Парень, почувствовав ее взгляд, повернул голову. Стеклянные сережки тихо звякнули.

– Мальчонка пару дней застывал на одном месте и пялился в стену. Не болтал, не ел даже, а вчерашней ночью и спать не лег. А сегодня, как стемнело, кинулся на улицу. Без защиты, ясное дело, тогда бы мы так не волновались. Мы за ним – а его нет нигде. А теперь Рауфус просит твоей помощи, Ведьма. Ты ведь единственная можешь искать по туману. – Парень презрительно хмыкнул. – Рауфус минуты считал до твоего прихода. И денег нам никаких не надо, и белку, где бы она сейчас ни была, накормим. Сходи только, пожалуйста, Эйверин. Поищи Хайде.

Эйви достала из-за пазухи проснувшегося бельчонка. Он поводил носом и вытаращил глазки, вцепившись когтями в руки девочки.

– Черноглазый, прямо как ты, – усмехнулась Суфа, которой Эйверин нравилась. Пока Эйви не появилась в Сорок Восьмом, Суфу дразнили Ведьмой за красные глаза и волосы с синеватым отливом. Но Эйверин, белокожая, с такими черными глазами, что казалось порой, что они пустые, повергла всех в ужас, когда пошла ночью гулять и вернулась живой. Тогда уж компания и поняла, что пришлой девчонке не страшен плотоядный туман. Прозвище Ведьма навсегда было отдано ей.

Эйви протянула Суфе бельчонка, но он так запищал, что все встрепенулись. От его пронзительного высокого визга закладывало уши, и Эйверин поспешно прижала зверька к груди.

– Эй, дурачок. Ну ты чего? Я придумала тебе имя. Будешь Крикуном? Ну, иди к Суфе, не бойся. – Эйверин вновь попыталась оторвать бельчонка от себя, но он лишь цапнул ее и юркнул под широкий ворот куртки. – Ладно, – девочка зажала кровоточащий палец, – некогда мне с ним разбираться. Оставлю у себя, выживал же он как-то на улице. Я иду, Рауфус, слышишь? Прямо сейчас иду.

Рауфус, словно оглушенный, кивнул. Он понимал, что толку в поисках будет мало. Что сможет найти девчонка через час после того, как на Сорок Восьмой опустился туман?

Эйверин, не прощаясь, натянула на лицо косынку и вышла. Она была почти уверена в том, что уже не найдет Хайде живым. И глаза ее защипало, и нос почему-то намок. Ей нравился светловолосый малыш с пухлыми щечками. Он знал веселые песни и по-доброму улыбался, а это Эйви в людях ценила превыше всего.

Бельчонок поерзал под курткой и перелез сначала на спину, а потом наконец устроился на плече. Он дарил девочке давно забытое тепло чьих-то прикосновений, с ним ей стало намного спокойнее.

Эйверин пролезла под широкой доской и осмотрелась. Ветер стих, и теперь свалку покрывала желтая пыль. Но туман только густел, а Завод тарахтел так, что закладывало уши.

– Ха-а-а-айде! Ха-а-а-айде! Ха-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-айде! – Эйви стащила с лица косынку и пошла вперед, окликая мальчика. Она ни на что не надеялась, но с каждым разом кричала все громче. Ее отец всегда говорил, что нужно попробовать сделать все возможное и невозможное, а уж потом горевать.

Бельчонок вдруг тоже протяжно запищал. Эйви грустно улыбнулась:

– Будем звать вместе, да? Ну, давай. Ха-а-а-а-айде! Ха-а-а-а-айде!

Бельчонок взвыл, надсадно и горько, словно понял, что произошло.

Девочка прислушивалась: вдруг услышит вчерашние голоса? Может быть, мальчика тоже куда-то утащили? А пока она не найдет тело, есть хоть какая-то надежда.

– Ха-а-а-а-айде! Хайде! Ха-а-а-айде! – кричала Эйверин до позднего утра, сорвав голос.

Она не хотела возвращаться в убежище Рауфуса с дурной вестью, поэтому просто пошла на Веселую площадь, отыскала восемнадцатый камень в первом ряду одного приметного дома, вытащила его и сунула в заначку хозяина свалки целых десять двилингов. Ночью Эйви хотела отдать ему только три, но сейчас распрощалась со всеми сбережениями. Конечно, деньги не смогут вернуть Рауфусу брата, но их хватит на еду для всей компании на пару недель. Хозяин свалки точно сейчас не сможет воровать и думать о других, так пусть хоть погорюет вдоволь, успокоится.

От Веселой площади до улицы Гимили дорога была короткая, только пройти ворота да два переулка, но Эйверин кинулась бегом, чтобы больше разузнать о новом доме.

Первое, с чем встретилась Эйви на широкой и просторной улице Гимили, – стойкий запах цветов. Он струился вдоль домов, окутывая их и украшая.

Во дворе дома под номером один сплошь росли абрикосовые деревья, и Эйви едва не подавилась слюной, когда проходила мимо. Даже Крикун вздумал вылезти из-под куртки и вдохнуть сладкий аромат.

Скрип качелей и детский визг слышались у дома под номером пять, а вот от двора одиннадцатого дома доносился запах стоялой воды и птиц: господа держали разноцветных уток.

Дойдя до номера семнадцать, Эйверин обомлела и долго-долго не могла прийти в себя. Ну кто же мог подумать, что самый цветочный, самый душистый, самый праздничный и милый домишко и будет местом, куда ей велено было явиться!

Эйви легко перемахнула через кованый заборчик и как зачарованная побрела по тропинке к дому. Стены из желтого кирпича, крыша синяя и острая, как иголочка, а вокруг окон – резные бирюзовые ставенки.

Девочка аккуратно пробралась сквозь кипучие заросли гортензии, села под окном и стала слушать. Звуки дома часто рассказывали о нем чуть ли не половину всей информации.

– О, господин Бэрри скоро вернется. – Голос женщины дрогнул.

– Ему не угодишь. Не беспокойся, Эннилейн. Чтобы он ни сказал, на свете нет ничего вкуснее твоего пирога! И закрой окно, прошу тебя! Я так задохнусь!

– Хоть бы госпожа Кватерляйн успела вернуться до его прихода, вот был бы праздник!

Эйви почему-то расстроилась, узнав, что госпожи нет дома. Она тяжело вздохнула и прошептала: «Не бойся, Крикун, все у нас будет хорошо».

Бельчонку вдруг вздумалось переползти с плеча на спину, и пушистый его хвост уткнулся в ноздри Эйверин. Она поморщилась, изо всех сил сжала тонкие губы…

– Аа-а-а-апчхи! – оглушительно взорвалось под окном.

На кухне что-то упало, послышалась возня. Над подоконником показалось розовощекое лицо, обрамленное смешными, совсем барашковыми кудрями.

– Позволь спросить: что тебе надо?

Эйверин побагровела от стыда, но быстро вскочила на ноги и четко ответила:

– Мне сказано явиться сегодня к двенадцати. У меня нет часов, поэтому я пришла сюда, как рассвело.

– Ох, ты, выходит, та чудная малышка, которую купила госпожа?! Проходи, проходи! Мы тебя очень ждем!

Лицо расплылось добродушной улыбкой, на пухлых щеках появились глубокие ямочки. Эйверин благодарно кивнула и поспешила к парадной двери. Тяжелые сапоги ее прогрохотали по трем кованым ступенькам, и девочка остановилась. Бельчонок вновь влез на ее плечо и затаился в ожидании.

Створки дверей скрипнули, и Эйви зажмурилась. Она потянулась дрожащими пальцами к груди и тут же их отдернула. Девочка думала, что давно не скучает по дому, что из-за бед, свалившихся на нее, она разучилась по чему-то тосковать. Но в груди засаднило, а в горле застрял противный ком, когда из дома номер семнадцать по улице Гимили потянуло давно забытым уютом. Эйверин вошла внутрь, скинула с ног сапоги и бережно отставила их в сторону.

– Меня зовут Эннилейн!

Женщина, румяная и ароматная, как свежая булочка, протянула девочке теплые руки и крепко сжала тонкие, порядком замерзшие пальчики. Эйви постаралась запомнить прикосновение этих рук. Ей казалось, что такие руки бывают только у тех, кто любит готовить. С другими руками с тестом не сладишь.

– Как хорошо, милая! Будешь мне помощницей! – Эннилейн провела Эйви из уютной прихожей в большой темный зал.

Девочка потянула куртку за ворот: после улицы зал показался ей чересчур душным. Но она глубоко вдохнула и, окутанная ароматом кофе, древесины и старых книг, расслабилась. Дом определенно был ей по вкусу.

Эннилейн велела девочке присесть и подождать прихода госпожи. Когда Эннилейн вышла, девочка с разбегу бросилась на широкое мягкое кресло, стоявшее у завешенного окна. Она едва сдержала радостный смех, рвавшийся из груди. Так тепло и так спокойно на душе у нее не было уже много лет. Крикун недовольно пискнул и перебежал с одного плеча на другое.

Плюшевая обивка обволакивала тело, жар давил на веки, постепенно закрывая глаза. Эйви перетащила бельчонка с плеча на ноги, положила голову на подлокотник и мигом уснула.

Ей снился далекий Кадрас, ее родной город. Он был Четырнадцатым, но по номеру его никто не называл. В номерах таилось что-то обезличивающее, мертвое. А вот Кадрас, Самсвиль, Залдаэйл, Альахтамам, Совинуоки – это словно живые существа, со своим именем, своими привычками, своим характером.

Кадрас называли городом-мудрецом. Белая башня вдавалась в серые скалы, словно посеребренная сединой борода, два круглых сторожевых домика на самой верхушке Мать-горы всматривались во тьму внимательно, пристально. В Кадрасе рано темнело, а ночью было не выйти из дома – так холодно, что никакая одежда не защитит. Но кадрасцы не собирались смиряться с непогодой и терять красоту звездных ночей, а потому крыши домишек застилали большими стеклянными пластами. В Кадрасе устраивали даже дни Стекла, когда горожане собирались вместе и выливали столько стекол, сколько душе их было угодно. И стекла эти создавались особенными – не промерзали они, и пар на них не осаждался. Они всегда были кристально прозрачными, как тающие льдинки.

Эйви помнила, что по центру большой комнаты у них дома стоял огромный круглый диван. Они ложились туда всей семьей: она, мама, папа и дедушка, – смотрели на звезды, болтали и пели песни. А иногда они затаскивали с собой круглый поднос с вяленым мясом, маринованными овощами, мармеладом и терпким травяным чаем. И сытые животы их ликовали, а разговоры тогда не умолкали до самого утра.

Порой над горами плясали разноцветные блики и по дому разливался серебристый свет. В эти ночи никто не говорил, все завороженно молчали.

Вдруг что-то заставило Эйви проснуться. Она сладко потянулась в кресле и задела рукой пестрый абажур напольной лампы.

– Осторожно, древняя вещь.

Эйверин дернулась, потерла кулачками глаза. Она мысленно отругала себя, вспомнив слова отца: никогда не расслабляйся, пока не уверишься в том, что на тебя не нападут!

А сейчас на нее нападали. В кресле у противоположной стены, как раз возле каминной решетки с коваными цветами, сидел мужчина. На вид – лет тридцать, не больше. Эйви всегда безошибочно могла определить возраст. Но по густым каштановым волосам его змейками вились седые пряди. А половина пышных усов и вовсе побелела. Но седина, возраст – лишь детали. Отец учил Эйверин выделять главное. И чем дольше она всматривалась в глаза лилового цвета, тем крепче становилась ее уверенность, что ей здесь не рады.

Эйви поежилась и вцепилась пальцами в шерстку Крикуна. Бельчонок притих и сжался, словно почувствовав, что хозяйка боится.

Вот она – истинная сила. Не в мускулах, которыми щеголял Рауфус, а в одном только взгляде, от которого мурашки по коже.

– У тебя очень черные глаза. Ты – таус?

– Нет. – Эйви даже не поняла, о чем ее спросили, но на всякий случай добавила: – Мой господин.

Мужчина фыркнул в усы и встал. Эйви видела, как его начищенные ботинки движутся к ней, но не могла даже поднять взгляда. Словно неведомая сила заставляла ее раболепно склонять голову и дрожать от страха.

– Посмотри на меня, – велел мужчина.

Эйви закусила верхнюю губу от волнения и помотала головой.

– Не хочешь?

Девочка сжала бельчонка крепче, и он заверещал громко и высоко. Не переносил, когда его тискали. Свободолюбивый зверь.

Страх, окутавший Эйви, лопнул, как мыльный пузырь. Девочка встрепенулась, жадно втянула тонкими ноздрями прогретый воздух. Она удивленно уставилась на господина с лиловыми глазами и крепко сжала зубы, чтобы не выругаться.

– О, Дьяре, мой милый! – В зал ворвалась, как освежающий сквозняк, госпожа Кватерляйн, и широкие каблучки ее застучали по паркету. – Ты уже познакомился с девочкой!

Господин сделал один широкий шаг в сторону двери, лицо его удивительным образом оживилось.

– Дада, здравствуй! – Он раскинул руки для объятий.

Госпожа Кватерляйн легким небрежным жестом сняла с головы огромную, чуть скошенную шляпу с цветными помпонами и передала ее господину. Светлые волосы ее, освобожденные из заточения, тяжело упали до самого пояса. Эйверин даже приоткрыла рот от удивления: никогда прежде не видела она таких красивых женщин. Госпожа о своих преимуществах наверняка знала, может быть, даже втайне гордилась ими, но держала себя так непосредственно и открыто, что становилась еще красивее.

– Подожди, Дьяре! С тобой мы успеем поболтать и обняться! – Госпожа легонько стукнула лиловоглазого господина по щеке, как ребенка, и протянула руки к Эйви.

– Милая моя, моя хорошая! Ох, как худа, как бледна! Ты голодала? Где ты жила? Где твои родители?

– Все в порядке, госпожа. – Эйверин невольно улыбнулась, но глаз так и не подняла.

– Ну же, милая, посмотри на меня, не бойся. – Рука госпожи ласково коснулась подбородка девочки. И хоть внешне госпожа Кватерляйн и казалась тонкой и хрупкой, пальцы ее были холодными и сильными, словно выточенными из камня.

Эйви подняла взгляд и сразу же успокоилась. Зеленые глаза смотрели ласково, нежно. Не крылось в них никакой угрозы.

– Милая, не бойся. Все будет хорошо, да? – Госпожа кивнула и улыбнулась краешком рта.

Она отошла к мужчине и коротко чмокнула его в щеку.

– Дьяре, я с покупками для милой девочки! Такую тяжесть кто-то должен втащить наверх, ну, за мной, скорее, скорее! – требовательно сказала она и, подобрав широкую юбку изумрудного цвета, прыгающей походкой вышла из зала.

Тот, кого госпожа назвала Дьяре, поджал полные губы, постоял минуту, раскачиваясь на каблуках, и тоже двинулся в сторону выхода.

Возле резных дверей он остановился и тихо, чтобы расслышала одна только Эйверин, прошипел:

– Проклятый черноглазый крысенок!

Эйви погладила Крикуна между острыми ушками и поцеловала в холку. Она была уверена, что господин крысенком обозвал не его.

Глава третья,

в которой Эйверин окончательно теряет свободу

Госпожа выделила Эйви комнатку под самой крышей: только она оставалась свободной. Комната была хоть и небольшой, но очень теплой, а на зиму это самое главное. Пока у одной стены ее стояла двухъярусная кровать, а у другой – дубовый шкаф да маленькое зеркало. Госпожа Кватерляйн обещала достать еще мебели и как-нибудь все украсить, но после свалки личная комната для Эйверин уже была пределом мечтаний.

Оставшись одна, девочка тут же забралась на верхнюю кровать, под самый потолок, и юркнула под одеяло. Она водила пальцами по завиткам лепнины, напоминавшим волны из отцовских рассказов, и лепетала песенку о веселом музыканте, у которого украли гитару.

Эйверин стало так хорошо, что даже не хотелось идти в парк. Она и без того чувствовала себя защищенной. А тревожные мысли о Хранителе казались теперь детской глупостью. Что ему, далекому и, вероятнее всего, несуществующему, до нее, маленькой и тихой? Уж точно он найдет дела поважнее.

Тело Эйверин обмякло. Стук зубов Крикуна об орешки превращался в колыбельную. Сон пришел так скоро, что девочка даже не успела этого заметить.

Разбудил ее вой ветра на рассвете. Эйви приподнялась на локте, пытаясь размять онемевшую щеку, и удивленно уставилась в маленькое окошко, из которого виднелась приличная часть города. Часть города и неустанно растущая свалка. Эйверин болезненно поморщилась и вновь уткнулась лицом в подушку. Ей стало ужасно стыдно за себя. Она ведь собиралась искать Хайде, если госпожа отпустит ее. Но вместо этого она наелась до отвала, просидела чуть ли не час в горячей ванне, а потом еще уснула на мягком матрасе, как избалованная девица. Девица, которой нет дела до других.

Эйви быстро спустилась по деревянным ступенькам, прилаженным к кровати, наспех собрала волосы и надела платье небесно-голубого цвета, которое для нее приготовила госпожа. Девочка кинулась было к двери, но потом опомнилась, вновь залезла на кровать и вытащила из-под одеяла еще сонного Крикуна.

Эйверин, босая, вышла на широкую лестницу и прислушалась: кажется, весь дом еще спал. Только в дальней комнате первого этажа кто-то безжалостно молотил по клавишам расстроенного пианино. Эйви, собиравшаяся сбежать и навсегда примкнуть к банде Рауфуса, остановилась и крепко задумалась. Может быть, и недостойна она такой хорошей жизни, но что же ей делать? Выходит, зря она выпросила у дяди Чичу свободу, зря она добиралась сюда так долго, зря прожила четыре года на улице? Все закончится на Старом Рынке? Станет она воровкой, а может, и вообще на людей будет нападать? Нет, не для того она приехала в Сорок Восьмой. Она приехала за мамой. И без нее она отсюда не уедет.

Внизу, под лестницей, послышался шелест платья. Эйви перегнулась через перила и увидела госпожу. Она подошла к широкому зеркалу на стене, растянула уголки губ кончиками пальцев и тяжко вздохнула.

Эйви покраснела и громко прокашлялась. Негоже подсматривать за госпожой. Да вообще за кем-либо подсматривать – последнее дело. Чужие секреты должны оставаться секретами, а то вот так узнаешь один и не поймешь потом, как жить дальше.

– О, милая! – Лицо госпожи просияло. – Ты наконец встала? Давай спускайся скорее. Пока все спят, мы с тобой столько успеем сделать!

Эйверин на мгновенье сдвинула брови, но улыбнулась в ответ. Уж очень странное лицо у госпожи, так сходу и не разберешь. На вид точно больше тридцати лет, но пределы этого «больше» никак уловить не удавалось. Но лицо это искрилось добротой, а о чем еще можно мечтать?

– Доброе утро, госпожа. – Эйверин коротко кивнула, но сразу же опомнилась и низко поклонилась.

– Ох, милая, скажу прямо, служанка из тебя выйдет отвратительная. Кланяться у тебя совсем не выходит. – Звенящий смех госпожи разлетелся по прихожей, и она опасливо прикрыла ладонью рот, боясь, что кого-то разбудила. – Но ты будешь нашей помощницей, Эннилейн со всем уже не справляется.

– Да, госпожа, как скажете.

– Немного странно, когда тебя называют госпожой, а смотрят вот так, сверху вниз! – Женщина вновь рассмеялась. – Ну и глаза у тебя, милая! Жуть!

Эйверин улыбнулась и поспешила спуститься со второго этажа. Госпожа ей нравилась все больше и больше. Многие пугались глаз Эйверин, а госпожа Кватерляйн вот так, без обиняков назвала их жуткими и рассмеялась. Честные люди дорогого стоят.

– Итак, – госпожа распахнула парадную дверь одной рукой, а другой натянула на голову шляпу с огромной мохнатой совой, – Эннилейн на кухне справляется прекрасно, а вот до клумбы чудные ручки ее порой не доходят. Ну ты где там?

– Секунду. – Эйви натягивала старые отцовские сапоги и не поспевала за столь стремительной хозяйкой.

– Детка, не забудь надеть пальто, да, вон там, на вешалке. Ох, я купила тебе новые ботинки, а эту рвань давно пора выбросить!

– Нет! – решительно воскликнула Эйверин и тут же раздосадованно замолчала. Нельзя так с господами, нельзя!

Госпожа обернулась, прищурившись посмотрела на девочку и взмахнула рукой:

– Тогда починим, без проблем. Пока надень удобные ботинки, а сапоги тебе вернут завтра, идет?

Эйверин благодарно кивнула и натянула миниатюрные коричневые ботинки с потрясающими ленточками. Конечно, в них будет куда удобнее, чем в отцовских сапогах, но могут ли похвастаться эти ботиночки своей историей? В вещах без истории нет души. К ним очень трудно привязаться.

Эйви вышла за дверь и успела увидеть только край платья, исчезнувшего за углом дома.

– Ну где же ты?! – позвала неугомонная госпожа, и Эйверин кинулась по усыпанной красным песком дорожке к ней. Крикуну пробежка не понравилась, и он когтями вцепился в голову девочки.

– Ох, у тебя еще и белка! – Госпожа расхохоталась, и бледные щеки ее покраснели. – Ты все больше и больше меня удивляешь, милая! Итак, видишь эти клумбы? Каждое утро мы высаживаем цветы от госпожи Полуночи, не пугайся, они все в горшках, нужно лишь опустить их в свои лунки, а к ночи убрать. Видишь сарайчик там, за домом? Вот туда мы все и отвозим. А деревья и кусты накрываются стеклянными колпаками, они довольно тяжелые, поэтому это забота Дьяре, не твоя. Признаю, это моя прихоть. – Госпожа пожала плечами и рассмеялась. – Да, я та еще сумасбродка, честно тебе говорю! Не могу жить без цветов совершенно! У Дьяре на них жуткая аллергия, в дом ничего не притащить. Но вот это… Это я могу себе позволить, да! Посмотри на эти пионы! Разве они не прекрасны? А тот куст с розами, видишь? Да, желтые, возле забора! Я их высаживаю сама, хоть и колются они жутко. Вон там, возле калитки, мои любимицы – гортензии. Возле яблони астры, за ними чаще всего ухаживает Эннилейн. Вон там, в стеклянной клумбе, лилии. Это любимые цветы моего сына, Бэрри. Я уверена, с ним ты скоро познакомишься. – Лицо госпожи Кватерляйн на миг посерело, глаза потухли, но она тут же встрепенулась и махнула рукой в другую часть сада. – Аромат идет от сирени и черемухи, они потрясающе пахучие! Возле тропинки фуксии и ирисы. На заборе клематис и глициния. Все запомнила? Госпожа Полночь выращивает в оранжерее цветы, которым не страшны ни морозы, ни дожди. Говорят, они и жаркое солнце выносят, но где взять в этом городе солнце, да? Вечные тучи да туман, эх… А вот он уж для них опасен, очень опасен. Поэтому приходится нам каждый вечер их прятать. Порой даже удается протащить что-нибудь в гостиную. Дьяре только запирается у себя и кричит, что мы с Эннилейн бездушные дамочки. – Женщина фыркнула и задумчиво уставилась на дом. – Ох, все так замечательно, всегда очень трудно уходить из сада, но дела, дела! – Госпожа Кватерляйн торопливо приподняла юбку. – Сегодня я все высадила, как видишь, а ты теперь пойдешь в город торговать медом, идет?

Эйверин попятилась и едва не упала. Она ожидала тяжкой физической работы, но продавать?! Придется же говорить с людьми, завлекать их, может быть, даже шутить?! А это уже совсем не в ее характере.

– Ох, точно-точно! Мы еще с тобой не сходили в Дом Господ. Сущая формальность, но я официально должна тебя купить. Прости, милая, но они обстригут твои волосы. Очень коротко, конечно, я не дам им этого сделать. Только до плеч, идет?

– Длинные волосы – только для госпож, я это знаю. – Эйви поклонилась.

– Ой, да перестань ты! И называй меня Дада, если хочешь. И на «ты», конечно. Я думала, ты уже поняла, что попала не в рабство, милая! К чему робеть? Все хорошо, видишь? Бери зверька и бегом на остановку трамваев! Мы должны успеть. Кстати, я тебе купила такую потрясающую шляпку-канотье! Ты и так красавица, а в ней вообще будешь неотразима! Как вернемся, обязательно примеришь, она подойдет под новое пальто!

Эйви, улыбаясь, как ребенок, шла за госпожой по тропинке, все время боясь спугнуть удачу. Какая разница, что ей придется делать, если на голове ее будет прекрасная шляпка? Оказалось, когда полон живот, можно радоваться всяким мелочам и чувствовать себя абсолютно счастливой.

Трамвайная остановка с кожаными лавками и автоматом, подающим кофе, пустовала. Госпожа Кватерляйн подошла к столбу и опустила тонкий рычаг с надписью «К Дому Господ».

– В эту сторону вообще редко кто ездит, – пояснила она. – Ты когда-нибудь каталась на трамваях?

Эйви покачала головой.

Госпожа Кватерляйн всплеснула руками так, что тяжелая шляпка едва не слетела с головы.

– Милая, я ведь совершенно о тебе ничего не знаю! Так не пойдет. Меня зовут Дарина, но все друзья зовут Дадой, так мне привычнее. Ну, что скажешь? Я Дада, а ты?..

– Эйверин. Эйверин Бордерхауз, госпожа, – Эйви тепло улыбнулась, как не улыбалась с малых лет, – Дада.

– Какое прекрасное имя! Но не из наших краев. Расскажешь мне, откуда ты?

Эйви закусила верхнюю губу и мотнула головой.

– Нет, Дада. Я не хочу.

Девочка испугалась, что повиснет долгое молчание и в этой напряженной тишине ей придется хоть что-нибудь сказать, но из-за угла вывернул красный трамвайчик и бодро покатил к ним.

– Ну, твое дело! – Госпожа Кватерляйн буквально подпрыгнула с лавки и всучила свою шляпку в руки Эйви. – Вот, держи. Слугам позволяют ездить на трамваях, только если господам без них не справиться, а у меня такая тяжелая шляпка, что ужа-а-ас!

Трамвай остановился, из него тут же выскочил контролер в синей жилетке и черном цилиндре, низко поклонился госпоже Кватерляйн и подал ей руку. Когда она зашла по раскладным ступенькам в салон, контролер мягко сказал:

– Госпожа, вы забыли забрать у слуги шляпку.

– О, простите, я такая рассеянная! – Дада делано расхохоталась и поиграла бровями, требовательно глядя на Эйви. – Я забыла забрать у нее шляпку, потому что она едет со мной!

Девочка взбежала по ступенькам и уселась на мягкий пуфик подле госпожи. На контролера она старалась не смотреть. И правильно делала, потому что он обвел ее оценивающим взглядом и, брезгливо поджав губы, спросил:

– Вы уверены, что это… необходимо?

– Хм, Эрбет, если я не ошибаюсь? Вы что, не видите, как тонка моя шея? Я совершенно точно не смогу таскать эту чрезвычайно тяжелую шляпу на голове целый день. А руки мои еще слабее шеи, да-да. Так что отдавайте команду водителю, и поедем! Мы ужасно спешим.

Госпожа ласково улыбнулась контролеру, и тот, не в силах ей больше противиться, выписал два билета: один золотой, с красным тиснением, а другой из блеклой серой бумаги.

Эйви повела носом: резкий запах горючего смешался со сладковатым ароматом искусственных цветов, расставленных у каждого сиденья. Девочка уставилась в потолок и, прикинув, что в салоне могли бы поместиться два дяди Чичу, если бы один решил влезть другому на плечи, восхищенно вздохнула. Видимо, господам везде нужен простор, чтобы их самолюбие ни в коем случае не было ущемлено.

Трамвайчик скользил по широким проспектам и площадям и наконец свернул к улице, которая называлась Узкой. Что ж, не зря ей дали такое имя. Они ехали настолько близко к домам, что Эйви всерьез обеспокоилась судьбой глянцевых боков трамвая: не оставят ли царапин грубые кирпичи?

Преодолев Узкую улицу, трамвайчик остановился, леди Кватерляйн ослепительно улыбнулась контролеру и выскочила на улицу. Эйверин, спотыкаясь, поспешила за ней. Все-таки девочка еще не привыкла к тому, что оказаться на противоположном краю города можно вот так вот просто – сел, и ноги не мерзнут, и даже спина не успевает устать. Да и времени тратишь втрое меньше.

– Ну, милая, вот и Дом Господ. Ох, терпеть его не могу. Там такая теснота внутри!

Эйверин недоверчиво покосилась на госпожу: теснота внутри дома, что занимает почти всю площадь?

Но Даде некогда было ловить взгляды девочки: она уже решительным жестом натянула на голову шляпку, подобрала широкие полы платья и поспешила вверх по мраморным ступеням.

– Ну же, Эйви! Нас ждать никто не будет! – прикрикнула она, не оборачиваясь.

Эйверин кинулась следом и едва успела нагнать госпожу, когда высокие кованые двери отворились. Так много раз девочка гадала, что же внутри главного дома города Сорок Восемь, а теперь недоумевала, глядя на серую стену.

Над их головами пробасил механический голос:

– Представьтесь, госпожа.

– Дарина Кватерляйн, положение два – ноль – четыре, улица Гимили, дом семнадцать.

– Замечательно, госпожа. Цель вашего визита?

– Регистрация слуги, Эйверин Бордерхауз.

– Заявка принята. Вы получите ответ через двадцать, девятнадцать, восемнадцать, семнадцать…

– Милая, тебе лучше стать рядом со мной. Да, вот тут, умница.

– Пять, четыре, три, две…

Ступень под ногами госпожи Кватерляйн и Эйверин вздрогнула и медленно поехала вперед. В стене появилась узкая, едва вмещающая двух худощавых человек кабина. Ступенька ввезла госпожу и Эйви внутрь, и за их спинами сразу же возникла четвертая стена.

– Видишь, милая, я говорила, что тут ужасно тесно. – Госпожа достала веер из широкого рукава и передала его девочке. – Да не на меня, хорошая. Я к этой духоте привыкла. Часто тут бываю. Себя обмахивай, себя.

Кабина завибрировала и рванула вперед с такой скоростью, что Эйви откинуло к задней стенке. Госпожа Кватерляйн устояла и лишь сочувственно улыбнулась девочке. И вновь раздался механический голос:

– Вашим вопросом будет заниматься Сайде Мос, при неудовлетворенности обслуживанием вы вправе вызвать главного по отделу.

Кабинка остановилась, ее передняя стенка резко отъехала вбок. Госпожа Кватерляйн и Эйви чуть не врезались в дубовый стол с табличкой «С. М., слуги и прочие мелкие дела». Из-за таблички выглядывала женщина пышных форм в бордовом бархатном костюме. Она медленно почесала второй, а то и третий подбородок, разобрать было трудно, и взяла в руку толстый свиток.

– Имя слуги? – неожиданно высоким голосом спросила Сайде.

– Эйверин Бордерхауз.

– У нее больше нет имени.

– Имя родителей слуги?

Эйверин сглотнула и поерзала.

– Имя родителей слуги? – громче спросила Сайде Мос.

Голос Эйви дрогнул, но она четко выговорила:

– Эдуард Гейз и Эмили Портер. – Девочка прижала руку к груди: в кабинке и правда стало невыносимо душно.

– Теперь у нее нет родителей. Место рождения слуги?

Эйви, ища помощи, взглянула на госпожу, но та лишь сжала ее плечо, пытаясь приободрить.

– Кадрас, Синие горы.

– Теперь у слуги нет места рождения. Волосы, пожалуйста. Госпожа может регулировать длину. – С. М. показала на боковую стенку, и там сверкнуло лезвие.

Дада взяла его и ровно отрезала темные волосы Эйви, которые тут же с глухим стуком упали на пол. Девочка удивленно вздохнула: она явно недооценивала их тяжесть.

– Итак, госпожа, какое имя вы даете слуге?

– Эйверин Бордерхауз.

– Какую историю вы за ней оставляете?

– Рождена от Эдуарда Гейза и Эмили Портер в городе Кадрасе, что в Синих горах.

Сайде Мос удивленно вскинула кустистые брови и едва заметно пожала плечами.

– Что ж, пусть так. Еще какие-нибудь дополнения?

– Я назначаю Эйверин Бордерхауз ежедневное жалованье в размере пяти двилингов. Также оставляю за ней свободу перемещения по городу и вне города. Разрешаю ей общаться с любыми людьми и заводить животных, каких ей только вздумается. Запрещаю ее наказание другими господами, запрещаю ее появление на Большом Дне Слуг.

Эйви вслушивалась в уверенный голос госпожи и рассеянно гладила шерстку Крикуна, устроившегося у нее на плече. Девочка все не могла понять: за что ей такое счастье? Неужели Хранитель обо всем узнал и послал невероятную госпожу ей в помощь?

– Ах, да, вы же госпожа Кватерляйн, точно-точно, – пробубнила Сайде Мос, и ее верхняя губа, над которой были тонкие усики, брезгливо изогнулась. – Тогда прошу, подписывайте договор вот здесь, здесь, здесь и здесь. Сами знаете, договор разрывается только в случае смерти одного из вас. Один экземпляр даю вам в руки, второй будет вечно храниться в Доме Господ. Все, с вас сорок двилингов, и можете быть свободны.

Когда Эйви ехала с Дадой обратно к улице Гимили, она не удержалась и спросила:

– Госпожа, выходит, вы купили меня у города?

– Да, милая, выходит, так.

– А почему город решил, что я ему принадлежу?

– Город так думает обо всех, кто ходит по его земле.

Эйверин замолчала, задумчиво глядя в широкое окно трамвая. Если все они принадлежат городу, отчего же он заботится только о господах? Почему забывает о других жителях?

Трамвайчик остановился неподалеку от дома госпожи, и Эйверин, вдохнув аромат цветов, улыбнулась. Опять поднялся ветер, но не такой сильный, как накануне. Он казался даже приятным и бодрящим. Особенно теперь, когда он щекотал сквозь легкое пальто и новое платье спину Эйверин, не прикрытую спутанной копной волос.

– Милая, беги внутрь, Эннилейн тебе обо всем расскажет. И накормит вдоволь, а то я что-то совсем забегалась. С этой подготовкой к балу столько хлопот. – Госпожа Кватерляйн закатила глаза, на щеках ее выступил болезненный румянец.

– До свидания, Дада. – Эйви коротко кивнула. – Спасибо.

– Ох, не стоит, милая! Пока я могу хоть что-то делать, я буду это делать. – Госпожа похлопала девочку по щеке и поспешила прямо по улице.

Эйверин чувствовала себя в кои-то веки легкой и свободной, несмотря на сковавший ее пожизненный договор. Она влетела по ступенькам, но, толкнув дверь, резко остановилась.

Лиловые глаза пробуравливали ее насквозь.

– Где Дада? – скрипнул господин Дьяре.

– Она ушла. – Эйви крепко сжала Крикуна, надеясь, что бельчонок поможет справиться с новым приступом страха.

– Куда? – Мужчина дернул носом, и усы его подскочили вверх. – Ты улыбаешься?

– Нет, господин, простите.

– Может… а-а-а-апчхи!.. ты закроешь эту чертову дверь?!

– Простите, господин. – Эйверин поморщилась и захлопнула дверь.

– Не так громко, бестолочь! И не смей называть меня господином. Если ты еще хоть раз это сделаешь, то будешь мочиться от страха в постель до конца жизни, поняла?!

– Да… – Эйви быстро кивнула и, не глядя на мистера Дьяре, юркнула на кухню.

Там клубился ароматный пар, на плите кряхтели чайник и мелкие кастрюльки, духовка позвякивала, сообщая о готовности пышного хлеба. Эннилейн, раскрасневшаяся, уставшая и совершенно счастливая, носилась от плиты к столу, а оттуда к чистым тарелкам, а от них к ящичкам со специями и обратно.

– Проходи, проходи, милая! – Толстушка улыбнулась так ласково, что Эйверин захотелось ее обнять. – Ну, получилось? Ты совсем наша? А чего на тебе лица нет?

Эйви поежилась: она все еще ощущала ледяной взгляд лиловых глаз. Она не привыкла жаловаться, но любопытство взяло верх над ее гордостью.

– Эннилейн, а кто такой господин Дьяре? Глаза у него…

– Да-да, глаза у Дьяре жуткие, с этим трудно спорить. – Эннилейн хохотнула. – Ты не бойся его. – Женщина понизила тон. – Мне кажется, он просто ревнует Даду к тебе.

– Он муж госпожи? – Эйви вскинула брови. – Я не хотела причинять никаких неудобств…

– Ой, что за глупости ты говоришь? – Эннилейн махнула пухлой рукой на девочку и достала из блестящего таза подошедшее тесто. – Не господин он. Не из бедных, конечно, поэтому тебе следует обращаться к нему «мистер», но и за душой у него ни клочка земли, не может он называться господином. – Кухарка обмакнула руки в желтое пахучее масло и принялась вымешивать тесто. – А потому нет у него права брать в жены нашу госпожу. Он ее старый друг, я даже не знаю, сколько лет они знакомы. Он приехал к нам, кажется, лет восемь назад… Да, точно. Точно восемь! – Эннилейн шлепнула кусок теста на столешницу и принялась его раскатывать. – Тогда только начались первые проблемы с Бэрри. Понимаешь, Бэрри, сын госпожи… Никогда ему ничего не нужно было, ни любовь материнская, ни тепло. На деньги ее только стал заглядываться, как подрос, вот оно как. Дьяре хотел помочь воспитать мальчишку, а получилось… То, что получилось. Вот так вот. – Эннилейн отерла плечом пот со лба и заправила под чепчик выбившиеся волосы. – Да только любит Дьяре нашу госпожу больше жизни, слово тебе даю. А у нее со здоровьем худо в последнее время, так он теперь злится на каждого, кто с ней хоть на минутку дольше, чем он, проводит. Вот скоро она за медом уедет. – Эннилейн с силой надавила на тесто. – Бал, будь он неладен. Дьяре вообще на стену полезет. Он всегда сам не свой, когда она уезжает… А тут ты еще, мышонок. – Эннилейн улыбнулась. – Госпожа три дня от тебя не отходила, пока ты спала. Куда уж ей было до Дьяре…

– Эннилейн, я спала три дня? То есть я пришла к вам, поела, помылась и уснула на три дня?!

– А что, милочка, ты такой уставшей казалась, такой серенькой… Уж точно тебя туман ночью не цеплял? Господин Бэрри иногда с дружками ездит по ночам, хоть и в закрытой карете, да все равно цвет лица у него такой же бывает, как и у тебя.

Эйви сглотнула. Конечно, не спала она несколько суток, не ела. Но не повод же это безобразно проспать целых три дня! Интересно, что с маленьким Хайде? Смогли ли ребята найти хотя бы его тело?

– Милочка, слышишь меня?

Девочка подняла глаза на Эннилейн, и та дрогнула.

– Прости, Эннилейн. Я знаю, что у меня злой взгляд.

– Да, есть в вас с Дьяре что-то жуткое. Специально, что ли, госпожа выбирает именно таких?

В углу кухни затрезвонил настенный колокольчик, и Эннилейн побелела.

– Бэрри зовет. Помоги мне, вон ту глубокую тарелку с мясом бери, ага, вот так, я пока хлеб нарежу, а ты брусничный соус, пожалуйста, налей в стеклянную пиалу. С пирожного сними вишню, он ненавидит вишни. Кофе наливай черный, доверху. Так, хорошо. Ох, милочка, ты же не знаешь, чем мы живем? Госпожа Кватерляйн ездит с проводником за чудным медом в Одиннадцатый. Только она умеет выбирать самый лучший да самый вкусный. Вот так вот. От нас по всему городу мед идет, а знаешь, сколько его нужно будет на всю зиму? Ох, так много, что и не представить. А тут еще бал у госпожи Полуночи, который бывает раз в три года. Слышала же о нем, да? О нем все знают. Так вот, Полуночи непременно подавай литров десять самого лучшего рубинового меда… Такой только наша госпожа доставать умеет. Так вот о чем я говорю, – Эннилейн мученически прикрыла глаза, слыша, как надрывается звоночек, – госпожа наша скоро уедет, не меньше чем на неделю. И мы останемся одни с Бэрри. Вот тут-то ты поймешь, что глаза Дьяре – сущий пустяк.

Глава четвертая,

в которой Эйверин приходится торговать медом

У Эйви дрожали руки так, что их сводило судорогой. Прервавшийся вдох застрял вверху глотки, льняное платьице давно пропиталось потом.

Подобный ужас она испытала лишь однажды, девять лет назад. Когда в семью ее пришло горе, а снежный Кадрас перестал быть уютным домом. Но тогда она была шестилетней малюткой, привыкшей к теплу и счастью, не знавшей никаких невзгод. Сейчас же, когда тело ее стало сильнее, а душа зачерствела, страх удивлял Эйверин. Сама возможность до такой степени чего-то бояться пугала ее до исступления.

Закусив верхнюю губу и гневно сдвинув брови, она еще раз спросила:

– Этот липовый?

– Без-дар-на! – Мистер Дьяре подскочил с плетеного кресла-качалки и отошел к узкому окошку. Он украдкой усмехнулся в седеющие усы, видимо, забавляясь горячностью девчонки.

Эйви ненавидящим взглядом осмотрела баночки: матово-белые, почти прозрачные, лимонно-желтые, янтарные, огненно-красные, древесно-коричневые, золотые с медным отливом и даже черные. Никогда она бы не подумала, что запомнить несколько видов меда будет так сложно.

– Как ты собираешься торговать, если сама понятия не имеешь, что продаешь? Ты не можешь запомнить даже элементарных вещей!

– Если вы перестанете делать это, то я запомню все гораздо быстрее, – буркнула Эйви.

– Это?

Мистер Дьяре развернулся на каблуках и широко улыбнулся. На щеках его появились ямочки, которые можно было бы назвать очаровательными. Но глаза, по-прежнему жуткие и неживые, все портили. Эйверин почему-то вспомнила об аметистовом ожерелье, что дарил ее отец матери на день рождения. Тогда этот лиловый камень показался ей таким красивым, чарующим. А сейчас от лилового цвета ее тошнило.

– Ну? Я жду. Что это?

– Вы сами знаете что. – Страх вновь стиснул костлявыми пальцами сердце девочки, дышать ей стало труднее, но она и не подумала отвести взгляд.

– Это? Ты имеешь в виду это? – Широкая улыбка мистера Дьяре теперь напоминала оскал, но Эйверин не сдавалась. А сердце ее разгонялось и разгонялось, вдохи становились мельче и реже. Перед глазами поплыли темные пятна, и она безжизненно обвисла на стуле.

– Эй, эй, ты чего?! – Мистер Дьяре кинулся к девочке и стиснул в полных ладонях ее узкое лицо. – Смотри в мои глаза, – велел он.

И Эйверин, погрязшая во тьме, уловила его голос. Она с трудом подняла тяжелые веки, пытаясь сосредоточиться на глазах мужчины. На этот раз они оказались не лиловыми, как закат перед приходом хищного тумана, а лазурными, как вода в Кадрасском озере.

– Эйверин, – ласково попросил он, – ты вернешься сейчас, слышишь? Страха больше нет. И не будет. Я обещаю.

Девочка встрепенулась, со свистом втянула воздух и резко ударила по руке мистера Дьяре ребром ладони. Тот громко взвыл и отскочил к окну.

– Ну, прости, прости, Крысенок! Хотел проверить твой порог!

– Знаете что, мистер Дьяре, проверяйте кого-нибудь другого! Дада просила меня продать этот чертов мед, и я его продам! Я не хочу ее расстраивать, у нее и так забот выше головы! – вспылила Эйверин и вскочила на ноги. Она схватила толстую книгу с надписью «Все о меде» и сбежала на кухню.

Эннилейн походила на многорукое божество: вот она рубит мясо массивным тесаком, а в следующее мгновение обжаривает муку с помощью деревянной ложки или солит суп, подогревает сливки, ставит на огонь огромный котел и доверху наполняет его темным душистым маслом. И только изредка, когда кастрюльки и горячий хлеб убирались под теплые полотенца, Эннилейн распрямлялась, болезненно морщась и потирая спину.

Эйверин прочла книгу от корки до корки довольно быстро, кивнула кухарке на прощание и вышла в сад. Она не скоро отыскала под гибкой вишней выкованную из светлого металла телегу, погрузила туда баночки, что оставила ей госпожа Кватерляйн, и двинулась в сторону площади Торговцев.

Придирки мистера Дьяре почти не огорчали девочку. Все устроилось так хорошо, что на мелкие недостатки не стоило и жаловаться. Судьба – коварная штука: один раз пожалуешься, она решит, что ты плакса, и больше никогда ничего не будет дарить.

Эйверин повертела головой, и жесткие волосы защекотали ее шею. Что ж, и к новой длине волос она быстро привыкла. И даже к Крикуну девочка уже порядком привязалась, поэтому сейчас ей не хватало тяжести на плече и боли от маленьких коготков, впившихся в кожу. Она дала себе обещание больше не забывать его в комнате.

Телега оказалась очень тяжелой, поэтому до площади Торговцев Эйви добиралась больше часа. Она тревожно поглядывала на сереющее осеннее небо, думая о том, что к концу дня ей все не продать. К ночи ведь все спрячутся от тумана, горожанам будет не до меда.

На площади Торговцев, на счастье Эйверин, собралась уйма народа. Господа и госпожи прогуливались вокруг весело журчащего фонтана, позировали художникам возле арок из живых цветов, любовались причудливыми гирляндами на фонарных столбах. Девочка сразу разгадала тайну этой площади: она ублажала взгляды красотой, поднимая настроение горожанам, а те без устали тратили двилинги, пополняя городскую казну.

Эйверин невольно улыбнулась, завидев на другой стороне площади Додо. Он стоял рядом с тележкой, на которой почти не осталось цветов, и улыбался, щурясь от яркого света фонаря. Эйви впервые подумала, что мальчишка и сам чем-то похож на цветок: торчащие во все стороны рыжие волосы вполне могли бы сойти за лепестки, а тело, тонкое и гибкое, – за молодой стебель.

Додо взмахнул рукой и кинулся навстречу подруге. Он пару раз споткнулся о камни мостовой, один раз даже чуть не шлепнулся, едва не потеряв очки. Но к Эйверин он примчался очень быстро и, пытаясь отдышаться, затараторил:

– Эй, Эйверин! Тяжелая телега? Отдай, отдай. Я сам, я помогу. Где ты хочешь встать? Давай вот здесь? Тут так фонтан поет, мне нравится!

– Спасибо, спасибо, Додо. – Эйверин поспешно отвела взгляд и прикрыла рукавом улыбку: она была необычайно рада видеть мальчишку и боялась, что он это заметит.

– Как ты поживаешь? – Глаза Додо под толстыми линзами очков казались еще больше и синее.

Такие глаза Эйви видела последний раз неподалеку от Кадраса, да и то не у человека, а у стеклянной стрекозы. Эти чудные насекомые водились только в Синих горах, никто не знал, как переносили они такой тяжелый климат, как терпели ночи, которые даже человеку пережить не под силу. Стрекозы летали над домами, мелькая между хлопьями снега: их серебристые крылышки вспыхивали на считаные мгновения и тут же растворялись во тьме. Но однажды, еще до заката, стеклянная стрекоза присела на пухлую ладошку Эйверин, и та рассматривала ее долго-долго, чуть не задохнувшись от восхищения. Тогда отец сказал, что это добрый знак и жизнь ее будет необыкновенной. Что ж, он оказался прав. Жизнь Эйверин была паршивой, но обыкновенной ее назвать не повернулся бы язык.

– Эйверин? Все в порядке?

Девочка встрепенулась и, нахмурив брови, уставилась на Додо: и зачем он напомнил ей о доме?

– Я тебя спрашивал, где ты теперь живешь.

– Меня купила госпожа Кватерляйн. Она очень хорошая. А ваша семья где оказалась? – сухо спросила Эйверин.

– Ой, Эйви! – вскрикнул Додо петушиным голосом и тут же спохватился: он первый раз назвал девочку ласково и сам этого очень испугался. Мальчишка прикрыл веснушчатыми руками покрасневшие уши и крепко сжал губы.

Эйверин тактично отвернулась и принялась рассматривать пышно выряженных горожан. С другой стороны фонтана она завидела Гёйлама, игравшего на гитаре легкую танцевальную мелодию. Она не ожидала, что будет так рада увидеть старого знакомого. Девочка помахала ему рукой, но парень ее не заметил – так плотна была пелена смертельной скуки, затянувшей его глаза.

– А я завтра как раз должен принести госпоже Кватерляйн новую порцию цветов. То есть мы и завтра увидимся, понимаешь? Я столько дней тебя не видел, а тут так! Прямо каждый день! – Додо судорожно выдохнул, не в силах оторвать взгляда от подружки. – А нас… нас, да. Точно. Ты спросила, что с нашей семьей! А я… Так глупо, прости, Эйверин, прости, Эйви… Ой!

Эйверин прикрыла ладонью глаза и рассмеялась. Кажется, так долго она смеялась впервые за последние несколько лет. И с чего это рядом с Додо ее все время тянет хохотать?

– Нас купила госпожа Полночь, представляешь? Всех и сразу! Мама с папой у нее на кухне, готовятся к большому балу. Грегор рисует, а я вот… – Мальчишка перекатывался с пятки на носок. – Все правда очень хорошо устроилось! Она выделила нам домик на заднем дворе, мы даже можем приглашать туда гостей, Эйверин!

– Это хорошо, что можно. – Эйви коротко кивнула, а потом вдруг оживилась и подпрыгнула на месте. – Додо, а пригласишь меня? Пожалуйста, Додо!

– Эйви, конечно! О чем я и говорю! Наш домик рядом с самой оранжереей, представляешь?!

Эйверин бросило в жар, она сорвала с шеи голубой шарф тонкой вязки, что подарила ей госпожа Кватерляйн. Вот, наконец! Наконец она сможет пробраться во двор Полуночи! Сможет осмотреться, разведать хоть что-то!

– Ты иди, мне нужно поработать, – попросила Эйви, пытаясь отделаться от мальчишки. Уж слишком ей хотелось подумать, помечтать о том, что будет.

– Тебе точно не нужна помощь, Эйверин? Я умею продавать. Вот, на сегодня почти все цветы раскуплены. Остались только пионы.

Эйверин долгим холодным взглядом посмотрела на Додо. Конечно, ей не нужна помощь. Она со всем всегда справлялась сама.

– Эм, ладно. Я стану вон там, под фонарем. Тогда тебя виднее будет. Или лучше пойду, кину монеток Гёйламу. Мне госпожа Полночь сама дала, на мелкие расходы. Так она сказала. – Додо натянул на руки перчатки из тонкой кожи и выудил из кармана пальто маленький зеленый мешочек со звонкими двилингами. Он кивнул девочке и отошел к музыканту.

Эйверин беспомощно взглянула на армию разноцветных баночек, стиснула ручку тележки что было сил и закричала:

– Господа! Горожане! Лучший мед от госпожи Кватерляйн!

Оказалось, за долгие годы, что Эйви говорила тихо, голос ее осип. Стал совсем бесцветным, незвучным.

Горожане проходили мимо, даже не глядя на нее. А сумерки подбирались ближе и ближе. Вот уже и все фонари загорелись, и площадь начала пустеть. Когда за спиной Эйверин зажглось и фонтанное освещение, она совсем отчаялась.

– Ну, господа! Господа! Горожане! Лучший мед! Есть гречишный, барбарисовый, липовый, акациевый! Даже из черного тмина есть, господа! А рубиновый мед вы пробовали? Такого меда никогда нигде не достать! – кричала девочка до хрипоты.

От горькой обиды она так нахмурилась, что даже лоб заболел.

– Эй, Эйви. – Додо подобрался со спины тихо, почти незаметно. Он обошел телегу и восхищенно хлопнул в ладоши. – Эйви, да ты только посмотри! На свету кажется, что по банкам солнышко разлили! Ну же, ну! Видишь?

– Вижу, – устало выдохнула Эйверин, даже не взглянув на банки. Ей ужасно хотелось оказаться далеко от этой злополучной площади. – Я пойду, Додо. Мне еще нужно убрать цветы до тумана.

– Но твоя хозяйка будет недовольна, правда? Ты ведь не продала ни одной банки!

– Я сама это прекрасно вижу, Додо! – Эйверин гневно дернула плечиком. – Но цветы госпожа Кватерляйн любит больше! Я не могу с ней так поступить.

– Подожди немножко, Эйви! – Додо улыбнулся, и круглые щеки его подтянулись к очкам. – Ох, какой прекрасный мед! Госпожа Полночь будет очень, очень довольна! Спасибо, спасибо. Да, я возьму и эту баночку, и вот эту! – заголосил он.

Эйверин испуганно дернулась и хотела утихомирить мальчишку, но к ней подошел господин в высоком цилиндре малинового цвета и зеленом фраке.

– Говорите, именно этот мед покупает госпожа Полночь? – заинтересованно спросил он у мальчика.

– Да, да, вы что, сами не видите? Я – ее цветочник, – ответил Додо, с важностью задрав подбородок. Он схватил с телеги Эйверин три банки, сунул два двилинга ей в руку и шепнул на прощанье: «До завтра!»

– Я, пожалуй, возьму черный и белый. – Господин приподнял цилиндр и кивнул Эйви.

– За белый – полдвилинга, а за черный – двилинг, – поспешила уточнить Эйверин.

– Ох, у меня нет размена. Только десятка. – Господин потряс толстым кошельком. – Моя дочка простудилась. Что ж, возьму несколько банок. Да, эта коробчонка, пожалуй, подойдет. Поставь вон тот, прозрачный. Хорошо. И два черных. Вот этот желтый, да. Ну и малиновый. Рубиновый, говоришь? Ну, тогда рубиновый, да.

Господин убрал тонкие очки в золотой оправе в нагрудный кармашек пальто, схватил коробку и, совершенно удовлетворенный покупкой, двинулся в сторону улицы Цветов.

Эйверин нашла глазами Додо и благодарно кивнула ему. Мальчишка сорвал с головы зеленый котелок и подкинул его в воздух. А потом долго гонялся за ним по площади, ругаясь со своенравным ветром. Наконец Додо прикрыл рыжеволосую голову и покатил тележку с пионами в узкий проулок между домами.

Девочка проводила Додо взглядом и присела на ограждение фонтана. Она расслабленно выдохнула. Что ж, тринадцать банок. Неплохо для первого дня. Можно, пожалуй, еще минутку и Гёйлама послушать.

Площадь стремительно пустела, и парню больше некого было развлекать. Он наклонился, пересчитал монетки, собравшиеся в плотном футляре, попробовал некоторые из них на зуб и удовлетворенно хмыкнул. Эйви знала Гёйлама достаточно хорошо: одних двилингов ему мало. Он играл целый вечер для других и теперь просто обязан сыграть что-то для себя, иначе будет злиться и ругать всех в округе.

Так и произошло: тонкие пальцы мягко коснулись струн, глаза, горящие теперь счастьем, закрылись. Гёйлам прислушивался уже не к внешнему миру, готовясь выполнять его капризы, а к тому миру, что спрятан у него в груди. Парень раскачивался от ветра, ловя его ритм, становясь с ним единым целым. Хриплый голос полетел над площадью, стирая с лиц припозднившихся господ улыбки. Гитара пела о горе, а Гёйлам – о светлой печали, и их дуэт был настолько прекрасен, что Эйви даже начала шмыгать носом.

– Извините, а можно у вас купить баночку меда? – взвизгнул кто-то над ухом девочки.

Она с жаром закивала и поспешно встала к телеге. Женщина, уже немолодая, но все еще очень красивая, с интересом разглядывала цветные баночки и жмурилась от удовольствия.

– Вам сколько?

– Боюсь, у меня с собой только пятнадцать пуней. А одна баночка стоит в два раза дороже, да? – Женщина порылась в широком кармане потертого пальто. – Я могу попросить вас отлить мне половину?

– Один господин сегодня заплатил сверх цены, возьмите всю баночку. – Эйви протянула женщине гречишный мед.

– Ох, это слишком щедро. Я не могу принять подарок от…

– Это подарок от господина, который заплатил больше, чем требуется, – настойчиво сказала Эйверин. Ей ужасно захотелось, чтобы женщина ушла и оставила ее в покое. Смутное беспокойство охватило ее, а все потому, что песня Гёйлама внезапно оборвалась на припеве.

Эйверин взяла деньги, сунула их в тряпичную сумочку и успела даже в суматохе улыбнуться покупательнице, а потом быстро перевела взгляд на Гёйлама: парень не шевелился. Его искривившийся рот был открыт, пальцы застыли на струнах. А распахнутые глаза из бледно-голубых стали ядовито-зелеными. Ветер играл с волосами музыканта, трепал полы белого длинного пиджака, но парень больше не откликался на его призывы.

Эйверин подошла поближе, провела ладонями перед лицом Гёйлама, даже аккуратно тронула кончик длинного носа. Но музыкант остался нем и недвижим.

Девочка запаниковала бы, если бы не рассказ о Хайде. Сам Гёйлам говорил, что мальчонка до исчезновения застывал на месте и вел себя очень странно. Эйверин помнила, когда компания Рауфуса однажды наелась чудных грибов: стояла голодная неделя, а Суфа отыскала что-то съестное в черте города. Стряпня Суфы, впрочем, и сама по себе была опасна, но тогда ребята вели себя уж чересчур странно: горланили песни, застывали в одной позе, а Гёйлам даже ревел пару раз.

Может, и сейчас случилось то же самое? Суфа нашла что-то на свалке да и приготовила по незнанию? Если Рауфус не забрал двилинги, то всем пришлось туго.

Минуты проходили одна за другой, небо из привычно-серого стало матово-синим. Эйверин знала, что очень скоро заработает Завод, и тогда туман поползет над городом, плотоядно накидываясь на все живое.

Расстегнув пальто, девочка шагала от одного края опустевшей площади к другому, потирала отчего-то онемевшие пальцы и невольно оглядывалась в сторону чернеющих гор. Скоро проснется чудище, скоро Сорок Восьмой станет глух и слеп к чужой боли. Но Гёйлам по-прежнему стоял на месте, и Эйверин не могла его покинуть.

Завод заурчал, его окна вспыхнули хищными огнями, и, кажется, даже весь силуэт гор задрожал. Эйверин жадно накинулась на свои ногти, обкусывая их едва не до крови. Она точно знала, что цветам госпожи Кватерляйн не выжить под гнетом тумана, который уже подползает к окраинам города. Но и Гёйлам, застывший, неживой, словно прекрасный цветок, залитый воском, не сможет выжить. Останется только голубая рубаха под цвет его глаз, белый костюм, над чистотой которого он трудится каждый вечер, да деревянная гитара с истосковавшейся душой.

– Нет, нет, нет, Гёйлам! Нет! Ты сегодня не умрешь, понял?! – гневно воскликнула Эйверин, словно парень был в состоянии с ней поспорить.

Тележка Эйви прогрохотала по камням, когда она разогналась и изо всех сил врезалась в ноги Гёйлама. Тело парня резко отклонилось назад, гитара выпала из его рук, беспомощно звякнув струнами.

– Вот, так хорошо, так отлично. – Эйверин окинула удовлетворенным взглядом парня, оказавшегося в телеге, и покатила ее вперед, уповая на свои силы.

Через квартал Эйви остановилась и утерла лоб. Тонкие руки ее дрожали от слабости, но она сжала зубы до скрежета и вновь навалилась на мокрую от пота ручку телеги.

На площади Слуг девочка остановилась и застонала от усталости. Нос ее обеспокоенно дернулся: запах дождя, пыли и едкой кислоты. Туман идет, и его ни с чем на свете не спутаешь. Эйверин рванула вперед так быстро, что телега с Гёйламом едва не перевернулась. Ботинки девочки застучали по мостовой, вторя ударам сердца. Ей не успеть. Точно не успеть. Гёйлам слишком тяжелый, а она худа и немощна. Ей не пройти с ним и трети города, не опередить легкий туман, гонимый ветром.

Вот он заструился под тонким пальто, вот достиг взмокшей от пота спины. Но когда безжалостный туман, хищно стелясь по земле, подобрался к Гёйламу, тот закричал. Глаза его вновь стали голубыми, но лицо тут же исказилось от боли.

– Гёйлам, беги! – завопила Эйви.

Но парня не нужно было об этом просить. Он выскочил из телеги и помчался вниз по улице. Возле стены, разделяющей город на Верхний и Нижний, Гёйлам споткнулся и упал, но тут же вновь подскочил на ноги, с ужасом глядя на свои ладони. Эйви догнала его, на ходу стаскивая с себя пальто и шарф. Суетясь, она пыталась обмотать парню голову, чтобы он не наглотался яда.

– Жжется! Как же жжется! А-а-а-а-а-а! – Гёйлам лихорадочно замолотил в воздухе руками, словно пытался сбросить с себя рой насекомых. – Видишь, видишь?! Все руки в язвах! Руки! Все лицо-о-о-о!

Эйверин попятилась. Парень раздирал тонкими пальцами кожу лица, но на ней не было ничего странного. Никаких ран, никаких язв. Эйверин решительно схватила музыканта за руку и задрала широкий рукав его пиджака.

– Руки! Что с моими рука-а-ами! – завизжал Гёйлам, безумно уставившись на гладкую кожу.

– Эй, видишь? Все в порядке. – Эйви задумчиво посмотрела на парня. Он дышал глубоко, с шумом втягивая в себя влажный воздух. Так почему же он еще жив? Почему не умирает, как другие бедняги?

Гёйлам словно ждал команды: он перестал вопить, лицо его разгладилось, но глаза вновь вспыхнули зеленью.

– Мне пора, – тихо сказал он, глядя за спину девочки. – Пора. Меня давно ждут.

Эйверин резко обернулась и застыла. Темнота вокруг становилась густой и вязкой: не шевельнешься. Тяжелый дух ударил в ноздри, и девочка, схватив Гёйлама за руку, прокричала:

– Уходите! Я вам его не отдам! Уходите!

Тихий шорох, короткий вздох – и ночь посерела, а воздух, хоть и сплошь заполненный ядом, вновь стал пригоден для дыхания.

Эйверин напряженно всматривалась в пустоту улицы: уж не те ли двое, что волокли старика, пришли за Гёйламом? Она с силой сжала кулаки, понимая, что ей не справиться с двумя крепкими мужчинами. Да вот только они ли это были? Тяжелый пряный запах, звук, так походивший на шелест платья… Не могла же сама городская властительница бродить по ночам? А может, она ищет жертв тумана да крадет их тела, чтобы Сорок Восьмой еще долгие годы спал спокойно и не слышал ничего о несчастных, которым не под силу найти на ночь приют?

Наконец, когда девочке показалось, что опасность миновала, она потянула Гёйлама за руку. Парень, который прикрыл ядовито-зеленые глаза, открыл уже голубые. Брови его сразу же страдальчески поползли вверх, губы искривились. Музыкант вырвал свою руку из рук Эйверин и побежал в сторону старой свалки, ища спасения.

Девочка очень скоро потеряла из виду его пиджак, но продолжала идти вперед. Догнать долговязого парня у нее не хватило бы сил, но должна же она увериться, что он попал в укрытие, что с ним все в порядке.

Эйви поджала губы, пытаясь не разреветься, как маленькая девчонка. Она яростно потерла глаза кулаками, представляя, как проснется с утра госпожа Кватерляйн. Как увидит она любимый сад. Точнее, то, что от него останется. А жадный туман сожрет все, в этом уж сомневаться не приходится.

Эйверин вспомнила, как первый раз увидела человека, который остался на улице. На ее удачу, он был уже мертв. Криков живого она бы не вынесла. Девочка потом несколько недель не могла прийти в себя, вспоминая глубокие язвы и пузыри, полные шоколадной свернувшейся крови. Странно, что кожа Гёйлама ничуть не пострадала.

Когда ветер сменился, девочка поняла, что уже добрела до убежища Рауфуса. Тягостно вздохнув, Эйверин двинулась вперед. Деревянная створка в куче мусора оказалась откинута, в проходе почти не горели фонари.

Девочка постучала по металлической двери, даже не надеясь, что ей кто-то откроет. Она услышала всхлипывания Суфы, раздраженный рык Рауфуса, стоны Гёйлама.

– Жив, – на выдохе прошептала Эйви.

Усталость тяжелым мешком навалилась на ее плечи, заставляя опуститься на утоптанную землю, служившую жителям свалки полом. Девочка помассировала пальцами виски, пытаясь унять головную боль. Что творится в треклятом городе? Что ей еще предстоит вынести, сколько смертей она должна увидеть, чтобы разгадать ужасающие тайны? Эйверин потерла лицо ладонями и встала. Не было у нее больше времени жалеть себя и прикидываться слабой. Она медленно поднялась и побрела прочь от Старого Рынка.

Эйви бродила по городу, жадно вслушиваясь в его звуки. Может, кто-то сейчас кричит, как Гёйлам? Может, кому-то так же бесконечно страшно? Эйверин надеялась, что у нее достанет сил стать тем, кто сможет хоть кого-то спасти. Увезла же она Гёйлама, а тот вообще в два раза выше ее. Найти бы еще место, куда можно будет прятать несчастных, да помощников посильнее.

Эйверин слабо улыбнулась, вспомнив, как ее мама самыми холодными ночами звала к ним в дом бедных и отчаявшихся. Мама говорила, что капля заботы и совсем немного стараний могут спасти чью-то жизнь.

Завод заглох рано, и ветер со Спящего моря прогнал туман, а Эйви даже не заметила, как растворилась сероватая дымка. Девочка дошла до улицы Гимили, добрела к дому номер семнадцать и застыла, крепко сжав губы. Сад, прекрасный и благоухающий, пестревший красками еще несколько часов назад, опустел и почернел. Ни желтых роз возле забора, ни гортензий у калитки и у самого дома. Ни ирисов, ни сирени. Ничто не уцелело.

Эйви мрачно покачала головой и постучала в дверь. Эннилейн точно не спит: каждое утро она печет свежий ржаной хлеб для господина Бэрри.

Эйверин постучала еще и еще раз. Она сглатывала ком в горле и с трудом сдерживала ноги, которым хотелось бежать и бежать подальше отсюда.

Когда девочка заносила руку для очередного удара, дверь скрипнула и отворилась. На пороге стоял мистер Дьяре. Его кустистые брови, поседевшие у переносицы, возмущенно поползли вверх, колкий взгляд впивался в самое сердце. Мужчина отошел на шаг назад и поманил Эйверин за собой. Она вошла, прижав подбородок к груди и дрожа.

– Госпожи еще нет, готовится к поездке у подруги. Приедет через пару часов, – сухо отчеканил мистер Дьяре, развернулся на каблуках и оставил Эйверин одну. Она на цыпочках подобралась к кухонной двери и вновь застыла, не решаясь войти.

– Милочка, а ты чего тут? – Эннилейн сама распахнула дверь и теперь стояла перед девочкой, свежая и отдохнувшая, убирая неуемные кудряшки под чепчик. – Чего в такую рань подскочила? Ой, а что с тобой стряслось-то? Уже цветочки, что ли, высадила? Как будто всю ночь в земле копалась. – Женщина громко хохотнула. – А я умаялась так вчера, у господина Бэрри гости были. Как же хорошо, что ты у нас появилась! Я бы о цветах и не вспомнила! Ну, ну, ты что так посерела, милочка, ну? Много продала? А деньги где? Ну чего ты застыла?

Эйверин дрожащей рукой вынула монетки из сумочки, висевшей на боку, и положила на край стола.

– Вот, Эннилейн, – хрипло прошептала девочка.

– Ой, слышишь, карета госпожи Полуночи! Она нашу госпожу и должна была довезти! Как хорошо, что до отъезда я успею ее накормить! Мы-то с Дьяре уж все вещи ее сложили, да. Ты чего губу закусываешь, ой, смешная какая! – Эннилейн хлопнула себя по пухлому животу. – Ну, беги хозяйку встречай. Слышишь, дверь отворилась?

Эйверин вышла в коридор и остановилась. Побледневшая Дада, нахмурившись, застыла у двери. Шляпка с огромными вязаными яблоками съехала на бок.

– Ой, госпожа, а с вами-то что? – Эннилейн не на шутку разволновалась.

– Посмотри в окно, Энни…

Эннилейн отодвинула толстую штору и вытаращилась, как рыба, хватая ртом воздух.

– Идите к себе, Эйверин. Пожалуй, я поспешила с некоторыми решениями. – Госпожа Кватерляйн подняла зеленые глаза на Эйви, и та еще больше съежилась.

Глава пятая,

в которой Эйверин знакомится с господином Бэрри

Эйви пробралась в свою комнату и села на пол, прислонившись спиной к стене. Крикун аккуратно сбежал по кроватным ступенькам и в два прыжка забрался на плечо хозяйки.

– А я думала, ты одиночка, дружок. Скучал по мне? – Девочка почесала холку бельчонка. Он прижался к ее ладони и прикрыл глаза.

Эйви зажмурилась, пытаясь не вслушиваться в бормотания Эннилейн, доносившиеся снизу. Но слова безжалостно просачивались сквозь тонкие стены, заставляя девочку мучительно хмуриться и злиться на себя еще больше.

– Ну, госпожа, откуда же вы знали, что берете…

– Пожалуйста, Эннилейн, – перебил ее раздраженный голос мистера Дьяре. – Ты говоришь о человеке. Я предупреждал Даду, что девочка может не оправдать ее ожиданий. Но в ней нет зла, не специально она это затеяла, я уверен. Тем более там есть отчасти и моя вина, я совсем забыл про стеклянные колпаки. Не нужно было доверять ей сад, если ты так к нему привязана, слышишь, Дада? – Голос мистера Дьяре смягчился. – Ну, чего ты застыла? Не конец ведь света.

– Дьяре, я понимаю, что винить должна только себя. Но где еще я найду именно эти цветы? – Госпожа вздохнула с таким огорчением, что у Эйви кольнуло в груди. – Когда я дышу ими, мне кажется, что я по-настоящему жива, понимаешь?

– Ох, госпожа, да что вы глупости такие говорите! Как будто так вы не живая, – нервно хихикнула Эннилейн.

– Энни, собери мне поесть в дорогу, пожалуйста.

Эйверин услышала, как прошелестело платье Эннилейн, и хотела плотнее прикрыть дверь. Еще подслушивания ей сейчас не хватало ко всем провинностям. Но тут госпожа на выдохе сказала:

– Дьяре, может, это знак? Бал очень скоро. Может, сейчас?..

– Дада, глупенькая, ну прекрати…Ты вернешься из этого чертового города, и мы поженимся. Правда ведь, Дада? Ты уладишь дела, я заберу тебя, Бэрри, Эннилейн, даже этого черноглазого крысенка заберу…

– Дьяре, – перебила его госпожа, – ну как я могла оставить ее на улице? Там эти ужасные вещи… И ладно бы только туман… Ты слышал, что творится в городе?

– Слышал, Дада, слышал. Ты думаешь, это она?

– Ох, я точно знаю, что она всесильна. Только зачем ей все это?.. И не похоже это на ее колдовство, совсем не похоже. Ты бы видел, какие глаза были у Фила… Страшные глаза. Даже мне стало не по себе.

Эйверин сжала руками виски и зажмурилась сильнее. Голоса, доносящиеся снизу, отдалялись. Становилось трудно дышать. «Колдовство? Разве оно есть? Разве может оно быть?»

Но сердце девочки стучало все быстрее, от слез щипало глаза. «Колдовство». Это таинственное слово было одним из двух слов, способным объяснить исчезновение родителей. Если виной всему чары, то все еще поправимо, она в это твердо верила. О втором слове, которое перечеркнет ее старания, которое лишит смысла жизнь, Эйверин думать не хотела. Смерть и без того неустанно следовала за ней по пятам.

Вкрадчивый голос мистера Дьяре оторвал Эйви от размышлений:

– У него были ужасные глаза? Как у меня, Дада?

– Я не встречала глаз прекраснее твоих.

Эйви услышала шуршание платья госпожи и взволнованный вздох мистера Дьяре. Щеки девочки вспыхнули, и она подскочила на ноги. Неужели в этом городе еще осталось место для таких теплых чувств? Но полный нежности голос мистера Дьяре походил на голос отца Эйви, когда тот обращался к ее матери. А родители Эйверин крепко любили друг друга, это единственное, в чем она была уверена наверняка.

Девочка забралась на кровать и нырнула под одеяло. Она потерла закоченевшие пальцы, чуть размяла мышцы рук. Эйви так хотелось, чтобы сон ненадолго вырвал ее из череды тревожных минут, но в ушах протяжно звенели струны гитары, брошенной на мостовую, за ними пришел и пронзительный крик Гёйлама, и всхлипывание Суфы. Вместо тьмы под веками Эйверин виделись зеленые огоньки и черный-черный сад, выжженный и мертвый, как напоминание о том, что могло стать с Гёйламом. Как напоминание о том, что происходит с каждым, кто дерзнет ночью выйти из дома.

Под окном загрохотали колеса большой кареты, послышались суетливые выкрикивания Эннилейн, тихие замечания мистера Дьяре. Добрая госпожа уезжала, не сказав Эйверин и слова на прощание. Что ж, она это заслужила.

– Мистер Тваль! – приветливо поздоровалась с кем-то кухарка. – Пройдете, перекусите перед долгой дорогой?

Губы Эйверин брезгливо искривились. Ну конечно, кто еще может везти госпожу за пределы города… А она уж думала, что больше никогда не встретит этого проходимца.

– Нет, нет, – быстро ответил высокий мужской голос. – Дариночка, ну где же вы?! Как видите, я только с дороги, но уже ко всему готов!

– Ох, Эрвин, это обязательно? – спросила госпожа Кватерляйн, явно чем-то рассерженная.

– Пейте, Дариночка. Вы ведь знаете: можно ехать, соблюдая мои правила, а можно не ехать. Только и всего!

– Пью, пью, – обреченно сказала Дада, и уже через пару минут хлопнули дверцы кареты.

– Счастливого пути, госпожа! – заголосила Эннилейн. – Берегите себя!

Карета запыхтела и покатила в сторону Нижнего города, увозя госпожу Кватерляйн прочь. Эйверин легла лицом в подушку, а Крикун тут же принялся зарывать орех в ее волосы. Он так сучил лапками, что девочка с трудом расслышала тяжелые шаги на лестнице. Но когда дверь с шумом распахнулась, Эйверин подскочила на кровати.

В проходе стоял незнакомый господин. О статусе говорил его дорогой костюм, шитый на заказ, и надменное выражение, застывшее на лице.

– Итак, – высоким голосом сказал он, и Эйви поняла, что господин-то старше ее всего на несколько лет. – Ты – та мерзавка, что испортила мамин сад. Так?

– О, господин Бэрри. – Эйверин поспешно слезла с кровати и опустила глаза. Она уже и позабыла все предостережения по поводу сына госпожи. – Это случайность. Я все…

– Исправишь? Ты хотела сказать, что все исправишь?! – Молодой господин шагнул вперед и навис над девочкой. Его заячьи зубы едва не коснулись ее уха, когда он воскликнул: – Мать собирала эти цветы годами! Го-да-ми! А ты решила, что все исправишь?!

Парень замахнулся и наотмашь ударил Эйви по щеке. Она вздрогнула, до боли закусила губу, но выстояла.

– Не смей даже пискнуть!

Но Эйверин не привыкла стенать и просить о помощи. Она лишь подняла полный злобы взгляд на господина и молча на него уставилась. Щека ее пылала, глаза резало от обиды, но девочка, хоть и с великим трудом, сдержалась.

– Ах, ты еще смотреть на меня вздумала!

Второй удар был сильнее первого, у Эйви хрустнула челюсть. Она до боли сжала пальцы за спиной. Казалось, не удержит она сейчас просящиеся в бой руки, и господин отведает и ее ударов. Девочка плечом утерла кровь, которая проступила с прокушенной губы, и вновь с вызовом взглянула на жестокого господина.

Она только краем глаза заметила, как что-то метнулось с кровати на шкаф, а оттуда – на белобрысую макушку молодого господина. Парень взвыл, проклиная всех и вся, взвыл и Крикун, острыми коготками вцепившийся в почти бесцветные брови.

Эйверин, широко раскрыв глаза от испуга, взвизгнула:

– Крикун, перестань!

Бельчонок, взмахнув пушистым хвостом, кинулся к распахнутой двери и скрылся на ступеньках.

Господин отер кровь, сочившуюся из небольшой ранки, взглянул на свои пальцы, и лицо его побагровело от ярости. Сосуды бесцветных глаз покраснели, широкий нос дернулся. Он схватил мясистой рукой шею Эйверин и с силой сжал.

– Убью-ю-ю-ю! – взревел он.

У Эйви потемнело в глазах, она хватала ртом воздух, твердо зная, что в любой момент может освободиться. Вот только позволено ли ей это? Если она ударит господина, то уж точно лишится жизни и никогда не узнает, где ее родные. Девочка перестала бороться, позволяя болезненной тьме поглотить ее сознание.

А внизу звенели упавшие на каменную плитку кастрюли и верещала Эннилейн, не щадя голоса:

– Белка! На моей кухне паршивая белка!

Темное море качало Эйви на легких волнах, свет маяка, такой близкий и далекий одновременно, означал лишь то, что скоро она окажется дома. Обнимет родных, все беды кончатся, и вспыхнут над ней звезды Кадраса. И дедушка сядет возле пляшущего огня, будет расчесывать ее волосы морщинистой, но крепкой рукой и станет рассказывать сказки. О чудных стрекозах, что водятся только на вершинах, о псах из северного леса и птицах, летящих вниз от самого Хранителя…

– Слушай мой голос. Возвращайся.

Глаза мистера Дьяре, опять лазурно-голубые, встретили Эйви в реальном мире и вновь стали лиловыми. Он с отцовской нежностью гладил девочку по волосам и обеспокоенно всматривался в ее лицо. Шероховатый палец его коснулся губы девочки, и она поморщилась.

– Разбил, гаденыш. – Наполовину седые брови мистера Дьяре гневно сдвинулись. – Вставай, на полу холодно.

Эйверин села, пару секунд помассировала пальцами гудящую голову и поднялась на ноги, игнорируя протянутую ей руку.

– Мне не нужна ваша помощь, мистер Дьяре. Что с моей белкой?

– В шкафу, с трудом ее поймал. – Мужчина усмехнулся. – А ты мне начинаешь нравиться, Крысенок. Скажи только, зачем ты всю ночь по туману бродила, а?

Эйверин дернулась и плотно сжала губы. Она что, похожа на человека, который способен разоткровенничаться с кем попало?

– Ладно, не рассказывай, но я этот запах точно чую. Может, потому, что сам имел удовольствие его вдыхать? Как думаешь, Крысенок? – Мистер Дьяре хитро подмигнул Эйви, но она лишь гневно одернула платье. – Твои сапоги починили, стоят внизу. Скоро придет слуга от Полуночи с новыми цветами. Ты попроси у него еще, госпожа Полночь Дарине не откажет…

– Спасибо, мистер Дьяре. – Голос девочки несколько смягчился. Она вспомнила о Додо, и на душе сразу стало спокойнее.

– И еще. – Мистер Дьяре развернулся к двери, плотно закрыл ее и, подойдя близко-близко к Эйверин, прошептал: – Дада – прекрасная женщина. Но сын ее – полный мешок дерьма. Сбежал сейчас, когда внезапно намочил штаны от страха. – Мужчина подмигнул Эйверин, но тут же вновь обеспокоенно нахмурился. – Он выползает только тогда, когда мать уезжает. Не перечь ему, молчи, не поднимай глаз. Если будет бить, не смей отвечать, иначе тебя отправят в Третий раньше, чем вернется Дада. А я сделаю все, что в моих силах.

Плечи Эйви расслабленно опустились, тревога улетучилась. Девочка благодарно кивнула мистеру Дьяре. Он улыбнулся, мягко тронул ее плечо и вышел из комнаты.

Девочка тут же кинулась к шкафу и достала сердитого Крикуна.

– Ну и что ты устроил? – зашептала она. – Готова поспорить, меня теперь ненавидит не только господин Бэрри, но и Эннилейн. – Эйви улыбнулась и поцеловала бельчонка в холку, а тот зажмурил глазки. – Спасибо тебе… Меня еще никто так не защищал.

– Эйверин! Спускайся, пришел мальчик от госпожи Полуночи!

Эйви поднялась по перекладинам к кровати, пересадила Крикуна на подушку, подскочила к зеркалу и впервые в жизни продержалась около него дольше пары мгновений. Да уж, после безумной ночи вид у нее был потрепанный. Эйверин быстро отыскала в шкафу плотные брюки и новую рубашку, оделась, собрала волосы в короткий хвостик и поспешила вниз.

На фоне черного сада мальчишка выглядел цветной кляксой: таким чужеродно ярким и светлым он был. Эйверин даже остановилась в дверях и прищурилась, словно увидела на дорожке само солнце.

– Ой, Эйви! – Мальчишка засиял и подскочил на месте, завидев подругу. – Ой, что это я улыбаюсь. У вас такая беда! Этот сад, наверное, был очень красивым!

– Это я виновата, Додо. У тебя не найдется еще цветов? – Эйверин спустилась по ступенькам и подошла к мальчику. Лицо его тут же помрачнело.

– Эйви, что с твоей губой?

– Я упала, Додо. Вот и поцарапалась. – Эйверин поспешно отвернулась к окнам дома.

– Знаю я, как это выходит, Эйви. Моя мама тоже иногда так падает.

– Додо, мне не нужно об этом говорить, пожалуйста.

– Это сделал господин?

– Да.

Из груди Додо вырвался горький вздох. Что мог он, сам слуга, против господина? Стоило ему хоть как-то ответить, как, ни в чем не разбираясь, отправят в Третий и его, и Эйверин, и всю его семью.

– Додо, мне очень нужно вернуть к жизни сад. Ты сможешь достать еще цветов?

– Конечно, Эйверин, конечно! – Мальчишка встрепенулся. – Я попрошу у госпожи! Ты начинай пока убирать эти, а я выгружу из телеги те, что привез, и добуду еще!

– Спасибо тебе, Додо. – Эйви коротко улыбнулась, но признательность ее не знала пределов. – Я буду тебя ждать.

Додо, улыбаясь во весь рот, кивнул и нервно подергал воротник алой куртки. Он стоял так еще несколько минут и глазел на Эйверин сквозь толстые стекла очков, пока девочка наконец не сказала:

– Ну, Додо, ты идешь?

– Ой, Эйви! Конечно! Конечно иду! – Додо подпрыгнул, врезался в свою тележку, уронил одну астру в глиняном горшке, но успел подхватить и поставить на место. Мальчишка потянул тележку к калитке, но Эйверин его окликнула:

– Подожди!

– Да? – Додо обернулся и взволнованно приоткрыл рот.

– Ты ведь обещал оставить мне эти цветы. Я высажу их, пока ты будешь ходить за другими.

– Ой, Эйви! Точно!

Додо принялся хватать цветочные горшки и расставлять их на тропинку. Эйверин поспешила ему на помощь. Наконец, когда на тележке осталась одна раскидистая глициния, Додо и Эйви одновременно потянули к горшку руки. Когда пальцы их соприкоснулись, обоих словно ударило током. Только девочка сразу отскочила, а вот Додо так и замер, улыбаясь и прижав ладонь к пузатому глиняному боку горшка.

– Я скоро вернусь, Эйви, – шепнул мальчишка и выкатил тележку за калитку.

А Эйверин не стала его окликать. Пусть увезет глицинию к себе, во влажную и светлую теплицу. Пусть никогда не коснется ее жадный туман.

Эйверин надела длинные перчатки и принялась убирать почерневшие цветы. Они рассыпались от малейшего прикосновения, и от них несло кислотой и затхлостью. Девочка усмехнулась. Наверное, такой запах должен быть у Бэрри. Удивительно: как у милой госпожи мог появиться такой сын?

– Эй, эй, ты, паршивка! – Господин Бэрри, легок на помине, высунул толстое лицо из окна второго этажа и смотрел вниз.

Девочка встала, покорно опустив голову и ссутулившись. Только вот ушибленная челюсть вновь заболела, а ладони сами сжались в кулаки.

– Ко мне скоро приедет гость. Нужно, чтобы кто-то подавал еду. Эннилейн слишком страшная и жирная для этого. Надоело ее пинать, она двигается чересчур медленно.

Эйверин закусила верхнюю губу: уж ей-то не знать, что стены в доме очень тонкие, Эннилейн сейчас точно слышит каждое слово. Но может быть, слушает она это не один год? Так почему же терпит? Почему не говорит ничего Даде? Госпожа добрая, она точно бы что-нибудь сделала.

– Да, господин, – прошептала Эйви.

– Что ты сказала?! Я тебя не слышу!

– Да, господин! – крикнула Эйверин и, не удержавшись, вскинула голову и посмотрела прямо в бесцветные глазки парня. Он дернулся и, стукнувшись головой о раму, сунулся обратно в комнату.

Эйви стянула с рук перчатки, пнула угол дома и, коротко взвыв от боли, вошла в прихожую.

С кухни доносился невыносимый грохот, будто вместо Эннилейн там колдовал духовой оркестр. Эйверин приоткрыла дверь и остановилась на пороге:

– Эннилейн, мистер Бэрри велел мне подавать ему еду.

Эннилейн опустила огромный тесак и надменно хмыкнула. Мол, подавай, если велел. Мне-то что.

– Я могу чем-нибудь помочь? – Эйверин сглотнула.

– Ты уже помогла чем смогла, – пробормотала кухарка, вновь обернувшись к плите, пышущей жаром. – Мало того, что госпожу расстроила… Мы весь день крутились рядом с господином Бэрри, я думала, что тебе можно доверить хотя бы цветы… – Эннилейн принялась рубить сельдерей на толстой доске с чрезмерным усердием. – Знала бы я, чего от тебя ждать, сама бы цветами занялась. Вон, слышишь? Карета остановилась. Иди встречать дорогих гостей.

– Я сам встречу, Эннилейн, – донесся голос мистера Дьяре из прихожей. – Эйверин, неси поднос с чаем!

– Вот дожила, а? Дьяре за кого-то заступается! – Эннилейн хлопнула себя по пышным бокам. – Вон там, в шкафу, бери голубой сервиз. Да не этот! Этот с цветами! Ты из ума выжила, с цветами подавать молодым господам?!

Эйверин, глубоко вдохнув и медленно выдохнув, достала голубой сервиз с золотой каймой и начала расставлять его на подносе.

– Так, – Эннилейн залила в заварной чайничек горячую воду, – ровно шестьдесят девять градусов. Он точно перепроверит, так что поторопись. Вода не должна остыть больше чем на два градуса, поняла?

Эйви кивнула и поспешила с подносом в большой зал. Она постучала в дверь и, когда оттуда раздался одобрительный окрик, вошла внутрь. Полумрак, который так ценил мистер Дьяре, теперь был безжалостно разрушен. Шторы, оборванные с колец, валялись на полу.

– Эннилейн не сказала тебе, девочка, что я не переношу тьмы? Что она утомительна для моих глаз? Не сказала?

Эйверин прошла к низкому столику, выставила на него чашки и низко поклонилась. Господин Бэрри вскочил с дивана, схватил девочку за ухо и зарычал:

– Она. Тебе. Не сказала?

– Ох, Бэрри, друг, может… может, не стоит этого делать?..

Эйви услышала мягкий голос из-за своей спины. И вроде бы заступился он за нее, но к обладателю этого голоса у нее пробудилось отвращение. Не мог хороший человек называть господина Бэрри другом.

– Тюльп, заткнись и не лезь в мои дела. Тебе ясно? Я не занимаюсь воспитанием твоих слуг, а ты не трогай моих, – прошипел Бэрри и отпустил Эйверин. – А ты отвечай, когда я с тобой говорю, поняла?!

– Да, господин, – кивнула девочка и, не удержавшись, скользнула взглядом по царапине на лбу парня.

Лицо господина Бэрри побагровело, вены на висках вздулись. Он не простит ей выходку Крикуна, никогда не простит.

– Бэр, Бэр, ну пожалуйста, присядь! – умолял голос.

Эйверин хотелось взглянуть на гостящего у них господина, но она лишь уставилась на цветастый ковер, крепко стиснув зубы. Ох, скольких людей ей порой хотелось ударить, сколько раз она давала волю рукам! Но впервые в ней проснулась такая горячая неприязнь, что быть спокойной едва доставало сил.

– Бэр, ты помнишь, зачем я приехал? Друг твоей матери – он же колдун, верно? Мне нужна помощь!

– Да ты с ума сошел, идиот?! – взорвался Бэрри и схватил Эйверин за руку.

Он мощными толчками выпихнул девочку в коридор и захлопнул за ее спиной дверь. Впрочем, эта предосторожность не имела смысла: он заорал так громко, что его без труда расслышала не только Эйви, но и соседи с обеих сторон.

– Ты что-о-о?! Я же рассказал тебе по секрету! По сек-ре-ту! А ты трезвонишь об этом на каждом углу?!

Эйверин прижалась к двери и затаила дыхание. От напряжения ее тело словно окаменело, а сердце, все еще живое и взволнованное, грохотало внутри с немыслимой громкостью.

– Но, Бэрри…

– Что Бэрри? Что Бэрри, скажи мне, а?! Кому ты еще рассказал, идиота кусок?! Кому?!

– Да никто не знает, Бэр, ты что! У меня большие проблемы, понимаешь?! Я просто подумал… я не знаю, что мне делать, куда идти… Ты же говорил, что он очень сильный, но во всем слушает именно тебя…

– Конечно, слушает! Ты видел хоть одного человека, который меня не слушает, Тюльп?! Вот то-то же! Но я не могу заставлять его тратить силы на какие-то мелочи!

– Вся моя жизнь – мелочь, Бэрри? – Обладатель мягкого голоса явно был уязвлен. – Ты знаешь, что произошло, так?! Я без единого двилинга! Комиссар распродает мой дом по кусочкам, и он же хочет отправить меня в Третий! Это – мелочь?! Я пропал черт знает как, и опоили меня черт знает чем, это, значит, мелочь?!

– Да! Тюльпинс, понимаешь?! Все, что касается не меня, – мелочь! Понимаешь это, тупой ты увалень?! Пропал он, значит, да! Да при чем тут вообще я и мой личный колдун?! Не смей вплетать меня в эту историю! Прихлопнул мамашу, так будь готов за это ответить!

Послышался грохот чашек, поднос звякнул о каменную кладку камина. А потом и тихая возня, и тяжелое дыхание господина Бэрри. Похоже, в зале завязалась драка.

– Все, Бэр, отпусти, – просипел гость.

– Катись отсюда, – тяжело дыша, ответил господин Бэрри.

Эйверин в последний момент успела отскочить от двери: та с грохотом распахнулась, выпуская полного рослого господина в прихожую. Он, даже не взглянув на Эйви, но завидев ее тень, коротко кивнул и вышел на улицу, кутаясь в розовый женский плащ.

Господин Бэрри остался в зале: он схватил с полки первую попавшуюся книгу и, гневно сопя, в нее уставился.

Эйверин медленно попятилась, чтобы господин ее не заметил, и ступила на лестницу. Она хотела скрыться в своей комнате, но вдруг тяжелая рука легла на ее плечо. Эйви подскочила, глаза ее расширились от ужаса. Одно дело видеть, что кто-то вытворяет странные вещи, а другое дело знать, что он – настоящий колдун. В первом случае можно не бояться: мало ли чудаков на свете? А во втором надо бежать, бежать без оглядки, потому что ничего хорошего от колдунов ждать не стоит.

– Крысенок, ты чего смотришь так ошалело? Ну, не пугай. У тебя не должно быть такого взгляда. Ты ведь ничего не боишься, помнишь?

А Эйверин все смотрела и смотрела в лиловые глаза, пытаясь совладать с собой. Наконец она тихо-тихо, чтобы не расслышал Бэрри, спросила:

– Вы – колдун?

Мистер Дьяре лишь улыбнулся уголком рта и покачал головой.

– Нет?

– Нет. Выдумки.

– Но вы…

– Нет. Никогда. Ничего подобного. Совершенно. Поняла?

Эйви расслабилась и кивнула: что толку спорить? Не будет же она бежать к господину Бэрри за подтверждением своих слов.

Глава шестая,

в которой Эйверин узнает новое о тумане и мистере Дьяре

Настал приятный вечер. Воздух, прохладный и чистый, струился вдоль трамвайных путей, заполнял собой дворы, заливался в приоткрытые окна. И обитатели улицы Гимили, словно услышав негласный призыв, разом вышли на прогулку.

Господа, одетые в длинные плащи, вели под руку дам, а те расправляли полы широких платьев и бесстыдно кокетничали с соседями, пытаясь раззадорить своих спутников. Так действовала осень: осознание того, что скоро наступит зима и лютые морозы запрут их в тесных домах, заставляло господ чаще выходить на улицу, гулять долгими вечерними часами и запасаться свежим воздухом впрок.

Отменное топливо, что поставлял Главный Завод, согревало дома намного лучше дров, но чада от него было больше, да и неприятный запах прочно въедался в стены. Поэтому зимы в Сорок Восьмом не любили. Но госпожа Полночь сказала, что это прогресс, и никто не посмел перечить. Кому же хочется слыть отсталым?

Но Эйверин некогда было наслаждаться: она работала уже который час, пытаясь хоть на сотую долю вернуть саду былую прелесть. Она убирала мертвые цветы за домом, когда услышала грохот тележки и торопливые шаги друга. Почему-то она не спешила выходить: хотелось понаблюдать за мальчишкой со стороны.

Додо принялся с важным видом расхаживать между цветочными горшками, расставив их по обе стороны от тропинки. Словно юный генерал, он окидывал колким, придирчивым взглядом цветы, и казалось, что в любую секунду он может вскрикнуть: «Товарищ астра, почему лепесток так неуклюже торчит? А вы, госпожа глициния, чем вызван ваш неопрятный вид? Рядовая роза! Что за шипы! А если о вас порежут руки?!»

– Забавный мальчонка. Он давно на службе у Полуночи? – заинтересованно спросил мистер Дьяре, проходя по тропинке мимо Эйверин.

– Нет, мистер Дьяре. Столько же, сколько я здесь…

– Жаль, очень жаль, – едва слышно пробормотал мистер Дьяре и кинулся бегом, отчаянно размахивая руками. Водитель трамвая заметил его издали, но, видимо, решив позабавиться, остановился только на углу улицы Цветов.

Додо удивленным взглядом проводил пробежавшего мимо мужчину, обернулся, и тут же широкая улыбка осветила его лицо.

– Ой, Эйви! А я тебя и не заметил! Я много цветов привез. Взял все, что позволили.

– Спасибо большое, Додо. – Эйверин смущенно потупилась под пристальным взглядом друга. – Я думаю, сегодня высаживать уже не стоит. Скоро туман придет, как бы эти не попортил.

Лицо мальчишки вмиг вытянулось, он удивленно захлопал пушистыми ресницами.

– Эйви, нельзя, чтобы эти пропали. Я не смогу больше достать, честно…

– Додо, не бойся. Туман можно не ждать еще несколько часов. Я успею все убрать.

– Мы, Эйви. – Додо провел рукой по рыжей макушке. – Мы успеем. Я помогу тебе.

Эйверин стало так тепло и так радостно, что она подбежала к Додо и обняла его так крепко, как только смогла. Она зарылась носом в жилетку и тонкое пальтишко и медленно втянула запах сухих трав, цветов и влажной земли. Рука Додо несмело коснулась спины Эйви, мальчик судорожно вздохнул, но не отступил, не отстранился. Он лишь тихо прошептал:

– Все будет хорошо.

Девочка отскочила к цветам, словно ее хлестнули кнутом. Давно она не чувствовала человеческой нежности, давно ее никто не жалел. Эйверин вдруг поняла, что слабеет. Размякает и тает, как свечной воск. А ей нельзя становиться слабой. Только не сейчас.

Озадаченный Додо почесал макушку и принялся дальше расставлять цветы. Попробуй пойми девчонок, которые сами кидаются на шею, а потом смотрят так зло и дико.

– Додо, если мы уберем все достаточно быстро, то я успею проводить тебя к дому госпожи Полуночи, – тихо сказала Эйви, пытаясь загладить вину. Она очень надеялась, что мальчишка ее поймет. Не скажет же она прямо: «Додо, я хочу с тобой прогуляться!»

– Ой, Эйви, конечно! А потом я провожу тебя обратно! – Додо улыбнулся и оживленно принялся за работу.

Наконец все горшки заняли свои места в небольшом сарайчике за домом, и Додо, вытирая руки светлой тряпочкой, подошел к Эйверин:

– Ну, пойдем?

– Пойдем, Додо. – Эйви утерла пот со лба и одернула брюки. – Ой, только подожди минуточку!

Девочка влетела по ступенькам наверх, растолкала спящего Крикуна и сунула его за шиворот. На верхнем пролете она остановилась, слыша, как в зале господин Бэрри кричит на Эннилейн. Эйви удрученно покачала головой, спустилась и вышла на улицу уже не в таком хорошем расположении духа. Щека вновь заныла, а губа начала пульсировать.

– Эйви, все в порядке?

Когда Додо был чем-то обеспокоен, синие глаза его становились еще больше, и Эйверин сразу хотелось рассказать ему все на свете. Но вместо этого она лишь сухо кивнула, уткнулась подбородком в мохнатую голову Крикуна и молча вышла на улицу.

Додо катил тележку чуть позади и часто вздыхал, пытаясь с ней заговорить. Наконец он не выдержал и запел:

С неба звездочка скатилась, в озеро упала,

Ее пышта догоняла, только не поймала,

И ворчун-корей бежал, только опоздал он,

Не расслышал он в лесу весь звериный гомон.

Говорили, говорили, что звезда упала,

Говорили, говорили, что она пропала,

Жаль, что звездочку найти, ой, никто не сможет,

Ведь рассыпалась она, ой, на сто дорожек.

Эйверин остановилась, не в силах скрыть улыбки. Она не слышала таких глупых песен много лет. Последний раз что-то подобное пел ей отец, перед тем как уйти.

Додо тоже замер, мучительно краснея и не дыша.

– Как звездочка могла рассыпаться на сто дорожек, если она в озеро упала? – сквозь смех спросила Эйви.

Додо неуверенно улыбнулся ей в ответ и пожал плечами.

– А что за пышта? Я никогда не слышала о таких зверях.

– Маленькая такая, живет в аквариуме у госпожи Полуночи. – Додо тут же прикрыл рот ладонью. – Ой, Эйви, нельзя мне этого говорить! Ой, пойдем скорее. Отвезем тележку, мне так неспокойно с ней, – признался мальчишка. – Такое ощущение, что все вещи, которые есть в особняке госпожи Полуночи, – живые. И следят за тобой, и следят…

– Правда? А что еще там есть? Ну расскажи, Додо! Это для меня очень важно! – взволнованно воскликнула Эйви.

– Эйверин! – вдруг послышался хриплый голос Рауфуса.

Хозяин свалки шел от улицы Гимили в окружении Суфы, Хики и еще трех парней: карлика Гартенса, беззубого брюнета Чута и широкоплечего Заури. И как их только пропустили через стену? Верхний город не привык к таким персонам. Наверное, Серый корпус попросту побоялся к ним соваться.

Эйви сразу не понравилось лицо Рауфуса, строгое и озлобленное. Прежде она его таким не видела. Парень хоть и колотил людей направо и налево, но злым не был никогда. Не желал он никому смерти, не ввязывался в серьезные драки без веской причины. И всегда, всегда глупо улыбался.

Додо бросил тележку и встал перед Эйверин.

– Чего тебе, Рауфус? – с вызовом спросил он, делая решительный шаг вперед. Эйви видела, как дрожит мальчишка, но разве это не храбрость: бояться опасности, но все равно идти ей навстречу?

– Слушай, отойди, рыжик. – Рауфус мощной рукой сдвинул мальчика в сторону и навис над Эйверин. – Эйв, это, дело есть. Поговорить надо.

Эйви подняла глаза на Рауфуса и поняла, что в этот раз он не дрогнет. Не страшит его больше ее злой взгляд. Может быть, он уже не боится ничего на свете. Так часто бывает с теми, кто вмиг теряет самое дорогое.

– Додо, все в порядке, – ответила Эйверин, сглотнув ком в горле. – Можешь идти.

– Никуда я не пойду, Эйви. Что я, совсем, что ли? – обиженно буркнул мальчишка, понимая, что по силе с Рауфусом ему никогда не сравниться.

– Ладно уж, скажу при этом идиоте. Эйв, ты давно видела Гёйлама?

Эйверин опустила глаза, и Рауфус криво улыбнулся.

– Видишь, это она виновата! – воскликнул Чут. – Чего мы ждем, Рауф?! Вытряси из нее все!

– Гёйлам вчера не в себе был. Шептал только что-то про ведьму. Знаешь, да, кого он так называет? А сегодня, пока мы воровали на площади, он исчез! Ну, что ты на это скажешь, девочка?! Рауфус точно запомнил, где ты теперь живешь, тебе от нас не сбежать, поняла?! – Хика шагнула вперед, и лошадиное лицо ее показалось еще длиннее.

– Я видела Гёйлама на площади Торговцев. Он… он странно себя вел. – Эйверин помедлила, подбирая слова. – Ну, как Хайде, помните?

– Откуда ты знаешь, что было с Хайде?! – взревел Рауфус и схватил девочку за тонкую шейку. Крикун взвыл и вцепился в руку парня зубами, но тот не почувствовал боли. Он пробуравливал Эйверин насквозь тяжелым взглядом.

Додо кинулся вперед. Понадобились силы и Гартенса, и Заури, и Чута, чтобы сдержать мальчишку на месте. Додо кряхтел, краснел, сыпал ругательствами, но помочь подруге он никак не мог. Зато с этим она и сама могла прекрасно справиться. Эйверин размахнулась и засадила кулаком в живот Рауфусу. Когда парень тяжело выдохнул, она двинула сапогом ему в колено. Хозяин свалки ослабил хватку и отступил было, но тут же вновь кинулся на Эйви, яростно размахивая кулаками. Хика с визгом вцепилась в волосы девочки, но Крикун царапнул тонкими коготками ее руку, и она отпрыгнула.

– Стойте, стойте! – отчаянно заверещала Суфа. – Рауфус, Гёйлам рассказал ей про Хайде, вспомни! И она искала его!

Хозяин свалки остановился, тяжело дыша.

– Тогда зачем она оставила Рауфусу столько денег, а?! – завизжала Хика. – Я точно знаю, что это была она!

– Я… – Эйверин отшатнулась. – Да, я оставила их, но…

– Ты оставила их, чтобы я не злился на тебя за смерть брата, да? Ты решила, что жизнь Хайде стоит десять двилингов? – прорычал Рауфус, исподлобья глядя на Эйви.

– Я… я не… – Девочка сделала пару шагов назад, ее душили слезы. – Я хотела, чтобы…

– Чтобы что?! Чтобы что, Эйверин?! – Хика подскочила на месте. – А во сколько ты оценишь смерть Гёйлама?! Сколько стоит его жизнь?!

– Эйви никогда бы не сделала ничего плохого! – закричал Додо. – Она не способна на это!

– Да, рыжик? Ты уверен? – Рауфус подошел к мальчику и криво улыбнулся. – И у твоего отца не она воровала, да? Никогда у вас из пекарни ничего не пропадало, правда? – Парень блеснул глазами, взглянув на Эйви. – И лавку вашу она подожгла. Она.

Рауфус с насмешливым сочувствием поджал губы и развел руками.

– Эйви, что? – Додо вмиг сник, словно погас внутри него фонарик, что дарил всем теплый мягкий свет. – Я ему не верю. Я ведь не должен ему верить, правда?

Эйверин тяжело покачала головой. А толку оправдываться? Она и правда воровала. Пусть и в самые голодные дни, но воровала. И потом, не было бы ее, Рауфус не поджег бы пекарню.

– Я чего хотел сказать. – Хозяин Старого Рынка сплюнул сквозь щербинку. – К нам больше не суйся. Хоть издалека завидим, убьем.

Парень толкнул Эйви так, что она упала на мостовую. Хика плюнула девочке под ноги и пошла следом за Рауфусом. Заури и Чут отпустили Додо, Гартенс отвесил ему подзатыльник. Суфа, помявшись немного, тихо шепнула: «Я верю, что это не ты» – и убежала вслед за друзьями.

Крикун, усевшись на плече Эйви, то и дело совал ей под нос пушистый хвост, словно пытаясь успокоить. Эйверин убрала бельчонка за шиворот и снизу вверх посмотрела на Додо.

Мальчик обиженно поджал губы, щеки его покраснели. Весь вид его говорил о том, что еще немного – и он расплачется.

– Доброй ночи, Эйверин, – коротко бросил он и покатил тележку в сторону оранжереи.

Эйви осталась одна. Она обняла себя за плечи, дрожа от холода. Скоро придет туман, и, может, ей повезет? Может, на этот раз он с ней расправится?

Эйверин глотала слезы, что нежданно потекли по щекам, и смотрела на серые камни. Как долго еще она будет одна? Как долго продлится этот кошмар? Девочке так отчаянно захотелось в Кадрас, и чтобы на небе – звезды, а рядом – мягкие руки, которые обнимают нежно-нежно и защищают от всех бед на свете. Но рядом маячил только пушистый хвост и два торчащих уха, а этого на самом деле было не так уж и мало.

– Вот это картина! Ты что, побираться собралась, Крысенок?

– О, мистер Дьяре. – Эйверин подскочила на месте и стыдливо вытерла слезы.

– Вид у тебя потрепанный. Что стряслось? – Мистер Дьяре нахмурил широкие брови.

Эйви молчала, гордо вскинув подбородок.

– Ладно, идем домой. Письмо прислали из Одиннадцатого, там у них что-то случилось. То ли с Твалем что-то, то ли с Дадой. В общем, они едут домой. Скорее всего, приедут они только завтра, но нужно предупредить Эннилейн и Бэрри.

– Мистер Дьяре… – Эйверин выдохнула, набираясь смелости. – Мистер Дьяре, а вам известно что-нибудь о пропадающих людях?

– А почему ты думаешь, что мне что-то может быть известно? – Мистер Дьяре хитро прищурился. – Я не знаю абсолютно ничего.

– Мои друзья пропали. Они вели себя странно… Вчера… вчера кое-что произошло. Я не успела убрать цветы, потому что пыталась что-то сделать…

– Ну, не мямли, Крысенок. Ты что-то видела? Видела кого-то?

Эйви взглянула на мистера Дьяре. Глаза его яркими фонариками внимательно смотрели из-под бровей, и ей захотелось рассказать ему всю правду.

– Недавно пропал маленький мальчик. Ребята говорили, что он застывал на одном месте, а потом глаза его стали зелеными, и ночью он бросился на улицу… А вчера я сама видела эти зеленые глаза, это так странно. – Девочка сглотнула. – Господин Дьяре, туман не трогает меня, но почему он убивает других?

– А ты думаешь, что туман убивает?

– Да, я даже видела, что случается с теми, кто… – Эйверин закусила губу.

Мистер Дьяре внимательно смотрел на девочку и принялся чесать усы, чтобы скрыть улыбку. Внезапная догадка появилась на ее лице, и она так отчаянно всматривалась в его глаза, пытаясь получить ответы на все вопросы. А мистер Дьяре всегда ценил в людях любознательность. Где любознательность, там жажда знаний, где знания – там великая сила.

– Вы хотите сказать… Что это не туман?.. Я видела еще людей… Однажды. Но мне показалось, что там, кроме них, еще кто-то был… Не могут же все это делать они?..

– Я хочу сказать, Крысенок, что нам необходимо идти домой. Как думаешь, сладко там Эннилейн с Бэрри? Вот и я такого мнения. Поспешим.

Эйверин даже не заметила, как они подошли к дому. В голове ее с бешеной скоростью вращались тревожные мысли. Но если не туман убивает, то что? Что еще способно на это? Кто способен?

– Мистер Дьяре, – Эйверин остановилась у калитки, – вы точно не колдун?

Мужчина закатил к небу глаза, давая понять, как его утомили подобные вопросы. Он отворил калитку и бодро зашагал по тропинке к дому.

– Мистер Дьяре, – вновь окликнула его Эйви, – а госпожа Полночь – колдунья?

Мистер Дьяре остановился, поправил бирюзовый цилиндр и неопределенно пожал плечами.

– Госпожа Полночь, – наконец сказал он, – таинственная женщина, не более того. – Он обернулся, и лиловые глаза его сверкнули в сгущающихся сумерках. – Но тебе я бы советовал держаться от нее как можно дальше.

На этот раз Эйверин догнала мужчину уже на ступеньках и схватила его за рукав.

– Мистер Дьяре, а если мне, наоборот, нужно держаться к ней поближе? Если мне кажется, что у нее именно то, что мне очень нужно?

Мистер Дьяре медленно прикрыл глаза и мягко погладил девочку по голове.

– Тогда я сочувствую тебе, Крысенок.

Эйверин остановилась и медленно побрела обратно к калитке. Мысли гудели в ее голове, как беспокойный пчелиный рой, и жалили тоже неслабо. Что же творится в забытом Хранителем городе? Что, если не туман, расправляется с беднягами по ночам?

Сегодня Эйви твердо решила не возвращаться в дом номер семнадцать по улице Гимили. Пусть хоть ноги ее отвалятся, а тайна города больше не давала девочке жить спокойно. Она будет обходить каждую площадь, будет заходить в каждый проулок. Будет не спать ночами хоть целые недели и месяцы, но рано или поздно она вновь увидит что-то, вновь наткнется на то, что поможет ей во всем разобраться.

– Эй, Эйви! – Услышать голос Додо был так неожиданно, что девочка подскочила.

– Додо?! Ты в своем уме? Ты видишь, фонари на Заводе загорелись, он скоро заработает! – Эйверин подбежала к мальчишке и схватила его за рукав пальто. – Ругайся на меня сколько хочешь, обижайся. Только беги домой, пожалуйста! Не стой!

– Эйви! – Додо перехватил руку девочки. Ладонь его была теплой и влажной. Он упорно смотрел на ботинки и мучительно краснел. – Я думал о тебе, пока шел домой… И понял, что не смогу сегодня спокойно уснуть, если не скажу тебе кое-чего. – Мальчик судорожно вздохнул. – Эйви, я хочу сказать, что все понимаю. Тебе нечего было есть. Я уговаривал папу кормить тебя почаще, но этого все равно недоставало, я знаю. И не ты подожгла пекарню, мама видела, что это Рауфус. Ты ни в чем не виновата. – Мальчик шагнул вперед, оказавшись лицом к лицу с Эйверин.

Эйви улыбнулась, у нее на душе так полегчало, что захотелось петь. А она не пела никогда, даже в Кадрасе. Вспомнив, как дышать, она хотела было выдохнуть, но тут вдруг горячие пухлые губы Додо прижались к ее губам, зубы их громко стукнулись. Эйверин отпрянула, ошарашенно глядя на мальчика. Он застыл, широко раскрыв глаза и разинув рот. Словно сам от себя не ожидал такой выходки.

Прошла первая тяжелая секунда, а за ней вторая, третья. Против ее воли рот Эйви растянулся в улыбке. Додо, увидев это, взвизгнул от счастья и закрыл лицо ладонями. Эйверин отвернулась от него, пытаясь прийти в себя. Она поправила волосы, провела тыльной стороной ладони по губам. Щеки ее так горели, что на них, наверное, можно было что-нибудь испечь. И теперь ничего не болело. И даже страшный туман не пугал девочку так сильно.

Но Завод на горе фыркнул и затарахтел, и Эйверин словно очнулась.

– Додо, бежим к нам!

Эйви обернулась, но Додо так и остался стоять, зажав лицо руками. Пухлые щеки все еще были прижаты к толстым очкам: мальчик по-прежнему счастливо улыбался.

– Додо? – У Эйви внутри похолодело. – Додо! – Девочка постаралась разжать руки друга. – Додо, что с тобой?!

Мальчик не отвечал. Эйверин, не зная, что предпринять, заметалась на месте, но наконец кинулась к улице Гимили. Так быстро она еще никогда не бегала: прошло не больше минуты, когда она распахнула дверь и закричала:

– Мистер Дьяре! Пожалуйста! Мне нужна ваша помощь!

– Что ты себе… – Из зала выскочил возмущенный Бэрри.

Но мистер Дьяре уже спускался по ступенькам, и одного его взгляда хватило, чтобы заткнуть молодому господину рот.

– Что, Крысенок? – спросил мистер Дьяре лишь тогда, когда они с Эйви перешли на бег и калитка хлопнула за их спинами.

– Там Додо, цветочник! А туман уже скоро придет!

– Кроме тумана, не было ничего? Никого рядом не было? – прорычал мистер Дьяре, ускоряясь. – Он не скоро выпадет, он уже здесь!

Эйви испуганно ойкнула, но мужчина ее успокоил:

– Туман ему не страшен. Он никому не страшен.

Они быстро нашли Додо, и мистер Дьяре легко подхватил его на руки. Мальчик, прямой и окаменевший, не шелохнулся.

– Сегодня мальчишка останется у нас. Глаза еще не зеленели?!

Эйви резко вдохнула тяжелые капли тумана и застыла от ужаса.

– Эй, Крысенок! Идем домой!

Эйверин, очнувшись, кивнула и поспешила за мистером Дьяре. Он шел размеренно, спокойно, но девочка физически чувствовала его напряжение. Он всматривался во тьму, в расползавшийся по улицам туман, слушал каждый доносящийся шорох.

– Белка с тобой, Крысенок?

– Д-да, мистер Дьяре. – Эйви, смотревшая только на онемевшее тело Додо, не сразу поняла вопрос.

– Она мне мешает, роется в твоих волосах. Прикажи ей не шевелиться.

– Приказать? – Эйверин перетащила Крикуна с плеча на грудь и крепко сжала в ладонях. Бельчонок недовольно клацнул зубами и чихнул. – Кто я такая, чтобы приказывать хоть кому-то? Пусть даже и белке.

– Ты – таус. Как будет свободная минутка, надо бы нам с тобой потолковать. Чего так трясешься? Страшно?

– Да, мистер Дьяре, – призналась Эйверин. – Очень страшно. Додо – мой единственный друг, понимаете?

Мистер Дьяре на время замолчал, и только стук металлических набоек его туфель да торопливые глухие шажки Эйви разносились по пустынной улице. Наконец мужчина тяжело выдохнул и сказал:

– Понимаю… Пришли, Крысенок.

Двери дома номер семнадцать оказались плотно закрыты, но мистер Дьяре взмахнул рукой, и на поверхности двери пошла рябь. Он легко шагнул сквозь нее и уже из коридора обернулся, глядя на удивленную Эйви:

– Говорю же, нам с тобой надо потолковать. Проходи, а то и пальто, и платье испортишь. Туман из одежды краски вымывает, не замечала?

Эйверин подошла к двери, потерла глаза, вздохнула резко и взволнованно, но осталась на крыльце. Мистер Дьяре оставил Додо возле лестницы, а сам сунул руку сквозь дверь и за плечо втащил Эйви внутрь.

Девочка, все еще судорожно сжимающая белку, прохрипела:

– Вы – колдун.

Мистер Дьяре самодовольно разгладил пышные усы и поиграл бровями:

– Думаешь?

Эйверин медленно кивнула, больше не в силах ничего говорить.

– Ну, думай, если тебе так хочется. – Мистер Дьяре, улыбнувшись, фыркнул в усы, но лицо его тут же стало серьезным. – Насчет мальчика не бойся, поняла? Туман никогда не убивал, он никому не вредит.

– Но я видела…

– Ты не знаешь, что ты видела, ясно? То, что привело мальчика в оцепенение, опасно. Туман – нет. Если сможешь уснуть, поспи хоть немного. Ты говорила, его зовут Додо? Хорошо. Я о нем позабочусь. К утру, я думаю, он должен прийти в себя. А теперь иди, Крысенок, а то мы разбудим Эннилейн или кого похуже – Бэрри. Не выношу его визгов.

Глава седьмая,

в которой Эйверин попадает в дом госпожи Полуночи

Эйверин торопливо семенила за мистером Дьяре, пока он поднимался по ступенькам, взвалив Додо на плечи.

– Так, Крысенок! Иди спать! – Мистер Дьяре остановился около неприглядной двери на втором этаже. Эйверин готова была поклясться, что всегда пробегала мимо и даже не задумывалась о том, что в небольшой каморке может кто-то жить.

– Иду, мистер Дьяре, спасибо! – Эйви кивнула и поднялась выше.

Она положила Крикуна на кровать и вернулась на лестницу: дожидаться, пока в каморке все стихнет. Несомненно, мистер Дьяре был колдуном, и, как казалось Эйви, добрым колдуном. Вел он себя более чем странно, но кто знает, как себя вообще должны вести колдуны? По крайней мере он кинулся помогать по первой просьбе, да и ни о чем не спрашивая.

Но Эйверин не могла переложить на плечи мистера Дьяре ответственность за жизнь Додо, а потому спустилась к двери, ведущей в комнату колдуна, и уселась на ступеньку. Вдруг мальчишка очнется посреди ночи с зелеными глазами да побежит на улицу? И пусть не туман навредит ему, но что-то другое, и виновата в этом будет одна только Эйверин.

Додо неожиданно стал для нее очень близким… другом. Кажется, теперь уже не просто другом. Эйви улыбнулась, вспомнив, как они стукнулись зубами, и прикрыла ладонью губы, словно даже во тьме на них горела алая печать.

От навалившейся усталости девочка уснула практически сразу, но сон ее был поверхностным и чутким, поэтому, как только скрипнула дверь, она вскочила на ноги.

– Кто здесь?! – взволнованно спросил Додо.

– Тише, тише, Додо! – Эйви шагнула к мальчишке и крепко его обняла. – Я так рада, Додо! Ты даже представить не можешь насколько!

Мальчик осторожно, едва касаясь, положил руки на спину Эйверин и прильнул щекой к ее плечу.

– Я тоже очень рад, Эйви. Всему чему угодно сейчас рад.

Эйверин мысленно поблагодарила серый полумрак, охвативший ступеньки, ибо щеки ее сейчас пылали ярче пышных роз госпожи. Эйви отодвинулась от мальчика и, поняв, что глупо улыбается, попыталась придать лицу серьезность.

– Ты хоть что-то помнишь, Додо? Ты застыл совсем, я так боялась, что с тобой что-то случится!

– Ты боялась? Правда? – Мальчишка провел по лицу руками, пытаясь смахнуть с него улыбку. – Эйви, последнее, что я помню… Я… Ну, ты стояла рядом, а потом я потянулся к тебе… И… – Додо подскочил на месте, видимо, вспомнив, что решился поцеловать Эйверин. – В общем, я ничего не помню, Эйви! А очнулся я уже здесь, на твердой кровати! Там на полу еще спит усатый господин.

– Мистер Дьяре уступил тебе свою кровать? – Девочка удивленно вскинула бровь. – Он хороший человек, Додо. Он принес тебя сюда, он тебя спас.

– Ой, тогда мне нужно поблагодарить его, правда, Эйви?! – Мальчишка схватился за дверную ручку. – Я прямо сейчас пойду и…

Эйверин хмыкнула и взяла друга за теплую ладонь.

– Ночь на дворе, Додо. Иди спи дальше. Поблагодаришь, когда он сможет выспаться.

– Но мои родители…

– Эй, молодежь! – Мистер Дьяре выглянул из комнаты, сонно щурясь и пытаясь пригладить торчащие во все стороны волосы. Одна бровь его стала мохнатой и распушилась чуть ли не на половину лба, а на щеке крупными вмятинами проступали следы от ворсистого ковра.

– Простите, мистер Дьяре. – Эйверин не могла скрыть улыбки. – Додо очнулся, я пыталась объяснить ему…

– Караулила под дверью, значит? Не доверяешь мне, Крысенок? – Мистер Дьяре фыркнул в усы и дернул за рычажок на стене. В каморке зажегся свет, и мужчина отошел от прохода. – Давайте ко мне. Разбудите еще Бэрри…

Эйви и Додо послушно юркнули в комнату. Эйверин с большим интересом рассматривала ее обстановку: нужно же понять, как живут колдуны. Комната и впрямь оказалась необычной: стены выложены разноцветными деревянными ромбиками, люстра из синего стекла, пожалуй, слишком большая для такого маленького помещения, занимала чуть ли не половину потолка. На широком столе из красного дерева стояли склянки разных форм и размеров, но не со снадобьями и ядами, как ожидала девочка, а со всевозможными красками. На столешнице покоился еще незавершенный рисунок: только большие добрые глаза да белокурые волосы были на нем, но Эйверин без труда узнала госпожу Кватерляйн. Заметив взгляд девочки, мистер Дьяре быстро свернул еще не до конца высохший рисунок и убрал его в один из ящиков стола.

– Так, молодежь… Что ж с вами делать… – Мужчина задумчиво почесал усы. – В общем, Крысенок, давай на кровать, и не спорь, завтра долгий день, тебе надо поспать. Ну, а вам, молодой человек, придется довольствоваться моим соседством на этом мягком ковре. Ни лишнего матраца, ни даже одеяла у меня нет, ясно? Подушку можете взять у Крысенка, думаю, две ей ни к чему. Ах, да, я храплю. Ужасно храплю.

Эйверин, улыбаясь, забралась на кровать. Она подумала о том, что госпожа Кватерляйн и мистер Дьяре – идеальная пара. Они и по отдельности, как оказалось, хороши, но вместе, наверное, они составляют нечто новое. Настолько прекрасное, что Сорок Восьмой город этого недостоин.

– Мистер Дьяре, но мои родители… – потупившись, сказал Додо. – Они и не знают, где я.

Колдун внезапно посерьезнел, добродушное выражение мигом сошло с его лица. Он дернул позолоченный рычаг на стене, и в комнате воцарилась тьма.

– Вы отсюда не уйдете, молодой человек, пока я вам этого не позволю, – таким тоном, что не возникало никакого желания ослушаться, сказал мужчина и начал устраиваться на полу.

Он уснул очень скоро, а Эйверин все прислушивалась к его храпу и мерному сопению Додо. Она не могла поверить в то, что на смену девяти годам мучительного ожидания наконец-то пришли какие-никакие, но приключения. Пусть порой пугающие, но дающие надежду. Эйви вспомнила о маме и ее колыбельных. И об отце, который слушал тихие песни, прислонившись к стене детской. Они были хорошей семьей. Настоящей, крепкой.

Эйверин судорожно вздохнула, вспоминая, как однажды утром их дом оказался пуст и холоден. Сколько лет она билась над этой загадкой, но так и не поняла, куда могла деться мама.

– Эйви, ты не спишь? – послышался голос снизу. Додо тихо переполз поближе к девочке.

Девочка свесилась с кровати и прошептала:

– Спи, Додо.

– Ты очень красивая с короткими волосами, Эйви. И с длинными ты тоже была красивой. Потому что ты просто красивая, волосы тут ни при чем совсем. – Мальчик сглотнул, голос его дрожал. – Я думал, что по-настоящему влюбиться нельзя. Вон, папа с мамой сколько живут вместе, у них даже есть дети… А я спросил у папы про тепло вот здесь. – Додо коснулся рукой груди. – А он говорит, что бывало у него такое, только когда он крепко заболел. Потом я к маме пошел, а она сказала, что у нее там холодно. Это больно немного, знаешь? Осознавать, что родители вместе, но не любят друг друга. Они как будто нам врут, только непонятно еще, кого они обмануть пытаются.

– А мои родители пели песни, обнимались. Иногда еще дрались подушками и часто играли в снежки. Я думаю, если бы я спросила их о тепле в груди, они бы оба ответили, что там у них горячо. – Эйви улыбалась, но в горле почему-то заскребло, а губы затряслись.

– Ты скучаешь по ним? – Додо сел, и глаза его оказались на уровне кровати.

Эйверин посмотрела на добродушное лицо друга, крепко сжала зубы и даже зажмурилась, почувствовав, что сдается. Она на выдохе шепнула:

– Очень.

И слово это, подобно кирке, которой отец ее разбивал камень, вонзилось в стену, что она вокруг себя возводила. Долгие годы Эйверин запрещала себе скорбеть, запрещала скучать по родителям, плакать, запрещала вспоминать о былом счастье. Но сейчас по холодной стене прошла паутина трещинок, она надсадно затрещала, а потом вовсе рухнула. Эмоции захлестнули Эйверин, она откинулась на кровати и сжала зубами простыню. По щекам ее потекли крупные слезы.

– Тихо, тихо, Эйви. – Додо прижался лбом ко лбу девочки. Его глаза тоже повлажнели. – Эйви, пожалуйста. Эйви. Я не знаю, что у тебя случилось, как ты сюда попала. Но госпожа Кватерляйн ведь замечательная, правда? Эйви, все еще может быть хорошо.

Эйверин рывками втянула в себя воздух и просипела:

– Мне так надоело быть одной, Додо. Понимаешь? Всегда и везде, всегда и везде. Мама пела мне, что всегда будет рядом, – девочка яростно отерла слезы о подушку, – но где она сейчас? Почему я никогда не чувствую, что она рядом?! Понимаешь, Додо?! Я одна, я всегда одна!

– Ты не одна, Эйви! Не одна! – Додо поцеловал лоб девочки мокрыми горячими губами. – Я тебя так сильно люблю, что точно не оставлю!

Эйверин замолчала и резко отскочила к спинке кровати. Она смотрела на Додо дико и испуганно.

– У тебя очень красивые глаза, Эйви. – Додо ласково улыбнулся. – Пусть и черные. А теперь спи, пожалуйста. И забудь, что я сказал, хорошо?

Эйверин коротко кивнула и забралась под одеяло с головой: так она делала с самого раннего детства, когда ей становилось страшно. Додо улегся рядом с кроватью и засопел.

Когда Эйви, измотанная и уставшая, почти уснула, до нее донесся шепот:

– Я не так сказал, Эйви. Ты не забывай, пожалуйста. Только делай вид, что забыла.

Утро для Эйверин началось так же внезапно, как и окончился долгий, полный странных событий день. Первое, что она увидела, проснувшись, – перекосившееся лицо мистера Дьяре и его ужасно странные глаза: светло-зеленые, с коричневым ободком вокруг зрачка. Он тряс девочку за плечо и так встревоженно просил ее встать, что Эйви сразу подскочила.

– Додо? – испуганно спросила она.

– Нет, нет. Мальчишка застыл, но я о нем позабочусь. Он там, в углу. Не до него, понимаешь?! Мне нужна твоя помощь, Крысенок. – Мистер Дьяре взлохматил и без того не идеально лежащие волосы. – Сейчас привезут Даду. Ей стало… – Из груди мужчины вырвался судорожный вздох. – Ей стало хуже…

– Что? С госпожой что-то случилось?! То же самое, что и с Додо?!

– Нет, не то. Но мы должны о ней позаботиться.

Эйви хотела спросить еще хоть что-то, но выражение лица мистера Дьяре – испуганное, обезумевшее – объясняло все лучше глупых слов. Жизнь госпожи в опасности, и надо сделать все, чтобы с ней не случилось ничего дурного. Эйверин позволила себе вольность и крепко сжала гладкую ладонь колдуна. Он кивнул, тут же вскочил на ноги и опрометью бросился вниз по лестнице.

Эйверин подошла к Додо и, хоть и оказался он невероятно тяжелым, переложила его на кровать. Мальчонка вновь окаменел, но на лице его опять застыла рассеянная улыбка. Эйви подумала, что, если что-то плохое случится, она хочет запомнить друга именно таким: счастливым и улыбающимся. Но эта мысль настолько ужасала, что она испуганно потрясла головой: с Додо ничего плохого не случится, мистер Дьяре же пообещал. А ему, кажется, можно верить.

Эйверин, зная, что Додо точно ни о чем не вспомнит, наклонилась и поцеловала его в лоб.

– Не девайся никуда, пожалуйста, – шепнула она и вышла из комнаты.

– Эннилейн, когда эта маленькая дрянь соизволит спуститься, скажи ей прийти ко мне! – донесся из зала голос господина Бэрри.

Эйви покачала головой и поспешила вниз. Девочка провела ладонями по лицу, ссутулилась и вошла в зал. Вместо вертящегося на языке «эта маленькая дрянь соизволила спуститься» Эйверин сказала лишь:

– Вы хотели видеть меня, господин?

– Да, хотел. – Бэрри развалился на диване. – Мне скучно. Почитай мне.

Эйви только потянулась к книжной полке, как на улице раздался страшный грохот. В приоткрытые окна ворвался мужской крик:

– Скорее, скорее!

Эйверин, испугавшись, закричала:

– Мистер Дьяре, привезли госпожу!

Наверху, в комнате Дады, что-то упало, но спустя несколько секунд на лестнице появился мистер Дьяре, побледневший, осунувшийся. Таким его видеть Эйви не привыкла.

Эйверин кинулась на улицу, а за ней Эннилейн и мистер Дьяре. Бэрри остался в зале, трусливо выглядывая из окна.

Мистер Тваль вел под руку госпожу Кватерляйн. От ее цветущего вида не осталось и следа: черты лица заострились, сквозь мертвенно-бледную кожу просвечивались темные дорожки вен.

– Ох, Дада. – Мистер Дьяре подхватил госпожу на руки. – Дада, милая, что ты…

– Время закончилось, Дьяре, – глотая слезы, ответила госпожа. – Время закончилось.

– Нет, Дада! Нет! – Лицо колдуна исказилось от страданий, и по полным щекам его потекли слезы.

Эннилейн охала, причитала, кружилась вокруг него, пока мистер Дьяре не рявкнул:

– Эннилейн, открой двери пошире и замолчи!

Он пронес госпожу в спальню, держа ее бережно, как фарфоровую куклу. Эйверин затворила дверь и осталась стоять на пороге. Эннилейн загремела на кухне склянками, пытаясь, видимо, подобрать лекарства из запасенных трав. Но что-то подсказывало Эйви, что обычные травы тут не помогут. Если уж такой сильный колдун, как мистер Дьяре, в полном отчаянии, кто вообще способен хоть что-то сделать?

Эйверин пошла по ступеням наверх, ей ужасно хотелось помочь, ей так больно и тревожно было от отчаянных рыданий мистера Дьяре, что она не могла найти себе места. Наконец девочка постучала в дверь.

Мистер Дьяре, с глазами тусклыми и пустыми, ответил коротко:

– Что?

– Я… я могу что-нибудь сделать?

– Принеси цветы. – Мистер Дьяре сглотнул и отер рукавом слезы. – Все, что сможешь найти.

Эйверин лишь на миг удалось увидеть через полураскрытую дверь бедную госпожу. Она сидела на кровати, упершись руками, и дышала так быстро и так поверхностно, что не оставалось сомнений – дух жизни скоро ее покинет.

Эйви, глотая слезы, ворвалась в зал:

– Господин Бэрри, Эннилейн, помогите! Нужно поднять все цветы к госпоже!

Молодой господин остался на диване, сжав руками голову и уставившись в одну точку. Ушла из него самоуверенность, ушел былой форс. Он походил на брошенного ребенка. Эннилейн помчалась во двор, не задав ни единого вопроса.

– Может, может… вы подниметесь к ней? Кажется, пришло время прощаться, – прошептала девочка.

– Что с ней? Она что, умирает? – проскулил Бэрри.

– Да, господин, – произнесла Эйверин ужасающие слова.

Бэрри не шелохнулся, и девочка, не желавшая больше ждать, побежала вслед за Эннилейн.

Меньше чем через час комната Дады утонула в цветах. Такие яркие, такие живые – они были сейчас полной противоположностью госпожи. Мистер Дьяре сидел в изголовье кровати и не переставая гладил госпожу Кватерляйн по волосам. Эннилейн плакала на мягком пуфике, отирая лицо широким платком, а Эйви застыла у двери. Ее ужасало происходящее. Раньше ей казалось, что хорошие люди не умирают. Они просто не должны умирать. Смерть, чем бы она ни была и как бы она ни выглядела, должна щадить их, проходить стороной, чтобы мир становился лучше.

А Дада продолжала уходить: губы ее посинели, грудь и вовсе почти перестала подниматься. Тело ее серело и таяло на глазах.

Так прошли долгие часы ожидания: госпожа Кватерляйн то приходила в себя и улыбалась, глядя на мистера Дьяре и яркие пятна цветов, то начинала тихо плакать и кусать сухие губы. Мистер Дьяре отирал губы госпожи влажным ажурным платочком и пытался улыбаться ей в ответ. Но чем реже становились вдохи Дады, тем реже дышал мистер Дьяре. Казалось, он умирал вместе с ней.

Ближе к вечеру, когда за окном стемнело, на лестнице послышались чьи-то шаги. Эйверин подумала, что господин Бэрри наконец решился подняться к матери, но мистер Дьяре испуганно на нее взглянул, и она сразу поняла, в чем дело. Девочка выскочила из комнаты и едва успела перехватить Додо. Глаза его, теперь ядовито-зеленые, опустели. Он глупо уставился на дверь, что виднелась внизу, и тихо бормотал:

– Мне уже пора. Мне уже пора. Мне пора.

Эйви схватила мальчишку за руку и вновь вошла в комнату госпожи. Девочка одними губами прошептала мистеру Дьяре: «Его глаза». Мужчина поцеловал Даду в лоб и подошел к Эйверин.

– Я о нем позабочусь. Пока замкну в комнате, завтра, когда… – мистер Дьяре судорожно вздохнул, и Эйверин поняла, что это значит: «Завтра, когда Дады не станет», – со всем разберемся.

Девочка, не отпуская Додо, одной рукой обняла мужчину, уткнувшись носом в его несвежую рубашку. Сердце ее разрывалось от боли, она ненавидела бессилие, невозможность хоть что-то сделать.

– Спасибо. – Мистер Дьяре шмыгнул носом. – Спасибо, Крысенок.

Мужчина подхватил Додо на руки, что-то шепнул ему на ухо, и мальчик обмяк. Эйверин юркнула обратно в комнату госпожи и присела на кровать. Пусть были они знакомы совсем недолго, но Эйви ужасно привязалась к этой чудаковатой, но неимоверно доброй женщине.

– Девочка, – скрипнул голос госпожи.

Эйверин вздрогнула и подсела поближе.

– Прости. – Дада с явным усилием открыла глаза. – Я накричала на тебя. Ты не виновата ни в чем. Цветы… цветы прекрасны. Но люди красивее. Ты… если сможешь… ты… – госпожа Кватерляйн нахмурилась и облизала губы, – не оставляй Дьяре одного. И Бэрри тоже… Он хороший, мой мальчик…

– Да разве стоит он?.. – внезапно послышался голос вернувшегося мистера Дьяре. Он разрыдался, по телу его прошла крупная дрожь. – Дада, разве стоит он?..

– Он всего стоит, – отрезала госпожа, и морщинки на ее лице разгладились. – Я уже ничего не чувствую… Позовите Бэрри. Попрощаться. – Она прикрыла глаза, и больше ничто не выдавало в ней живого человека.

Эйверин вновь поспешила в зал и очень удивилась, застав господина Бэрри в том же положении. Не подействовало ли и на него ночное проклятие? Может, и его глаза скоро позеленеют?

– Она умерла? – сипло спросил он.

– Пока нет, но она ждет вас.

– Не отходи от меня, девочка. – Молодой господин встал с дивана и, пошатываясь, пошел к двери. – Мне очень страшно.

Ссутулившись, он поднялся в комнату матери и застыл в дверях. Мистер Дьяре встал, освобождая место у изголовья.

– Не думал, что ты придешь, – коротко бросил он.

Парень дрогнул, но Эйверин сжала его плечо. Бэрри медленно подошел к кровати и пролепетал:

– Ма? Мама?

Госпожа не отвечала. Лицо ее оставалось мертво и недвижимо.

Бэрри уставился на всхлипывающую Эннилейн, как испуганный зверек.

– Я опоздал?!

– Ма…льчик… м-мой… – Губы госпожи шевелились едва-едва. – Помни… Я… люб… т… Бу… доб…рым…

Внезапно тонкое тело Дады изогнулось, и изо рта ее вырвался крик:

– Полночью призвана! Полночью забрана! Полночь встречает меня!

Бэрри шарахнулся к двери, едва не сбив Эйви с ног, но девочка этого не заметила. Она затряслась и закрыла лицо руками.

«Полночью призвана! Полночью забрана! Полночь встречает меня! Коль не попросишь у Полночи помощи, утром меня схоронят!» – Эйверин вспомнила, что уже слышала эти слова. И кричала тоже женщина. Тоже молодая, настолько же отчаявшаяся.

– Мама… – прохрипел Бэрри и простонала Эйви одновременно.

Мистер Дьяре резко обернулся.

– Нужно попросить у нее помощи! – крикнула Эйверин, больше не в силах находиться в страшной комнате.

И пока мистер Дьяре не успел ей помешать, она сбежала по ступенькам и выскочила через парадную дверь на улицу, в объятия плотоядного тумана. Она не чувствовала холода, не чувствовала усталости, а только неслась к видневшейся вдалеке огромной оранжерее.

Что, если бы рядом с ее мамой в ту ночь был тот, кто мог вовремя попросить помощи у Полуночи? Осталась бы она тогда с ними? Осталась бы жива?..

Эйви с ужасом осознала, что с ее мамой происходило, скорее всего, то же самое, что и с Дадой. Ведь не зря они одинаково кричали, не зря произносили одни и те же страшные слова?! Но Полночь была тогда так далеко, а значит… значит…

Эйверин чувствовала, как из груди ее рвется крик, и не стала его сдерживать. Она остановилась лишь на минуту, оперевшись на фонарный столб, и завизжала так сильно, как только могла. Невидимая рана в ее груди раскрывалась. Так много лет она не хотела попрощаться с мамой, так много лет она не готова была признать, что ее не стало. Но теперь умирающая госпожа все прояснила. Умирающая Дада показала, как было все на самом деле.

Не смахивая слез, девочка кинулась вперед. Она бежала ради доброй госпожи, ради своей мамы и ради Бэрри. Каким бы гадким он ни был, он не должен был заполучить судьбу лишенного родителей ребенка. Ее собственную судьбу.

Цветастый особняк Полуночи показался вдалеке, и Эйверин вскоре оказалась у его дверей.

– Откройте дверь! Откройте! – вопила она, сбивая кулачки в кровь. – Госпоже Кватерляйн нужна помощь! Откройте! Помогите, пожалуйста! Помогите!

Вскоре голос Эйверин осип, а потом и вовсе стал неслышен. Особняк высился над ней темной безучастной громадой. Девочка принялась молотить в дверь сапогами. Вскоре носы их покрылись царапинами, и Эйви осела на крыльцо. Не открыли. Полночь не услышала.

Спустя пару часов Эйверин медленно побрела к улице Гимили, понимая, что все кончено. Траурная тишина охватила Сорок Восьмой, черная пелена опустилась на Верхний город, и оттого тихие шаги девочки звучали отбойным молотом, и их эхо разносилось во все концы. Словно сама смерть шла по пятам, гремя костяшками, подбираясь к осиротевшему дому номер семнадцать.

Эйверин толкнула незапертую дверь, и дух горя пахнул ей в лицо. Дада умерла.

Наверху скулила Эннилейн, Бэрри вновь замер в углу, обняв себя руками. И только мистер Дьяре ходил по комнате, доставал цветы из горшков и ваз и накрывал ими белое одеяло, под которым покоилось тело госпожи. Ее уже не было видно: только рука, бледная и твердая, словно мрамор, чуть выступала из-под легкой накидки. Но мистер Дьяре продолжал класть на нее все больше и больше цветов, словно пытаясь похоронить прямо тут. И Эйверин была с ним согласна: земля недостойна Дады. Только прекрасные лепестки могли стать ее последним пристанищем.

Дом погрузился в тяжелое безмолвие. Наверху протяжно взвыл Крикун, словно чувствуя, что произошло неладное. Девочка, оставив всех, поднялась к комнате мистера Дьяре. Она остановилась, отказываясь верить в то, что увидела: дверной замок, выломанный, искореженный, лежал на ступеньках. Додо в комнате не оказалось.

Эйверин опустилась на колени и закрыла лицо руками. Как могла она, глупая девчонка, надеяться на новое счастье? Как могла она поверить, что у нее теперь будет верный друг и дом, куда хочется возвращаться?

Мистер Дьяре бесшумно вошел в комнату и присел на кровать.

– Рассвело, – зачем-то сказал он.

– Да, – сухо подтвердила Эйви.

– Я думал, что солнце не должно вставать после… после такого.

– Оно на небе, мистер Дьяре. Ему нет до нас дела.

Эйверин помолчала, а потом поднялась с пола и присела рядом с колдуном.

– Додо сбежал, – тихо шепнула она, и губы ее затряслись. – Теперь его не найти.

– Знаю. Прости. – Мистер Дьяре кивнул.

Он распахнул руки, и девочка кинулась в его объятия. Оба зарыдали, каждый о своем. Но боль потери так крепко связала их, что они казались друг другу сейчас самыми близкими людьми во всем Хранительстве.

Они уснули сидя и обнявшись, не находя в себе больше сил бодрствовать.

Разбудила их Эннилейн, приведшая в комнату молодого мужчину. Остроносый, остроухий, с острым подбородком и длинным телом, он сразу вызывал неприязнь. Что бояться его надо, Эйви поняла по тому, как напрягся мистер Дьяре: словно зверь, готовящийся к атаке.

– Эм, доброго утра, м-да. – Гость брезгливо осмотрел комнату колдуна и жеманно дернул плечом. – Ты – прислуга госпожи Кватерляйн, что чуть не снесла нам вчера дверь?

Эйверин не отвечала, а только хмуро смотрела исподлобья.

– А в чем дело, собственно говоря? – Мистер Дьяре поднялся с кровати, загораживая собой девочку.

– Теперь она слуга госпожи Полуночи. В связи со смертью Дарины Кватерляйн городской договор расторгнут, и наша милостивая госпожа решила взять бедняжку себе. Не оставаться же ей теперь на улице.

– Она останется со мной, – прорычал мистер Дьяре. – Я куплю ее.

– Прошу прощения, вы – господин? Вы обладаете какой-либо недвижимостью в городе Сорок Восемь?

Мистер Дьяре брезгливо скривил губы, усы его гневно дрогнули.

– Нет, – наконец буркнул он.

– Ну, я и говорю, что вопрос это решенный. Дитя, следуй за мной немедля. Вам желаю хорошего дня. – Мужчина поспешил выйти из комнаты и со ступенек прикрикнул: – Немедля!

Эйверин оторопело посмотрела на Эннилейн, а потом на мистера Дьяре. Лицо его, усталое и пустое, вытянулось. Глаза колдуна все еще были обычными – зеленые с карим, такие встретишь у каждого третьего. Только вот эти опустевшие глаза пугали Эйверин куда больше прежних, лиловых.

– Крысенок, иди. Я постараюсь что-нибудь придумать. – Мистер Дьяре обнял Эйви порывисто и коротко, но этот жест был средоточием тепла. – Белку прихвати, будет тебе защитой.

– Идем, милочка… – Эннилейн опустила плечи. – Я помогу донести вещи. Госпожа Кватерляйн столько тебе накупила… – Женщина вновь зашлась плачем, а потом сквозь всхлипывания проговорила: – Спешить надо, Полуночи перечить нельзя… Ох, да что же стало с этим домом…

Дорогу к особняку Эйви не запомнила. Плелась тихо и смирно за Эннилейн и странным мужчиной. Двери, которые ночью были глухи и безучастны, теперь раскрылись. Эйви обняла Эннилейн, вдохнула напоследок аромат свежего хлеба, пытаясь его запомнить, и шагнула внутрь.

– Ожидай, – скомандовал помощник Полуночи, указывая на боковую комнату.

Эйверин вошла туда, куда ей велели, и коротко поздоровалась с хорошо одетым парнем, что сидел у широкого окна. Он обернулся, и девочка невольно покривилась: выглядел незнакомец как блеклая пародия на Додо. Волосы тоже рыжие, да вот только выцветшие, тусклые. Глаза голубые, но цвета в них слишком мало, чтобы они могли считаться яркими. И веснушки на широком лице были, да только лицо полное, одутловатое, не то что у Додо. Да и сам парень весь слишком большой и дряблый.

Несмотря на то что Эйви смотрела на него с откровенной враждебностью, незнакомец широко улыбнулся полными губами и, чуть запинаясь, сказал:

– Здравствуйте. Меня зовут Тюльпинс.

Часть вторая

О злоключениях Тюльпинса

Глава первая,

в которой Тюльпинс оказывается далеко от дома

Утро выдалось прескверное. Голосили трамваи, Амила гремела на кухне посудой, мальчишки на заднем дворе не могли управиться с каретой, а матушка впервые за пару месяцев села за старый клавесин. Тюльпинс перевернулся с одного бока на другой и натянул на голову одеяло. Теперь прохлада комнаты нещадно щипала его за голые ступни, и парню пришлось поджать колени к животу. Если конец лета выдался таким гадким, чего же тогда ждать от осени?

Жизнь казалась Тюльпинсу отвратительной. Усталость заполняла все внутри, хотя уставать ему было не от чего. К прибыльному делу матери парень пока никакого отношения не имел, получать образование в Седьмом раздумал – слишком уж далеко от дома, да и матушкино здоровье не позволяло покидать ее надолго. Поняв наконец, что всю прекрасную и обеспеченную жизнь ему предстоит провести в Сорок Восьмом, Тюльпинс замкнулся в себе еще больше и все чаще отказывался даже выходить из дома.

А эти люди… Молодой господин поморщился от одной мысли, что ему придется пусть даже не идти сквозь толпу, но ехать в трамвае с другими господами. Зная о деньгах его матушки, они никогда не обделяли его вниманием. Каждый считал своим долгом справиться о его здоровье, о здоровье милой матушки, о здоровье Кайли, Амилы и чуть ли не всех слуг в их доме. Тюльпинс только морщил нос и кивал, а господа расценивали его ответ как хотели.

– Тю-ю-юльпи! – послышался визгливый голос матушки снизу. – Встал ли мой милый пирожочек?!

Ступеньки заскрипели под тяжестью обрюзгшего тела, и Тюльпинс раздраженно скинул с головы одеяло и поднялся с постели. «Тюльпи! Пирожочек! – гневно думал он, завязывая атласные ленты халата. – Мне уже шестнадцать. Целых шестнадцать!»

– Доброе утро, моя радость! – Матушка вплыла в комнату и стала у двери, чтобы отдышаться. Подъем на второй этаж становился для нее все сложнее.

Тюльпинс отвернулся к окну и недовольно поджал губы.

– Мой сладкий, мой хороший! – Мать прошла в комнату и первым делом звонко чмокнула сына в щеку.

Тюльпинс тут же брезгливо отер след от поцелуя ажурным носовым платком и тихо сказал:

– Мама, прекращали бы вы есть пироги Амилы, они слишком жирные.

– Ох, милый мой! – Матушка похлопала себя по животу покрытой поперечными складками рукой. – Нужно есть, пока можешь, вот что я тебе хочу сказать! И ты, умница мой, не отстаешь!

Тюльпинс с некоторым недоумением посмотрел на свой живот, который, конечно же, еще не достигал размеров матушкиного, но был к этому довольно близок, и с раздражением спросил, желая перевести тему:

– Мою карету починили? Я бы хотел навестить Самсела. Давно нам пора помириться.

Лицо матери, одутловатое и постаревшее, вытянулось. Она виновато сложила руки на груди и запричитала:

– Сыночек, в городе нет деталей, понимаешь? Я отправила в Сороковой Тваля, но он еще не вернулся. Ее скоро починят, я обещаю. Хочешь, дам три сотни двилингов и ты выкупишь все места в трамвае? Тогда тебе точно не придется с кем-то делиться. Ну, что скажешь, милый? Договорились? А лучше уж пока никуда не ездить, правда? Или все-таки…

– Не поеду, мама, спасибо.

Тюльпинс сел на мягкое кресло и демонстративно раскрыл газету, давая понять, что больше слушать ничего не намерен.

– Ох, лапушка моя, я что-нибудь придумаю! Сегодня же, я обещаю!

– Угу. – Молодой господин раскрыл газету, закрывая лицо.

Матушка постояла секунду-другую, а потом всхлипнула и вышла прочь. Ох, до чего же она раздражала Тюльпинса! Как что, сразу в слезы. И как не вытекла только вся за эти годы!

В газетах не писали ничего нового. Город растет, процветает, Завод работает, дает топливо. Все идеально. И никаких, абсолютно никаких новостей из других городов! Тюльпинс яростно скомкал газету и кинул ее на пол. Ничего, новая служка все приберет. Парень даже не мог запомнить имен слуг, так часто они менялись. Но разве виноват он, что те плохо работают? А матушка всегда слушала только его советы, его и ничьи больше. И потому она казалась ужасно скучной. Тюльпинсу даже порой хотелось, чтобы в один прекрасный день явилась к нему госпожа сказочной красоты и небывалого ума и сказала: «Прости, сыночек, оставила тебя с этой глупой старухой. А теперь нам пора в путь, подальше от треклятого Сорок Восьмого».

Тюльпинс не любил родной город. Ему хотелось иногда оказаться далеко-далеко. Там, где светит настоящее теплое солнце, ласковый ветер играет в волосах и непременно есть высокая трава.

Парень опасливо осмотрелся, будто за ним кто-то следил, а потом зашторил окно и уселся на кровать, закрыв глаза. Покатые плечи его медленно опустились, голова склонилась набок.

Парень любил иногда делать это. Он не знал, как это происходило и что это значило, но порой ему удавалось выйти за пределы комнаты, ее не покидая. Он чувствовал солнечный жар на коже, вдыхал аромат скошенной травы, слушал гудение насекомых. И это казалось таким близким и реальным, что Тюльпинс боялся открыть глаза. Словно мог он очнуться не в своей спальне, а там, где ему по-настоящему хотелось быть.

Но наваждение отступало, и Тюльпинс вновь чувствовал приторный запах топлива, сочащийся сквозь щели оконной рамы, слышал грохот трамваев и звон тарелок на кухне. И тогда он надевал идеально выглаженный костюм, спускался вниз и весь день слонялся по дому. Он прикрикивал на слуг, отмахивался от матери, переставлял книги с одной полки на другую или просиживал часы за новым роялем. Занятия за роялем, впрочем, он не так ценил, как все остальное. Ибо толстые пальцы его не были так проворны, как он того желал. А Тюльпинс любил, чтобы все получалось сразу и непременно хорошо.

Но в этот раз не выходило даже с этим. Парень злился, комкал край простыни, сжимал пальцы в кулак, но кряхтящие и клацающие звуки не давали ему отвлечься: матушка вновь и вновь тренировала совершенно безумные пассажи, которые ни ей, ни старому клавесину были не по силам. Тогда Тюльпинс выскочил на лестничную площадку и закричал во весь голос:

– Мама! Я вас прошу, разбейте уже свой инструмент!

Парень хлопнул дверью для пущей убедительности и тут же услышал всхлипывания и печальные вздохи. Но после этого в доме сразу стало тихо, и Тюльпинс улыбнулся. Он уселся обратно на кровать и медленно выдохнул. Волосы на его голове зашевелились от теплого ветерка, нос защипало горячее солнце. Вот и что-то легкое опустилось на плечо, судя по всему, небольшая птичка. Тюльпинс слышал, как щелкает ее клюв, ощущал через халат и рубашку пижамы тонкие коготки на лапках.

Молодой господин чувствовал, как растворяется и легчает, как переносится его тело все дальше и дальше. Но тут внизу что-то грохнуло, треснуло. Клавесин протяжно взвыл, и нечто тяжелым мешком повалилось на пол.

Тюльпинс дернулся и открыл глаза. И тут же зажмурился от страха. Прерывистый вдох застрял в его горле. Он принялся лихорадочно водить ладонями вокруг себя, но вместо гладкого шелка простыни он ощущал траву. Упругую, местами колкую, такую настоящую, что молодой господин чуть не взвыл от отчаяния. Нижняя губа его задрожала, к горлу подобрался ком. Ох, неужели случилось то, чего он так боялся? А Самсел говорил ему, что это глупости, что не надо делать того, в чем точно не уверен!

Тюльпинс вновь открыл глаза и вскрикнул. Высокая красная трава никуда не делась, только мелкая рябенькая птичка вспорхнула с его плеча. Парень запустил толстые пальцы в курчавые волосы и с силой потянул. Может быть, боль его образумит? Может, боль вернет все на свои места?

Но мир вокруг, такой ярко-красный и пронзительно-синий, и не думал исчезать. Тюльпинс зажмурился: никогда в Сорок Восьмом не видел он такого яркого солнца, такого безоблачного, звенящего неба. От буйства красок резало глаза, от страха сбивалось дыхание.

Тюльпинс медленно поднялся на ноги, распрямился. Конечно, он слышал о колдовстве, знал, что такие штуки бывают, но никогда не думал, что это может произойти с ним. Кто утащил его из родного города? Кого наказать за столь злую шутку?

А красная трава все шелестела кисточками и оставалась совершенно безучастна к бедам молодого господина. Тюльпинс завертел головой и наконец разглядел две фигуры вдалеке.

– Э-эй! Эй, вы! – позвал парень негромко. Он ведь был не позорным бедняком, чтобы орать во все горло.

Но незнакомцы шли вперед, к покатому холму, что высился вдалеке, и не обращали внимания на крики Тюльпинса. Парень возмущенно надул щеки, готовясь расплакаться. Но не бежать же ему по острой траве босыми ногами за этими людьми? Молодой господин обернулся и невольно сглотнул. Бескрайняя степь простиралась за его спиной, и конца ей не было видно. Размеренный шепот травы, задетой ветром, показался парню зловещим.

Тюльпинс подпрыгнул на месте, неловко вскрикнул, даже похлопал в ладоши. Но путники его не слышали и преспокойно продолжали свой путь. Тогда Тюльпинс побежал. Он не сдерживал слез досады, не молчал, когда колючки впивались в его нежные ступни.

Незнакомцы, заслышав повизгивания и стоны, остановились. Когда они обернулись, парень повалился на траву, тяжело дыша и прижимая руку к правому боку. Он уже и не помнил, когда бегал последний раз. Бегал ли он вообще хоть раз в своей жизни? Господам бегать не положено, господам положено вальяжно шествовать, и к этому его приучали с раннего детства.

– Эй, парень, ты в порядке? – Над Тюльпинсом нависло темное лицо, заслоняя собой солнце. Косматая борода едва не коснулась лба молодого господина, и он брезгливо взвизгнул.

– Не прикасайтесь ко мне, грязные мерзавцы!

Тюльпинс сел и быстро оправил халат. Ступни его нещадно саднило, он взмок так, что стал сам себе противен.

– Э, парень. – Крепкая рука сжала покатое плечо. – Ты в словах поосторожнее был бы, а?

Парень с рыжеватой щетиной на щеках разгневанно сверкнул глазами и поправил широкополую соломенную шляпу.

– Ну, Кай, отойди. Видишь, не про наше число люди нас посетили. – Бородатый старик подмигнул парню в шляпе, и они отошли от Тюльпинса.

Молодой господин поднялся на ноги, порывистыми движениями разгладил складки халата и надменно сказал:

– Так, вы… Не знаю, как вас там, и знать, собственно говоря, не хочу, отвезите меня сейчас же в город Сорок Восемь.

– В Сорок Восьмой, говоришь? – Старик усмехнулся, а парень в шляпе хмыкнул. – Слышь, Кай, ему надо в Сорок Восьмой.

– Слышу, папа. Только вот пешего ходу до него сколько?.. Месяца два, не меньше, как думаешь?

– Так, хватит меня разыгрывать! – Тюльпинс гневно потряс руками. – Я требую ответа! Где я и когда меня отвезут в город Сорок Восемь?!

– Да ты не трясись так, Красавица. – Парень в шляпе больше не улыбался. Лицо его стало строгим и опасным. – И не ори на нас, понял? Я бы тебе уже давно врезал, да вот еще не решил, девка ты или мужик. А девок я не бью. – Парень навис над Тюльпинсом. – Правило такое.

– К-как вы смеете! – взвизгнул молодой господин и застыл, чувствуя, как тело его дрожит. То ли от негодования, то ли все-таки от страха.

– Ну, сынок, будет, будет. – Старик обошел вокруг Тюльпинса, придирчиво его осматривая. – Так откуда ты взялся, говоришь? Камежа я не вижу. Значит, сам ты здесь?

– Я вообще-то… – хотел вновь закричать молодой господин, но взгляд парня мгновенно охладил его пыл. – Я из города, – тихо сказал он. – Я не знаю, как это вышло. Вы… – Тюльпинс сделал паузу, перебарывая себя. – Вы… Кх-м-кхм. Вы мне поможете?

Кровь залила щеки молодого господина, он тяжело задышал. Еще никогда не приходилось ему просить помощи, еще никогда не бывал он в столь позорном положении.

– Нет тут рядом Сорок Восьмого! Уж не от Верхних ли ты взялся, а?! – воскликнул парень и сдвинул шляпу на затылок. Его зеленые глаза хищно впились в полное лицо господина.

Старик схватил Тюльпинса за шиворот рубахи и притянул к себе.

– Рассказывай. Говори все, что знаешь. Иначе сынок мой тебя покалечит, понял?

Тюльпинс обмяк от страха, из глаз его брызнули слезы. Старик сделал шаг назад, и к молодому господину подошел его сын. Он хотел замахнуться, но только поморщился и воскликнул:

– Ой, аж противно! Не могу! – Парень толкнул молодого господина в грудь, и тот повалился обратно в траву. – Подотри сопли, Красавица!

– Кай, отойдем? – Старик поманил сына в сторону и задумчиво почесал затылок.

– Стойте, – простонал Тюльпинс, теряя самообладание. – Только не бросайте меня здесь… одного.

Старик что-то долго шептал сыну, почесывая спутавшуюся бороду и всматриваясь в небо. Тюльпинс обернулся, и мурашки побежали по его спине. На безоблачное небо наползала тяжелая туча, пыльное облако поднялось над степью.

– Ладно, парень. Не помирать же тебе здесь. – Старик подобрал с земли клюку и вставил ее в примитивный замок, спрятанный под небольшой кочкой.

Тюльпинс ошалело глядел на молнии, промелькнувшие в тучах, и не заметил, как откинулся деревянный люк, покрытый травой. Никогда прежде он не видел грозы: дождь, под который ему случалось попадать в Сорок Восьмом, обычно походил на мелкие капельки тумана: морось да и только, даже толком не промокнешь.

Ветер свистел совсем близко, а в воздухе повис запах металла. Тюльпинс прижал руки к груди и зажмурился изо всех сил, но парень в шляпе потряс его за плечо, приводя в чувство, и громко крикнул:

– Эй, Красавица! Прыгай!

Молодой господин завертел головой, не понимая, что следует сделать, но старик толкнул его в спину и прыгнул следом. Последним в убежище забрался парень и закрыл за собой люк.

Внутри оказалось темно и сыро, сладковато-приторный запах гнили заползал в ноздри, заставляя путников брезгливо морщиться. Но вот над их головами что-то заскрипело, застонало, с ненадежного люка посыпались комья земли.

Тюльпинс, дрожа и тихо всхлипывая, вжался в холодную стену. Он кутался в длинный халат, испачканный теперь грязью, боязливо трогал израненные ступни и проклинал всех на свете. Кто посмел заманить его сюда? Что за глупая деревенщина позволяет себе толкать его так грубо и так жестоко? Тюльпинс лелеял в голове план отмщения. Ему бы только добраться до города, только бы рассказать обо всем матушке…

– Парень, ты из города, говоришь? – Старик присел рядом с Тюльпом.

– Да! Сколько вам твержу!

– И то верно, Кай. Не врет он нам. Точно знаю. Деревенские так не рядятся. – Старик ощупал грубыми руками через халат дряблое плечо Тюльпинса и презрительно хмыкнул.

Молодой господин оскорбленно засопел и отвернулся.

– Да не сердись ты на меня, парень. За правду не сердятся, понял? Скоро в деревню приедет Камеж-путник. Он все Хранительство объездил. Вот он-то тебя до города, может, и довезет. Только двилингов запросит столько, сколько даже ты не весишь.

Тюльпинс расслабленно фыркнул. Если дело касается денег, то это уже решенное дело.

– Ну и сколько он обычно берет? У моей матери двилингов столько, что любой ваш путник продастся ей с потрохами.

– Так-то оно, может, и так. Да вот только Камеж-путник берет вперед. Ну, утихло наверху. Идем к нам в деревню, а там порешим.

– Ты только будь уверен, Красавица, что и еду, и ночлег тебе за просто так никто не даст.

– Но у моей матери…

– Далеко твоя мать, увалень. Полезай наверх да не спорь. Подсади его, Кай! Мы тут помрем, пока он карабкаться будет! А ты, парень, пойми, что теперь один ты, сам по себе, понимаешь? Сам свою еду отрабатывать и будешь.

Воздух снаружи оказался очень теплым, солнце теперь палило сильнее прежнего. Тюльпинс с трудом выбрался и уставился на небо, прищурив глаза и сморщив нос. Если бы происходящее с ним не было столь оскорбительным, он, наверное, был бы даже счастлив. Небо, словно море мелких васильков, куполом высилось над ним, восхищало его своим величием.

Это безбрежное небо и сочную траву молодой господин однажды увидел на одном рисунке. Матушка тогда страшно разгневалась, кричала так, что пришлось объясняться с соседями. Никогда прежде и никогда после этого Тюльпинс не видел матушку такой разгоряченной. Когда она выбежала из библиотеки, мальчик остался в полутьме один. Но в его сознании прочно отпечаталась картинка с синим небом, желтым солнцем и красной травой. Он впитал ее в себя и никогда больше о ней не забывал.

– Эй, парень, идем. Путь неблизкий. – Старик тряхнул косматой головой и протянул Тюльпинсу руку, помогая перебраться через кочки. Тот с благодарностью схватил ее и тут же изумленно ойкнул. Ладонь старика была бугристой, шероховатой. Таких ладоней никогда не бывает у благородных господ.

– Ну, Красавица, шевелись, – прикрикнул Кай. – Что, мозолей никогда не видал?

Тюльпинс обиженно поморщился. Ну не видал. И что с того? И слово-то какое дурацкое. «Мо-золи».

– Н-да, бед мы с тобой не оберемся, – задумчиво сказал старик и двинулся вперед.

Молодой господин шел чуть позади, постоянно отставая от деревенщины. Полы халата то и дело цеплялись за высокую траву, а колючки безжалостно впивались в кожу стоп. Когда путники подошли к основанию холма, молодой господин ужасно вспотел. Волосы его прилипли ко лбу, а пижама – к рыхлому телу. Тюльпинс схватился за бок, мучительно пытаясь отдышаться.

– Эй, Красавица! – Парень, видимо, сжалившись, вернулся к Тюльпинсу и протянул руку. – Давай знакомиться. Кай.

– Тюльпинс. – Молодой господин вложил потную ладошку в крепкую ладонь парня.

Тот улыбнулся краем тонкого рта, но больше ничего не сказал.

– А я Сатран, – не оборачиваясь, кинул старик. – Сейчас четыре холма пройдем да будем у нашей деревни. Ты поднажми, нельзя нам останавливаться. Скоро стемнеет, а нам еще скотину загонять.

– Погоди немного, отец, Красавице помочь надо. На холме камни грубые встречаются, не дойдет он.

Кай бесцеремонно стащил с плеч Тюльпинса халат, выудил из высокого кожаного сапога короткий ножичек и поддел им горловину. Молодой господин не успел и вскрикнуть, а Кай уже разорвал халат надвое и самодовольно улыбнулся.

– Ну, садись, Красавица. Будем тебя лечить.

Кай быстро обмотал половинами халата ноги молодого господина и закрепил все двумя атласными завязками. Тюльпинс встал, сделал два робких шага и улыбнулся.

– Спасибо, Кай, – с искренней благодарностью сказал он. Кажется, это был первый раз, когда Тюльпинс кого-то благодарил.

– Ну, ну! Хватит соплей, идем, идем! – прикрикнул старик и ткнул клюкой в горизонт. – Видишь, Кай?! Небо темнеет!

Кай подхватил Тюльпинса под руку, и они побрели вперед. Точнее, вверх. Хоть и покатым казался холм, и кустов на нем встречалось предостаточно, только перехватывай одну ветку за другой, Тюльпинс все равно шел очень медленно. Его грузное тело изнывало от усталости, и тогда он решил отвлечься разговором:

– Кай, а что это была за буря?

– Бать говорит, что это они от Верхних идут. То ли злятся они, что Хранитель наш сбежал, то ли еще чего… – Парень проницательно взглянул на незваного гостя из-под густых бровей. – Ты ж городской, вроде умный, да? Знаешь же, что сбежал Хранитель?

– Да, что-то такое слышал. – Тюльпинс нахмурился, пытаясь припомнить разговоры его матери с ее подругой – госпожой Полуночью.

– Мы все думаем, чего Верхние тогда на нас злятся. Его б нашли, на него б и злились. – Кай сунул в рот черную ягоду с куста. Она брызнула синим соком на его светлую рубашку. – На, держи. Это замалюха, от нее пить меньше хочется. И идти легче сразу. Ну, чего кривишься-то, ешь!

– Эм, нет, спасибо. – Тюльпинс недоверчиво покосился на почерневшие от грязи руки, протягивающие пыльную ягоду. – Так, стало быть, грозы эти опасны?

– Ну, попасть в нее каждый боится. – Кай съел еще одну ягоду и размазал синий сок по подбородку тыльной стороной ладони. – Бать говорит, что эти бури за несколько минут все Хранительство облетают. На каждый город накидываются, на каждую деревеньку, чтоб никто Хранителя прятать не удумал…

– Странно, ни разу такого у нас в городе не видел. – Тюльпинс поджал губы. – А это точно, Кай?

– Да, вот Камеж-путник про это говорил, а он все знает. И убежища он по всему Хранительству сделал да карты нарисовал. Как приезжает, всегда продает такие.

– Кай, а что-нибудь изменилось в вашей деревне после того, как Хранитель пропал? Наш город, к примеру, процветает… Я даже удивился. Выходит, что Хранитель ни на что толком и не влиял.

– Ты что, Красавица, вообще умом тронулся?

Тюльпинс остановился и уперся ладонями в колени, пытаясь отдышаться. В горле его так нещадно драло от жажды, что он даже не нашелся что ответить деревенщине. Молодой господин покосился на черную ягоду, заманчиво колышущуюся на веточке, которую он сам же и побеспокоил. Но тут же отвернулся и брезгливо сморщил нос. Еще не хватало ему свалиться с несварением.

– Эй, я вас долго буду ждать? – крикнул недовольно старик с вершины холма.

Тюльпинс отер со лба пот и двинулся вперед.

– Ты что ж говоришь, не поменялось у вас ничего? – возобновил разговор Кай. – Да по всему Хранительству страх что творится. Так Камеж-путник говорит. Да и у нас урожай хужеет. Траву там внизу видишь, да? А на ее месте не трава должна быть, а рыжка. Из корней рыжки мы кашу варим, из вершков веревки плетем, одежду делаем. А только, что ни посеем, все трава эта поганая вырастает. Нам и жрать так скоро нечего будет, Красавица. А еще за травой этой, вишь? Вон там, ага, куда ты смотришь. Там полоса черная вроде медленно растет, так за ней мертвая земля. Что ни пойдет туда, что ни полетит – все дохнет. Мы с отцом пчел ходили искать, да только улетели они туда… Эх, такой рой был, а! А ты говоришь, не изменилось ничего. Так-то вот…

Тюльпинс недоверчиво посмотрел на парня, а потом вниз, на траву. Мягкая, красная, чем она может быть плоха?

– А трава эта, – словно прочитав мысли Тюльпинса, ответил Кай, – чернеет, как только сорвешь ее. Чернеет, а через час вся рассыпается и исчезает, понял ты? Она есть, пока в земле сидит. А чуть сорвешь, и не будет ее. И меда с нее теперь меньше и меньше. Коль совсем его не станет, худо нам будет, Красавица, ой худо…

Когда путники поднимались на третий холм, Тюльпинс сунул в рот целую горсть ягод и с превеликим удовольствием проглотил чуть кисловатый сок. Идти и на самом деле стало легче. То ли оттого, что ягоды притупили жажду, то ли оттого, что конец пути был близок.

Деревенька, расположившаяся под четвертым холмом, оказалась узкой, но длинной: тянулась вдоль небольшой извилистой реки, через которую перекидывались прочные, крепко сколоченные из крупных бревен мостики. А сразу за рекой начинался лес – такой большой, такой разный, что у Тюльпинса перехватило дыхание. Он видел прежде деревья, но только в оранжерее госпожи Полуночи. Разноцветные, пахучие, они росли там для того, чтобы радовать человека. А от лесных деревьев сразу веяло стойкостью и характером. Словно говорили они: нам до вас нет никакого дела, поколения ваши сменятся, а мы будем расти как росли.

– Ну, чего стоишь, парень, спускайся, спускайся! – взмахнул руками старик. – Некогда нам с тобой нянькаться!

– Чего, больше ваш город? – Кай похлопал Тюльпинса по спине, и тот встрепенулся.

– Больше, конечно, больше, – задумчиво ответил молодой господин, рассматривая маленькие деревянные домишки, спускаясь с холма. – Но здесь… Здесь прекрасно.

Глава вторая,

в которой Тюльпинс знакомится со Старейшиной

– Э, нет, парень, ты не расслабляйся! – прикрикнул Сатран, отирая загорелые руки мокрым полотенцем.

Тюльпинс, из последних сил добравшийся до грубо сколоченной лавки, поднял голову и недовольно покосился на старика.

– Да-да, не смотри так. Сперва к Старейшине пойдем, а уж потом валяться будешь. Если он разрешит.

– А он что, может еще и не разрешить? – простонал молодой господин, даже не пытаясь пошевелить налитыми чугунной тяжестью конечностями. – Это не может подождать до завтра? Пока я высплюсь, приму ванну, в конце концов. Ну и после того как поем, конечно. Я порядком проголодался.

– Ага, как же. – Старик подошел к резному окошку и отодвинул темную занавесь. – Солнце уже садится. Сейчас Кай прибежит, да пойдешь…

Тюльпинс кивнул и лег обратно. Он закрыл глаза и все еще продолжал видеть перед собой красную степь под лучами яркого солнца. Молодой господин поерзал на твердой лавке, вдохнул аромат сухих трав, свежего молока, собственного пота и внезапно застыл, боясь шевельнуться. Впервые ему не хотелось уходить, не хотелось переноситься куда-то. Потому что это «куда-то» уже было здесь.

– Эй, Сатран, – тихо позвал он, – а у вас есть бумага? И может быть, краски? Хочу нарисовать это место. Чтобы не забыть.

– Вон оно как. – Голос старика потеплел. – Понравилось, значит?

Тюльпинс кивнул, надеясь, что Сатран его поймет.

– У нас Старейшина только рисует. Угольками своими елозит…

– Угольками?.. – Тюльпинс по-настоящему огорчился. Как передать цвета угольками?

– Все, вставай, парень. Вон Кай бежит.

Тюльпинс поднялся с большим трудом: вдобавок ко всему у него закружилась голова. А живот так сводило спазмами, что парень чуть не взвыл.

– Нельзя вот так сразу! – плаксиво сказал молодой господин. – Я голоден. И мне просто необходима приличная одежда! Велите мне предстать перед Старейшиной в пижаме и с обрывками халата на ногах? Серьезно?!

Но в небольшую комнату вбежал запыхавшийся Кай и велел поторапливаться. Тюльпинс нехотя вышел из домика, со страдальческим видом ощупал обгоревший на солнце нос и двинулся вслед за Каем. Мимо тихой речки, мимо застывших, словно пустых домов.

На крепком мостике Тюльпинс остановился, восхищенно глядя на рваные облака. Их брюха окрасило в розовый закатное солнце, а горячий ветер, то и дело пробегавший рябью по реке, гнал их все дальше к лесу, призывая уступить место звездам.

– Эй, Красавица! Ты чего рот раскрыл, а?! Торопиться надо! – Кай хлопнул Тюльпинса по плечу и встал рядом. Парень сорвал с головы шляпу и с наслаждением вдохнул чуть сладковатый влажный воздух. – Здорово, да? – кивнул он куда-то в сторону подбородком.

– Да, – согласился Тюльпинс, мигом его поняв. – Такое небо высокое… А в моем городе, кажется, руку поднимешь, а там уже все… предел… – Молодой господин нахмурился, подумав, что слишком разоткровенничался с деревенщиной, и, не говоря больше ни слова, зашагал в сторону леса.

Тюльпинс устал до невозможности и решил больше не предаваться постыдным эмоциям, но все же вновь застыл, восхищенно глядя на высокие сосны. В их окружении он впервые почувствовал себя мелким и незначимым. Но длилось это не дольше минуты: Тюльпинс тут же подумал, что это обычные деревья, пережитки прошлого. А он, между прочим, достопочтенный господин из процветающего современного города. Вспомнив о своем положении и о еще более высоком положении матушки, парень приосанился и поправил курчавые волосы. Все же перед Старейшиной чужого поселения необходимо предстать в хорошем свете. А если уж на тебе измазанная пижама да разорванный халат, тут уж стоит непременно постараться.

Домик Старейшины оказался таким же, как и все дома в деревне, – из крупных бревен да неотесанных досок. Только вот по размеру он был меньше остальных чуть ли не втрое. Перед невысоким крыльцом поскрипывала высокая клетка, где резвились длиннотелые мохнатые зверьки. Почувствовав скверный запах, Тюльпинс брезгливо повел носом: если уж даже Старейшина живет в таком домишке да так следит за своими животными, что и говорить о благосостоянии всей деревни?

Кай шепнул: «Иди» – и почтительно попятился обратно к мосту, неотрывно глядя на маленькое окошко.

Тюльпинс озадаченно пожал плечами, поднялся по ступенькам и тихонько постучал в дверь. Отворять ему не спешили, и молодой господин поморщился от неотвязного чувства, что за ним наблюдают. Уж не из темного окошка ли? Кай туда глупо пялился, вот и занавеска колыхнулась. Тюльпинс прочистил горло, давая понять, что ожидание затянулось.

Но и это не помогло: домик оставался тихим и безжизненным. Парень обернулся к реке, пытаясь рассмотреть в сгущающихся сумерках дом Кая и Сатрана. Не время ли вернуться?

Когда на небе зажглась первая тусклая звездочка, а сотни комаров собрались знатно попировать Тюльпинсом, он занервничал. Не намереваясь ждать больше ни минуты, он с силой ударил в дверь и громко крикнул:

– Эй! Есть кто?! Старейшина или как вас там?!

Дверь тихонько отворилась, и на крыльцо вышел тщедушный мальчишка лет десяти на вид. Он недовольно уставился бледными, как дождевая водица, глазами на незнакомца и резкими движениями одернул светлую рубашку.

– Фонарь возьму только, и пойдем. Двери мне не ломай, тот еще силач нашелся.

Тюльпинс, оторопев, кивнул.

Мальчик устало провел ладошками по впалым щекам, глядя на беснующихся зверьков в клетке, и тихо пожаловался:

– Сладу с ними нет. Осень чуют, любимое время года. Ну да ладно. Ты высокий, сними с крючка фонарь. Да, вот этот.

Тюльпинс послушно передал мальчику простенький фонарик из деревяшек и закопченных стеклышек. Тот достал из широкого кармана рубахи два камешка и чиркнул ими друг об друга. Молодой господин испуганно дернулся, когда сноп искр чуть не угодил ему в лицо. Мальчишка поднял колкие глаза и раздраженно спросил:

– А лучину кто подставлять будет? Я?

– Ч-что?

– А говорят, что в деревнях простофили живут, – забормотал мальчишка под нос, спускаясь со ступенек. Он подобрал тонкую щепку с земли, легко поджег ее новым снопом искорок от камешков и наконец сунул ее в фонарь.

Когда масло разгорелось, мальчишка двинулся вглубь леса, подальше от деревни. Сухие ветви захрустели под его босыми ногами, ковер из порыжевшей хвои мягко зашуршал.

– Эй! – Тюльпинс побежал за мальчишкой, когда тот уже почти скрылся из виду. – Ты поведешь меня к Старейшине?

Мальчик остановился, подняв фонарь до уровня лица, видимо, чтобы лучше было видно его возмущение.

– Да что ты смотришь на меня так?! – Тюльпинсу стало не по себе: от льдистого взгляда по спине то и дело пробегали мурашки. – Где Старейшина?

Мальчик нахмурил бесцветные брови и церемонно поклонился.

– Булутур. Старейшина, – коротко представился он.

Тюльпинс подпрыгнул на месте от возмущения. Он гневно вскинул кулаки и закричал:

– Прекрати глумиться, мальчик! Мне нужно увидеть вашего Старейшину, чтобы мне дали кров! Чтобы меня накормили, в конце концов! Я очень устал и не потерплю твоих шуточек!

– Думаешь, я шучу?

Молодой господин хотел вновь ответить что-то едкое, но замер, открыв рот. Холодные глаза смотрели устало и спокойно. Такие глаза бывают только у глубоких стариков, не у детей. Не шальные искорки юной веселости играли в них, а горел свет самой мудрости и величественной зрелости.

– Но… но если ты – Старейшина… – Тюльпинс сглотнул. – Почему ты тогда не пригласил меня в дом?

– Там слишком тесно, тебе бы не понравилось. – Мальчик зашагал дальше. – К тому же было слишком рано.

– Но ты велел Каю привести меня как можно скорее!

– Верно. Чтобы ты не мешался у них под ногами. Им от таких капризных гостей тоже отдых нужен.

Мальчик замолчал, и Тюльпинс не стал больше ничего спрашивать. Он пробирался сквозь заросли по узкой тропинке за невесомой, почти призрачной фигуркой и пытался уверить себя в том, что еще не выжил из ума.

Наконец они выбрались из густой чащи на маленькую полянку. Мальчишка остановился и погасил фонарь. Только белую рубашонку было видно в кромешной тьме да черные росчерки тонких ветвей, нависших над головами.

Старейшина улегся на землю и приказал Тюльпинсу:

– Ложись.

Парень, не помня себя от усталости, с удовольствием лег рядом с мальчишкой и прикрыл тяжелеющие веки. Сознание его тут же ухнуло в вязкую бездну сна, но легкое прикосновение Старейшины и его тихий голос уже призывали проснуться.

– Привык к темноте? Теперь уж можно. Смотри.

Тюльпинс с трудом открыл глаза, силясь не уснуть, и ахнул от удивления. Блестками, брошенными на иссиня-черное покрывало, мерцали над ним звезды. Они складывались в причудливые фигуры, плыли в немыслимую даль встревоженной рекой, манили и устрашали безызвестностью. Никогда прежде Тюльпинс не видел столь потрясающего зрелища: на небе Сорок Восьмого изредка вспыхивала одна жалкая звездочка, но и ту быстро заслоняли облака.

– Не дышишь? – спросил мальчишка одобрительно. – Хорошо. Значит, еще не все потеряно. Тот, кого чаруют звезды, не может быть слеп душой.

– Ты меня сюда для проверки тащил? – Тюльпинс усмехнулся, устраиваясь удобнее.

– Да. И если вдруг ты пришел сюда с недобрыми мыслями, то без меня не сможешь выбраться. Так и останешься в лесу, пока дикие звери не спасут тебя от жажды и голода.

Тюльпинс сглотнул, взволнованно проведя ладонью по шее. Сонливость мигом улетучилась.

– Я вообще не намеревался сюда приходить, – поспешил объяснить он, ловко прихлопывая комара на щеке. – Все вышло случайно. И… мне нужна помощь.

Старейшина и не думал задавать вопросов, а потому Тюльпинсу пришлось продолжить:

– Я просто закрыл глаза, находясь в своей спальне. А открыл их уже посреди степи с красной травой.

Мальчишка сел, поджав колени к подбородку и обвив их тонкими руками. Теперь, когда глаза Тюльпинса привыкли ко тьме, он без труда заметил, что Старейшина дрожит.

– Тебе холодно?

– Нет, – отрезал мальчик. – И называй меня Булутур. Ты знаешь, откуда ты?

– Что?

– Лейним? Да, кажется, Лейним. – Мальчишка с жадностью всматривался в лицо молодого господина, но тот продолжал лишь недоуменно хмуриться. – Идет. Значит, ты ничего не знаешь. Тогда расскажи, почему именно это место? Разве ты уже бывал здесь?

Тюльпинс дернулся, отгоняя скачущее насекомое от лица.

– Нет. Но видел его на рисунке… У нас в городе такие яркие цвета можно встретить только в чьих-то одеждах. Ну или в садиках, если уж на то пошло. А на том рисунке не было солнца, но от него исходил жар, понимаешь? Словно вся картина – само лето. А в Сорок Восьмом всегда очень прохладное лето…

– Сорок Восьмой? – Булутур вскинул голову. – Ты из Сорок Восьмого?

Тюльпинс поерзал на месте. И что Старейшине не понравилось в названии города?

– Да, из Сорок Восьмого, – с вызовом ответил молодой господин. – А что?

Мальчишка уткнулся носом в колени и замер. Тюльпинс тоже сел, беспричинная тревога поднялась в его груди, он взволнованно сглотнул, чувствуя, что сейчас узнает что-то важное. Что-то способное изменить его жизнь навсегда.

– Тьяльде. На своей родине я звался тьяльде, но Верхние зовут меня Мастером над старостью. Колдуны из этого Хранительства, по-местному – таусы, Мастера над иллюзиями. Я не знаю, как бы величали тебя жители Лейнима, но для Верхних ты – Мастер над расстояниями. Ты тоже нездешний.

Луна выплыла к центру неба, и теперь ее света хватало, чтобы видеть, как меняется лицо Булутура. Мальчишка кривовато усмехнулся и провел ладошкой по коротким волосам, видя удивление, отразившееся на лице его гостя.

– Ты не понимаешь, зачем я тебе это сказал? Ты тоже колдун, парень. И тебе давно надо было об этом знать.

Тюльпинс облизал полные губы и запустил руки в волосы. Он, конечно же, не сомневался, что мальчишка в какой-то степени безумен. Нужно было бы расхохотаться или, может быть, накричать на глупого Старейшину за столь нелепые обвинения. Да вот только желание, чтобы все сказанное оказалось правдой, затрепетало в груди жгучим огоньком.

– Ты прямо сейчас можешь вернуться домой. – Булутур потер лоб, словно его мучили головные боли. – Наверное, я даже мог бы кое-чем помочь… Но ты должен сказать мне правду. Он велел тебе найти меня? Он там?

– Он? Кто он?

– Суйли. – Мальчик подался вперед, вновь вглядываясь в лицо Тюльпинса, но тот лишь удивленно вскинул брови: это имя было ему незнакомо. – Хранитель? – дрогнул от волнения голос Булутура. – Он сейчас в твоем городе?

Тюльпинс лишь пожал плечами, невольно отодвигаясь от сумасшедшего мальчишки. Старейшина по-детски звонко расхохотался, запрокинув голову. Отсмеявшись, он отер с глаз слезы и шумно выдохнул.

– Да уж, прости меня. Просто это все так смешно, что не могу подобрать слов… Позволь, я расскажу тебе небольшую историю.

Тюльпинс коротко кивнул, давая понять, что готов слушать. Он сам себе дивился: желудок его был пуст, камни и сухая хвоя впивались в тонкую кожу через пижаму, а он всерьез заинтересовался чудной историей, которую ему должен поведать великовозрастный мальчишка.

– Я попал сюда еще младенцем. В этой глухой деревне мне повезло обзавестись другом – родился он всего на пару лет позже меня. Я был молчаливым, а он болтал без умолку, я был хилым и слабым, а он слыл первым силачом. Но нас сблизило рисование. Я делал угольками наброски, а он заливал их толстым слоем ярких красок. – Булутур уставился на ствол дерева позади Тюльпинса и улыбнулся. – Его картины всегда были средоточием солнца. Словно лучи вместо красок размазывал. – Мальчишка многозначительно посмотрел на молодого господина. – Когда ему не было и пяти, Суйли научился дурачиться со зверюшками… Легко заставлял делать их то, что ему хочется. Нас это забавляло. Но годы шли, он рос, а я набирался опыта. Пока он крепчал, я впитывал знания. И когда ему минул двадцать один год, а мне все еще не было десяти, мой друг начал вытворять разные вещи не только со зверушками, но и с людьми. Он мог заставить любого видеть то, чего нет. Он создавал такие искусные миражи, что вся наша деревня чуть не сошла с ума. Тогда прежний Старейшина изгнал его, велел не возвращаться, пока не научится пользоваться силами. Минуло полвека, и он вернулся. Да только нашел он в своих странствиях еще один дар… – Мальчишка испытующе посмотрел на Тюльпинса, а потом отвел глаза, видимо, решив опустить кое-какие подробности. – Силы его многократно возросли. Он стал Создателем. Мастером над всеми. Он мановением руки мог отнять жизнь, разрушить ее до основания и тут же создать ее из ничего, – распалялся Булутур. – Конечно же, наша деревенька стала мала для Суйли, и он отправился в город Верхних, чтобы стать Хранителем. Пришел год отбора, прежний Хранитель умер, и мой друг занял его место. Он должен был раз в десятилетие в течение ста лет отдавать крупицы своего могущества на благо Хранительства, должен был поддерживать жизнь во всем, что нас с тобой окружает. Так все и было, и Суйли девять раз приходил в город Верхних, чтобы жизнь Хранительства могла продолжаться. Оставался последний раз, десятый…

Мальчик замолчал, видимо, памятуя о недобрых событиях. И тишина продлилась бы долго, ибо мудрые люди могут предаваться воспоминаниям часами. Но тут живот Тюльпинса, устав терпеть лишения, взвыл со страшной силой. Старейшина мотнул головой, отгоняя призраков прошлого, и продолжил:

– Суйли сбежал, его не заботило, что будет дальше. Жизнь по всему Хранительству рушится, а он и носа не показывает, как последний трус.

– Н-но почему он сбежал? – Тюльпинс восхищенно всматривался в бледное личико мальчишки. Прежде только Кайли рассказывала ему такие чудные истории, но все они были лишь сказками, а эта – явью. И оттого мурашки бежали по коже.

– Я не хотел в это верить, но, кажется, он влюбился. Так сильно, как только мог. – Старейшина развел руками, словно эта причина не нуждалась в дальнейших пояснениях. – Хотя что еще могло затмить разум всесильному человеку, живущему вторую сотню лет? Только любовь. Я догадывался, куда он мог сбежать, но все же ничего не сказал…

– Если все рушится… Если все страдает… – Тюльпинс закусил губу. – Почему вы не выдали его Верхним?

Мальчишка вновь уставился на небо, глаза его бесцельно блуждали по всполохам звезд.

– Может, втайне хочу, чтобы все закончилось. – Уголки рта Старейшины тронула легкая улыбка. – Когда живешь больше сотни лет в теле хилого ребенка, конец всего – единственное избавление.

Тюльпинс сглотнул и сдавленно спросил:

– Но почему не изберут нового Хранителя?

– Искра жизни – особый кристалл, способный избрать Хранителя, – просыпается только тогда, когда прежний Хранитель умирает. Как правило, это происходит раз в сто лет. Срок истекает всего через несколько месяцев, но Суйли может прожить и дольше, а Искра без нового Хранителя и вовсе зачахнет. Не знаю, как проживет остальное Хранительство, но от деревеньки нашей к тому времени ничего не останется. Идем. Я напишу ему письмо, пусть узнает, что станет с его домом из-за легкомысленных выходок. – Старейшина презрительно усмехнулся. – Отправишься сегодня же.

Тюльпинс сглотнул, когда холодные глаза коснулись самой его души. Слова Булутура не были просьбой, это был приказ, которого нельзя ослушаться.

– А как я найду его? Я ведь не знаю, кто мог нарисовать эту открытку. Конечно, в нашем городе есть колдуны, но не могу же я подходить к каждому и спрашивать…

– Дарина Кватерляйн. Одно время он увлекся ею, но я думал, что это глупости…

Тюльпинс даже воскликнул от неожиданности. Конечно же, он знал госпожу Кватерляйн и даже какое-то время водил дружбу с ее сыном, Бэрри. Но в их доме жил кое-кто еще. Яркие глаза его всегда страшили Тюльпинса, а голос и манера говорить резко и повелительно вгоняли в ступор. Мистер Дьяре!

– Вижу, ты его знаешь?

– У него лиловые глаза, усы…

– Неважно, как он выглядит, – отрезал Старейшина. – Верхние потому и не могут найти его: он любого может заставить видеть только то, что ему нужно. Дело в другом. Ты должен чувствовать подобных себе. И по лицу вижу, что именно так оно и происходило. Вставай, не будем медлить.

Старейшина поднялся с земли, помог встать на ноги кряхтящему Тюльпинсу: у того ужасно затекло все тело. Булутур быстро отыскал тропинку и поманил парня за собой. Но шел он медленно, с трудом успевая следить за белой рубашонкой, мелькающей между ветвями. Его вело в стороны от тяжелых мыслей, лес кружился вокруг с огромной скоростью. Он входил на поляну молодым господином из Сорок Восьмого, лишь отдаленно ведающим о Хранителе и жизни таинственных Верхних. Но теперь все изменилось: его нарекли колдуном, доверили сделать нечто важное. То, от чего зависят жизни. Осознание этого пугало и пьянило одновременно.

Тюльпинс не запомнил, как он вновь оказался на деревянном крыльце. Он уселся на ступеньки, прижавшись гудящей головой к дверному косяку, и крепко уснул и очнулся, лишь когда маленькая ручка требовательно потрясла его за плечо, а голос велел:

– Бери. И не смей отдавать это никому, кроме него. Обязательно убедись, что рядом никого нет, это очень важно.

Тюльпинс протер глаза: тьма уже заметно поредела, воздух стал влажным и прохладным, скоро рассвет. Парень взял из рук Старейшины сложенный пополам листок из грубой шероховатой бумаги и убрал его за пазуху.

– Ну же! – Мальчик нетерпеливо потряс руками. – Иди!

Словно откликаясь на возглас Старейшины, с ветки вспорхнула крупная птица и, заклекотав, полетела над лесом.

– Я… я н-не знаю как.

Булутур нахмурился и приложил пальцы ко лбу.

– Просто делай то, что делал, – раздраженно сказал он. – Попытайся повторить.

Тюльпинс послушно закрыл глаза, заранее зная, что ничего не выйдет. Он силился перенестись хотя бы мыслями в свою комнату, но та расплывалась перед его глазами акварельными пятнами.

– Не выходит, – буркнул молодой господин.

– Пробуй еще! Давай же, увалень! Неужели ты ни на что не способен!

Тюльпинс закусил губу и вновь зажмурился. Ни-че-го.

– Пробуй еще и еще! От этого так много зависит, понимаешь?! – Старейшина гневно сверкнул глазами.

– Я п-понимаю, что я очень устал. – Тюльпинс поднялся на ноги и пошевелил затекшей шеей. – Я понимаю, что вы оставили гостя без приличной… да что уж там! Без какой-либо еды! А еще без отдыха, да! И знаете, может, вам там хоть сто тысяч лет, но с порядочными людьми обращаться вы так и не научились! Прошу прощения, но я намерен продолжить разговор тогда, когда сам буду к нему расположен.

Тюльпинс кивнул и направился к мосту. Старейшина лишь прорычал что-то невнятное, но останавливать парня не стал.

Оказавшись на другой стороне реки и удостоверившись, что Булутуру его не видно, Тюльпис пнул кочку. А за ней еще и еще одну.

– Как! Это! Возможно! – кричал парень, не собираясь останавливаться. – Что! За! Дурацкое место! Дурацкий сон! Все! Все! Все! Все дурацкое! А виновата во всем матушка и ее дурацкий клавесин! Не грохнул бы он! Ничего! Бы! Не было!

Наконец молодой господин порядком запыхался. Он навалился плечом на стену ближайшего дома, пахнущую терпкой смолой, и в голос разрыдался. До жилища Сатрана оставалось пройти несколько сот шагов, да вот кто его там ждал? Ни свежей постели, ни мягкой подушки…

– Эй, парень, ну хватит канючить! – Голос старика прозвучал как скрип сосновой ветки на ветру. – Пойдем. Поешь да спать ляжешь. Мне вставать уже скоро! Ну, давай!

Тюльпинс быстро вытер засаленным рукавом лицо и медленно побрел за стариком. Он смотрел на свои ноги, обмотанные обрывками халата, и чувствовал, что может уснуть на ходу. Вот сделает шаг, один, другой. А на третий повалится на землю, и никто его не сможет поднять.

– Ну, парень, пришли. Иди, там Кай тебе молока нальет. А я пока скотину открою. Пущай пасется, раз уж я встал.

Тюльпинс молча прошел в комнату и уселся на лавку. Мягкий свет от свечей, стоявших на столе, делал заспанное лицо Кая желтоватым. Парень побрился и теперь выглядел намного моложе. Нос с горбинкой, широкий рот, впалые глубокие глаза – копия отца. Может, так у них заведено из поколения в поколение? Когда приходит время уйти на покой, старший снимает бороду и отдает ее своей копии. И тогда уже младший становится мудрым стариком. Заводит сына, точь-в-точь похожего на себя, да следит, чтобы у него не отросла борода, пока он не наберется опыта и знаний.

Руки Кая, наливающего молоко из большого кувшина, дрожали. Видимо, он тоже не успел вдоволь отдохнуть. И от этой усталости, накатившей на них обоих, Тюльпинс даже почувствовал симпатию к деревенщине. Наверное, здорово было бы иметь рядом с собой такого брата или верного друга. Чтобы делить с ним ужин, усталость, радости и беды. Жаль все-таки, что они с Самселом рассорились.

Кай отошел от стола, и Тюльпинс с отчаянием в голосе просипел:

– Только молоко?

– Ну, перед сном мы пьем только молоко, Красавица, уж не обессудь. – Кай улыбнулся и развел руками.

– Но я голоден. Я целый день не ел…

– Так если сейчас наешься, толку не будет. Нельзя перед сном пузо набивать, вот что я тебе скажу. Спать будешь плохо. А плохо спать будешь – проснешься как побитый. И тогда работа не пойдет. Понимаешь? – Кай всматривался в лицо Тюльпинса исподлобья, пытаясь понять, слушает ли он его. – А если работать будешь плохо, так и помереть от голода недолго. Так-то вот. Еще пару часов до солнца есть. Давай пей, да поспим еще.

– Но у меня сил не будет даже дойти до кровати! – Молодой господин не смог сдержать стона.

– До какой кровати, Красавица? Ты уже тут. – Кай похлопал ладонью скамью. – Иль ты думаешь, гости у нас часто захаживают? Для чужих кроватей не держим, так-то. Давай, Красавица. Допивай молоко да ложись. Мы с отцом вставать с зарей будем, последняя рыба в этом году, упускать нельзя.

Тюльпинс обреченно кивнул, поставил опустошенную за мгновение кружку на стол и лег на лавку. «Ох и намучаюсь же я, прежде чем засну!» – была последняя мысль молодого господина за секунду до того, как он крепко уснул.

Глава третья,

в которой Тюльпинс впервые отправляется на рыбалку

Тюльпинс проснулся, когда свет, падающий на его лицо, сменился тенью. Тяжелые капли дождя ударили по толстому мутному стеклу, сквозняк смахнул волосы со лба парня. Он с трудом открыл глаза и долго-долго смотрел на бревенчатый потолок и свисающие с него засушенные травы. Тюльпинс вновь погрузился в тяжелую дрему, пытаясь понять, с чем может быть связан причудливый сон.

– Эй, Красавица! Вставай! – Веселый голос Кая донесся откуда-то издалека.

Молодой господин с трудом открыл глаза, отер слюну со щеки и сел, превозмогая слабость в теле. За окном почему-то слышался громкий женский смех и нечто, похожее на вой оркестрового рожка. Кажется, матушка говорила, что это называлось мычанием. Возмутительнее этого сложно было что-то придумать. Нельзя приличному человеку вдоволь отоспаться. А это что? Тонко, громко, прерывисто. Прежде Тюльпинс слышал такие звуки в оранжерее госпожи Полуночи. Неужели эти звуки издают птицы?

– Красавица, я уж думал, ты помер, честное слово! – Парень в два шага пересек комнатку и остановился у таза с водой. – Обед уже, а ты все дрыхнешь!

Ледяные капли посыпались на лицо Тюльпинса, и он, ругнувшись, подскочил с лавки.

– Так полжизни проспать можно! – прикрикнул Кай, отирая раскрасневшееся лицо полотенцем. – Я чего-то позабыл, как тебя зовут-то? Помню, что по-детски как-то или по-девчачьи…

Тюльпинс зажмурился. Досчитал до десяти. Когда он открыл глаза, деревенский парнишка все еще стоял перед ним.

– То есть… То есть мне не приснилось, да? – охрипшим со сна голосом спросил молодой господин. – И ты есть, и отец твой. А еще был странный мальчик… Он мне говорил такие глупости… О Хранителе, о том, что я…

Тюльпинс подскочил на ноги, не обращая внимания на острую боль в мышцах.

– Я могу перемещаться! – радостно завопил он. – Это глупо, это глупо, но почему бы и не?.. Я ведь теперь отдохнул, может, и получится, ты согласен?! До свидания! Я был рад встрече, но мне пора. Правда пора!

Тюльпинс вновь закрыл глаза и представил свою комнату: пышную кровать с множеством подушечек, картины в золоченых рамах, тяжелое зеркало, запах топлива, сквозящий от окна… Все так привычно, так знакомо… Его должно тянуть туда. Он там вырос, провел столько дней. Там сосредоточена вся его жизнь. Но почему же в груди не проснулся привычный трепет, почему тело его не полегчало? Тюльпинс сник, осознавая, что, кажется, не хочет возвращаться.

– Ну и что ж ты губу выпятил, Красавица? Никак реветь опять удумал? – Деревенщина подошел ближе, обеспокоенно всматриваясь в лицо городского гостя.

– Меня зовут Тюльпинс, – шепнул молодой господин и открыл глаза. – Ничего не выходит…

– Ну а раз не выходит, – Кай похлопал молодого господина широкой рукой по плечу, – то пора делами заниматься. Мы уж с рассвета на ногах, а ты весь день почти продрых. Но на сегодня с делами уж все, а тебя Старейшина ждет.

– Мы можем хотя бы поесть? Пожалуйста, – чувствуя дрожь в теле, взмолился Тюльпинс. – И у меня есть еще одна весьма деликатная просьба… – Лицо парня покрылось красными пятнами, он забормотал, пытаясь подобрать нужные слова. – Так… так совершенно невозможно. Мне необходимо освежиться, понимаешь? И надеть чистую одежду.

– Да, потом от тебя неслабо несет, Красавица! – расхохотался Кай. – Сейчас найду тебе штаны да рубашку какую-нибудь. И с ногами твоими придумать что-нибудь надо, да. А ты пока пойди на улицу облегчись, ну или освежись, как хочешь. А купаемся в реке всегда, завтра уж со мной пойдешь.

Тюльпинс не стал долго разбираться со своими чувствами и выбежал на улицу. Для него ново было, что физические потребности, оказывается, могут заполонять все мысли, овладевать телом. Это ведь низко. Одичал, как последний бедняк.

Молодой господин справил нужду прямо за домом, опасливо глядя по сторонам. Ничего постыднее он в жизни не делал. И когда за его спиной раздался визгливый хохот, Тюльпинс едва не потерял сознание. Покраснев сильнее местной травы, он обернулся. Две девчушки, примерно его одногодки, прыснули и, натянув на лица яркие узорчатые платки, кинулись бежать. Тюльпинс, непременно желая объясниться, а может быть, и наказать нахалок, кинулся за ними. Устал он, конечно же, очень скоро, но его обидчицы убежали недалеко: они спрятались за сараем, от которого несло чем-то протухшим и кислым.

– Эй! Эй, мерзавки! – упершись ладонями в колени, закричал Тюльпинс, но девочки на него гневно зашипели. Они с явным испугом всматривались в проезжающую мимо телегу, запряженную настоящей лошадью. На телеге громоздились странные ящички, от которых доносился низкий гул.

Тюльпинс подошел ближе и на всякий случай тоже зашел за угол сарая: ему и оттуда было замечательно видно извилистую дорогу. Телега остановилась: ею правил пожилой мужчина, одетый весьма прилично для этих мест. Из-за ящичков на землю спрыгнула тонкая девчушка в пестром платье.

– Ниса, – зачем-то пояснили деревенские хохотушки.

Мужчина открыл рот, видимо, собираясь дать лошади команду следовать дальше, но девчушка подошла к нему и что-то тихо сказала. Мужчина решительно откинул кнут и спешился, нависая над своей спутницей. Она сжалась, покорно опустив голову, но вновь произнесла несколько коротких слов. «Служка», – мигом догадался Тюльпинс. Он-то на своем веку перевидал этих согбенных спин и стыдливых глаз. Что ж, видимо, она не устроила хозяина, раз он ею недоволен.

Мужчина выкрикнул что-то резкое, но девочка не отступила. Тогда он размахнулся и наотмашь ударил ее по лицу. Служка упала и даже не стала подниматься с колен. Ее хозяину это понравилось: он удовлетворенно кивнул, занял прежнее место, и лошадь двинулась дальше.

Девочка дождалась, пока телега скроется из виду, и встала на ноги. Тюльпинсовы обидчицы завизжали и кинулись к ней, тараторя наперебой:

– Ниса!

– Ниса! А сейчас за что?

– Ниса, больно?

– Ой, Ниса, а мне уже скоро к нему идти! Он меня тоже так будет?..

Девчонка, которую звали Ниса, молча достала из кармана платьица платок и повязала им голову, пытаясь больше скрыть левую сторону. Она пошла к деревне, но, завидев Тюльпинса, застыла, вытаращив глаза.

– Ой, Ниса! Ниса! Этого бать твой привел и Кай! Откуда взяли, никто не знает! – Девчонка в желтом платочке обошла незнакомца вокруг. – А он че-то все спит да ойкает!

– Ну, знаете! – Молодой господин окинул презрительным взглядом девочек и, решив, что они недостойны его внимания, зашагал к дому Сатрана.

Он вошел и сел на лавку, зная, что Ниса идет по пятам. Кай в это время рылся на полке под самым потолком, пытаясь найти для нежданного гостя подходящую одежду.

Ниса зашла тихо, стянула платок и едва слышно позвала:

– Кай.

Парень обернулся и тут же кинулся к сестренке. Он опустился на колени перед ней и мягко ощупал пальцами опухшую щеку.

– Опять, Ниса! Вот же ж горузун последний! Да сколько можно-то! – Кай подскочил на ноги, а потом уселся на лавку, спиной к Тюльпинсу, и усадил девочку к себе на колени. В крепких руках брата она расслабилась, обмякла. Слезы потекли по ее щекам.

– Больно, малек ты мой, а?

– Да то не больно, Кай! Я ж уже привычная! Уезжает он! Совсем уезжает! Лучших пчел собрал да поехал… А денег недодал снова… Бать опять ругаться будет!

Тюльпинс поерзал: ему стало не по себе. Сам он руку на слуг не поднимал, но иногда велел Кайли устраивать самым нерадивым взбучку. Тогда ему это казалось естественным: он хозяин и просто обязан их воспитывать. Они ведь безмозглые, в жизни ничего не понимают… Но Ниса плакала горько и устало, ее карие, с легким медовым оттенком глаза полнились болью, а добродушное лицо Кая посерело и вытянулось. Стало быть, и слуги все понимают? У них тоже все по-настоящему, как и у господ? Тюльпинс нахмурился. А не должен ли он был заступиться за девочку? Тогда бы у Кая не испортилось настроение… Но нет, какое право он имел вмешиваться? Абсолютно никакого. Кто-то подчиняет, а кто-то подчиняется. На этом законе держится все в их Хранительстве.

– Ниса, бать у тети Майчи сейчас. Ты иди к ней тоже, хорошо? Она накормит тебя, да хоть поспишь с дороги. У нас тут… – Кай осекся, понимая, что Тюльпинс сидит за его спиной. – Старейшина попросил присмотреть, в общем…

– А что, Кай, много рыбы идет? Хватит сторговаться на зиму? – Ниса перестала плакать и обеспокоенно посмотрела на брата.

– Много, Ниса! – Кай подхватил сестру на руки. – Хоть на три зимы хватит! Ну, беги!

Ниса чмокнула брата в щеку, бегло, как дикий зверек, посмотрела на Тюльпинса и выскочила за дверь.

Кай застыл на миг, сосредоточенно глядя в окно, но потом привычно улыбнулся и воскликнул:

– Ну, Красавица, некогда нам сопли размазывать! Кормить тебя буду да одевать. Старейшина уж заждался, наверное.

К реке вышли меньше чем через час. Котлета из рыбы отлично грела живот, крепкий чай с медом и еловыми шишками бодрил мысли, а про нахальных хохотушек не хотелось и вспоминать. Тюльпинс был бы вполне доволен, если бы резинка штанов Кая не впивалась в его нежную кожу, а рубаха застегнулась на все пуговицы. Одни сапоги – высокие, до верхней трети бедра – устроили молодого господина. Никогда прежде ему не приходилось носить столь удобной обуви.

Возле моста он попрощался с Каем и, полюбовавшись пару минут на сверкающую водную гладь, двинулся к домишке Старейшины. Дверь оказалась широко раскрытой, и молодой господин счел это за приглашение.

Небольшой коридорчик вывел его в единственную комнату с очень скудной обстановкой: только лежак из плотной ткани говорил о том, что здесь может кто-то жить.

– Ну, не смотри так придирчиво. – Булутур, стоя на носках, запахивал занавески на окнах. – Я же говорил, что тебе здесь не понравится. И сапоги сними, у моста небось в лужу вступил, натопчешь мне тут.

– О, я не… – смутился Тюльпинс, прислоняясь к стене, чтобы стянуть сапоги. Он обернулся к коридорчику и стыдливо замолчал, глядя на следы грязи на полу.

– Вытрешь сам. – Мальчишка отошел от окна и уселся на лежак. – Все равно тут переночуешь.

– А где я?..

– А ты не будешь спать. – Старейшина тонкой ручкой указал на пол и выжидающе посмотрел на Тюльпинса: мол, сразу не догадался, что нужно сесть?

Молодой господин, ясно осознавший, что с мальчишкой спорить бесполезно, покорно устроился напротив него.

– Расскажи, как ты перенесся. Что чувствовал, что было вокруг тебя? – Колкие глаза уставились на парня, призывая описывать все до мелочей.

Тюльпинс почесал затылок и поморщился: волосы его слиплись от грязи и пота. Он медлил с ответом сколько мог. То, о чем просил рассказать Старейшина, было слишком тайным, личным. Только Самселу он рассказывал об этом, да и то без подробностей.

– Говори, – вновь приказал мальчишка.

– Я оставался один в комнате, добивался тишины в доме. Ну… и думал об этом месте. Мне радостно было о нем думать, приятно. Я словно уходил из комнаты, чувствуя, что все еще сижу на своей кровати.

Лобик мальчишки прорезали морщины, но он кивнул:

– Многим поначалу нужны тишина и покой. Другим же нужен сильный стимул: волнение, страх, что угодно… Но начнем, пожалуй, с первого. Я сейчас уйду в лес, а ты каждую секунду пытайся перенестись, ты меня понял? Письмо при тебе?

Тюльпинс сокрушенно помотал головой:

– Осталось в пижаме. Н-но ты не беспокойся, у меня наверняка ничего сегодня не выйдет.

Холодные глаза вновь впились в Тюльпинса, Старейшина тихо спросил:

– Ты всегда не веришь в свои силы?

– Я… я…

– Не мямли, это к тебе не располагает. Тут одно из двух: либо ты не веришь в свои силы, что маловероятно, ибо все господа самоуверенные увальни, либо ты не хочешь отсюда уходить. Но я повторяю: мне нужно сообщить Суйли, что дела обстоят хуже, чем он ожидал. От этого зависят жизни, понимаешь? – Булутур встал. – На мой лежак не садись, узнаю, буду злиться. Вернусь с рассветом, там и поговорим.

Шаги Старейшины стихли, а за ними скрипнула входная дверь и щелкнул тяжелый замок. Тюльпинс обошел комнату несколько раз, пытался даже выглянуть в окошко, но вот только Булутур плотно закрыл ставни. Тьма, запах древесины, смолы и сухих трав медленно окутали Тюльпинса. На душе его стало спокойно, по лицу расплылась умиротворенная улыбка. Мир окружил его, незыблемый и вечный.

Прежде молодому господину никогда не доводилось оставаться вот так, один на один с собой. Он не чувствовал нитей природы, пронизывающих его насквозь, не ощущал себя частью мира. На душе у Тюльпинса стало как никогда хорошо, спокойно. Он улегся на пол подальше от лежака Старейшины и хмыкнул себе под нос: «Тоже мне, хитрый мальчишка. Верил бы, что я сейчас уйду, велел бы сходить за письмом».

Среди ночи, когда молодой господин уже несколько часов кряду крепко спал, на деревеньку налетела новая буря. Домишко протяжно застонал, лес зашумел, словно непокорное море, моля о помощи. Тюльпинс сел, обнял себя за плечи и прерывисто выдохнул. Неужели… неужели жизнь этого места все-таки в опасности? Неужели кто-то или что-то посмеет разрушить его? Парень закрыл глаза, пытаясь вновь представить свою комнату. Чертова комната… Ну почему же от нее так много зависит!

Всего на мгновение парню показалось, что он вновь видит перед собой ненавистные тканевые обои с лилиями, выбранные пару лет назад его матушкой. Но вот он распахнул глаза, и перед ним оказалась только голая бревенчатая стена да лежак, из которого торчали душистые травы. Тюльпинс застонал от отчаяния: ну чего от него добивается этот глупый мальчишка? Ясно же как день, что ничего не выйдет! Парень вскочил и хотел уже было пнуть лежак, но передумал. Мальчишка мальчишкой, но лет ему уж точно не меньше сотни. Кто его знает, чему он мог за это время научиться?..

Тюльпинс уселся в углу и там уже задремал. Разбудил его веселый голос Кая:

– Красавица, Старейшина велел за тобой сходить! Ну, вставай! Купаться идем, ты же хотел, помнишь? – Парень рывком поднял молодого господина на ноги, и они пошли к выходу из домика.

Возле клетки с беснующимися зверьками Кай остановился и благоговейно проговорил:

– У, зверюги… Умные они шибко. Таких только наш Старейшина выращивать умеет. Давай, давай, Красавица, вон уж и отец на мосту ждет!

– Мы ведь сходим искупаться, и все, да? Больше ведь ничего делать не будем? – с надеждой спросил Тюльпинс, всматриваясь в розовеющее небо.

– Красавица, день начался! Работать будем, жить будем. Понимаешь? Никто не даст тебе валяться на лавке целый день.

– Н-но… Кай, мы что, прямо туда полезем?! – Тюльпинс испуганно схватил парня за жилистую руку.

В реке, которая накануне блестела зеркальной гладью, что-то яростно бурлило, рокотало. А деревенские мужчины, все как один крепкие, загорелые, стояли в воде по пояс и, опустив в нее руки, чего-то напряженно ждали.

– К-кай… Там что-то есть!

– Рыба, Красавица, рыба! Мы за ней и идем вообще-то! Давай, давай. Поторопись! Мы там такую ей преграду в русле смастерили, ух… Теперь им ходу только сюда. Последняя рыба на весь этот год, Красавица, последняя еда, которую мы сможем заполучить. Не сачкуй!

Кай махнул рукой отцу, который ждал их на мостике, а сам пошел по скользкой зеленой траве вдоль покатого берега.

– Ну, поднял его? Молодец, Кай! – крикнул Сатран. – Давай, торопиться надо! Раньше рыба неделями шла, а теперь уж на второй день мельчает! Скоро и тучи пойдут!

– Красавица, в общем, смотри. – Кай указал подбородком на темноволосого мужчину, который стоял ближе к ним. Он резко наклонился и выпрямился уже с добычей в руках. – Хватаешь рыбину за бока, поднимаешь выше головы, отец на мостике хватает ее – ага, вот так! Глушит, и все готово! Понял? Да только на ногах крепко держись. В воду упадешь, ох и зададут они тебе тогда!

– А я не могу остаться на суше? – боязливо спросил молодой господин, обеспокоенно глядя на реку.

– Эй! – У моста показался Старейшина, и все, кроме Тюльпинса, ему почтительно поклонились. – Подойди!

Тюльпинс понял, что говорят о нем, и поспешил к Булутуру. Он чувствовал, как буравят его спину любопытные взгляды, но оттого только шире развел плечи: пусть знают, какова выправка у господ из Сорок Восьмого. Но слова, донесшиеся от деревенщины, заставили Тюльпинса обиженно выпятить губу.

– Видал, какой увалень?

– Кай, да как он только тебя не сожрал-то, а?!

– Сатран, а ты точно уверен, что мужика подобрал? Видали, ручки белые у него какие? Да и обвислы-ы-ые… У жены моей и то крепче будут!

– Канеш, крепче! Кренделя из тебя вить, Той, крепкие руки нужны!

Под взрыв хохота Тюльпинс подошел к Старейшине. В руках у того извивался белый хорек, один из тех зверьков, что резвились в клетках. Таких Тюльпинс видел только на картинках: в Сорок Восьмом, кроме облезлых чаек, совсем не осталось живности.

– Не удалось. – Булутур коротко кивнул. – Я отправлю Камежу-путнику письмо, он тебя и доставит в Сорок Восьмой. Идет?

Тюльпинс радостно улыбнулся и быстро закивал.

– Как скоро это будет?

– Неделя, две. Может, месяц. Камеж непредсказуем. Да и Ойли, – Старейшина кивнул на хорька и показал ошейник с небольшим кожаным чехольчиком, – еще должен его найти. Вихри сбивают птиц, но Ойли умнее. Он роет ходы и прячется от бури. – Мальчишка опустил зверька на землю, и тот рванул через мост, а оттуда – к холмам.

– Спасибо, Булутур. – Тюльпинс кивнул. – Поскорее бы оказаться дома…

– А я думал, что тебе здесь понравилось. Дыши полной грудью, пока можешь. В городе давно уж все протухло. Только Каю и Сатрану помощь нужна. Вот и Ниса уже вернулась. Лишний рот для них – большая беда, а лишние руки – великая подмога.

Тюльпинс кивнул и, полный решимости, вернулся к Каю, пытаясь не обращать внимания на новый поток шуточек и замечаний.

– Эй, Кай! Я готов! Давай только осторожно туда пойдем, а?

Кай выбрался на берег, схватил молодого господина сильными пальцами за нежное плечо и поволок его ближе к реке. Когда холодная вода коснулась его щиколоток, Тюльпинс зажмурился и вцепился в руку деревенщины. Чем дальше вел его парень, тем больше становилось сопротивление холодных живых тел, вьющихся у их ног. У Тюльпинса перехватило дыхание, паника усиливалась с каждым шагом.

– Ну все! – весело крикнул Кай. – Я чуть дальше пойду, по пояс заберусь. А ты тут, Красавица! Да не сачкуй, понял?! Не будет рыбы – не будет обеда!

Рука Кая отпустила Тюльпинса, а он все стоял, закрыв глаза, хватая ртом воздух. Он сызмальства боялся воды, и вот теперь она была повсюду. Капли осыпали его лицо, капли мочили волосы, капли впивались в кисти. А рыбы, безумные и, судя по всему, огромные, били и били Тюльпинса боками так сильно, что ему приходилось тратить неимоверно много сил, чтобы удержаться на месте. Когда тело его, истощенное и ослабленное за два дня, стало дрожать, он распахнул глаза. Солнце нещадно жгло затылок, от жажды саднило горло. Пришла пора действовать.

Тюльпинс чуть присел, погружая руки в воду, и пальцы его заскользили по холодным склизким чешуйкам рыб, проносящихся мимо. Парень выпрямился и брезгливо замотал руками, лицо его так искривилось, что судорогой свело щеки.

– Эй, Красавица! Ну, давай, тащи!

– Парень, тучи скоро придут! Если не наберем две дюжины рыб, один останешься их ловить, понял?!

– А сейчас сколько есть? – простонал Тюльпинс.

– Уж точно меньше, а то бы я на тебя не орал!

Тюльпинс нахмурился и вновь присел. Когда одна из рыбин проплывала между ладоней, парень рванул ее на себя. Алая чешуя сверкнула перед его глазами, рыба дернулась со страшной силой, и молодой господин, пытаясь удержаться, широко расставил ноги. «Удалось!» – вспыхнула радостная мысль в голове Тюльпинса. Он не видел, что Старейшина кивнул одному из деревенских мужичков, и тот недолго думая дернул молодого господина за рубашку. Он, потеряв равновесие, рухнул на спину.

Водная толща быстро накрыла его, косяк рыб, несущийся мимо, принялся хлестать по щекам, носу, груди, вышибая воздух. Тюльпинс со страшной силой задергал руками и ногами, пытаясь выбраться к поверхности, но его заталкивали все глубже.

Перед глазами вдруг мелькнула пышная кровать, зеркало и изумленное лицо Кайли. Тюльпинс протянул к ней руку, моля о помощи, но рыбий хвост хлестнул его по лицу.

Парень мотнул головой, вскинул руки и, больше не в силах сдерживаться, резко раскрыл рот, пытаясь сделать последний вдох. Мгновение. Вспышка. И мир погас.

– Ну и дурак… Вот же дурак… Ну, вся вода вышла. Гляди, отец, он уж порозовел, да?

– Да, кажись, губы не такие синие. Да хорош тебе на грудь его давить. Вышла вода из него, вышла. Тащить его к дому надо, вишь, ветер поднялся?

За словами, звенящими и далекими, к Тюльпинсу пришла боль. Боль в висках, груди, животе, спине, руках, ногах. Даже волосы его, кажется, сейчас страдали. Тюльпинс поморщился, а потом резко согнулся, и его стошнило мутной водой. Молодой господин поднял затуманенный взгляд на Кая и простонал:

– Мне так тяжело… Ужасно тяжело…

Он рухнул на живот и блаженно расслабился, понимая, что под ним – его удобная кровать. Кайли почему-то визжала. Запах топлива щекотал нос. Тюльпинс раскрыл глаза, недоуменно уставившись на траву перед лицом. Он с огромным трудом перевернулся на спину и дрогнул, увидев две пары изумленных глаз. Морщинистое лицо Сатрана полнилось благоговейным ужасом, а Кай и вовсе широко раскрыл большой рот.

А на другой стороне реки стоял Старейшина, едва заметно улыбаясь своим мыслям.

Глава четвертая,

в которой Тюльпинс видит свое отражение

Раньше каждое утро Тюльпинса начиналось одинаково: он открывал глаза и долго-долго лежал в постели, не думая совершенно ни о чем. Голова его обычно гудела после десяти-, а то и двенадцатичасового сна, мышцы затекали. Поэтому настроение у молодого господина с самого утра было дурное. Спасал только терпкий кофе, который приносила Кайли, да легкий завтрак из восьми запеченных яиц, десяти ломтей ветчины, хрустящего багета, крупно порубленной зелени и, конечно, сочных персиков, привезенных из Восемнадцатого.

Позавтракав, Тюльпинс без удовольствия обнаруживал, что половина дня уже прошла: часы на Доме Господ неугомонно трезвонили. Он слонялся по дому, изредка мог выехать в город в позолоченной карете. Чаще он вместе с матушкой навещал госпожу Полночь или госпожу Кватерляйн. У госпожи Кватерляйн был сын, Бэрри, одних с Тюльпом лет. Правда, выглядел Бэрри постарше, да и по характеру и по внешнему складу был лучше Тюльпинса. Так, по крайней мере, считалось. Говорили, что Бэрри более элегантно одевается, Бэрри более решительный, Бэрри более смелый, у Бэрри больше способностей к стихосложению, у Бэрри прекрасные тонкие пальцы. И так по кругу: Бэрри, Бэрри, Бэрри, пока не зазвенит в ушах. Поэтому его Тюльпинс недолюбливал.

День Тюльпинса тянулся долго, проходил бесследно и бессмысленно. Уже ночью, мучаясь от бессонницы, он пытался понять, что же произошло с ним за сегодня. Но не мог припомнить даже съеденной еды, сказанных слов и пережитых эмоций. Потому что были они однообразны, скучны и, в общем-то, ничего не значили.

Но дни в деревне никогда не походили один на другой. Когда Тюльпинс слег с лихорадкой и переломанными ребрами, Кай растирал его жидким рыбьим жиром, поил наваристым бульоном из огромных голов, кормил вяжущим рубиновым медом из красной травы, кутал в теплое вязаное одеяло из шерсти местных коров. А к вечеру домой приходил Сатран и приносил из леса душистые ягоды, маслянистые орешки и мелкие зеленые шишки с мятным привкусом. Тюльпинс ужасно чихал, когда ел их, а Кай хохотал, долго и звонко. И только Ниса не показывалась в доме, где поселился чужак.

По ночам, когда тело Тюльпинса охватывал тяжелый жар, Сатран садился рядом с ним на кособокую табуретку и рассказывал деревенские сказки. И каждый раз сказка была новой, а потому и каждый день, проведенный в деревянном домишке, казался молодому господину особенным.

Однажды, когда Тюльпинсу совсем поплохело, в дом Сатрана пришел и Старейшина. Он присел к столу и уставился бесцветными глазами на огонь свечи. Когда Тюльпинс в очередной раз зашелся мучительным кашлем и застонал от нестерпимой боли, Старейшина молча вышел из дома. Вернулся он с круглыми пилюлями и наказал давать их незваному гостю не меньше недели.

Уже наутро Тюльпу полегчало, а через три дня у него появился аппетит. На седьмой день молодой господин принялся расспрашивать Кая и Сатрана о Камеже-путнике, ему надоели сказки, а есть он стал за троих. Тогда единогласно было решено, что Тюльпинс может работать.

– А я точно восстановился, Кай? Ты уверен, что я больше не умираю? – плаксиво спросил Тюльпинс, натягивая рубаху, пошитую специально для него. Рубаха оказалась большевата, как и штаны, которые еще недавно жали. Тюльпинс критично осмотрел себя и остался крайне недоволен: кожа на руках теперь обвисла, и они от этого казались еще слабее.

– Ну, Красавица, хорош собой любоваться! И так дело тормозил. Мы с тобой сегодня по зеленую траву идем, понял? Мы ее в реку кидаем, а наутро рыба приходит на прикорм. Уже и не знаем, чем ее приманить… Может, хоть это поможет. Раньше ведь помогало… – И деревенщина тяжело вздохнул.

– Опять рыба?! – Тюльпинс услышал только одно слово и испуганно дернулся, а еще не до конца зажившие ребра его мучительно заныли.

– Косим траву, понял? – Кай нацепил на голову любимую шляпу, подхватил две легкие косы и пошел к холму. – Ох и солнцепек сегодня! Ну, Красавица, натяни косынку, на!

– А почему, почему мне нельзя ходить в шляпе? Господа не ходят с куском тряпки на голове, – пробормотал Тюльп, но косынку повязал.

– Господа то, господа это… – Кай заливисто расхохотался, и смех его полетел от вершины холма к степи, к деревне, к лесу. – Что-то пока я вижу, что господа ходят в девчачьих платьях да стонут по любому поводу. Ты не злись, не злись, Красавица. Ишь надулся. Я ж не со зла, сам понимаешь.

Тюльпинс понимал. И потому по-настоящему не злился.

– А скажи, Красавица, все господа в таких платьях ходят? Ты как появился тут, стоял такой белый, важный. Я аж испугался сперва. Думал, мож, ты из Верхних. А от них добра никогда не жди.

– Это халат. Его надевают, когда хочется лениться. Ну, или после ванны. – Тюльпинс улыбнулся и намеренно не стал расспрашивать деревенщину о Верхних. Уж очень он не хотел знать, кто они такие, боялся представить, почему не ждут от них добрых дел. А когда не знаешь, что чего-то нужно бояться, так и не боишься вовсе.

– Это когда это хочется лениться? – удивился Кай. – У нас ленивых не любят. Это, что ль, позорный наряд какой-то? Чтобы сразу лентяя видно было?

– Нет, Кай. Просто бывают дни, когда ничего не нужно делать, а ты делать ничего и не хочешь. И лежишь весь день, смотришь в потолок…

– То есть по своей воле запереть себя в доме, так, что ли? Да разве ж это возможно, Красавица! – Парнишка лихо сдвинул шляпу на затылок. – Да ты дыши, дыши. Я ход сбавлю, поспеем. Видишь, уже на второй холм забрались. Это как же в доме сидеть, когда рыба не ловлена, корова не стрижена, не доена, одежда не шита? Эка глупости какие у городских. Да ты только посмотри, Красавица, какой простор кругом, да подумай, какой дурак может целыми днями в доме торчать!

Тюльпинс поднял глаза к высокому небу, вдохнул сладковатый аромат травы, парящий над холмами, прислушался к тихому журчанию реки за их спиной. И подумал, что в этом месте ему и правда не хочется сидеть в доме.

– А завтра Ниса домой придет, загостилась уж у тети Майчи. Она в служках у Друка ходила, сестренка моя. Друк из этих твоих, из господ… Тут Одиннадцатый недалеко. Вроде небольшой, а все ж город… Наши деревенские бабы туда работать ходят. Тут им дел маловато, мы и сами справляемся. У Друка улей самый большой во всем Хранительстве, говорят. Ох, сколькими телегами он его увозил, страх… И он мед рубиновый делает, так-то. Это мед тебя исцелил, Красавица. Ты ж, верно, такого прежде и не пробовал.

Тюльпинс не стал говорить, что его почти наверняка вылечили пилюли Старейшины – уж магия там была или настоящее лекарство, а подействовало хорошо. А вот рубиновый мед он знал и ел прежде неоднократно.

– Почему это не пробовал? – Тюльпинс кинул в рот горсть замалюхи, а вторую горсть отдал Каю. – Знакомая моей матери торгует таким медом.

– А, я и забыл, что Друк же через Камежа продает мед по Хранительству… То-то он такой богатый. За лесом себе вторую домину выстроил, да. А иногда с Камежем чудная такая тетка приезжает, не ваша, случаем? Быстроногая и в смешных шляпах? Про нее нам Ниса все уши прожужжала.

Тюльпинс улыбнулся, вспомнив суетливую госпожу Кватерляйн.

– Не поверишь, но правда она. Говорит, что лучше нее никто мед выбирать не умеет.

– Так-то она и права, вот что я тебе скажу. Друк всех подряд облапошивает, а ее не получается. Она как приезжает, так он злой потом ходит, ругается со всеми, Нису мою колотит. – Парень гневно сорвал горстку листочков с куста. – Ну, пришли, Красавица! Конец разговорам. Работа болтовни не любит.

В руках Кая коса казалась очень легкой, но, когда Тюльпинс принялся размахивать ею во все стороны, она внезапно потяжелела. Черенок ее то и дело выскальзывал из потных рук Тюльпа, острие втыкалось в черную почву. Да и трава, с первого взгляда тонкая и покорная, оказалась чересчур живуча. Уже через час молодой господин откинул злополучный инструмент и осел на землю, со страдальческим видом рассматривая окровавленные ладони.

– Кай, все очень плохо!

– Э, как тебя угораздило. И пузыри уже содрал? Ох, больно нежные у тебя ручки, Красавица. У нас знаешь как говорят? Что пузыри только у лентяев бывают, вот как.

– Но… это же мозоли. Настоящие, рабочие, – обиделся Тюльп.

Парнишка насмешливо улыбнулся и показал Тюльпинсу свои ладони: широкие, бугристые.

– Ну все, хватит надо мной смеяться! – Молодой господин вскочил и раздраженно топнул ногой. – Делаю что могу! И мне кажется, что все получается просто замечательно, понятно тебе?!

Тюльпинс хотел было еще что-то прокричать, но Кай резко переменился в лице и зашептал:

– Ох, что-то затянули мы с тобой, Тюльп! Далеко бежать теперь. Сдюжишь?

Волоски на затылке Тюльпинса зашевелились, он не сразу понял, что сладкий аромат травы сменился тяжелым духом бури. Он медленно обернулся и, увидев, как чернеет небо, схватил Кая за руку.

Кай недолго думая рванул вперед и в сторону, прямо к убежищу. Скошенная трава поднялась в воздух и, гонимая порывами ветра, уколами врезалась в кожу парней. Даже сквозь рубашку Тюльпинс чувствовал, как она остра. Совсем близко что-то загрохотало. Тюльп обернулся и завизжал от ужаса: черные тени туч полнились молниями, и они были так близко, что могли настичь их с минуты на минуту.

– Давай, Красавица! – взревел Кай, закидывая полную руку Тюльпинса на свою шею.

Но ноги молодого господина, ослабевшего от страха, заплетались и цеплялись за каждую кочку.

– Эй, идиоты! – позвал вдруг кто-то.

Парни резко обернулись и увидели в двух шагах от себя занесенную травой карету. Из открытой дверцы выглядывало недружелюбное грубое лицо.

– Камеж! – восторженно вскрикнул Кай и, подбежав к карете, впихнул туда Тюльпа и сам юркнул следом. Едва он захлопнул дверцу, как на карету обрушился грозный ливень, раскачивая ее и пытаясь разрушить.

– Она… она выдержит? – шепнул Тюльп, схватившийся за сердце. Он, тяжело дыша, смотрел на темный силуэт Кая, с трудом осознавая, что эта деревенщина только что спасла ему жизнь.

Когда вспышка молнии осветила карету изнутри, Тюльпинс удивленно вскрикнул. Он сразу узнал и синие глаза, и широкий подбородок, сильно выступающий вперед, и нос, такой маленький и острый, что его можно было принять за птичий клюв.

– Мистер Тваль!

– Так, миленький господин из Сорок Восьмого! – Голос мужчины стал ласковым, но никто не мог видеть его лица, потому что карету до края затопила кромешная тьма. – Вот так встреча, вот так встреча!

– Эй, Красавица, да это ведь Камеж-путник! Ты сбрендил, что ли? Какой он тебе мистер?

– Не горячись, Кай. В каждом городе меня зовут по-разному.

– Это потому, что городские – дураки. А тут не город, да, Камеж? И это твое настоящее имя, правда? Старейшина ведь говорил, что ты из наших.

– Я из всехних. И из ваших, коли у вас так говорят, и из других, ежели там так думают. Вы мне скажите, чего этот миленький господин делает здесь? И как вас угораздило, в самую грозу-то, а?

– Не время ей еще приходить, Камеж, – прошептал Кай, пытаясь выглянуть в щелку. Но в глаз его тут же налетело песка, и он громко выругался.

– Стало быть, чаще они теперь ходят, так? М-да… – Камеж причмокнул пухлыми губами. – Ладно, поехали к деревне. Стихает.

Камеж отклонился и опустил рычаг над дверью. Карета по-кошачьи заурчала и двинулась медленным ходом к холмам.

– Много рыбы наловили, Кай? Мне в этот раз очень много понадобится.

– Ну, надо будет, еще наловим, – приосанился парень. – А куда столько-то, Камеж? На что?

– Да вон в городе их есть одна госпожа… бал закатывает. Это праздник такой. Когда на него уйма всего тратится, а зачем это нужно – никому не понятно.

Карета скрипнула, закачалась на кочке, но устояла. Камеж потянул за другой рычаг, что прятался под его креслом, и карета двинула дальше чуть быстрее.

– Госпожа Полночь. Самая влиятельная госпожа нашего города, – поспешно вставил Тюльпинс. – Она близкая подруга моей матери, между прочим.

– Ох, не сказал бы я, что у Полуночи есть близкие друзья, ну да ладно. – Камеж прочистил глотку. – Одним словом, все Хранительство уже объездил, устал до смерти.

Тюльпинс хотел еще похвалиться тем, что знает Полночь с младенчества, но вдруг утих. Он даже не ожидал, что новости из родного города доставят ему столько радости. А что матушка? Не сошла ли с ума, не стало ли ей дурно от горя? Тюльпинс подивился, что подумал о матери только второй раз за все это время. Даже когда лихорадка снедала его тело, он вспоминал о детстве, о любимом рояле, о высокой траве. Но не о матери… Опротивевшие всхлипывания ее так ясно всплыли в памяти молодого господина, что он невольно скривился. Может, не стоит ему возвращаться? Раз уж к самому родному человеку он чувствует только отвращение.

– Эй, Красавица, – Кай ткнул острым локтем в пышный живот Тюльпа, – чего скис? Закончилось все, слышишь? Не бойся.

– Да, миленький господин, взбираемся на второй холм. Моя карета знатно по горам ползает, не зря столько двилингов за нее отвалил.

– Мистер Тваль, а вы… вы ведь за мной?..

Но карета остановилась, не дав Тюльпинсу договорить. Дверь отворили снаружи, и внутрь сунулась косматая голова Сатрана.

– А я навстречу вам вышел, как гроза кончилась! Уж думал, не успели ребята!

Сатран отошел от прохода, и Камеж выбрался наружу. Лицо его сразу же засветилось от теплой улыбки.

– Ну, здравствуй, друг! Ох, как ты быстро стареешь! Что говорил я тебе в нашу прошлую встречу, а?! Не старей, друг! Поживи еще, пожалуйста!

– Ну, давай, давай, не при детях. – Сатран по-дружески хлопнул Камежа по плечу и отстранился. Но лицо его лучилось такой же теплой радостью, а улыбка собрала немало морщинок вокруг глаз.

Когда они спускались с третьего холма, Тюльпинс чуть отстал и позвал Кая, мучительно краснея. Парень, удивленный смущенным видом молодого господина, подошел.

– Кай, ты спас мне жизнь. Я этого никогда не забуду, правда. Я… – Тюльпинс протянул пухлую ладонь. – Спасибо. Ты ведь и сам мог погибнуть.

– Не знаю, как у вас, городских, принято, да вот только деревенские друг друга не бросают, так-то! – Кай словно не заметил протянутую руку и вместо рукопожатия крепко обнял Тюльпинса.

На душе у Тюльпа сразу потеплело. Никогда у него не было такого друга, никогда ему прежде не казалось, что хоть кто-то кинется его спасать. Ради денег его матери – пожалуй. Но не ради его самого, ни на что не годящегося увальня. Даже Самсел был слишком слаб и труслив для такого поступка.

После обеда пришла Ниса. Она тащила на себе такие тяжелые мешки, что Тюльпинсу даже стало страшно: уж не сломается ли? Но тонкая девочка не думала о том, что совершает что-то невероятное. Видимо, ей никто не говорил, что дети чего-то не могут, вот и работала она наравне с двумя взрослыми мужчинами.

В мешках Ниса принесла муку. И пока Кай разделывал рыбу, а Тюльпинс пытался подавить приступы тошноты, она напекла хлеба и пирогов. Тюльп замечал, как изредка застывает она, разминая поясницу, как бледнеет ее лицо, когда достает она из печки тяжелый брус хлеба, как трясутся от усталости ее тонкие ручки. И только сейчас осознал он, что Амила – служанка из его дома – немногим старше Нисы. А дел порой ей приходится переделать больше. Что ж, выходит, и Амила так устает? Выходит, не так просто ей живется в господском доме?

Поздно вечером, когда песни Сатрана и Камежа стихли, а очередная буря прошла мимо, Тюльпинс вышел на улицу попрощаться с лесными звездами. Они с каждым часом разгорались ярче и ярче, и в два часа пополуночи нельзя было найти ни кусочка черного неба: все оно искрилось разноцветными блестками.

Тюльп сидел на крыльце долго-долго, запрокинув голову, пока не расслышал возмущенные голоса из дома. Парень осторожно встал и шагнул чуть левее, оказавшись около небольшого окошка.

– Хоть и друзья мы с тобой, Сатран, но не возьму я его… Сколько товара вместо него влезет в карету, а? Ты об этом не думал? Туша жирного кабана и то поменьше будет! Ты мне рыбу готовь, через пару часов уже в путь двинусь.

– Камеж, ну забери ты его… Что мне прикажешь, прибить его, что ли? Он ни на что не годится, Камеж! Он в речке чуть не утоп, пришлось с ним нянькаться. Так уж я надеялся, что сам помрет, да Кай велел за ним ухаживать… Добрый у меня сын, тяжело ему в жизни будет, ох тяжело… Потом дурак этот траву порывался косить, я уж думал, хоть какая польза от него, а он… Коль не ты, и себя б сгубил, да и Кая моего. А что я без Кая? Ничто, сам знаешь… Забери его, Камеж, а? Ну Хранителем непутевым тебя заклинаю! Не справиться мне с этим увальнем, погубит он нас!

Тюльпинс вжался в стену и до боли закусил губу. Но больнее жгло где-то в груди, там, где, матушка говаривала, сидит его большое сердце. Большое… и бесполезное, как он сам. Щеки Тюльпа уж совсем намокли от слез, а они все текли и текли, отмеряя его новый путь. Не благородного господина из города Сорок Восемь, а ни к чему не годного увальня.

Пока в ушах Тюльпа звенело, разговор кончился. Пошатываясь, молодой господин перешел через мостик и забарабанил в дверь Старейшины изо всех сил. Открылась она, как ни странно, сразу.

– Булутур, – выпалил Тюльп, яростно отирая слезы со щек, – К-ка-амеж здесь. А забирать меня не хочет. Т-т-ты же говорил, что он за мной приедет. Отвезет… Прикажи ему меня забрать! Сейчас же!

Мальчишка улыбнулся уголком рта и тихо сказал:

– Цену набивает. Проходи, у меня переждешь.

– Нет, п-прямо сейчас! Пожалуйста! – взмолился Тюльп. – Он скоро уедет! Без меня!

– Слишком много твоих прихотей сиюминутно исполнялось, парень, – сухо ответил Старейшина, и лицо его стало походить на фарфоровую маску. – Камеж без тебя не уедет, потому как приехал он сюда только за тобой. Вот и весь ответ. А пока этот прохвост хочет выторговать с Сатрана побольше денег. Ну или рыбы отхватить получше. Так что не распускай нюни, скоро будешь дома. Я с Камежем потолкую, ты не бойся. Не обворует он Сатрана на этот раз. Ты только помни, зачем я тебя отсюда вызволяю. Найди Суйли, но никому, слышишь, никому не говори о письме! Хранителя нужно вернуть. И так скоро, как только можно. Просто отдай письмо. Хоть с этим ты справишься?

– Я п-п-постараюсь, – тихо ответил Тюльп и побрел обратно к дому Сатрана, не попрощавшись.

На плечи молодого господина легло что-то непомерно тяжелое, и он шел ссутулившись, низко опустив голову. Возле реки он остановился, подошел к краю берега и долго-долго всматривался в свое отражение. Да, он несколько похудел: теперь на лице даже появилась линия скул, а щеки не переходили сразу в плечи, но в целом все оставалось так, как было прежде. Так почему тот, прежний Тюльпинс, появлявшийся каждый раз в зеркале в доме в Сорок Восьмом, был доволен собой? А этот новый, смешавшийся с речной зеленью, стал бесполезным глупцом?

Тюльпинс отошел от воды, перешел мост и сразу залез в карету Камежа. Лавка с мягкой обивкой показалась ему в сто раз хуже твердой лавки в доме Сатрана. Засыпал Тюльп, понимая, что увезет с собой отражение из реки и никогда ему больше не быть счастливым господином.

Глава пятая,

в которой Тюльпинс ведет престранный разговор и чуть позже просыпается в своей постели

Карету опасно накренило от порыва ледяного ветра. Тюльп резко сел на лавке, но, поразмыслив, улегся обратно. Что ж, все происходит именно так, как должно произойти. Видимо, они на пути к Сорок Восьмому. Одно парня опечалило – он не успел попрощаться с Каем.

Легкий холодок пробежал по коже Тюльпинса, и он удивленно дрогнул. Ладонь его устремилась к животу: проверить наличие рубашки и заветного письма. Тюльп тут же вскрикнул и присел, прикрывая причинные места: он оказался абсолютно голым.

– Пижама рядом, миленький господин, – проскрежетал голос мистера Тваля. – Уж извините, лампу не включаю. В такую непогоду она ни к чему.

Тюльпинс нашел на лавке заштопанную пижаму и суетливо натянул ее на себя.

– Зачем было меня раздевать?! – пробурчал Тюльп. Он осторожно ощупал карман и едва слышно вздохнул от облегчения, удостоверившись, что письмо на месте.

– Старейшина настоял, миленький господин. Чтобы не увезли вы ничего из деревни. Хочет он, чтобы вы позабыли о том месте.

– С п-превеликой радостью. – Тюльп усмехнулся, пытаясь унять тоску, внезапно охватившую сердце. – С радостью…

– А как вы там оказались, а, молодой господинчик? Сатран чего-то говорил, но разве можно понять деревенского идиота…

– Я думал, вы друзья. – Тюльпинс нахмурился. – П-просто перенесся и все, это случайно вышло.

– О, надо бы рассказать о вас госпоже Полуночи. Знаете, как она любит такие штучки? Ужасно любит! Ну, мы уже далеко, господинчик, так что, думаю, можно и сделать все по правилам, верно?

Послышался шорох ткани, скрипнула крышка шкатулки, и наконец булькнул откупоренный пузырек. В нос Тюльпу ударил резкий запах прогорклого масла с примесью гвоздики и неведомых ему специй. Он чихнул и стал тереть слезящиеся глаза.

Крепкая рука мистера Тваля опустилась на плечо молодого господина, а склянка оказалась так близко, что стукнулась о его зубы. Тюльпинс решительно дернулся и, когда у него не получилось вырваться, взвыл:

– М-м-мистер Тваль! В чем дело?!

– Как думаете, господинчик, – суетливо забормотал странник, – ценился бы Камеж-путник, мистер Тваль, Аха-Амлай, Тордастан, Кьярже… да я вам могу назвать сотню своих имен, пожалуй! Скажите, миленький господин, ценился бы я… да, лично я, если бы кто попало знал дороги? О, карту Хранительства трехсотлетней давности вы видели, несомненно. Но только в жизни все не так… Где-то обвал, где-то пески под землю тянут, а где-то и вовсе стал ледник. Поезд один, ему со всеми не справиться, да, господинчик. Поэтому люди ищут проводников и платят за это, уж поверьте, немало. А что до вас, то знаю я вашу память – стоит лишь раз на что-то взглянуть, запомните. Слышал это от вашей матушки. Так что пейте, господинчик. Пейте. И спите до конца пути. А после – называйте меня как захотите. Хоть Путником зовите, хоть Твалем, хоть Камежем. Я приму любое имя.

– П-постойте! – Тюльп вновь отвернулся от склянки. – То есть вы хотите сказать, что опоите меня чем-то? А если… если меня одолеет голод? Или нужда, в конце концов!

– Не трясите так гневно руками, господинчик. Сон-трава не даст вам почувствовать голод или нужду. Сон-трава – это маленькая смерть.

В эту минуту непогода за окнами кареты стихла, и внутри вспыхнула лампочка. Как будто специально для того, чтобы Тюльп мог разглядеть широкую улыбку Путника и обомлеть от страха. Но уже в следующую секунду мужчина навалился на Тюльпинса и провозился с ним не более пары мгновений. И вот острая пахучая жидкость потекла по глотке молодого господина, он ослабел и обмяк, погруженный в глубокий сон.

Временами Тюльп приходил в себя и слышал отрывками звонкие детские голоса, видел, как ветер загоняет яркий желтый песок в двери кареты, чувствовал запах, соленый и влажный, а потом пойло жестокого Путника вновь усыпляло его, и чернота туго набивала карету.

В один из дней Тюльпинс проснулся от того, что Путник с силой тряс его за плечо. Тюльп сел, потирая виски и тяжело дыша. На мгновение ему показалось, что он оглох: так мучительна была абсолютная тишина, длящаяся пару минут. Но вот пронзительно-громкие звуки разом обрушились на его голову, и Тюльпинс закричал.

– Ну-ну, молодой господин! – Учтивый голос Путника никак не соотносился с брезгливым выражением на его лице. – Перестаньте, перестаньте. Я решил дать вам денек отдыху, как считаете? Пойдемте гулять по городу, а? Пойдемте слушать песни и плясать с девицами, да? Мы в самом веселом городе – в городе Тринадцать!

– Я… я… знаю этот город, – прошептал Тюльпинс, борясь с приступами тошноты. – Матушка предостерегала меня, что он полон жуликов и подлецов.

– Что вы, что вы, господинчик! Здесь живут только те, кто умеет наслаждаться жизнью, вот что я вам скажу! Я остановился, потому что здесь живет мой давний друг, мастер по бумагам. Вы ведь не думали, что поездка будет бесплатной, да, молодой господин?

Тюльпинс наконец смог сфокусировать взгляд на лице Путника. Лихорадочный румянец и блеск хитрых глаз выдавали крайнее волнение, и Тюльп сокрушенно подумал, что если бы он не был в столь безвыходном положении, то ни за что бы не доверился этакому пройдохе.

– Чего вы хотите, мистер Тваль? Вы ведь знаете, что у м-меня нет ни единого двилинга. Но моя мать…

– Да-да, ваша мать… – Путник быстро облизал губы и поиграл бровями, чем еще больше насторожил Тюльпа. – Ваша мать, безусловно, одна из самых влиятельных фигур Сорок Восьмого. Но мне нужны гарантии. Одна маленькая подпись под договором… Ваша мать ведь уважает бумаги, правда? Им совершенно невозможно соврать.

– М-да, п-пожалуй. – Тюльпинс нахмурился. – Без бумаг моя матушка может отказаться платить, вы п-правы. Меня, безусловно, она любит больше всего, что есть в Хранительстве, но свои деньги, как мне кажется, она любит не меньше… Я подпишу бумагу, мистер Тваль. Ведите меня к своему другу.

Путник так широко улыбнулся, что по спине у Тюльпа пробежал холодок. Но разве мог он сейчас хоть что-нибудь сделать вопреки мистеру Твалю?

Дверка кареты автоматически распахнулась, и Тюльпинс увидел город шатров: всех видов и мастей, они заполняли небольшую площадь. Между шатрами сновали музыканты с чудными барабанами, а пьяницы, усевшись прямо на землю, пели похабные песенки. Старухи раскладывали карты и кидали кости, а молодые девицы в узких платьях разносили снедь в плетеных корзинах. М-да, уж такое общество точно не обратит внимания на господина в потрепанной пижаме, тут нечего и беспокоиться.

– Ну-с, мой друг совершенно серьезный человек. Он, конечно же, не живет ни в одном из этих шатров. Так что нам с вами туда, за площадь. Да-да, вон к тем милым домишкам.

Тюльпинс недоверчиво поднял бровь, завидев кривобокие развалюхи, которые Путник назвал милыми. Выложенные из соломы и серой глины, крытые жесткой длинной травой, они не производили приятного впечатления. Словно выстроили их недавно, да только вот неясно зачем: жить в них, как казалось со стороны, совершенно невозможно.

Но Путник крепкими пальцами схватил локоть Тюльпа и поволок его сквозь толпу, нашептывая на ухо, какими достопримечательностями обладает город развлечений. Тюльпинс, еще не совсем придя в себя, решительно ничего не понимал.

Домик, в котором жил «совершенно серьезный человек», разместился на самом отшибе. Возле него стояли два высоких и до того несуразных парня, что казалось, выделаны они из грубого серого камня. Да вот только мастер, пытавшийся придать им человеческие формы, был пьян или вовсе безрук, а оттого лица их вышли плоскими, носы – скошенными, а плечи – практически квадратными.

– Я к господину Фату, – низко поклонившись, пролепетал Путник. Тюльпинса он вынудил проделать тот же ритуал, хоть парень был от него не в восторге.

Внутри домишко оказался еще уродливее, чем снаружи: голые, криво вылепленные стены, покосившийся стол с кипой бумаг и пол из прогнивших досок, сквозь который пробивались тонкие побеги синевато-зеленого растеньица.

За столом сидел господин с землистого цвета лицом и плотно сжатыми тонкими губами. Видавший виды парик на его голове покосился, потертое жабо местами порвалось, но господин делал вид, что так и должно быть, и, вероятнее всего, все в округе ему верили.

– Господин Фату! – Путник поклонился так низко, что едва не коснулся носом земли. – А вот и я! Я отправлял вам весточку о достопочтенном молодом господине из города Сорок Восемь, помните?

– Ах, конечно, конечно! – Господин Фату перегнулся через стол и протянул тонкую, изящную ручку Путнику, и тот ее с жаром потряс, а потом и Тюльпу, который слегка ее сжал: все же доверия обнищавший господин ему не внушал.

– Итак, ваша бумага, по которой госпожа Энли обязана выплатить мистеру Твалю тысячу двилингов за возвращение господина Энли, я полагаю? – Мастер по бумагам елейно улыбнулся, и его тонкие седые усики неприятно дернулись.

– О, мне еще нет семнадцати, господин Фату. П-пока меня следует называть только по имени: господин Тюльпинс.

Господин Фату взмахнул широким рукавом рубашки и выудил оттуда очки в тонкой оправе. Он поднял со стопки бумаг верхнюю и придирчиво перечитал:

– Ох, вы правы! Я оформил все именно так, как вы сказали! Ну, вот же… так… так… Госпожа Энли… мистеру Твалю… за господина Тюльпинса… – Лицо господина Фату просияло. – Да, именно так! Документ нуждается только в вашей элегантной подписи!

– Давайте, молодой господинчик. – Путник сунул в пальцы Тюльпа перьевую ручку и нетерпеливо подтолкнул его вперед. – Минутное дело!

Тюльпинс застыл над пожелтевшей бумагой, пытаясь разобрать хотя бы слово, но Путник внезапно взвыл:

– Сколько времени?! Нет, сколько, вы говорите, времени?! – Путник схватился за голову. – Молодой господин, мы ужасно опаздываем! Подписывайте скорее, иначе мы опоздаем на корабль, и в город Сорок Восемь нам будет не поспеть!

– Что? – Тюльпинс недоуменно уставился на проводника. – Нам требуется еще п-п-пересечь море?

– Уйму морей! Просто уйму! – Глаза Путника расширились от ужаса. – Ну же, подпишите, а потом я вам обо всем расскажу!

Тюльпинс, проигнорировав тревожную лампочку, мигающую в его мыслях, наградил престранную пожелтевшую бумажонку изящным росчерком.

Путник расхохотался, а господин Фату тут же велел молодому господину ожидать снаружи. Мол, есть еще некоторые приватные финансовые дела, которые не терпят отлагательства и присутствия посторонних.

Тюльпинс угрюмо поклонился недогосподину, а потом и его охране: все-таки его не покидала мысль, что состоявшаяся письменная договоренность еще сможет доставить ему некоторое беспокойство.

Сквозь шумную площадь и извивающиеся в танце тела Тюльпинс протиснулся к карете Путника и сел на неубранную подножку. Он удивленно осматривал стального цвета небо и мелкие крупинки, сыплющиеся из облаков. Стало быть, уже наступила зима? А в Сорок Восьмом, наверное, сейчас начинаются самые жаркие приготовления к балу госпожи Полуночи: несказанного размаха событие происходило лишь один раз в три года, и пускали туда только избранных. В прошлые разы Тюльпинс был еще очень мал, но сейчас он обязательно получит приглашение на пиршество. Осталось только найти спутницу, не идти же с престарелой мамашей. Хотя и она, к сожалению, наверняка будет там.

– Умирать в одиночестве страшно.

Тюльпинс встрепенулся и недоуменно уставился на мужчину в высоком цилиндре. Незнакомец стоял против солнца, и лицо его удавалось рассмотреть с большим трудом.

– Вы это мне, п-простите? – Тюльпинс поднялся на ноги и кивнул в знак приветствия.

– Эй, можешь не разыгрывать этих сцен. Я не держу на тебя зла.

Говоривший оказался юношей с удивительно пытливыми темными глазами. Он протянул руку Тюльпинсу, будто они и в самом деле были добрыми знакомыми.

– Что?

– Ты был неправ. Теперь я могу это сказать с полной уверенностью. – Парень усмехнулся.

– П-простите? – Тюльп смутился. – Я не уверен, что вас понимаю.

– Эй, да хватит ломать комедию! Или ты хочешь, чтобы я поверил, что ты научился делать всякие фокусы по-настоящему и от одного из них у тебя отшибло память? – Парень похлопал молодого господина по плечу и миролюбиво улыбнулся. – Я выкарабкался, хоть в это и не верил. Но она верила, понимаешь? А оттого не кажется, что сила – в зависимости. Ну да ладно. Знаю, что мои слова для тебя ничего не значат. А я вот даже работу нашел. Сейчас тут дела подправлю и уеду в Двадцать Третий. Как думаешь, защитник – неплохая профессия, а?

Тюльпинс лишь скривился и неопределенно кивнул: безумцам лучше не перечить.

– А ты как, все в поисках? Ты бы остановился, правда. Хотя ты, конечно же, меня не послушаешь… Ладно, Эй. Не думал, что это когда-нибудь скажу, но я был искренне рад тебя видеть! Можешь даже мне написать! – Незнакомец лучезарно улыбнулся.

– Я… Да, я вам… тебе… Я напишу. Т-точно. – Тюльпинс покраснел, но предпочел соврать.

– Эй, ну, бывай. – Юноша приподнял цилиндр. – И всегда улыбайся: в этом залог любого успеха! – Незнакомец погрозил Тюльпинсу пальцем. – Ведь так?

– М-да… Именно так.

Тюльпинс проводил парня взглядом, задумчиво почесывая затылок. Странный город, странные люди… Что еще принесет ему то злосчастное утро, когда он случайно открыл глаза и оказался далеко от дома? Тюльпинс еще ни разу серьезно не думал о способностях, которые приписывал ему Старейшина. Вот госпожа Полночь совершенно точно колдунья. И мистер Дьяре. И Сэн-Мери из Пятнадцатого, и Мюэлс из Сорокового, да и сам Старейшина. Не зря же он живет так долго. Все они были разными, но в их манерах и поведении сквозило нечто общее, и Тюльпинс пока не мог уловить, что именно. Одно он знал точно – колдунов сторонились. Скрыто, инстинктивно, но их боялись. Словно внутренняя сила неведомым образом примешивалась к их внешнему облику.

Тюльп сосредоточился на собственных ощущениях, но ничего не почувствовал. Ни единого всплеска неведомой энергии, ни потаенных знаний. Ни-че-го. Это открытие очень огорчило молодого господина. Он вновь осознал, что ни на что не способен, даже на какой-нибудь слабый перенос хотя бы к ближайшей палатке…

Тюльпинс зажмурился, завидев цель. Надул щеки, напрягся что было мочи…

– Эй, господинчик! – Счастливо улыбающийся Путник хлопнул парня по плечу. – Вы что ж, удумали взорвать себе голову? Ха-ха… А вид у вас именно такой. Полезайте в карету, хочу доставить вашей матушке все части горячо любимого сына.

Тюльпинс покраснел больше прежнего, осознав, что Путник стал свидетелем его тщетных попыток. Он поднял ворот пижамной рубашки и юркнул внутрь кареты.

В карете Путник молча протянул Тюльпу склянку с сон-травой и развел руками. Молодой господин покривился, но возражать не стал – быстрее выпьет, быстрее уснет. А там уж и окажется дома. И все, что приключилось, будет позабыто как страшный сон.

Но как-то раз тьма вновь отступила, и Тюльп открыл глаза. По стенкам кареты плыли фиолетовые огоньки, размывая и искривляя их. Огоньки прыгнули на потолок, а оттуда упали прямо на Тюльпинса. Парень закричал, рванул в сторону и, открыв своим телом дверцу, упал на землю. Грызущая боль тут же охватила его голову, живот скрутило спазмами. Тюльпинс чуть повернулся на бок, и его стошнило. Он с тоской смотрел вслед удаляющейся карете, даже позабыв, зачем он в ней ехал.

Неожиданно молодой господин услышал сосредоточенное пыхтение и обернулся: Путник энергично работал руками, набивая жесткой травой мешок. Тюльпинс перевел взгляд на карету: она преспокойно стояла на месте и не собиралась никуда уезжать.

– Ох, что-то я припозднился, да, миленький господин? Уж простите, хотел пополнить запасы сон-травы. Вам что-то совсем дурно, да? – Путник распрямился, потирая поясницу.

Тюльпинс сел, отер воротом рубашки рот и поежился от холода. И откуда такой пронизывающий ветер? Он обернулся и охнул от удивления: Желтая гора! Значит, Сорок Восьмой в низине, совсем близко. Тюльпинс пополз в сторону обрыва и с легким разочарованием уставился на родной город. Сверху он показался ему маленьким и серым. Даже разноцветные крыши Верхнего города выглядели пыльными и тусклыми. Видимо, Желтая гора сыплет песком со своих вершин уже несколько дней кряду.

– Да, смотрите, смотрите! Ох, раз пять под этой горой чуть с жизнью не расстался. Несет с нее песком всегда, жестоко несет… А потом на зубах скрипит да из ушей сыплется! – Путник звонко расхохотался.

Тюльпинса чрезмерная веселость проводника настораживала.

– М-да. – Путник наклонился и поднял что-то блестящее и желтое с земли.

Тюльпинс отупевшим взглядом следил за его движениями и никак не мог сфокусироваться на вещице.

– Ха, побрякушка. Я уж подумал, что солнце-камень… – Путник попробовал находку на вкус. – Да, стекляшка… Странно, странно. Только в Сорок Восьмом со стеклом так обращаться умеют. Смотрите, господинчик! Какая-то красотка сбежала в горы да обронила сережку! Вот так приключения здесь были, да!

Тюльпинс потянулся за сережкой, но мужчина грубо ударил его по ладони и присел рядом.

– Хотите, подарю вам безделицу, ну? – Путник сунул сережку в нагрудный кармашек Тюльпинсовой пижамы. – Ну, что смотрите, миленький господин, оклемались? Не переносите вы много сон-травы, а жаль… Да ладно уж, теперь для вас это не самое страшное. – Путник расхохотался, улыбнулся и Тюльп, толком не осознавая, о чем идет речь.

Широкие ладони проводника легли на щеки молодого господина, сжали челюсти, и рот его открылся. Горькая жидкость вновь потушила пытавшуюся разгореться свечу сознания.

Аромат жасмина, смешавшийся с запахом топлива, ударил в нос, крики мальчишек назойливо прорывались сквозь сон. Тюльпинс натянул на голову одеяло и потерся носом о подушку. Сколько же сейчас времени? Матушка наверняка скоро заскрипит ступеньками и заставит его встать. А вот на кухне что-то подозрительно тихо. Неужели Кайли и Амила еще не начинали готовить завтрак? Это никуда не годится. Нужно непременно переговорить с матушкой, пусть их образумит.

Тюльпинс с трудом открыл глаза и откинул одеяло. Странно, с люстры давно не стирали пыль. Молодой господин приподнялся на локтях, осматривая свою комнату. И вроде бы все в ней было как прежде, но что-то изменилось, совершенно точно изменилось. Он встал, недоуменно осмотрел свою пижаму… Пошатнулся, вновь сел на кровать. Красная трава, улыбка Кая, взгляд Булутура, премерзкая ухмылка мистера Тваля вспышками замелькали в голове Тюльпа. Он с силой потянул себя за волосы, пытаясь увериться в том, что и сны бывают крайне реалистичные. Вот сейчас, задыхаясь, в комнату войдет матушка. Обзовет его пирожочком, он позлится, и они пойдут завтракать. Все так и будет. Так и будет.

Тюльпинс медленно подошел к зеркалу и истерично расхохотался. Кожа его, обычно имевшая молочно-белый оттенок, порядком загорела. И исхудавшие руки никуда не делись, и скулы теперь выпирали, и волосы отросли так, что нелепыми кудрями свисали почти до самых плеч.

– Не приснилось, – подытожил он. То-то матушка удивится, когда он ей все перескажет. Будет охать и вытирать глаза платочком, причитая, какого храброго малыша она вырастила. Тюльпинс улыбнулся. Наконец-то матушка поймет, каким он стал взрослым. Поймет и будет гордиться.

Тюльп вышел на лестничную площадку и тихо позвал:

– Мама? Кайли?

Наверное, матушка не идет, потому что боится его разбудить. Сложно даже представить, как она обрадовалась, когда мистер Тваль вернул его домой.

Тюльпу никто не ответил, и он спустился вниз – в просторную столовую. Странно, теперь ступеньки не скрипели под его ногами. Неужели и правда полегчал?

Что ж, придется в пижаме соваться на кухню. Неприятно, конечно, но что поделать. Тюльпинс толкнул расписную створку. Кайли, стоя спиной к двери, полировала золоченый поднос махровой тряпочкой; неряшливый мальчишка сидел у ее ног и чистил овощи.

– Кайли, – дрогнувшим голосом позвал Тюльп.

Поднос выпал из ослабевших рук, и, пока он гремел по паркету, Кайли молчала. А потом вдруг порывисто отодвинула стул и села. Она смотрела на Тюльпинса долгие минуты, которые тянулись дольше часов. Глаза ее повлажнели, губы задрожали.

– Кайли? Что-то стряслось? – Тюльпинс отодвинул стул и для себя, ожидая услышать нечто зловещее.

– Где же ты был, Тюльпи? – Кайли старательно оправляла складки на пышной юбке, теребила рукава платья, боясь поднять глаза.

– Кайли, что стряслось? Где матушка? – с нажимом спросил Тюльпинс, сам испугавшись своего голоса.

– Так умерла она, Тюльпи. Уже третий месяц пошел.

Глава шестая,

в которой Тюльпинс остается один

Массивные настенные часы так громко тикали, что Тюльп не слышал ничего, кроме них. Кайли, вытирая слезы и всхлипывая, все говорила, говорила, говорила. Потом она подозвала мальчишку и что-то шепнула ему на ухо. Тот кивнул и выбежал через заднюю дверь. Тогда экономка вновь что-то спросила у Тюльпинса и, не дождавшись ответа, взяла его за руку и повела в парадный зал. Всю роскошную мебель там зачем-то убрали обезличивающими холщовыми чехлами. И только матушкин клавесин, накренясь, зиял внутренностями. Струны топорщились из него, как жесткая трава, обломки деревянной крышки, ощерившись, смотрели прямо на Тюльпа, силясь отомстить. Кинуться, продырявить его тело, сделать хоть немного больно.

– Кайли, – тихо спросил Тюльпинс и вновь невидящим взглядом уставился на экономку, – что произошло?

– Тюльпи, ты что? Я битый час тебе рассказываю! – Кайли вздрогнула. – Это случилось почти три месяца назад, когда ты сбежал. Помнишь, ты ей еще крикнул сверху, чтобы она разбила клавесин?.. Ох и довел ты ее, Тюльпи… Не представляю, как терпела она тебя столько лет… А ты крикнул, ну, она и схватила стул… У нее было слабое сердце, Тюльпи. Даже доктора госпожи Полуночи не успели ничего… Она стул кинула и следом за ним повалилась. – Кайли громко всхлипнула и указала дрожащим пальцем на ковер. – Прямо вот тут и повалилась… Ну, чего ты молчишь, мальчик? Не плачешь, застыл?

«Ну, чего ты молчишь, мальчик?» – фразу эту экономка повторяла изо дня в день, когда они с Тюльпинсом прятались от матушки в библиотеке. Властная госпожа велела никому не утруждать милого мальчика, велела никому не доставлять ему ни капли беспокойства. Но Кайли жалела маленького господина, она видела в нем способности к наукам, видела в нем неслабый ум. И тогда она заманивала его в библиотеку свежей сдобой и заставляла корпеть над книгами по нескольку часов кряду. Когда Тюльпинс начинал капризничать, Кайли задавала ему вопрос за вопросом, пытаясь пробудить в нем любознательность. Но иногда Тюльп замолкал, глядя в одну точку, и экономка понимала, что мальчик слишком устал. Он начнет капризничать, кричать, звать матушку.

И сейчас Кайли видела в Тюльпинсе не молодого мужчину, а мальчика, готового в любой момент расплакаться и кинуться вверх по лестнице в свою комнату. Только вот звать мальчику больше некого.

Вопреки ожиданиям экономки Тюльпинс не проронил ни единой слезы. Он вышел в коридор, присел на край лестницы и долго-долго смотрел на парадную дверь.

Молодой господин пытался заглянуть внутрь себя, понять, что он чувствует. Но внутри его словно все застыло. Как будто статую обтянули кожей, обозвали Тюльпинсом да вернули в Сорок Восьмой. Еще совсем недавно он ревел навзрыд, как ребенок, оттого что Сатран назвал его бесполезным. Но теперь умерла его мать – единственный родной человек. Она отдала ему всю жизнь, она отдала ему все, что могла отдать, и даже больше. А единственный сын не в силах ее даже оплакать.

Парень встал, оправил ворот пижамы и двинулся к двери. Он распахнул ее и долго всматривался в проезжающие мимо кареты, в господ, глазеющих на тусклое зимнее солнце, в снующих туда-сюда слуг. Кажется, Сорок Восьмой давно забыл о его матери. Ну, была она, и что? Жизнь-то идет дальше.

«Жизнь идет дальше» – с этой мыслью Тюльп шагнул на крыльцо и застыл. Он не слышал криков Кайли о том, что господа не показываются людям в пижамах, о том, что морозы на улице уже крепчают и он непременно заболеет.

Тюльпинс спустился по ступенькам и растер лицо ладонями. «Ну же, пожалуйста! Хоть одну слезу!» – умолял он себя. Но все было тщетно. Молодой господин, замерзший телом и окоченевший душой, вернулся в дом.

– Г-господин, – все еще всхлипывая, сказала Кайли, смотря на него как на чужого, – где же вы были?

– Сам не знаю, Кайли. Где-то был. – Тюльп равнодушно дернул плечом.

– Господин, – вновь обратилась к нему экономка нарочито официально, – вы же знаете, что матушка оставила вам все наследство, так?

– А могло быть п-п-по-другому, Кайли? Дом, стало быть, мой? И м-м-матушкино дело… Ох, нужно столько вопросов решить… Мне нужно съездить к Дому Господ. Надеюсь, главные господа помогут мне…

– Все так, господин, да вот возникли проблемы… – Кайли помолчала, но потом внезапно жестко добавила: – А может, так тебе и надо, Тюльпи. Не заслужил ты материнских денег.

Тюльпинс обернулся и вопросительно уставился на экономку.

– Говорят, будто вы матушку отравили. Я-то уверена, что дело в слабом сердце, но оттого вина ваша не становится меньше.

– Да как обо мне м-могли п-п-подумать такое?! – раздраженно вскрикнул Тюльп и вновь застыл, прислушиваясь к себе. Злость в груди всколыхнулась, значит, может он еще что-то чувствовать? Не совсем онемело его сердце? Так почему не кричит оно сейчас от мук утраты, почему не бьется с такой силой, чтобы слег он от боли? Почему не делает оно то, что должно делать?!

– Да как могли подумать… Матушки не стало, вас не нашли. А с недели три назад в Тринадцатом со счета госпожи сняли восемнадцать миллионов двилингов.

– Что?! – Тюльп яростно взмахнул руками. – Но это же все, что у нас было!

– Что у вас было, да… – Кайли прищурилась и поджала губы, слезы на глазах ее мгновенно пересохли. Лицо, испещренное морщинками, больше не казалось добродушным. – Значит, из-за денег переживать вы можете, да, молодой господин?! Ох, хоть и не верю я, что все это провернул ты, Тюльпи, хоть и вырастила я тебя, но какой же ты стал дрянью! Говоришь, что был ты далеко?! Да видела я тебя, мокрого, безумного! За двилингами небось приползал, а?! Думает комиссар, что ты виноват. Ты, и точка. А дом теперь он и купил, комиссар. Со дня на день ваши вещи с торгов пустят, так-то вот. И знаешь что? Хорошо, что вышел ты на улицу, Тюльпи. Скоро придут за тобой да отвезут в Третий. Будешь там доказывать, что не виновен.

Слова Кайли, как тяжелые камни, валились на Тюльпинса, и он ошарашенно отступал к лестнице. Весь мир его сейчас рухнул, а он вдруг подумал о том, что не успел позавтракать.

– К-кайли, а у нас нет, случайно, яиц? Я ужасно голоден.

– Ты что, отупел, Тюльпи?! Отупел? – Экономка подошла ближе, сжала пальцы в щепоть и постучала по лбу воспитанника. – Комиссар и его помощники скоро будут здесь, Тюльпи! Они отвезут тебя в Третий! Знаешь, что в Третьем?!

Тюльпинс оторопело улыбнулся дрожащими губами:

– К-конечно, знаю, Кайли. Ты же сама меня учила…

– Ну, ну! Наконец вздумал плакать, дурачок?! Бежать тебе отсюда надо! Бежать!

Тюльпинс обвел взглядом зал: вот ковер, на котором он делал первые шаги, вот клавесин, звуки которого он слышал каждый день все свои шестнадцать лет. Его клавиши даже носят местами следы пухлых пальцев матушки. Большой рояль – отдушина Тюльпинса, безумно дорогой подарок на двенадцатилетие. На крышке – царапины и вмятины: маленький господин колотил по ней канделябром, когда у него что-то не получалось. На диване, обтянутом лучшей замшей, все еще виднелось темное пятно – это они с Самселом пролили на него свой первый бокал вина, которое почему-то оказалось ужасно горьким. А над старым камином висит огромный портрет. Он был тоже затянут тканью, но Тюльп словно видел его перед глазами: вот его матушка, гораздо моложе, чем он ее помнил, в розовых кружевах и с белым зонтиком, и он – пухлый десятилетка, в своем первом фраке персикового цвета. В те дни, когда портрет писали, Тюльпинс ужасно собой гордился. Именно тогда он впервые почувствовал свою принадлежность к богатому дому.

– Н-н-но… как же, Кайли? Как же бежать?.. К-куда?.. Т-т-тут ведь… т-тут… жизнь моя тут, К-кайли.

– Ох, Тюльпи, – экономка сложила руки на пышной груди, выцветшие глаза ее вновь повлажнели, – чем же ты раньше думал, мальчик? Беги из Сорок Восьмого, незачем тебе здесь оставаться. Комиссар тебя в покое не оставит. Беги туда, откуда взялся.

– Эй, есть кто?! – донеслось с улицы около черного хода. – Вещи грузить приехали, открывайте!

Кайли обеспокоенно схватилась за воротничок и зашептала:

– Ох, не укрыть мне тебя, Тюльпи! Рабочих-то полный дом набьется! У тебя есть деньги?

– К-кайли, да я перед тобой в одной пижаме! Ни единого двилинга! – Тюльпинс похлопал себя по бокам. – Кайли, мне не выжить одному, ну, п-п-придумай что-нибудь! Ну п-п-пожалуйста! – Парень схватил экономку за руки и с надеждой уставился в ее глубоко посаженные глаза.

Тюльпинсу так отчаянно захотелось, чтобы рядом оказалась матушка. С ней всегда было спокойно и ничего, совсем ничего не нужно было решать самому.

– Эй, хозяин? Господин или как вас там! Кареты грузовые и рабочих заказывали?! – Голос с улицы стал громче и требовательнее.

Кайли метнулась к каминной полке и выудила из вазы ключи от кареты.

– Вот, Тюльпи. Все, чем я могу тебе помочь. Твоя карета с той стороны дома, я велела ее починить. Сможешь выскочить – беги. В библиотеке на самой верхней полке, за томиком Дидруа, моя заначка – не больше тысячи двилингов. А там поезжай к Самселу, к Бэрри – мальчишка их предупредит, они будут тебя ждать. Может, и помогут чем… Тюльпи… Уезжай только. – Кайли потянулась поцеловать лоб Тюльпинса, как делала это в детстве, но отпрянула и сухо добавила: – Не стал ты хорошим, Тюльпи. Уезжай.

Тюльпинс опрометью кинулся в библиотеку, не сдерживая слез. Он влез на лесенку, слыша, как рабочие входят в зал, разрубают старый клавесин, чтобы легче было выносить обломки, и расплакался еще горше, навзрыд, не сдерживая судорожных вздохов.

Книги, одна похожая на другую, посыпались с полки. Не так давно по прихоти матушки все обложки заменили на элегантно-черные – так они лучше вписывались в интерьер. Да вот только названий повторно никто не наносил: мол, к чему портить натуральную кожу какими-то буквами.

Наконец томик Дидруа нашелся, но за ним виднелись не только сине-желтые двилинги, но и небольшой альбом для рисования. С теплотой вспомнив о матери, Тюльпинс понял, что она сохранила его детские каракули. А может, это была Кайли, ведь матушка не обращала внимания на такие мелочи. Молодой господин сунул альбом и двилинги в карман пижамных штанов: благо они были широки, шились ведь по заказу, специально для сластей, которые Тюльпинс тащил наверх с кухни и жевал перед сном прямо в кровати.

Вспомнив о предостережениях экономки, Тюльп пробрался к каморке для слуг, а оттуда к маленькой дверке, ведущей в сад. Он натянул первые попавшиеся сапоги, накинул на плечи розовый плащ Кайли – другого на крючке не оказалось – и выскользнул из дома.

Разговоры рабочих слышались из-за угла. Они обсуждали вазы, которые можно умыкнуть, ковры невообразимой дороговизны, которые непременно нужно разрезать да поделить на всех, а еще то, что комиссара с его семьей ожидают с минуты на минуту.

Тюльпинс прижался затылком к шероховатой стене, тяжело вздохнул, набираясь храбрости, а потом в два шага допрыгнул до своей кареты и спрятался за ней. Рабочие повернулись на звук, но лишь недоуменно почесали затылки и вновь принялись таскать вещи из дома.

Благо дверца открылась без лишнего шума. Тюльпинс тут же влез на расшитую диковинными рисунками лавку и медленно потянул за рычаг на стенке. Карета фыркнула, заурчала. Хорошо, значит, топлива достанет на полноценную поездку по городу.

Тюльп хотел непременно поехать сначала к Самселу, но Бэрри жил намного ближе. И если он не поможет, в разговор может вмешаться его сердобольная мать. Госпожа Кватерляйн точно не оставит никого в беде. Да еще и… мистер Дьяре! Хранитель! Вот кто точно не даст в обиду беззащитного… Тюльпинс нащупал письмо в кармане рубашки и решительно кивнул. Ему помогут. Наверняка.

Карета рванула вперед, едва не подмяв под себя кого-то из рабочих, но Тюльп решил, что дольше тянуть совершенно невозможно. Так недолго оказаться и в Третьем, а парень туда не собирался.

Тюльпинс быстро схватил рычаги управления и принялся править к улице Гимили. Карета бодро загрохотала по мостовой, словно рада была вновь обрести хозяина, вновь оказаться полезной.

У главных ворот дома номер семнадцать Тюльпинса встретил сам мистер Дьяре. Парень замешкался, пытаясь придумать, как вручить колдуну письмо, как попросить его о помощи и для себя, и наконец смог выдавить только:

– Добрый день, мистер Дьяре. Господин Бэрри дома?

– Да, он ожидает вас в зале. Примите мои соболезнования, господин Тюльпинс. – Лиловые глаза смотрели с искренним сопереживанием. – Могу ли я вам чем-то помочь?

– С-спасибо. – Тюльп кивнул и набрал побольше воздуха, чтобы действительно попросить о помощи, но из глубины дома послышались крики рассерженного Бэрри.

Мистер Дьяре устало закатил глаза и отошел от двери, приглашая Тюльпинса войти. Он с благодарностью поклонился и прошел в большой темный зал, где выбрал кресло у камина и стал ждать появления друга.

Бэрри не заставил себя долго ждать: не здороваясь с Тюльпинсом, он кинулся к окнам и сорвал с них сначала шторы, а потом и тонкие занавеси. Делал он это с такой яростью и нескрываемым ликованием, что Тюльп невольно скривился: с годами Бэрри становился все несноснее.

– Тюльп, мой друг! – Бэрри наконец шагнул к креслу, подавая руку. Тюльпинс подскочил и горячо ее потряс.

– Здравствуй, Бэрри! Как много времени прошло!

– Да уж. Наделал ты в Сорок Восьмом дел. Ну давай, рассказывай! Как ты это провернул, а?! Даже мне не рассказал, а я ведь думал, что я твой самый близкий друг! – Бэрри впервые за всю жизнь восхищенно взглянул на Тюльпинса, но Тюльпу от этого взгляда стало не по себе.

– Бэр, ты что? Ты же не думаешь, что я?..

Тихий стук в дверь не дал Тюльпинсу договорить. Бэрри раздраженно вскинул подбородок и крикнул: «Войдите!»

В зал вошла невысокая худенькая девочка. Она так низко склонила голову, что лица ее почти не было видно, только острый подбородок да тонкие губы-росчерки. Она сразу же напомнила Тюльпинсу Нису – младшую сестру Кая, и он с щемящей тоской подумал о деревне.

– Эннилейн не сказала тебе, девочка, что я не переношу тьмы? Что она утомительна для моих глаз? Не сказала? – требовательно спросил Бэрри.

Девочка, не дрогнув, прошла к низенькому столику, сняла с подноса чашки и низко поклонилась. Тюльпинс беспокойно поерзал: кресло вдруг стало менее удобным.

Бэрри резко вскочил и схватил девочку крупными пальцами за аккуратное ушко. Тюльпинс испуганно вдохнул, краска залила его лицо. Неужели Бэрри всегда был таким жестоким? Хозяин дома, похоже, своим поведением был доволен. Он хищно улыбнулся и зарычал:

– Она. Тебе. Не сказала?

– Ох, Бэрри… друг… – Слово «друг» далось Тюльпу с таким трудом, что он им едва не подавился. – Может… может, не стоит этого делать?..

– Тюльп, заткнись и не лезь в мои дела. Тебе ясно? Я не занимаюсь воспитанием твоих слуг, а ты не трогай моих, – прошипел Бэрри и отпустил девочку. – А ты отвечай, когда я с тобой говорю, поняла?!

– Да, господин.

Тюльпинсу показалось, что он уже сталкивался с чем-то подобным. Как-то раз в саду госпожи Кватерляйн он видел чудный цветок. Во время дождя наблюдал он, как злые тяжелые капли склоняют к земле нежный венчик лепестков, как ветер треплет его, силясь оторвать от стебля. Цветок опускался все ниже и ниже, а когда буря прошла, медленно распрямился и стал еще прекраснее прежнего. Внутри девочки сидела такая же гибкость, такая же сила, и Тюльпинс удивленно откинулся на спинку кресла, даже не пытаясь отвести от нее взгляда.

Служанка бегло посмотрела в лицо своего господина, и только тогда Тюльп заметил на лбу Бэрри свежую царапину.

Бэрри заскрежетал зубами и стиснул ладони в кулак. Тюльпинс видел его в таком гневе лишь однажды. Тогда он кинулся на свою мать, и только мистер Дьяре смог остановить жестокого сына.

– Бэр, Бэр, ну пожалуйста, присядь! – взмолился Тюльп, понимая, что бури не избежать. – Бэр, ты п-п-помнишь, зачем я п-п-приехал? Друг твоей матери – он же колдун, верно? – Тюльпинс пустил в ход самый сокровенный секрет Бэрри, зная, что это его точно отвлечет. – Мне нужна твоя помощь!

– Да ты с ума сошел, идиот?! – взорвался Бэрри и схватил девочку за руку. Он мощным толчком выставил ее в коридор и захлопнул за ее спиной дверь. А потом вернулся к Тюльпинсу и закричал так громко, что у того заложило уши:

– Ты что?! Я же рассказал тебе по секрету! По сек-ре-ту! А ты трезвонишь об этом на каждом углу?!

– Но, Бэрри… – Тюльпинс встал, не в силах больше терпеть разъяренного взгляда друга, и сделал шаг к камину.

– Что Бэрри? Что Бэрри, скажи мне, а?! Кому ты еще рассказал, идиота кусок?! Кому?!

– Да никто не знает, Бэр, ты что! У меня большие проблемы, понимаешь?! Я просто подумал… я не знаю, ч-что мне делать, к-куда идти… Т-ты же говорил, что он очень сильный, но во всем слушает именно тебя… – Тюльпинс надеялся, что ему удастся хоть минуту поговорить с мистером Дьяре с глазу на глаз.

– Конечно слушает! Ты видел хоть одного человека, который меня не слушает, Тюльп?! Вот то-то же! Но я не могу заставлять его тратить силы на какие-то мелочи!

– Вся моя жизнь – мелочь, Бэрри? – Бывший господин оскорбленно вскинул подбородок. – Т-ты знаешь, что п-п-произошло, так?! Я без единого двилинга! Комиссар распродает мой дом по кусочкам, и он же хочет отправить меня в Третий! Это – мелочь?! Я пропал черт знает как, и опоили меня черт знает чем, это, значит, мелочь?!

– Да! Тюльпинс, понимаешь?! Все, что касается не меня, – мелочь! Понимаешь это, тупой ты увалень?! Пропал он, значит, да! Да при чем тут вообще я и мой личный колдун?! Не смей вплетать нас в эту историю! Грохнул мамашу, так будь готов за это ответить!

Тюльпинс застыл, чувствуя, как набухает ком в горле. Губы его задрожали. Он поднял полные слез глаза на бывшего друга, и впервые в жизни ему захотелось не убежать в свою комнату и обнять надушенную подушку, а принять бой. Ударить так сильно, чтобы почувствовать, как тело покидает злость.

И Тюльпинс кинулся к Бэрри. По пути налетел на маленький столик, и чашки загрохотали по полу, поднос врезался в камин, но Тюльп не потерял равновесия и достиг соперника. Он повалил его на пол, подмял под себя и мягко вцепился в горло, ясно осознавая, что ужасно боится хоть кому-нибудь навредить. Но Бэрри подобное никогда не пугало, он сжал крепкими пальцами толстую шею Тюльпа, и у того вспышки заплясали в глазах.

– Все, Бэр, отпусти, – просипел Тюльпинс.

– Катись отсюда.

Тюльп кинулся в коридор и, завидев отскочившую от двери девочку, коротко поклонился. Он выбежал на ступеньки, промчался через почерневший сад и забрался в карету. Он хотел дождаться, пока мистер Дьяре выйдет на улицу, тогда с ним можно было бы поговорить. Но тут из-за угла вывернула серая карета с пыхтящей черной трубой на крыше. «Помощники комиссара!» – холодея от страха, подумал Тюльп. Он резко дернул рычаг, пытаясь лихорадочно обдумать то, что скажет Самселу.

Глава седьмая,

в которой Тюльпинс поступает слугой к госпоже Полуночи

К Небесной улице карета подкатила спустя четверть часа. Синие домишки-близнецы жались друг к другу кирпичными боками, что говорило о низком положении их жильцов. Но все же тут еще сохранялись небольшие резные заборчики, отгораживающие если не полноценные дворы, то лужайки с бирюзовым газоном.

Самсел жил в четвертом доме – самом узеньком, самом невзрачном. Да и сам друг Тюльпинса был таким – тихим, ласковым, ничем не примечательным. Тюльп перестал водить дружбу с Самселом не так давно, еще и полного года не прошло. Между ними вышла крупная ссора. Госпожа Энли наговорила Самселу очень много гадостей, заверив его в том, что такой бедняк недостоин общения с ее дорогим сыном. А Тюльпинс промолчал, даже не подумав заступиться за друга. Самсел ушел, затаив обиду, а гордость Тюльпа не позволила ему попросить прощения.

Но вот сейчас Самсел казался единственным человеком, который способен понять беглого господина, помочь ему не просто безликими двилингами, а чем-то более ощутимым, чем-то настоящим. Тюльпинс знал, что у Самсела доброе сердце, он никогда не откажет попавшему в беду.

Набравшись смелости, Тюльпинс вышел из кареты, опасливо озираясь. Кажется, никто из Серого корпуса и не думал за ним следить, но на душе все равно было неспокойно. Подождав несколько минут, парень прошел по узкой дорожке и постучал в дверь. Тихо, ненавязчиво, готовясь в любой момент отбежать обратно к карете и убраться восвояси.

Но дверь открыли после первого же стука: мать Самсела, госпожа Нария, всего на мгновение удивленно вскинула тонкие брови, а потом ее посеревшее лицо вновь осунулось, застыло. Она значительно похудела с тех пор, когда Тюльпинс видел ее в последний раз. И каштанового цвета волосы, которые она аккуратно завивала крупными локонами, сейчас топорщились. Даже воротник платья, простого и тонкого, выглядел грязным и порядком заношенным. А ведь раньше госпожа Нария считала неряшество неприемлемым… Неужели у них так туго стало с деньгами?

– П-простите за беспокойство. – Тюльпинс наконец обрел голос. – Госпожа Нария, я могу увидеть Самсела?

Госпожа Нария продолжала смотреть на незваного гостя желтыми спокойными глазами, не пуская его за порог.

– Ты в пижаме, – тихо сказала она, – и в женском плаще. Что-то стряслось?

– Я… Да, я попал в беду, – нехотя признался Тюльпинс. – Мне очень нужен совет Самсела. Он дома?

– Его давно нет дома. Его очень давно нет дома, понимаешь? Он выбежал как-то ночью на улицу… – Госпожа Нария моргнула, и по щеке ее покатилась слеза.

– Дорогая! Кто-то пришел? – Господин Нария протиснулся в проем и встал возле жены. Он тоже выглядел старше, взгляд его синих глаз потяжелел. Он крепко обнял госпожу Нария за плечи, словно силясь защитить ее не только от сквозняка, но и от чего-то гораздо более страшного.

– Господин Нария, – Тюльпинс улыбнулся: с отцом Самсела у него всегда были хорошие отношения, – вы не п-п-подскажете, Самсел дома? Увы, я тороплюсь, а мне необходимо с ним поговорить.

– Ты не был в городе последний месяц, Тюльпинс? – Брови господина Нария сошлись на переносице. – Или ты не читал газет?

– Увы, господин Нария, – Тюльп легко поклонился, – я отсутствовал в городе какое-то время. И сам даже не знаю… Вы могли видеть обо мне кое-какие… новости. Так вот, это неправда. – Парень покраснел. Он только сейчас понял, что его могут считать убийцей и вором.

– Самсел не верил, что это правда. – Мать Самсела закусила нижнюю губу, ее небольшой нос дрогнул.

– Не верил, – подтвердил отец Самсела. – Искал тебя даже. Везде искал. И подхватил какую-то заразу… Говорят, бедняки в Нижнем городе часто от нее погибают.

Госпожа Нария задрожала, а господин, пытаясь ее успокоить, прижал подбородок к ее лбу.

Внезапная догадка обожгла Тюльпинса изнутри. Он хотел задать вопрос, но так боялся ответа, что язык его онемел. Беглый господин сделал шаг назад, оступился и едва устоял на ослабевших ногах.

– Да, Тюльпинс, – надломившимся голосом сказал господин Нария. – Его больше нет.

– Но… но…

– Помнишь, какого красивого цвета у него были глаза? Бирюзовые, как наша трава… А однажды он вернулся домой очень поздно… Постоял перед дверью, а потом поднял на меня взгляд. – Госпожа поскребла пальцами по груди, собирая тонкое платье в складки. – А глаза его зеленые. Страшные. Не такие, как всегда… Он крикнул что-то, выскочил на улицу. Уже утром… – Госпожа Нария прерывисто вздохнула. – Мы смогли найти его тело только утром.

Тюльпинс закрыл лицо руками, плечи его затряслись. Он понимал, что сейчас родителям Самсела нужны слова утешения, нужна хоть капля сочувствия, но он лишь сдавленно просипел: «Он был хорошим другом» – и услышал, как закрывается дверь, оказавшись уже на лавке кареты.

Тюльпинс не знал, куда ему теперь податься, да и не видел смысла хоть что-то предпринимать. Он дернул за рычаг, не задав курса, и карета медленно покатила вперед и вниз. И словно вся жизнь молодого господина катилась сейчас вместе с этой каретой под откос, подминая под огромные колеса дорогих ему людей. Не осталось во всем Хранительстве ни одного человека, которому хоть сколько-нибудь был бы дорог Тюльпинс Энли.

Карета спустилась к стене, отделявшей Верхний город от Нижнего, и там перед ней быстро распахнулись ворота: украшавшее ее золото служило лучшим пропуском.

Тюльпинс ощущал, как катится все ниже и ниже, как дребезжат колеса на грубом камне, но ему было совершенно безразлично, где он окажется. И когда карета остановилась, упершись во вторую стену – более древнюю, видевшую Сорок Восьмой еще не разделенным на Верхний и Нижний, парень этого даже не заметил. Он вышел наружу только в сумерках, когда голод, бывший совершенно безразличным к душевным терзаниям, нещадно вгрызся в его живот.

Молодой господин распахнул дверку кареты, решительно ступил в грязь Нижнего города, но его тут же стошнило – так омерзителен оказался запах, царивший вокруг. Тут наконец Тюльпинс понял, куда его занесло.

Старая свалка, что создавалась годами, высилась впереди. Она оборонялась от незваных гостей всеми возможными способами: колкий морозный ветер разносил отравляющую вонь, голодные чайки кричали так пронзительно, что закладывало уши, с самой верхушки то и дело срывались обломки мебели или осколки посуды, стремясь вонзиться в чье-то тело.

В сгущающихся сумерках Старый Рынок казался настолько зловещим, что Тюльпинс обомлел от страха. Он забрался внутрь кареты, осознав, что ему не настолько уж и все равно, где он окажется. Точнее, он готов оказаться где угодно, только бы свалка была от этого места подальше. Тюльп дернул за рычаг, но внутри кареты только что-то протяжно засвистело. Топлива хватило на полноценную прогулку – из самого центра Верхнего города Тюльп спустился в самое ужасающее место Нижнего.

Не собираясь ночевать в столь пугающем месте, молодой господин выбрался наружу и пошел закоулками, пытаясь все время двигаться наверх. Все выше и выше. Ближе к его прежней богатой и сытой жизни.

Вдруг от гор донесся громкий хлопок, а за ним – утробный рокот, словно неподалеку проснулся зверь. Тюльпинс удивленно оглянулся и увидел Завод. Он и забыл, что эта махина работает только по ночам. Не зря же все закрывают окна плотными ставнями да боятся показать нос на улицу.

Тюльп знал, что Бэрри с другими молодыми господами любили весьма сомнительные развлечения: они выбегали на улицу, когда там царил страшный туман, а потом мерялись, кто больше испугался, кто сильнее и истошнее кричал. Тюльпинс такие развлечения не любил, он в это время нежился в кровати, размышляя о том, как он ненавидит Сорок Восьмой.

Когда Тюльпинс окончательно заблудился, на город опустился туман. Молодой господин было испугался, но затем лишь чихнул, поежился и понял, что туман ничего, кроме холодной влаги, с собой не несет. Выходит, врал и Бэрри, и его дружки, когда наперебой рассказывали об опасностях ночи.

Домишки Нижнего города, освещенные тусклыми фонарями, были даже очаровательны. Островерхие, узенькие, с облупившейся краской на стенах… Возможно, если Тюльпу повезет, он сможет обосноваться хотя бы в одном из таких. А там начнет новое дело, быстро разбогатеет, выкупит матушкин дом…

От довольно-таки приятных и успокаивающих мыслей молодого господина отвлекли голоса. Звучали они тихо, прямой опасностью от них не веяло, и потому Тюльпинс, продрогший и изголодавшийся, решил двигаться в их направлении. Может быть, удастся выручить немного топлива для кареты и еды для себя.

Несколько часов назад парню казалось, что он не хочет жить, но страх и голод утверждали, что тело его крепкое и совершенно не стремится умирать. А потому нужно иди вперед и искать помощи, пока есть силы.

Наконец Тюльп разобрал отдельные слова и остановился, затаив дыхание.

– Как думаешь, Чин, долго нам этой дурью заниматься, а? Бедняг с каждым днем все больше и больше. Не управимся вдвоем, – послышался голос от крыльца домишки с печной трубой на крыше.

Тюльпинс прошел чуть вперед и смог рассмотреть щуплого парнишку, который на весу резал широким ножом яблоко и задумчиво разглядывал свои ботинки.

– Не знаю, Зойди. – Голос, доносящийся из засохших кустов чуть поодаль, был куда более низким. – Но пока мы можем что-то делать, нужно делать, правда ведь? Он и сам их ищет, делает что может… Он на днях мне сказал, что скоро закончится все. Совсем немного потерпеть осталось. Немного.

– Да-а-а, чудной он. – Тот, кого назвали Зойди, отправил дольку сочного яблока в рот и принялся шумно им хрустеть.

От такой животрепещущей картины слюна заполнила рот Тюльпинса и едва не потекла по подбородку. Но когда славный малый Зойди достал из кармана еще и бутерброд с вяленым мясом, живот Тюльпа взвыл, моля о пощаде.

Зойди вскочил на ноги, крепко сжимая нож. Глаза его напряженно всматривались во тьму, но широкий рот ни на мгновение не переставал жевать мучившее Тюльпинса яблоко. Тюльп, решивший, что больше оставаться невидимым небезопасно, шагнул под свет фонаря. Зойди, не отрывая взгляда от ночного гостя, громко крикнул во тьму:

– Чин, а как думаешь, у наших бедняг могут быть обычные глаза?

– А почему ты спрашиваешь, Зойди?

– Ну, я вижу одного. В пижаме – видать, спал. Только плащ еще прихватил.

– Зойди, а он далеко? Ты как рассмотрел, что глаза его не зеленые? Я никого не вижу. – Второй голос прозвучал настороженно.

– Чин, так он стоит прямо предо мной, тебе его не рассмотреть. Ну, если ты только не научился спиной видеть.

Кусты зашевелились, из них выскользнула плечистая фигура и подошла к крыльцу. Второй незнакомец переводил ошалелый взгляд с Тюльпинса на своего соратника и обратно.

– Зойди, ты хочешь сказать, что все это время он стоял здесь?

– Конечно, Чин. Я с него глаз не спускал.

Плечистый мужчина удрученно покачал головой, почесал косматую бороду и наконец проговорил:

– Зойди, хочу тебе сказать, что ты не очень умный.

– П-простите, я не хотел вас беспок… – заговорил Тюльп, но его прервал вопль Зойди:

– Он разговаривает, Чин! Разговаривает!

– Я? Да. Конечно, разговариваю. – Тюльпинс смутился. Словно его пристыдили тем, что он способен говорить.

– Тогда иди отсюда и не мешайся!

– Зойди, нельзя его отпускать! Он нас видел! А вдруг он ее помощник, а? Что думаешь? Эй, парень, ты ее?.. Ну?

– К-к-кого? – только и смог выдавить из себя оторопевший господин.

– Ох, прости, парень, не знаю, что с тобой не так. – Широкоплечий мужчина двинулся к Тюльпу и навис над ним. – Но нам с тобой надо что-то сделать. Ты господин?

Тюльпинс неопределенно кивнул, уставившись в решительное грубое лицо. Откуда ему теперь знать, кем он стал? Денег нет, дома нет, близких нет. Он беден и одинок. Господа, конечно же, бывают одинокими, но бедными – никогда.

– Ну, Чин, давай! Сделай чего-нибудь!

– В общем, там, в Верхнем городе, разберешься, да? Ну, бывай, парень. Только скажешь кому про нас, так мы тебя найдем и…

Тюльпинс не дослушал, зачем его будут искать: болезненная тьма проглотила освещенную фонарями ночь. А все потому, что могучий кулак бородатого Чина немного опередил окончание его грозной речи и обрушился на голову несчастного господина.

Звенящий хохот разорвал темную дымку, окутавшую сознание Тюльпа. Он медленно поводил во рту разбухшим языком, пытаясь понять, почему он вновь чувствует горчащий привкус сон-травы. Голова парня звенела, один глаз вздумал не открыться. Молодой господин, болезненно морщась, ощупал лоб, темя, опухшее веко и пришел к удивительному выводу, что его поколотили. Впервые в жизни поколотили, если, конечно, не считать короткую стычку с Бэрри и агрессивных рыб в далекой деревне.

Тюльпинс припомнил улыбку Кая, долгие истории Сатрана, запах скошенной травы, и ему невыносимо сильно захотелось оказаться рядом с ними. Ему даже на мгновение подумалось, что он сможет стать рабочим человеком, жить ради самой жизни, не гнаться за богатствами, положением в обществе…

– Эй, комиссар! Оклемался!

Внезапный окрик привел Тюльпинса в себя, и он удивленно осмотрелся: серая комната, серый стол, окна, замазанные серой краской, усатые парни в серой форме… Да ведь он в Сером корпусе! Серый цвет как смешение белого цвета истины и черного цвета наказаний всегда был цветом правосудия. Его носили гордо, им щеголяли, его откровенно боялись.

Тюльпинс потряс руками, закованными в толстые железные кольца, и вскричал:

– Это чудовищная ошибка! П-п-позовите комиссара, мне необходимо с ним объясниться!

– Я тут, я тут, голубчик! – Комиссар Мэтр вальяжно подошел к решетке и отпер ее. Он помог Тюльпу подняться с лавки, все время брезгливо морщась, и проводил к столу, у которого сидели широко улыбающиеся помощники.

– Итак, это вы обнаружили господина Тюльпинса? – Комиссар улыбнулся в пышные усы. – Похвально, похвально… Где, говорите, он был?

Помощники переглянулись, словно прикидывая, какая из версий окажется убедительнее, и наконец один из них заговорил:

– Он напал на нас, сэр. Сегодня рано утром. Когда патрулировали город.

– Вздор, – устало буркнул Тюльп, с нескрываемым интересом разглядывая угри говорившего. – Вы знаете м-м-меня, комиссар. Смог бы я хоть когда-нибудь кинуться в бой?

Комиссар поджал губы, а потом вновь проницательно посмотрел на своего помощника с угрями. Парень тут же сдался:

– На самом деле все не так, сэр, – потупив взгляд, пробормотал он. – Мы нашли его у ворот. Одежда его была мокрой, как будто он всю ночь пролежал под туманом, ну, мы и подумали…

– Подумали, – внезапно голос обрел второй помощник, – подумали, что мертвый он, как все они. А он дышит. Ну, мы его сразу сюда. А тут его портреты лежат, вон… – Парень ткнул толстым пальцем на стол комиссара.

– Довольно. – Комиссар поиграл кустистыми бровями, прикидывая, как дальше вести диалог. – Можете идти.

Помощники подскочили со стульев и отошли к маленьким окошкам, прислушиваясь.

– Ну, молодой господин Тюльпинс, – комиссар открыл ящик стола и выудил оттуда пожелтевший лист бумаги, – растолкуйте мне, пожалуйста, что ваша милая матушка вам сделала, а? Неужели, так захотелось денег? Так не отказывала она вам ни в чем, брали всегда все, что хотели, так ведь?

– К-к-комиссар, – Тюльпинс сглотнул, – мне будет трудно все объяснить, но поверьте мне, я в смерти матери не повинен. Я был в другой части Хранительства с самого конца лета и узнал о ее смерти только вчера.

Комиссар присвистнул, чрезвычайно довольный собой. Видимо, именно такого ответа он и ожидал.

– Говорите, только вчера, молодой господин? А как же этот документик, а? – Он сунул под нос Тюльпу бумагу, что вертел в руках. – Вот, три недели назад вы переводите все свое состояние из банка Пятого и Сорок Восьмого, где у вашей матушки были непомерно большие вклады, в более мелкие банки, разбросанные по всему Хранительству. Стало быть, три недели назад вы уже знали, что все деньги госпожи Энли принадлежат вам, так ведь?

Тюпинс уставился на бумажонку, усыпанную бисерным, едва читаемым почерком, и мурашки пробежали по его спине. Документ господина Фату, как же, как же… Еще одна злая шутка Путника. Жестокая и лишившая Тюльпинса всякого шанса на выживание шутка.

– Я… я был обманут м-мистером Твалем, – прошептал Тюльп, пытаясь найти в себе силы и осознать происходящее.

– Ох, полноте, молодой господин! – Комиссар раздраженно взмахнул рукой. – Мистер Тваль сам предоставил мне этот документ, как только вернулся в Сорок Восьмой. Он понятия не имел, зачем вам ехать в Тринадцатый, а потому был в ужасе, когда понял, что помогал убийце!

Тюльпинс опустил лицо на руки и мелко затрясся. Слезы пересохли, полное непонимание происходящего оглушало. Как его цветущая прекрасная жизнь могла обратиться в это?

– Итак, вам нечего мне предъявить в свою защиту, как я погляжу? Тогда вы непременно будете отправлены в Третий. Прощайтесь с головой, Тюльпинс. Там не любят таких жестоких и расчетливых убийц.

– О, комиссар, комиссар, милый комиссар! Не торопитесь, я прошу вас! Все совсем не так, как вы говорите!

Тюльпинс удивленно поднял голову, узнав голос. Мистер Элнеби, помощник госпожи Полуночи, элегантной походкой направлялся к столу главы Серого корпуса. Он стал, кажется, еще худее, еще бледнее. Нос его и вовсе стал походить на кончик заточенного пера.

– Эм, я вот тут хотел передать вам кое-какую бумагу, комиссар. Поверьте, госпоже Полуночи очень важно, чтобы вы прочли ее до того, как натворите глупости.

Пока почерневший от злости комиссар углублялся в чтение довольно длинного письма, мистер Элнеби склонился к Тюльпинсу и проговорил:

– Это вы тот господин, который всю ночь бродил по туману и остался жив? Мистер Тваль сказал, что вы, кажется, что-то можете?

Тюльпинс кивнул.

– Вы предпочтете жизнь смерти, я полагаю?

Тюльпинс кивнул еще раз.

– Тогда, вероятно, вы согласитесь уйти в слуги. Понимаете, слуги принадлежат только хозяевам, город не имеет никакой власти над ними. А значит, и расправу над слугами городские власти вершить не смеют. Итак, вы хотите, чтобы вашу жизнь выкупили у города?

– К-конечно, мистер Элнеби! К-к-конечно же! Но кто же пойдет на такой отчаянный шаг ради м-меня?

– Та, кому небезразлична ваша судьба. Госпожа Полночь, само собой разумеется.

Часть третья

О госпоже Полуночи

Глава первая,

в которой Тюльпинс и Эйверин знакомятся

Даже большая комната для слуг в особняке госпожи Полуночи была прекрасна: дорогая мебель с позолоченными вставками вполне годилась для приема господ самого высокого положения, букеты живых цветов в хрустальных вазах наполняли воздух нежным ароматом, а от кованой люстры шел ровный белый свет. Тюльпинс, оказавшись в привычной для него среде, понемногу успокаивался. Скоро его накормят, выдадут хороший костюм, поселят в приличные покои и позволят вдоволь выспаться. А потом уж он обдумает все, что произошло, а может быть, и вовсе постарается забыть.

Когда дверь распахнулась и вошла госпожа Полночь, как всегда великолепная и блистательная, Тюльпинсу показалось, что он теряет сознание. Свет померк, мебель принялась раскачиваться из стороны в сторону, а на душе стало так тоскливо, что он едва не всхлипнул. Но прекрасная госпожа подошла ближе, виляя широкими бедрами, провела по щеке бывшего господина рукой в черной бархатной перчатке, и тому сразу полегчало. Он глупо улыбнулся и накинул плащ Кайли на колени, чтобы скрыть рваные и грязные пижамные штаны. Госпожа Полночь томным взглядом проследила за его движениями и улыбнулась, обнажая ослепительно белые зубы.

– Ну, мой милый глупыш. – Госпожа чуть отошла от Тюльпа и встала рядом с высокой, узкой у горлышка и глянцево-пухлой у дна, вазой, в которой стояли черные пионы. Уж не фигура ли госпожи вдохновляла создателя вазы? – Не нужно стыдиться своего вида. В какую передрягу ты попал? Расскажи мне все.

Тюльпинс восхищенно смотрел на черное платье в пол, расшитое мелким бисером. Он уже видел этот наряд прежде, но только сейчас понял, что платье это похоже на небо, усыпанное мерцающими звездами. Гортанный голос госпожи проурчал что-то еще, но очарованный Тюльп и этого не услышал. Он смотрел на зеленые с поволокой глаза, но их не видел, смотрел на иссиня-черные кудри, но не замечал их. Сияние, величие – вот чем была госпожа Полночь для Тюльпинса, и он чувствовал в себе силы покориться ей навечно, повиноваться любому ее желанию. Только бы она позволила быть рядом, только бы разрешила любоваться ее красотой.

– Ты согласен? – Словно издалека Тюльпинс наконец услышал голос госпожи Полуночи и, не в силах оторвать взгляда от длинных, завитых почти к самым бровям ресниц, кивнул. – Ты будешь рассказывать мне, о чем толкуют слуги, верно? И если что-то покажется тебе странным, мой милый мальчик, ты тут же кинешься ко мне, правда ведь? Кто-то хочет мне навредить, и я должна узнать, кто это. Ты ведь не хочешь, чтобы мне навредили?

– Н-нет, что вы, м-моя госпожа! – испуганно вскрикнул Тюльп. И, только услышав свой голос, осознал, что стоит перед креслом, жалобно собрав руки на груди.

Он повертел головой, смахивая причудливый морок, и громко чихнул. Комната вновь посветлела, а госпожа Полночь оказалась такой же, какой он ее видел до этого много раз: красивой, но все же вполне обыкновенной женщиной.

Тюльпинс присел, озадаченно почесывая затылок. Он прочистил горло, пытаясь придать голосу уверенность, и только после этого заговорил:

– Госпожа Полночь, как я п-понимаю, теперь я в вашей власти. Но не могли бы вы… в память о моей матушке… все же не делать меня слугой? Я стану вашим верным п-помощником. Я немного разбираюсь в ценных бумагах, знаю пару древних языков, весьма посредственно, правда, но… Эм… Еще… – Тюльпинс призадумался, ведь на этом его умения, очень скромные по меркам господ Сорок Восьмого, заканчивались.

– Нет, глупыш, – проворковала госпожа Полночь. – Я куплю тебя у города, и только тогда город не сможет тебе навредить.

Полночь вновь шагнула к Тюльпу, и тот схватился за воротничок пижамной рубашки: пряный тяжелый запах перебил аромат цветов, в просторной комнате стало не хватать воздуха. Госпожа пытливо посмотрела на парня, а потом едва заметно кивнула, что-то для себя решив.

– Элнеби покажет тебе комнату, дорогой. О, и эти ужасные раны… Все пройдет, я дам особую мазь. Сегодня у меня есть дела, поэтому в Дом Господ мы отправимся уже завтра. Ступай. И помни о своем обещании.

Мистер Элнеби явился очень быстро, словно стоял за дверью и тщательно вслушивался в каждое слово. Тюльпинс, оказавшись в маленьком коридоре, вздохнул с облегчением и прижал ладони к горящим щекам. И как он раньше не замечал, что госпожа Полночь такая… такая странная и, пожалуй, пугающая?

К величайшему удивлению Тюльпинса, его повели в западную часть дома, там он прежде не бывал. Да и зачем господам бывать там, где ютятся слуги? Парень тоскливо осматривал куда более скромные интерьеры, пытаясь смириться с тем, что уже завтра он станет одним из тех, кого всю жизнь презирал.

Мистер Элнеби отвел Тюльпа в малую комнату для слуг, где для него уже приготовили ванну, свежий костюм, баночку с целительным кремом и даже ножницы, чтобы он мог остричь волосы, порядком отросшие за время скитаний. Искупавшись, Тюльпинс с радостью переоделся и привел себя в порядок, но выбросить свои лохмотья не дал: в карманах пижамы ютились сокровища: письмо, которое непременно должно найти адресата, сережка взбалмошной девицы, решившей скакать по горам, детский альбом для рисования да мятые двилинги.

Накормили Тюльпинса в кои-то веки прилично, он уже стал забывать, какое это удовольствие – есть то, что по-настоящему вкусно. Мистер Элнеби проводил парня к дальнему коридорчику и показал его комнату. У дверей Тюльпинс остановился и спросил:

– Мистер Элнеби, могу ли я выйти в город? Времени до ужина еще много, а мне необходимо повидать одного человека…

Помощник Полуночи вопросительно поднял тонкие, словно нарисованные брови и усмехнулся:

– Полагаю, милый Тюльпинс, вы до конца не осознаете своего положения. Сегодня вы не можете пойти в город, потому что Серый корпус непременно захочет вызвать вас на разговор, и кто знает, может, вас отправят в Третий раньше, чем зайдет солнце. А завтра, когда вы станете слугой госпожи Полуночи, вы не сможете выходить в город без ее на то разрешения.

Тюльпинс хмуро кивнул: придется как-то выкроить время для беседы с мистером Дьяре. В то, что каждый его шаг будет контролироваться, молодой господин не поверил. Ну не может же он, при его положении, пусть сейчас и весьма шатком, уподобляться обычному слуге.

Комната Тюльпа оказалась довольно просторной: кроме кровати, стеллажа для книг, большого комода и круглого стола, здесь еще поместилось небольшое пианино. Все-таки госпожа Полночь – удивительная женщина. Запомнила-таки, что Тюльпинс раньше упражнялся.

Тюльп взял книгу о приключениях юного моряка, которую читал в далеком детстве, и в одежде улегся на кровать. Он упорно пытался уверить себя, что гостит у Полуночи, что совсем скоро за ним приедет карета матушки, оттуда выйдет Кайли и заберет его домой. Домой… Зажатая в руке книга задрожала, и парень гневно ее откинул.

Он отвернулся лицом к стене и пролежал так до самой темноты, даже не подумав включить свет. Он не спал, не рыдал, не терзался. Просто лежал, уставившись на завитки цветов, нарисованных на обоях. Уже на рассвете, когда в комнате посерело, Тюльп вскинулся, услышав приглушенный крик. Он приподнял голову, прислушиваясь: уж не его ли воспаленное сознание породило эти звуки? Убедившись, что ему не померещилось, парень встал с кровати и подошел к маленькому окошку. Из него виднелась только часть улицы, парадная дверь скрывалась за поворотом. Но звуки явно доносились оттуда. Отчаянные вопли, глухие удары. Неужели кто-то посмел так яростно колотить в дверь самой Полуночи? У кого хватило храбрости кричать на рассвете у ее окон?

Все стихло, когда уже совсем рассвело. Тюльп так и стоял у окна в надежде увидеть ночного посетителя, но он… или, судя по высоте крика, она ушла по другой дороге.

Тюльпинс сел на кровать и устало потер лицо. Он мало удивился тому, что ссадины зажили, а с века сошел отек. Чего еще ожидать от могущественной Полуночи? Конечно же, она сможет вылечить любую хворь. Счастье, наверное, принадлежать такой женщине. Скоро за ним придут, и тогда он навсегда перестанет быть господином из Сорок Восьмого. Как же это все могло произойти с ним?.. Тюльпинс откинулся к стене и погрузился в тяжелую дрему.

– Эй, парень! Эй! – Толстолицая женщина трясла Тюльпа за плечо. – Просыпайся. Меня зовут Тита, я пришла от мистера Элнеби. Он сказал, чтобы ты немедля шел в малую комнату для слуг, это прямо по коридору и направо. Почти у самой двери.

Тюльп кивнул и, дождавшись, пока женщина выйдет из комнаты, встал. Он на всякий случай вытащил все из карманов пижамы и засунул в пиджак.

Молодой господин поправил волосы, которые он не очень ровно обрезал, придирчиво осмотрел несвежий костюм, пошел туда, куда было велено, и уселся у широкого окна. После явно недостаточного сна голова его была тяжела, а мысли путались. Но Тюльп решил, что это к лучшему. Не нужно ему сейчас ясно обо всем думать, это будет сущее мучение.

Вдруг скрипнула дверь, в комнату пахнуло свежестью. Тюльпинс обернулся и увидел весьма причудливую девочку. Сама она, может быть, была совершенно обычна, но вот пушистая серая белка, сидящая на ее плече, удивляла.

Тюльп встал и вежливо сказал:

– Здравствуйте, м-м-меня зовут Тюльпинс.

Девочка посмотрела на него, и взгляд ее черных глаз, воинственный и одновременно настороженный, испугал и одновременно возмутил Тюльпа: как смеет кто-то смотреть на него вот так – с вызовом, свысока? Он шагнул обратно к окну, ослабил воротничок и только спустя несколько минут позволил себе вновь обернуться.

Девчонка присела на деревянный стульчик и, откинувшись на спинку, зажмурилась. Когда глаза ее были закрыты, лицо не вызывало никакого интереса. Такое уж точно не запомнишь, мельком увидев где-то на улице.

Бельчонок сидел у хозяйки на коленях, уютно устроившись между ладонями. Он мелко дрожал и тихо поскуливал. Тюльпинс покривил носом: уж не заразна ли животина? Неизвестно, откуда девчонка могла ее притащить. Но потом он с удивлением заметил, что и подбородок девочки дрожит, словно она сейчас заплачет.

Видимо, почувствовав на себе взгляд, девочка открыла глаза. Они и правда покраснели, да и пара слезинок непрошено скользнула по ее щекам. Девочка подскочила со стула, сунула белку за шиворот и отвернулась.

– Видимо, вы теперь тоже принадлежите госпоже Полуночи? – спросил Тюльп тоном благодушного хозяина.

Девчонка не отвечала.

– А я вот тоже п-попал в весьма щекотливую ситуацию. – Тюльпинс потер ладони: они почему-то вспотели. – Но я уверен, что госпожа Полночь отнесется к-ко мне более чем благосклонно. Я ведь с ней знаком чуть ли не с младенчества…

Тюльпу отчего-то хотелось щегольнуть тем, что он лично знаком с Полуночью. Что с пеленок он принадлежит к кругу таких знатных господ. Может быть, он неосознанно пытался намекнуть, что девчонке он не ровня и не пристало ей смотреть на него так свысока. Хоть они находятся в одной комнате и, вероятнее всего, в одном и том же положении, Тюльпинс по-прежнему считал, что деньги его матери, пусть теперь и утерянные, делают его совершенно особенным.

Девчонка резко обернулась. От нее словно пахнуло жаром: она смотрела на Тюльпа рассерженно, исподлобья.

– И вы этим гордитесь, верно? Значит, вы еще хуже, чем я о вас думала.

– П-п-позвольте! – Тюльпинс задохнулся от возмущения. – Мы разве с вами знакомы, чтобы вы могли сделать такие выводы?!

– Почему же нет? – Девочка криво улыбнулась, обнажая мелкие, как у зверька, зубки. – Вы – друг господина Бэрри. Я застала вашу ссору с ним в доме госпожи Кватерляйн.

Тюльпинс припомнил несгибаемую фигурку и тут же понял, что гордая служанка могла быть только этой девочкой и никем другим.

– Ах, Бэрри… – Тюльпинс покраснел. – Я бы не сказал, что мы друзья.

– Ну, после того как он вас отделал и выгнал, с трудом можно предположить, что вы останетесь друзьями. – Девчонка вновь недобро усмехнулась. – А еще он кричал, что вы убили свою мать. А вы говорили о деньгах и колдуне и ни слова о скорби. Так вот. Я теперь знаю о вас больше, чем мне того хотелось бы. – Служка делано поклонилась и отошла к стене, якобы рассматривая дурно написанный натюрморт из желто-зеленых груш.

– Я не убивал свою мать, – только и мог сказать сконфуженный Тюльпинс.

Он задумался о том, что действительно не говорил о скорби. А все потому, что он на самом деле не скорбел. Даже смерть Самсела, мальчишки, что был ему другом пару лет, вызвала в нем больше эмоций, чем кончина матери.

Прервал размышления Тюльпинса мистер Элнеби. Он сообщил, что большая карета подана и можно ехать в Дом Господ.

Карета госпожи Полуночи, усыпанная яркими самоцветами, искрилась даже в блеклом свете утреннего солнца. Тюльпинс невольно задержал дыхание от восторга, а девчонка, стоявшая рядом, только вытянулась как струна да крепко сжала тонкие кулачки.

В салоне кареты было натоплено и душно. Госпожа Полночь, одетая в роскошные черные меха, сидела на полке, обитой красным бархатом. Она элегантно взмахнула кистью, указывая на полку напротив себя. Тюльпинс хотел было подать руку девочке в знак примирения, но она забралась по подвесной лесенке без его помощи, и ему ничего не оставалось, кроме как усесться с ней рядом и захлопнуть дверцу. Карета, словно только этого и дожидалась, тронулась с места.

Госпожа Полночь протянула ладонь девочке и нежно улыбнулась.

– Здравствуй, милое дитя.

От одной этой улыбки сердце Тюльпа растаяло, а все тело полегчало и едва не оторвалось от лавки. Но девчонка лишь буркнула что-то в ответ и крепче сжала белку, забравшуюся под пальто.

Тюльпинс удивленно уставился на госпожу Полночь, но та лишь легким жестом поправила элегантную шляпку и отвернулась к окну. Ее профиль был так прекрасен, что у Тюльпа перехватило дыхание. Словно никогда прежде не видел он ее, никогда прежде не осознавал, насколько она прекрасна. Парень перевел взгляд на девочку, и холодок пробежал по его спине. Служка впилась черными глазами в госпожу Полночь, дыхание ее участилось, а тонкие, плотно сжатые губы побелели. Тюльпинс сглотнул и дал самому себе обещание не спускать с девчонки глаз. Пусть и маленькая она еще, пусть и хилая на первый взгляд, но от нее, кажется, можно ожидать чего угодно.

Возле Дома Господ столпились зеваки: новость о том, что перед самым балом у госпожи Полуночи появятся новые слуги, молниеносно разлетелась по городу.

Девочка, кого-то завидев в толпе, неожиданно ссутулилась и стала выглядеть еще младше.

Высокие кованые двери Дома Господ отворились, открыв глазам Тюльпа сплошную, окрашенную в красный стену.

Механический голос пробасил:

– Представьтесь, госпожа.

– Лэйн Оттервил, госпожа Полночь. Положение один – один – один. Улица Цветов, дом четырнадцать – тридцать восемь.

Тюльпинс удивленно взглянул на госпожу Полночь. Он раньше и не задумывался, что у нее может быть обычное, вполне человеческое имя.

– Замечательно, госпожа. Цель вашего визита? – вновь пробасил голос.

– Регистрация слуг, Эйверин Бордерхауз и Тюльпинса Энли.

«Эйверин… Красивое имя. Только вот характер несносный, никак с этим именем не сочетается», – подумал Тюльп.

– Заявка принята. Вы получите ответ через три, две, одну секунду.

Стена с тихим скрипом отъехала вбок, и перед госпожой Полуночью и ее спутниками появился просторный зал со сводчатым потолком, подпираемым резными каменными колоннами. Даже девчонка по имени Эйверин не смогла сдержать вздоха удивления.

Навстречу им выскочил служащий, он низко поклонился госпоже Полуночи и повел всех вперед, суетливо причитая:

– Ох, простите за формальности, мы вас не ждали, госпожа Полночь… Простите, у нас недостаточно празднично, мы не думали, что…

Гулкие шаги разносились по залу, где стояло множество столов с брошенными документами. Еще минуту назад тут явно кто-то работал, но, видимо, визит госпожи Полуночи – достаточно веская причина, чтобы оставить все дела.

Служащий подвел их к небольшому окошку и начал задавать стандартные вопросы, поспешно записывая их на свиток ослепительно белой бумаги:

– Имя слуг?

– Информация по Эйверин Бордерхауз есть в Доме Господ. Я перекупаю ее у города в связи с кончиной Дарины Кватерляйн.

– Что?! – удивленно воскликнул Тюльпинс. – Госпожа Кватерляйн?.. Тоже?..

Наверное, вид у Тюльпа стал настолько печальным и растерянным, что девчонка впервые на него взглянула если не с теплотой, то с пониманием.

Глаза же госпожи Полуночи сверкнули из-под темных ресниц рассерженно, и поэтому Тюльпинс покорно зажал рот рукой.

– Так, – дописав что-то на свитке, сказал служащий, – дело с Эйверин Бордерхауз улажено. С вас пятьсот двилингов. Уплатит мистер Элнеби чуть позже, верно?

– Само собой разумеется. Сделает запрос в Первом и все перечислит. – Госпожа Полночь начала раздражаться. – Имя второго слуги – Тюльпинс Энли, бывший господин.

– Место рождения слуги и имена родителей?

– Эм, место рождения – Сорок Восьмой город, конечно же. А имена родителей… – Тюльпинс запнулся. – М-м-мать Совейна Энли…

– Отец слуги?

Госпожа Полночь вновь недовольно взглянула на Тюльпинса, словно без ее разрешения он вообще не имел права вмешиваться в разговор, и совершенно будничным тоном сказала:

– Тюльпинс Энли рожден в Двадцать Пятом от Совейны Энли и Чарльза Митеуса.

Тюльп застыл, словно его опять огрели по голове. Он был уверен, что родился в Сорок Восьмом. Кажется, безумный Старейшина из деревеньки близ Одиннадцатого тоже говорил что-то насчет того, что Тюльпинс не из местных.

Как странно. Ужасно странно. А по каким причинам его почивший отец не носил фамилию Энли?.. Получив имя, отец из призрака прошлого вдруг стал человеком из плоти и крови. Он носил имя, так же как и все, а это могло значить лишь то, что он имел и свое тело, лицо, характер. Это значило то, что он действительно существовал. Тюльпинсу впервые стало интересно: походит ли он чем-то на родителя? Что стряслось с ним? Что привело его к смерти? А если он жив, то по какой причине ни разу не навестил своего сына?

– Итак, с вас сто тысяч двилингов за второго слугу. Бывший господин, сами понимаете, уникальный случай. Итак, подписи тут, тут и тут, пожалуйста. Спасибо за очередную удачную сделку, госпожа Полночь.

Хоть и неприятно Тюльпинсу было слышать, что жизнь его теперь в полной зависимости от госпожи Полуночи, ему все же польстило, что стоит он так дорого. Все-таки статус господина из Сорок Восьмого что-то да значит.

Служащий свернул свиток, и на лице его растянулась такая сладкая и широкая улыбка, что Тюльпинс скривился, словно от зубной боли. Господин Фату улыбался похоже, да и мистер Тваль. Выходит, всем обманщикам присуще нечто общее?

Уже в карете Тюльпинс тихо спросил у госпожи Полуночи, с внутренним трепетом ожидая ответа:

– С-скажите, пожалуйста, г-госпожа, я ведь могу разорвать договор, если отдам вам эти сто тысяч двилингов?

– Ну что ты, мой милый глупыш. – Госпожа Полночь ласково улыбнулась. – Вы мои. Отныне и до конца ваших дней. Ну, или моих. – Госпожа рассмеялась, прикрыв рот тонкой ладонью.

Тюльпинс почувствовал, как напряглось тело Эйверин, сидящей очень близко. Он случайно поймал ее взгляд, отчаянный и настороженный, и беспокойно поерзал на лавке. Ему хотелось бы теперь чувствовать себя умиротворенно и спокойно, ведь теперь он в руках лучшей женщины Сорок Восьмого, ему совершенно нечего бояться. Но тревога, охватившая его, только усиливалась.

– Г-госпожа, – внезапно вспомнив о еще одном шансе на спасение, спросил Тюльп, – а можно завтра мы отправимся на прощание с госпожой Кватерляйн? На пару часов, не дольше… П-п-понимаете, я знал ее, а Эйверин была ее слугой…

Тюльпинс очень старался говорить спокойно, но голос его дрожал. Мистер Дьяре наверняка еще находится на улице Гимили. Стоит лишь отдать ему письмо, лишь попросить о помощи…

– Вы этого хотите? – Зеленые глаза Полуночи вспыхнули.

– Да, госпожа. Позвольте нам, – Эйверин сглотнула, словно перебарывая себя, – пожалуйста.

– Что ж, – властительница Сорок Восьмого откинулась на спинку, удовлетворенно улыбнувшись, – если это действительно важно для вас, то идите. Я забочусь о своих слугах и никогда не препятствую тому, что много для них значит.

Карета остановилась у задней двери особняка, Тюльпинс и Эйверин выбрались наружу, а госпожа Полночь поехала к парадному входу.

– Ч-что случилось с г-г-госпожой Кватерляйн? – задал Тюльпинс мучивший его вопрос. – Она была очень славной женщиной…

Эйверин внимательно на него посмотрела, словно оценивая, правду ли он говорит, и, только решив что-то про себя, ответила:

– Не знаю. Это случилось сегодня ночью. – Голос девочки стал мягче. – Да. Она была очень славной женщиной. Спасибо, что попросили разрешения. Но если честно, не думала, что Полночь нас отпустит.

– Я т-тоже… От госпожи Полуночи, как мне кажется, можно ожидать чего угодно…

– Это я без вас понимаю. – Девчонка фыркнула, гладя бельчонка через пальто. – Можно один вопрос?

Тюльпинс кивнул и оперся спиной на дверь, чувствуя, как тело слабеет.

– Мне зачем-то важно это знать. Кажется, мы оба попали не туда, куда хотели. – Эйверин подняла черные глазки на Тюльпа, и того вновь передернуло. – Вы и правда не убивали свою мать?

– Можно на «ты». – Тюльпинс устало вздохнул. – В это никто сейчас не верит, но я совершенно ничего не сделал. И денег ее я не крал. Меня просто подставил мистер Тваль.

Девочка нахмурилась, словно припоминая что-то крайне неприятное, и коротко кивнула.

– Я с ним знакома. Меня в свое время он тоже обманул.

– А еще… – Тюльпинсу почему-то захотелось поделиться с девочкой, – еще я н-не знал имени отца, представляешь?

Эйверин кивнула, но больше вопросов задавать не стала. Видимо, не из любопытных. А Тюльпу сейчас так хотелось поговорить о себе, о своих злоключениях… Но его распухший от голода язык прижался к нёбу, а тело постепенно становилось ватным, неустойчивым. Разговор мог лишить его последних сил, поэтому парень тоже промолчал.

Они стояли так долгие напряженные минуты, тяготясь обществом друг друга, не зная, куда идти теперь и что делать. Не зная, что будет с их собственными жизнями.

Наконец задняя дверь отворилась, оттуда выглянул мистер Элнеби.

– Итак, дорогие мои детишки, – он брезгливо повел носом, осматривая двор с хозяйственными постройками, – мне велено вас накормить, а потом представить учителю, мистеру Гизу.

Завидев удивление на лицах Тюльпинса и Эйверин, он взмахнул длинным указательным пальцем в воздухе:

– Никаких вопросов. Ни-ка-ких! Госпожа Полночь велит вам учиться, и вы будете учиться. Идем за мной, пока другие слуги не расхватали всю еду.

Мистер Элнеби нырнул обратно в дом, призывая Тюльпа и Эйви следовать за ним.

Тюльпинс заметил, что мистер Элнеби с каждой новой встречей выглядит все более и более измученным. Но движения его остаются все так же порывисты и полны энергии, словно телом управляют снаружи, а внутренние иссякающие силы не имеют к этому никакого отношения.

Они пошли на шумную кухню, и девчонка высоко подняла воротник пальто, словно хотела от кого-то спрятаться. Тюльпу повышенное внимание со стороны других слуг было тоже не очень приятно, но не настолько же. Когда Эйверин чуть не врезалась в мистера Элнеби, он резко остановился, недовольно поморщился, а потом свернул в небольшую каморку, где было накрыто всего на две персоны. Помощник Полуночи сказал, что вернется через четверть часа, и велел поторапливаться. Из каморки он вышел, брезгливо морщась и придерживая у носа надушенный платочек.

Девчонка уселась на стул, даже не подумав помыть руки, шумно отхлебнула из железной кружечки малиновый кисель и накинулась на хрустящую булку, обмакивая ее прямо в овсяную кашу, от которой все еще шел пар. Тюльпинс с удивлением смотрел на это проявление варварства. Он помыл руки, лицо и шею, чувствуя себя порядком запыленным, вытерся накрахмаленным полотенцем и только потом сел к столу, повязав вокруг шеи салфетку.

Эйверин все больше и больше его удивляла. Ее речь, насколько он мог судить, была правильна и вполне ему привычна. Она не походила на болтовню многочисленных слуг или деревенских жителей. Да и спину девчонка держала так прямо, что любая молодая госпожа могла ей позавидовать. Чувствовалось в этой задире что-то благородное, знакомое ему с детства. Но в то же время она ела огромными кусками, чавкала, а самое страшное – пару раз облизала пальцы! Словно голодающая оборванка!

Но после первой же ложки каши мысли Тюльпинса рассеялись. Он ощутил, насколько голоден, и, жуя так же остервенело, как и девочка, он проглотил все, что для них приготовили. А потом позвал кухарку и выпросил еще хлеба и два крупных яблока. Конечно, пришлось поделиться, но голод Тюльпа значительно притупился.

Когда на щеках Эйверин загорелся здоровый румянец, она откусила крупный кусок от яблока и сунула за шиворот. Бельчонок шумно им захрустел, словно благодаря хозяйку за лакомство.

– Г-где ты его взяла? – с интересом спросил Тюльп.

– В старом парке. – Девочка с вызовом посмотрела на парня, зная, какой вопрос он задаст следующим.

Бывший господин не смог скрыть отвращения, он даже зажал нос, только вспомнив о вони, что его окружила той страшной ночью.

– П-п-парк, что за Старым Рынком? – изумленно спросил он.

– Да.

– Т-так т-ты оттуда? – Тюльп изумленно вскинул брови. Он знал, что где-то в районе старой свалки живут целые банды молодых отбросов, которым больше некуда податься. Его мнение о девчонке сразу же так испортилось, что он даже чуть отодвинулся.

– Да, оттуда, – огрызнулась Эйверин. – А ты из Верхнего города. Да вот только сидим мы с тобой за одним столом для слуг. Ты теперь покрыт грязью так же, как и я. Скребись сколько хочешь – не отвалится.

Тюльпинсу стало неприятно общество девчонки. Он поднялся на ноги и отошел к стене, рассматривая свое отражение в блестящем днище большой кастрюли. Подбородок его теперь украшали два полупрозрачных волоска – явный зачаток пышной бороды. Видимо, жизненные неурядицы постепенно делают его мужчиной.

Из груди Тюльпа неожиданно вырвался судорожный вздох: он вспомнил, как матушка подарила ему серебряную бритву на прошлый день рождения. Она так радовалась тому, что он взрослеет. Мечтала передать ему дело и любоваться им, наслаждаясь безбедной старостью. Но жизнь оказалась непредсказуема и скоротечна. Не всем мечтам суждено было сбыться.

– Эй, ты меня слышишь?

Тюльпинс обернулся, поняв, что девчонка его окликнула уже не первый раз.

– Что?

– Почему мы? Зачем мы ей, как думаешь?

Тюльпинс подошел ближе и уселся рядом с Эйверин, позабыв о неприязни. Он тоже задавался этим вопросом и не мог найти ответа. Конечно, были у него кое-какие мысли…

– Ты покраснел. – Девчонка пристально уставилась на него черными глазами, почувствовав, что он что-то знает.

– С тобой… с тобой не происходило чего-то… чего-то такого… странного, может быть? Необъяснимого?

Тюльпинс запустил вспотевшие ладони в волосы. Раньше он добровольно говорил об этом только с Самселом. Только ему мог доверить самое сокровенное.

Что-то острое вдруг пропороло сердце Тюльпа, заставив его на миг застыть, а потом разогнаться вновь с бешеной скоростью. Самсел мертв, его больше никогда не будет рядом. И только сейчас Тюльпинс начал осознавать это в полной мере.

Девчонка задумчиво гладила бельчонка, который уселся на ее плечо и неподвижно смотрел на стол, как будто бы тоже размышляя о чем-то.

– Нет, – наконец ответила Эйверин. – Ничего такого. А с тобой?

– Я… я… – Тюльп закрыл лицо руками. – Я могу… Н-ну…Т-т-трудно, может быть, будет это объяснить… Я могу к-к-кое-куда… п-переноситься.

Глаза девчонки стали еще больше, она наклонилась к Тюльпинсу и зашептала:

– Так ты… ты как Полночь? Ты, – она сказала следующее слово так тихо, что Тюльп скорее прочитал по губам, чем услышал, – колдун?

– Н-н-ну, я еще никогда не думал о себе в подобном ключе… – Тюльпинс прочистил горло.

Мистер Элнеби внезапно вырос за их спинами, подкравшись так незаметно, что и Тюльп, и Эйверин, и даже бельчонок вздрогнули.

– Не только он колдун, маленькая проказница. Но и ты. Иначе вам здесь абсолютно нечего было бы делать.

Глава вторая,

в которой Тюльпинс и Эйверин встречают мистера Гиза

Девчонка раскрыла рот, так изумившись, что Тюльпинс улыбнулся. На ее лице читался благоговейный страх, но вместе с тем и явная неприязнь к колдовству. Она точно не думала, что может быть к нему причастна. А может быть, только недавно узнала о нем. Когда Тюльпинсу рассказали о мистере Дьяре, он удивился не меньше. А о госпоже Полуночи парень догадался сам: мать лишь подтвердила это коротким кивком.

– Встаем, детишки, встаем. Ваш учитель может проводить занятия только до вечера. – Мистер Элнеби достал из нагрудного кармашка небольшие часики на серебряной цепочке. – У него осталось не так много времени, поторопимся.

Мистер Элнеби повел ребят длинными светлыми коридорами в то крыло, куда уже поселили Тюльпа. Помощник Полуночи на ходу взмахнул рукой, указывая на дверь соседней с Тюльпинсовой комнаты, и сказал, что здесь велено разместить Эйверин.

Девчонка отчаянно пыталась не глазеть по сторонам и держаться отстраненно, но каждый раз, когда издали показывалось окно с разноцветными витражами, она восхищенно вздыхала и замедляла шаг, пытаясь рассмотреть замысловатые сюжеты. Тюльпинс не мог перестать улыбаться, глядя на восторженное личико. Все-таки крылся в ней еще маленький ребенок, не совсем она заросла колючками.

Наконец они подошли к двери из черного дерева, и мистер Элнеби негромко постучал.

– Ну, здесь его кабинет. Надеюсь, вы запомнили дорогу? – Помощник Полуночи взялся тонкими пальцами за край жилета. – Я вас попрошу вести себя прилично. Отныне вы – не просто слуги. Вы станете помощниками госпожи Полуночи, ее преемниками. И понравиться мистеру Гизу – ваша первая задача. Запомнили? Ну, не кивайте так обреченно. Вас ждет великое будущее, вы должны быть счастливы. Вопросы?

– Гхм, да. Один. – Девчонка потянула воротник платья, словно ей стало трудно дышать. – Вы уверены, что именно я должна быть здесь? Вы ничего не перепутали?

– Я не уверен, что ошибся. – Мистер Элнеби усмехнулся, колко глядя на Эйверин. Видимо, не мог понять, как маленькая служка может в нем усомниться. – Это ты всю ночь не давала спать нашему особняку? Туман тебе не вредит, верно?

Девчонка кивнула, крепко сжав губы и сдвинув брови.

– М-мне тоже. Тоже не вредит, – зачем-то сказал Тюльп. Ему захотелось как-то поддержать служку: такой маленькой и беззащитной она сейчас казалась. Значит, это она ночью молила о помощи? Что же на самом деле стряслось в доме госпожи Кватерляйн?

– Лучше бы он не вредил всем остальным, – резко сказала Эйверин, скорбно вскинув брови. Она решительно толкнула деревянную створку двери и юркнула внутрь.

Тюльпинс, озадаченный такой пылкостью, вошел следом.

Девчонка, даже не пытаясь выяснить, в кабинете ли его хозяин, плюхнулась на широкий диван, обтянутый мягкой кожей, и вытащила бельчонка. Из кармана пальто Эйверин выудила остатки яблока, половину откусила сама, а другую сунула своему питомцу.

Тюльпинс бегло осмотрел кабинет: на столе из крепкого дерева идеальный порядок, на стенах, обтянутых коричневой тканью с тонкими золотыми узорами, прекрасно написанные морские пейзажи, на хрустальной люстре – ни пылинки. Что ж, мистер Гиз может оказаться очень строгим и требовательным учителем. Понять бы еще, чему он собирается их учить.

Таинственный учитель не заставил себя долго ждать: он выпорхнул из боковой дверки, вероятно, ведущей в его спальню. Мистер Гиз оказался высоким крепким мужчиной с идеальной осанкой: такие детали Тюльпинс подмечал мигом. Учитель, завидев их, кивнул, очаровательно улыбнувшись, и его густые иссиня-черные волосы волнами упали на высокий лоб.

– Ну, здравствуйте. – Мистер Гиз вновь улыбнулся, и на щеках его проступили аккуратные ямочки.

Тюльпинс зачарованно кивнул. Никогда прежде он не видел такого красивого мужчины. Белая рубашка, обтянувшая его крупные мускулы, и черные элегантные брюки только добавляли всему образу шарма. А уж тонкие черные усы, переходящие в короткую, фигурно выстриженную бородку, и вовсе делали его похожим на разбойника, а оттого придавали ему вид лихой и вместе с тем мужественный. Впервые в жизни Тюльпинсу захотелось быть на кого-то похожим. Вот у кого, наверное, веселая жизнь – ты только входишь в комнату, а уже всем нравишься. Конечно, у Тюльпа тоже раньше такое бывало, но тайна крылась только в деньгах и положении матушки, а не в его личных качествах.

Казалось, даже воздух вокруг мистера Гиза заискрился – такая от него шла энергия. Учитель коротко взглянул на Тюльпа, и у того мурашки пробежали по коже: не знал он, что бывают глаза чернее, чем у его новой знакомой. Тюльпинс обернулся к Эйверин и ужасно удивился: она сжалась, покорно опустила плечи, а бледные щеки ее так покраснели, что по цвету ничем не отличались от яблока, которое доедал бельчонок. Уж не влюбилась ли? Молодым дурочкам очень уж свойственно быстро влюбляться. Хотя в кого, если не в такого мужчину?

– Итак, будем знакомиться? – Мистер Гиз хлопнул в ладоши и потер их друг об друга. – Вы, молодой человек?

Учитель подошел к Тюльпинсу и горячо потряс его нежную руку. Пальцы же самого мистера Гиза оказались тонкими и крепкими. Такие бывают у отменных музыкантов.

– Тюльпинс, Тюльпинс Энли, – тихо представился бывший господин.

– Смелее, молодой человек, смелее! Поверьте, нам так много времени предстоит провести вместе, что мы уж точно станем хорошими друзьями! Ха-ха! – Смех мистера Гиза, как и его голос, оказался глубоким и мелодичным. – А вы, прекрасная леди? – Мужчина присел на корточки перед диваном и накрыл своей рукой маленькие ладони Эйверин, в которых она все еще сжимала бельчонка.

Девчонка застыла, потупившись. Она так тихо шепнула: «Эйверин», что Тюльпинс этого даже не расслышал, только увидел, как шевельнулись ее губы.

Но мистер Гиз, видимо, имел отменный слух. Он подскочил на ноги и воскликнул:

– Эйверин! Какое прекрасное имя! Просто идеально вам подходит, милая!

Учитель отошел от дивана и присел на край стола, сунув руки в карманы брюк. Он коротко кивнул Тюльпинсу, и тот присел рядом с Эйверин. Внезапно в нем проснулся энтузиазм. Уж если такой человек будет его учить, чему угодно учить, то можно стать кем-то достойным.

– Итак, Тюльпинс, что можете вы? Давайте немного поговорим об этом. – Лицо мистера Гиза посерьезнело.

Тюльп впервые за долгое время почувствовал, что его будут слушать. Раньше его могла слушать только матушка, только она интересовалась всем, что он говорил. Тюльпинс резко стиснул пальцы в кулаки, разряд тока прошел по его телу. Не будет больше разговоров с матушкой. Никогда не будет.

– Я? – Тюльп закусил губу, забыв, о чем его спросили.

– Да. Мне сказали, что туман не причиняет вам вреда, верно? Так может быть только в очень редких случаях. Я бы даже сказал, уникальных. Итак? – Мистер Гиз проницательно посмотрел на Тюльпа исподлобья.

– Я… Я перенесся однажды… Далеко от дома.

– Ох-хо-хо! – Лицо учителя засветилось от возбуждения. Он даже подскочил на месте. – А вы не отсюда, молодой человек! Между прочим, дар ваш – один из редчайших, один из прекраснейших даров! Я вас поздравляю! Уверен, что в будущем мы можем ждать от вас великих, нет, величайших дел!

– От м-м-м-м-меня? – Тюльпинс закрыл руками лицо. Еще никогда никто в него не верил. Ну, кроме матушки, конечно. Тюльпу показалось, что в его жизни сейчас происходит что-то настолько значимое, что пути обратно не будет. А как бы радовалась матушка, услышав слова мистера Гиза! Хоть она никогда и не сомневалась, что сыну ее уготована великая судьба.

– От вас! Напрасно вы прячете лицо. Уверен, вам нечего стыдиться! – Мистер Гиз даже расстегнул воротничок рубашки и распахнул окно. – Ох, как стало жарко, вы заметили, мои маленькие герои? Сейчас, сделаю кое-какие пометки…

Он вновь вернулся к столу, записал что-то в обтянутом черной кожей блокноте перьевой ручкой и на миг застыл, уставившись на небольшую хрустальную птичку, покоящуюся на углу стола. Вдруг он порывисто отвернулся и запустил руки в густые волосы.

Тюльпинсу захотелось рассмотреть фигурку, уж очень тонкой она была работы. Он тихо спросил:

– Какая искусная вещица, мистер Гиз. Можно взглянуть?

– Да-да, конечно, – сорвавшимся голосом ответил учитель, не оборачиваясь.

Эйверин, выведенная из оцепенения вопросом Тюльпа, подняла голову. Она увидела хрустальную фигурку и вскочила с дивана. Бельчонок шлепнулся на пол и недовольно пискнул. Но девчонка словно этого не замечала. Она как зачарованная смотрела на руки Тюльпа, и в глазах ее на миг блеснули слезы. Эйверин быстро отвернулась, шмыгая носом.

Тюльпинс посмотрел на учителя, а потом на девчонку, чувствуя странное напряжение. Он озадаченно пожал плечами и вернул птичку на место. Видимо, влюбленные девчонки могут вести себя ужасно глупо и непредсказуемо. Да и учитель что-то не в себе.

Мистер Гиз шумно выдохнул, уселся за стол и поднял газету.

– Ох, сколько удивительных событий происходит каждый день, вы согласны? – прогнусавил он, шмыгая носом.

– Д-да, пожалуй, – кивнул Тюльп, едва не расхохотавшись. В его жизни ничего не происходило долгие годы, а потом жизнь, решив, видимо, что за ней должок, осыпала его с ног до головы такими событиями, что до самой смерти хватит.

– Мистер Гиз, а кто я? – громко спросила Эйверин, резко развернувшись. Щеки ее по-прежнему полыхали, а в глазах искрилась недобрая энергия, которая испугала Тюльпа. Девчонка подняла с дивана свою белку и поцеловала ее в холку, видимо, прося прощения за свой опрометчивый поступок.

– Вы, моя милая, таус. Мастер над иллюзиями. – Мистер Гиз опустил газету и с такой нежностью посмотрел на девочку, что Тюльп осуждающе покачал головой. Учитель же видит, как краснеет перед ним служка, как ей неловко. Зачем же поощрять такие заранее обреченные на провал чувства?

– Я не знаю, что такое таус, – ответила Эйверин, нахмурившись. Она как будто бы вспоминала, где раньше могла слышать это слово.

– Вы – как Тюльпинс, только родом вы отсюда, милая. Пока в ваших силах внушать животным свои эмоции, – мягко ответил учитель, кивая подбородком на бельчонка. – Я сразу его заприметил. Он ведь всегда дрожит, когда вам страшно, верно? Кричит, когда вы кричите, дерется, когда вы негодуете…

Девчонка испуганно дернулась и дрожащими руками пересадила бельчонка на диван. Она отскочила к стене, прижав руки к груди. Ее глаза расширились от ужаса, а щеки вновь стали мертвенно-бледными.

– Чего вы так испугались, милая? – Мистер Гиз встал из-за стола, настороженно комкая газету.

– Это… это жестоко, – пролепетала Эйверин. – Получается… получается… – Тонкие губы ее задрожали, она посмотрела на учителя и застыла на несколько мгновений. – Из-за меня… столько… боли.

За долю секунды до того, как девчонка выскочила из кабинета, Тюльп заметил, как брызнули из ее глаз слезы.

Тюльпинс попытался разрядить обстановку дурацкой шуткой, которую когда-то слышал от Самсела, но лицо мистера Гиза вытянулось от печали. Огонь, полыхавший в больших черных глазах, потух. Учитель кинул беглый взгляд на хрустальную птичку, стоявшую на столе, и вновь опустился в кресло, прижав пальцы к губам.

– Тюльпинс, вы не будете против, если неначавшееся занятие наше прекратится? Я обещаю, что мы наверстаем упущенное при первой же возможности. Вы можете меня простить? Кажется, мне нужно немного поразмыслить.

– Конечно, мистер Гиз. – Тюльпинс почтительно поклонился и обеспокоенно взглянул на всеми покинутого бельчонка, забившегося в угол дивана.

– Я о нем позабочусь. А может быть, Эйверин захочет за ним вернуться. Передайте ей, что я должен вас научить пользоваться способностями и в нужный момент их подавлять. Она сможет больше не причинять… – мистер Гиз прочистил горло, – боль своему питомцу. Вы знаете, куда идти? Мистер Элнеби показал вам комнаты?

– Д-д-да, конечно. – Тюльп поспешно поклонился и вышел в коридор.

Девчонка стояла возле узкой дверки, ведущей на задний двор, и, увидев Тюльпинса, отвернулась. Но парень по этому поводу не расстроился: он не был уверен, что готов услышать девичьи тайны. Конечно, мистер Гиз до ужаса красив, но выслушивать россказни об этом часами… Тюльпинс вспомнил свою кузину из Тридцать Первого: она всегда говорила много, сбивчиво и только об ухажерах. Ужасно назойливая кузина, после нее молодой господин на всех девчонок смотрел с опаской и подозрением, даже заговаривать с ними не пытался, чтобы не оконфузиться.

Тюльпинс покачался на пятках, раздумывая, уйти в свою комнату или подождать здесь. В итоге он решил, что оставлять опечаленную девчонку одну неблагоразумно, а пригласить ее к себе вообще будет верхом глупости. Поэтому он прошел дальше по коридору и уселся на мягкий диванчик у окна. Рядом оказалась подставка с вазой, полной белых гербер. Чем не прекрасное место для времяпрепровождения?

Что-то уперлось Тюльпу в ребра, и он, пошарив во внутреннем кармане, достал потертый альбом для рисования. Он не видел его уже много лет, но знал, что будет на каждой страничке. Рисунки карет, портреты Полуночи, изображения диковинных цветов из оранжереи… И последним, незаконченным наброском будет, конечно же, попытка перерисовать деревенский пейзаж, увиденный однажды.

От комнаты мистера Гиза полетели пронзительные звуки скрипки. У Тюльпа засаднило в горле, в груди что-то тревожно шевельнулось. Он помотал головой, прогоняя наваждение, и раскрыл альбом. Красная трава и синее небо вспыхнули перед его глазами, солнце, пропитавшее картинку, полилось в плохо освещенный коридор.

А музыка мистера Гиза звучала все громче и громче. Она лилась в уши, попадая внутрь, заливая само сердце едкой печалью.

Открытка – рисунок был не чем иным, как открыткой, – выпала из дрожащих рук Тюльпа. Вот что он видел много лет назад, вот что запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вот то, что привело его к череде беспокойных дней. Масло и бумага, превратившие достопочтенного молодого господина в жалкого слугу. Не пожелал бы он тогда оказаться на этом поле, не стал бы кричать на матушку, она была бы сейчас жива. Может быть. А может быть, судьба выбрала бы другой способ жестоко над ним подшутить.

Тюльпинс поворошил волосы и зажал уши: музыка мистера Гиза становилась невыносимо тяжелой и отрезвляющей. Подбородок парня задрожал, слезы потекли по щекам к высокому вороту рубашки.

Он поднял открытку и невидящим взглядом на нее уставился. Надпись на обратной стороне расплывалась, буквы, написанные убористым почерком, сливались воедино.

Наконец Тюльпинс громко высморкался в накрахмаленный платочек и отер глаза. К его полнейшему счастью, музыка в комнате мистера Гиза утихла. Буквы наконец стали читаемыми.

«Милые мальчики, Тюльпинс и Эйлундас, пусть мир вокруг вас будет прекрасен, как это место. Будьте счастливы!

Д. Кв-н и Д.».

Слезы на глазах Тюльпинса мгновенно пересохли. Эйлундас? Какой еще такой Эйлундас? Открытка явно от госпожи Кватерляйн, он видел ее подпись не один раз. «Д.» – совершенно точно значит «Дьяре», что еще раз подтверждало то, что автор рисунка именно он. Но за всю Тюльпинсову жизнь ни госпожа Кватерляйн, ни матушка ни разу не упоминали при нем никакого Эйлундаса. Что это вообще может значить?

Открытку эту наверняка подложила в книжный шкаф Кайли. Уж Тюльпу ли было не знать, что у экономки в доме сотни заначек, она могла отдать ему любую, но направила его именно туда. Значит, хотела, чтобы бывший хозяин это увидел, хотела, чтобы он узнал…

– Эй! – Девчонка подкралась совершенно незаметно и уселась рядом с Тюльпом. – Не думай, что я такая, ладно? Я не привыкла реветь по пустякам.

– Да-д-да. – Тюльпинс поспешно кивнул, даже не понимая толком, что Эйверин ему сказала.

– А с тобой что? Все в порядке? Эй?

– Эйлундас, – прошептал Тюльп и уставился на девчонку, ее не видя. – Эйлундас…

– Шепчешь какое-то заклятие?

– Я? – Тюльпинс тряхнул головой. – Нет, к-к-конечно. Я их не знаю. А ты действительно управляла белкой?

Девчонка недовольно поджала губы.

– Знаешь, мне не хочется об этом думать, но все может быть… Однажды он вцепился в лицо твоему дружку Бэрри. – Эйверин улыбнулась уголком рта. – Это было очень занятно.

– А, т-так вот откуда у него царапина? – Тюльпинс усмехнулся. – Он не мой друг. Мне некуда было идти. Сюда я не мог п-податься: госпожа Полночь – близкая подруга моей матушки… То есть б-б-была близкой подругой. Я б-б-боялся, что она тоже думает обо мне… всякое.

– Ты не всегда заикаешься. – Девчонка потянулась к вазе и вдохнула запах цветов. – Становится хуже, когда волнуешься?

– Д-д-да я вроде бы не замечал. – Тюльпинс нахмурился и обиженно выпятил подбородок. Действительно, он почему-то заикался, надо же. Мало в нем недостатков, теперь еще это…

– Эта Полночь… Какая она? Можешь мне что-нибудь рассказать?

– Мне не понравилось, как ты смотрела на нее в карете, – выпалил Тюльпинс. Почему-то с этой девчонкой ему хотелось говорить первое, что пришло на ум. – Как будто… как будто ты не желаешь ей добра…

Эйверин распрямила плечи и подняла подбородок, пальцы ее сжались в кулак.

– А я и не желаю, – холодно ответила она и взглянула на Тюльпинса так спокойно, что тот потерял дар речи. – Ты о ней ничего не знаешь. А я знаю о ней немногое, но этого достаточно, чтобы ее ненавидеть.

– З-зачем же ты тогда пошла к ней в слуги?! – воскликнул Тюльп, невольно отодвинувшись.

– Не было выбора, как и у тебя. И я хотела быть ближе к ней, и вот мое желание осуществилось. Пусть и пришлось мне за него дорого заплатить.

Девчонка сидела рядом, сложив руки на груди, и Тюльпинс физически ощущал ее печаль. Чем главная благодетельница Сорок Восьмого могла так обидеть простую служку? Тюльп был совершенно уверен, что госпожа Полночь до сего дня даже не встречала этого маленького испуганного зверька.

– Отличный рисунок. Никогда раньше не видела таких ярких цветов. – Эйверин смахнула волосы с лица. – Ты рисовал?

Тюльпинс дернул рукой, словно открытка обожгла ему пальцы. Девчонка подняла рисунок с ковра и, завидев надпись, поспешно протянула Тюльпу.

– Извини, я не хотела ничего прочесть.

Из кабинета вышел мистер Гиз и поманил ребят рукой.

– Я услышал голоса и решил, что мы все более или менее пришли в себя, верно? – Мужчина обворожительно улыбнулся, и ямочки вновь заиграли на его щеках. – Больше не будем волноваться, да?

– Да, мистер Гиз, извините нас, – шепнула девчонка, вновь мучительно покраснев.

– Проходите, не стойте в коридоре. – Учитель отошел от двери, и ребята прошли в кабинет.

– Хорошо, что вас поселили в моем крыле. Кроме изучения своих способностей, вы должны быть подготовлены к балу. До самого громкого события последних трех лет остается всего несколько дней, можете себе представить?! – Мистер Гиз вскинул руки, лицо его просияло. – Ох, что за чудный будет день! В Сорок Восьмой приедут такие же, как вы. Со всего Хранительства, понимаете? У многих видных колдунов есть воспитанники, это считается очень престижным. Госпожа Полночь до этого времени никого не могла взять под свою опеку и очень горевала по этому поводу. Ну не было в нашем городе таких, как вы. Точнее, о вас никто не знал, дорогие мои! На балу вы будете ее лицом, понимаете? Вам придется много танцевать и улыбаться, но с этим уж не должно возникнуть проблем, правда? – Мистер Гиз провел рукой по густым волосам. – Так что нам придется много работать. Вы готовы?

Тюльпинс бешено закивал головой: воспитанники госпожи Полуночи, а не простые служки, что может быть прекраснее? А девчонка только поморщилась, будто лизнула лимон. Она отошла к дивану и раздраженно буркнула: «Танцевать и улыбаться?»

– Ну, ну, милая Эйверин! Перестаньте! Я уверен, вы в паре с Тюльпинсом будете замечательно смотреться!

Эйверин бегло осмотрела бывшего господина с таким сомнением, что он поежился. Давно он не чувствовал себя настолько ущербным.

– Эм, я вижу некоторое напряжение? – осторожно спросил мистер Гиз. – Что ж, полагаю, это не мое дело? Если захотите чем угодно поделиться…

– Вы научите меня не управлять моим бельчонком? Я хочу его вернуть, – внезапно перебила девчонка.

– О, он в моей спальне, но боюсь… – Мистер Гиз взглянул на аккуратные наручные часы, и Тюльпинс благоговейно вздохнул: такие стоили целое состояние. – Уже через час я буду занят. А на обучение потребуется какое-то время. Думаю, мы сможем к этому приступить завтра.

– И какие у вас дела ночью, мистер Гиз? – Девчонка пристально посмотрела на учителя. Он встретил ее взгляд, не дрогнув.

– Боюсь, об этом вам пока рано знать, дорогая Эйверин, – ответил мистер Гиз сухо, но потом тон его голоса изменился. Он стал мягким, проникновенным. – Но я расскажу вам обо всем, когда придет время. Я обещаю. Нужно лишь немного потерпеть.

Эйверин плотно сжала губы и отвела взгляд на стену, где висела большая карта Хранительства.

– Да, можете изучить ее, пока за вами не придет мистер Элнеби. Поразмыслите, может быть, заметите нечто интересное. – Мистер Гиз потер лоб и взял со стула изумрудного цвета пиджак. – А мне, пожалуй, пора.

Он улыбнулся, но улыбка вышла вымученной, словно силы его внезапно покинули. Учитель поколебался немного, а потом взял со стола хрустальную птичку.

– Я всегда ношу ее с собой, – зачем-то пояснил он и вышел из кабинета, коротко поклонившись.

Какое-то время Тюльпинс и Эйверин стояли перед картой в полной тишине. За окном сгущались сумерки, вновь опустевший желудок Тюльпа недовольно ворчал, а шум в доме постепенно нарастал: слуги готовились к ужину.

– Странный он. Сначала зовет заниматься, а потом вдруг убегает.

– Угу. – Девчонка смотрела на карту, но взгляд ее был пустым.

– Но, как мне кажется, он нас очень многому может научить.

– Угу…

Тюльпинс еще раз бегло взглянул на Эйверин и, поняв, что она не настроена на беседу, принялся тоже рассматривать карту. Конечно, он ее и без того отлично помнил, но нужно же было себя чем-то занять. Внезапно кое-что насторожило бывшего господина. Он недоуменно почесал затылок и сказал:

– Здесь не хватает городов. Нет Сорок Второго. – Парень ткнул в горную гряду, идущую от их города. – Пятого нет, возле Буристого моря, видишь? Хм. Тридцать Седьмого, Тридцать Третьего, Двадцать Девятого, Пятьдесят Третьего, даже Четырнадцатого и… и Двадцать Пятого нет. Это город, в котором я, по словам Полуночи, родился…

– Угу…

– Эйверин! – настойчиво позвал Тюльпинс. – Тут городов не хватает! И… Смотри! Ты знала, как называется наше Хранительство?

– Что? – Девчонка удивленно дернулась, как будто бы только вспомнила, что в комнате не одна.

– Дайданим. – Тюльпинс ткнул пухлым пальцем в серебристые извитые буковки. – Это не странно?

– Я не так уж много карт видела до этого. – Эйверин пожала плечами.

– А я видел множество карт. В разных городах, в разных книгах, на разных стенах. – Тюльпинс еще раз постучал по карте. – Не было названия.

– И что в этом странного? – Девчонка сдвинула черные бровки, и у Тюльпа появилось ощущение, что он ее раздражает.

– П-п-понимаешь… Ну, имена ведь дают людям, городам, каким-то вещам, чтобы их как-то различать… Имена всегда дарят индивидуальность. – Тюльпинс заломил руки. – Мне трудно это объяснить. В общем, зачем называть Хранительство, если оно одно? Если нет других?

Девчонка на миг посмотрела на Тюльпинса с интересом, а потом покачала головой:

– Глупости. Я собираюсь найти мистера Элнеби и выпросить еды. Ты со мной?

Тюльпинс кивнул, вновь кинув взгляд на карту. Стало быть, мальчишка Булутур был прав? Их Хранительство – одно из многих? Почему же тогда о других совершенно ничего не слышно?

Мистер Элнеби нашелся не скоро. Вид у него был взмыленный и усталый. Оказалось, пропал маленький цветочник госпожи Полуночи, а вместе с ним и ключи от оранжереи. Запасные ключи определенно где-то были, но никто не мог вспомнить, куда они запропастились. Пока мистер Элнеби метался между слугами, опрашивая то одного, то другого, Эйверин стояла в тени, оперевшись на стену. Она то и дело скребла тонкими пальчиками платье на груди: наверное, привыкла так гладить свою белку.

Когда мистер Элнеби усадил их есть, Тюльпинс с удивлением заметил, что глаза у Эйверин покраснели, а еще она то и дело утирала нос.

– Что? – резко спросила она, заметив, что Тюльп ее рассматривает, и уткнулась в тарелку.

– Д-д-да ничего. – Парень недоуменно пожал плечами.

– Заметил, – вдруг сказала Эйверин, пережевывая кусок твердого сыра в специях, – что тут даже слуги чем-то похожи на цветы? Все очень красивые.

Тюльп недоуменно осмотрел слуг, снующих на кухне. Ну, кухарка могла бы гордиться своим прямым носом, у посудомойщика были сильные руки, а у женщины, что занималась стиркой чуть поодаль, – весьма привлекательные волосы. Но они ведь слуги, как можно считать их красивыми? Красота, конечно же, синоним благородства. То, что низменно, не может быть красиво.

– Мы с тобой не вписываемся. – Девчонка критикующим взглядом окинула Тюльпа.

– Ну, знаешь ли… – Бывший господин оскорбленно поджал губы, уставившись на тарелку с морковным пирогом. А потом вдруг его язык сам повернулся, изо рта вырвались слова, к которым мозг его не имел никакого отношения: – Ты, например, красивая.

Девчонка фыркнула в стаканчик с томатным соком, и он растекся по ее щекам и подбородку.

– Т-т-т-только глаза у тебя жуткие, – добавил Тюльпинс, ужасаясь собственной развязности. И что с ним такое? Почему он говорит все, что думает?

– М-да. Не спорю. – Девчонка отерла лицо салфеткой, а потом тоскливо посмотрела в окно. – Кажется, снег начинается? Когда идет снег, мне страшно не хочется быть одинокой. Мне всех не хватает, – прошептала она, с шумом отодвинула стул и пошла искать мистера Элнеби.

Глава третья,

в которой Тюльпинс и Эйверин посещают улицу Гимили

Несколько часов, оставшиеся до ужина, показались Тюльпу вечностью. Мистер Элнеби отвел их с Эйверин к Зизи – главной управляющей особняка. Несмотря на кокетливое имя, Зизи оказалась тучной женщиной с грозным взглядом и сильными руками. Под ее предводительством бывшему господину и служке пришлось натирать паркет в огромных гостевых комнатах и соединяющих их коридорах, а потом таскать из тележек цветы в тяжелых горшках, а потом резать горы лука на кухне, а потом водружать на фасад особняка причудливые цветы из мрамора, а потом что-то еще, и еще, и еще… Тюльпинс, в очередной раз жалуясь на боль в спине и страшную усталость, с завистью посмотрел на выносливую девчонку. Ну конечно, она, наверное, все это умеет. А вот ему, между прочим, почти господину, приходится стоически выносить подобные унижения. Конечно же, это причуды мистера Элнеби. Госпожа Полночь никогда бы не позволила Тюльпинсу так опуститься. Стоит ей только обо всем рассказать, и Зизи, с ее угрюмой миной, тут же станет добрее и не станет принуждать к работе того, кому по происхождению работать не положено.

Когда во дворе особняка зажглись разноцветные фонари, Зизи коротко кивнула, отпуская своих подопечных. Тюльпинс постанывал, разминая уставшие мышцы, и с негодованием обсуждал жестокую управляющую, когда они с Эйверин шли к кухне. Ему казалось, что девчонка должна хотя бы в этом его поддерживать, но она уставилась себе под ноги и не проронила ни слова.

Кухарка уже накрыла на стол и вертелась у большой печи. Завидев ее, Эйверин попятилась к выходу, пискнув:

– Я не голодна…

Но кухарка обернулась, подавая еще дымящийся вишневый пирог. Тюльпинс удивленно вздохнул: из всех слуг, пожалуй, только эту женщину он мог бы назвать красивой: рыжая прядь выбилась из-под косынки, мелкие черты лица поражали своей правильностью. Только вот синие глаза отчего-то удивленно расширились.

– Эйви? – воскликнула кухарка.

– З-з-здравствуйте, Лаела. – Девчонка вспыхнула.

– Эйви… ты… – Кухарка шагнула к девчонке, протягивая руку, но та поспешно отступила к двери. – Эйви…

– Я соболезную, Лаела. – Эйверин шмыгнула носом и выскочила из кухни.

Тюльпинс, недоумевая, вымыл руки, наелся, а девчонка, похоже, и не думала возвращаться. Да и кухарка теперь совсем помрачнела: посуда стала валиться из ее рук, по щекам и вовсе потекли слезы. Тюльп взял кусок пирога и пошел к комнате Эйверин: после такого трудового дня просто невозможно засыпать голодным.

Дверь быстро открылась на стук. Девчонка не зажигала лампы, и рассмотреть ее было практически невозможно.

– Что? – буркнула она, морщась от яркого света, льющегося из коридора.

– П-пирог. – Тюльпинс протянул тарелку, смутившись. Она ведь должна быть ему благодарна! Ну почему она всегда только хмурится!

– Спасибо. Я не хочу.

Дверь оглушительно хлопнула, и Тюльпинсу не оставалось ничего, кроме как убраться восвояси. Он разделся, надел пижаму и улегся в кровать. Несмотря на неимоверную усталость, парню почему-то не спалось. Назавтра ему предстояло два очень серьезных разговора. С мистером Дьяре обо всем Хранительстве и с Кайли о каком-то Эйлундасе. Только скрытная экономка наверняка не расскажет все, что ей известно. А уж как Хранитель отреагирует на письмо из родной деревни, и вовсе думать не хотелось.

В конце концов Тюльпинс уснул, пытаясь отрепетировать предстоящие диалоги. Снилось ему что-то невнятное и настолько тревожное, что он пару раз просыпался от собственных криков. То видел он во сне себя, огромного и широкого, нависшего над исхудавшей и помельчавший матушкой. Он опускал на ее спину тяжелые кулаки, а она только печально улыбалась и шептала: «Хорошо, мой пирожочек. Хорошо».

Потом ему снился Тваль, плясавший мазурку с высоким красавцем по имени Эйлундас. Эйлундас звонко хохотал и все время подначивал Тюльпинса: «Как, мы незнакомы? Ты уверен? Ты хоть в чем-то уверен, пирожочек?» Но снова и снова в кошмары вплетались черные глаза. То ли несносной девчонки, то ли прекрасного учителя, то ли испуганной белки, не мог их Тюльп различить, так они походили одни на другие.

Проснулся бывший господин задолго до рассвета и недоуменно посмотрел по сторонам. Чувство было такое, будто его снова поколотили огромные рыбины. Он поскреб пальцами по щеке и с удовольствием обнаружил там новые волоски. Так недолго зарасти и настоящей щетиной.

Тюльпинс прислушался, осознав наконец, что его разбудило. Из-за стены доносились всхлипывания и неразборчивое бормотание. Похоже, Эйверин тоже не спалось. Вероятнее всего, их комнаты когда-то были одним большим залом, и теперь тонкая перегородка, разделившая его, пропускала малейшие звуки.

Тюльп поерзал: неужели кровать девчонки тоже стоит у стены и между ними сейчас всего несколько сантиметров? От такой близости ему стало неуютно. Каждый вздох, каждый стон отзывался в его сердце тупым уколом. Словно это он страдал, словно он мучился. Тюльпинс прежде не задумывался о чужой боли. Даже собственные чувства были для него тайной, но сейчас в нем просыпалось что-то неведомое. Парень сел на кровати, царапая ногтями грудь, как это делала Эйверин. Сострадание нахлынуло на него горячей волной, и ему захотелось ворваться в соседнюю комнату, обнять девчонку, успокоить, уверить в том, что все будет хорошо.

Всю его жизнь рядом была матушка, защищавшая его своим телом, своей душой, своим богатством и властью, и он знал, каково это – быть слабым. И вдруг, впервые за всю жизнь, Тюльпинсу захотелось стать сильным. Не прятаться, а оберегать. Не просить помощи, а ею одаривать.

Это было так просто: встать и, преодолев несколько метров, что-то сделать. Но Тюльп сидел, прижав руки к груди и пытаясь унять жар. Пока он колебался, Эйверин стихла. По скрипу половиц было слышно, что она встала с кровати и бродила теперь по комнате.

Поднялся и Тюльп. Он подошел к окну и восхищенно вздохнул: первый снег повел себя весьма решительно и мягкими шапками накрыл островерхие домишки и круглые фонари. На мостовой выросли искрящиеся сугробы, маскируя всю серость и неприглядность Сорок Восьмого. Теперь город выглядел торжественно и празднично. И даже туман, скользящий мимо Тюльпинсового окна, толком не пугал. Он казался холстом, на который скоро лягут краски событий нового дня. Но пока город спит, и именно этим спокойствием он и прекрасен.

Дверь соседней комнаты скрипнула. Тюльпинс подождал меньше минуты, а затем выглянул в коридор. Эйверин, укутанная в тонкое пальтишко, брела в сторону двери, ведущей на задний двор. И хоть пыталась она идти тихо-тихо, огромные сапоги, явно не ее размера, с глухим стуком опускались на ворсинчатый ковер.

Тюльпинс вернулся в комнату, оделся и поспешно вышел в коридор. До прощания оставалось еще несколько часов, но столь ранняя прогулка могла стать отличным шансом увидеться с Кайли с глазу на глаз. Тюльп застал Эйверин недалеко от выхода: она стояла у фонаря и зачарованно смотрела на кружащиеся хлопья снега, и никогда прежде в ее глазах еще не было столько света.

– Не спится? – спросила девчонка не оборачиваясь.

– Д-да, что-то странная выдалась ночка.

– Как ты понял, что туман не опасен? Я думала, господа не гуляют по ночам.

– Случайность. Негде б-б-было п-п-переночевать, – уклончиво ответил Тюльпинс. Не хотелось ему вспоминать о смерти Самсела и старой свалке.

– В городе что-то происходит. Знаешь?

– Не только в городе, – зачем-то брякнул Тюльп. А ведь он не собирался никому рассказывать о деревне. Но девчонка уже удивленно вскинула брови и пытливо на него уставилась.

Тюльпинс порылся в кармане и выудил открытку.

– Я был там, что-то происходит и у них. По сравнению с ними у нас все отлично, как мне кажется.

– Люди умирают. Раньше тела оставались на улицах, а теперь даже их не найти. – Судорожный вздох вырвался из узкой грудки Эйверин и паром повис в воздухе.

– Все дело в тумане? – Тюльпинс никогда не отличался проницательностью, но вдруг подумал, что девчонка могла потерять кого-то близкого в одну из страшных ночей. Мать Самсела сказала, что бедняки умирают чаще. Что ж, к кому еще можно отнести Эйверин, если не к беднякам?

– Не только в нем. Хотя и он что-то значит. – Девчонка провела тонкими пальчиками в воздухе, словно перебирая струны. – Я видела однажды двоих мужчин. Они волокли куда-то старика…

– О, т-так они меня п-п-по голове и огрели! – Тюльп оживился. – Наверное, они. Больше ведь некому бродить по ночам, правда? Я просто шел к Верхнему городу без цели, а они напали. Очнулся уже у комиссара. – Парень хохотнул, вспоминая, какой ужас его тогда охватил. Кто же мог знать, что все обойдется.

– Сможешь показать, где ты их видел? – Глаза девчонки возбужденно сверкнули. – Это было в Нижнем городе? Ты как там оказался?

– М-м-м-мой друг живет… жил недалеко от Нижнего. Я узнал, ч-ч-ч-что он… – Тюльпинс тяжело вздохнул, потупившись.

Эйверин вдруг сжала тонкими пальчиками его плечо, и этой поддержки было достаточно. Тюльпинс удивленно уставился на девчонку. Он вдруг почувствовал, что больше не один.

Они побрели к калитке, обходя многочисленные хозяйственные постройки. Все-таки двор у госпожи Полуночи был огромен. Тюльпинс, бывавший раньше только у парадного входа, все время суетливо оглядывался: ему очень хотелось показать девчонке оранжерею с нужного ракурса. Он помнил свой восторг, когда впервые увидел ее в детстве. И хоть посетил он с тех пор немало городов, прекраснее строения никогда не видывал.

Наконец она показалась: крупные разноцветные стекла, запотевшие изнутри от влаги, собирались воедино в величественное здание, оплетенное искусно выкованными стеблями и цветами. Кое-где виднелись золотые птички, глаза которых сверкали драгоценными камнями, ящерицы из редчайшего малахита и тонкие стрекозы из яркого янтаря. Буйство красок и величие самой природы – вот чем была оранжерея госпожи Полуночи.

– Эйверин, – Тюльпинс подергал девочку за рукав, – смот…

Тюльп застыл, увидев на открытом балконе особняка, вблизи крыши, темную фигуру. Девчонка обернулась и восхищенно вздохнула.

– Так красиво…

– Нет, нет, Эйверин. Посмотри. – Тюльпинс показал пальцем на балкон. – Это ведь?..

– Да, – на выдохе сказала девчонка, присмотревшись.

Она задышала чаще и прижала руки к груди. Довольно дурацкая привычка – по ней сразу можно понять, что девчонка волнуется. Глазки-угольки жадно впились в того, кто стоял на балконе, и Тюльпинсу даже пришлось потянуть Эйверин за руку, чтобы она пришла в себя.

А мистер Гиз все стоял на своем посту, крепко сжав пальцами металлическое ограждение. Глаза его были закрыты, холодный ветер трепал полы пиджака, но мужчина этого словно не замечал.

– Эй, ты замерзла? Ты чего так дрожишь? – Тюльпинс увидел, как трясется подбородок у Эйверин. – Не переживай за него. Он ведь приближенный госпожи Полуночи, ему ничто не навредит.

– Он – приближенный Полуночи, да. – Девчонка сглотнула и опустила голову. – Пойдем? Покажешь мне то место. До прощания еще есть пара часов.

Тюльпинс вытряхнул снежинки из-за шиворота и посмотрел на розовеющее небо.

– До Нижнего города очень долго идти, а мне просто необходимо вернуться домой и поговорить с экономкой. Составишь мне компанию?

Эйверин неопределенно пожала плечами. Мол, почему бы и нет? Тюльпинс чувствовал, как ей хочется обернуться, поэтому поторопился к калитке для слуг.

Уже по дороге к улице Дуя, заранее ругая себя за назойливость и любопытство, он тихо спросил:

– К-к-как считаешь, мистер Гиз красивый?

Девчонка споткнулась и тихо ответила:

– Да, очень красивый.

Тюльпинс вскоре запыхался, но не попросил девчонку замедлить ход. В ней чувствовалась такая сила, что ему стыдно было признаваться в слабости.

На одном из пригорков Эйверин остановилась, задумчиво осматривая улицу Цветов, идущую вниз, переулок Самсвиля, уходящий прямо и вбок, и поднимающуюся в гору улицу Солнца. Тюльпинс догнал ее и мысленно поблагодарил за возможность отдышаться.

– Сорок Восьмой похож на огромный блинчик, которым накрыли холмы.

– Что? – Тюльп озадаченно осмотрел домишки, спускающиеся все ниже и ниже.

– Весь город волнистый. Это здорово. Это мне в нем нравится. Словно ты и в городе, и в горах. Вверх-вниз, понимаешь? И отовсюду разный вид. – Девчонка коротко улыбнулась.

А Тюльпинс уж было подумал, что она вовсе не умеет улыбаться.

– Завод стих, – задумчиво сказала Эйверин. – Терпеть его не могу. Жду не дождусь, когда уберусь отсюда подальше.

Девчонка решительно тряхнула головой и зашагала вперед, как будто пытаясь разбудить весь город стуком своих сапог.

– Но ведь ты… – Тюльпинс поравнялся с девчонкой.

– Принадлежу Полуночи? – Эйверин с вызовом вскинула острый подбородок. – И что?

– Эйвер, ты меня пугаешь, честно.

– Как ты меня назвал? – Девчонка нахмурилась, пробуя новое сокращение своего имени на вкус. – Мне нравится, идет. Не бойся, я не собираюсь устраивать расправ или еще там чего-то… Ты ведь знаешь мистера Дьяре? Он обещал мне помочь. Не знаю как, но знаю, что у него может получиться.

Тюльп недоверчиво приподнял бровь. Уж не признался ли ей Хранитель во всем? Если нет, то с чего ей надеяться на его помощь?

– Это твой дом? – Девчонка указала на фиолетовый особняк с розовыми ставнями на окнах.

– Н-н-ну, мой. – Тюльпинс удивленно смотрел на свой дом, который так боялся покинуть, и вдруг осознал, что у него нет ни малейшего желания туда возвращаться.

– Сразу видно. – Эйверин фыркнула. – Там, наверное, еще никто не встал. Или ты собираешься барабанить в двери?

– Не думаю, что комиссар впустит меня. – Бывший господин горько усмехнулся. – Вон т-там, видишь? Окно, не закрытое ставнями. Это комната моей матушки, и она, вероятнее всего, п-пустует. Никто не хочет спать там, где спал п-п-п-покойник…

Эйверин вновь подошла к Тюльпинсу и похлопала его по плечу.

– Пойдем, – тихо сказала она.

Окно и правда оказалось открытым, девчонка легко забралась внутрь, а потом долго и мучительно тащила Тюльпа, пока он наконец с грохотом не перевалился в комнату.

– Вот это да! – Служка присвистнула. – Богаче, чем у Полуночи… О, а это ты? – Эйверин подошла к портрету над матушкиной кроватью.

Тюльпинс недовольно уставился на полное лицо, взгляд, не обремененный интеллектом, и кривоватую улыбочку. Этот портрет нарисован почти год назад… в день его шестнадцатилетия. Неужели он таким и остался? Не желая больше на себя любоваться, Тюльп открыл дверь и прокрался к комнате слуг. Эйверин осталась у лестницы: караулить спящих жителей богатого дома.

В комнате слуг оказался только один сонный мальчишка. Он испугался до полусмерти, и Тюльпу не скоро удалось из него вытянуть то, что все ушли на улицу Гимили – помогать в подготовке к прощанию.

– Все зазря, – хмуро бросил Тюльпинс, вновь направляясь к окну. – Кайли уже ушла.

Парню хотелось как можно быстрее отсюда убраться. Он словно слышал матушкин храп, ее прерывистое бормотание, чувствовал аромат жасмина, липнущий к коже. Матушка как будто бы была рядом и вовсе не умирала.

Бывший господин первым вылез через окно и поспешил к дому госпожи Кватерляйн. Весь оставшийся путь Эйверин молчала. Тут-то Тюльп и осознал всю прелесть неболтливых людей: с ними удивительно комфортно думать о своем.

Улица Гимили была так печально-прекрасна, что захватывало дух. В память о Дарине Кватерляйн господа выставляли в своих двориках цветы. Их лепестки, покрытые инеем, искрились под лучами робкого солнца. И даже небо, обычно затянутое низкими облаками, стало прозрачным и светлым.

– Хороший день, – шмыгнув носом, сказала Эйверин. – Очень красивый. Даже природа знает, какой красивой была госпожа. И внутри, и снаружи.

Они пошли к дому номер семнадцать, ничего не говоря. Но тишина сейчас не тяготила их, она обволакивала и дарила умиротворение.

Цветы заново так и не высадили. Решили, видимо, что без госпожи все равно ничего столь же прекрасного не выйдет.

Эйверин тихо постучала в дверь, и ей сразу открыли. Тюльпинс знал Эннилейн – она водила дружбу с Кайли. И если лицо Кайли носило черты аристократичности, то Эннилейн воплощала в себе все, что Тюльп презирал в слугах: болтливость, глупость и излишнюю смешливость.

Но девчонка крепко обняла толстушку, а та сочувственно погладила ее по волосам, и Тюльпинс вдруг понял, что привычное его отвращение к Эннилейн пропало.

Тело госпожи Кватерляйн давно забрали в Город Без Номера, как делали со всеми, кто навсегда покинул Хранительство. Теперь оставалось только попрощаться. Не прошло и часа, как дом заполнили соседи, друзья, добрые знакомые. Они подходили к Бэрри, что-то говорили, а он сидел на диване, уставившись на камин. Никогда прежде не видели его таким потерянным. Таким жалким и беспомощным.

Всего на мгновение на лице Тюльпинса вспыхнула злорадная усмешка, но он быстро себя одернул. Попытался понять, что было бы с ним, переживи он такое горе. Парень застыл, завидев свое отражение в зеркале, свои по-прежнему пустые, безразличные глаза. А ведь он и Бэрри сейчас и в самом деле в одном положении. Только вот все вело к тому, что самый жестокий и избалованный из его товарищей и тут его обскакал. У Бэрри, по совершенно неведомым причинам, в груди отыскалось сердце. Тюльпинс, как он себя ни успокаивал, похвастаться этим не мог.

– Эй, ну хватит собой любоваться. – Девчонка подтолкнула в спину бывшего господина. – Идем.

Эйверин спокойно подошла к Бэрри и холодно сказала:

– Ваша мать была прекрасным человеком, господин Бэрри. Будьте ее достойны.

– Бэр, я соболезную. Т-т-ты… Эм. Держись. – Тюльпинс не понимал, что можно говорить в таких случаях. Да и зачем? Когда ничего не изменишь, слова – пустой звук, лишенный малейшего смысла.

Бэрри кивнул, даже не подняв головы. Кажется, за эти дни его волосы стали еще прозрачнее, глаза – еще тусклее. Того и гляди совсем растает.

Тюльпинс почувствовал на себе взгляд и обернулся. Кайли тут же отошла к кому-то из гостей, даже не подумав поздороваться с бывшим господином.

– Господа и все, кто знал Дарину Кватерляйн! – Мистер Дьяре вошел в зал с бокалом черного вина. Обычно свежее лицо его посерело, привычный коричневый костюм сменился на черный. Кажется, и волосы колдуна поседели больше прежнего, но Тюльпу вполне могло лишь показаться. – Простимся же с ее духом.

Эйверин удивленно посмотрела по сторонам, как будто бы и не знала о традиции Сорок Восьмого.

– Ну же, прощальная песня, – шепнул Тюльпинс ей на ухо. А в следующий момент все затянули:

Пусть душа твоя воспарит,

Где-то там ее встретит Хранитель,

И мир наш тобой будет забыт,

Обретешь иную обитель.

Навсегда попрощаться с тобой

Тяжело для нас, невыносимо…

На этих словах жесткий ко всему и всем на свете Бэрри кинулся на грудь Эннилейн и разрыдался так громко, что пение стало едва слышно.

Только ты обретаешь покой,

В нем прощение, в нем твоя сила…

Мистер Дьяре пел громко, громче всех, по щекам его текли слезы, но он и не думал их отирать.

В детстве Тюльпинсу казалось, мол, живут двое под одной крышей, связывают их дети, быт и ничего кроме. А сейчас, видя горячие слезы колдуна, видя искренние страдания, исказившие его лицо, Тюльпинс вдруг ощутил, что такое любовь. Почувствовал, уловил подсознанием, не анализируя, как всегда, фактов. Любовь – это когда без другого больно. Когда самому смерть.

Внезапное озарение, пришедшее не в то время и не в том месте, раскрыло в душе Тюльпа не изведанные до этих пор глубины. Он понял, что такое искренняя привязанность. Сердце его заныло, из глаз потекли слезы. И не потому, что его переполняла жалость к госпоже Кватерляйн, – она ведь уже не с ними, она ничего не чувствует, ей неведомы терзания. А потому, что он ощутил всю тяжесть, опустившуюся на плечи мистера Дьяре. И пусть он Хранитель – самое могущественное существо среди всех, сейчас он спустился в самые глубины отчаяния. Он слаб, потому что навсегда разделен с тем, кто давал ему смысл существования.

Тюльп перевел взгляд на Бэрри, на Эннилейн и Эйвер, на всех, кто собрался в зале. И понял, что в этой комнате правит любовь. Она витала над каждым, склоняя головы, щипля глаза, вставая в горле комом. Она собрала здесь их всех, и акт этот был поистине прекрасен.

Пение стихло. Но всхлипывания, заполнившие тишину, тоже были музыкой. Музыкой потерь и страха перед величественной властительницей над всем живым – смертью.

Мистер Дьяре постоял немного, пошатываясь и бесцельно глядя на книжный шкаф, а потом выскользнул на кухню, предоставив зал в распоряжение гостей.

– Мне нужно поговорить с мистером Дьяре, – шепнул Тюльпинс Эйверин.

Он с досадой заметил, что девчонка пошла следом за ним. Ох, и как же теперь передать письмо?

Мистер Дьяре пил крупными глотками вино из горла бутылки, завернутой в блестящую обертку. Завидев Эйверин, он со стуком поставил бутылку на стол и попытался улыбнуться. Девчонка вытворила такое, что Тюльпинс застыл, широко раскрыв рот: она подошла к мистеру Дьяре и крепко его обняла. Колдун, как ни странно, тоже опустил руки на ее плечи и тихо заплакал.

– Ну, Крысенок, хватит. Где твоя белка? – Мистер Дьяре чуть отстранился.

– Я – таус. Вы с самого начала знали?

– С тех самых пор, как увидел твои чернющие глазища. Ты делаешь это сама. Кто знает, какого они могут быть цвета? – Колдун усмехнулся. – А он?

Эйверин обернулась и пристально посмотрела на Тюльпинса.

– Он переносится. Не знаю, как это зовется.

Дьяре поджал губы, как будто бы говоря: «Неплохо», и кивнул Тюльпинсу.

– От тебя, парень, я такого не ожидал. Крысенок, – снова обратился он к Эйвер, – что она с вами делала?

– Пока ничего. – Девчонка пожала плечами. – Показала… учителя.

Мистер Дьяре кивнул сам себе и с расстановкой проговорил:

– Она – Мастер над травами. Не пейте ничего из ее рук, не принимайте никаких угощений. Еще у нее есть одна вещица. – На лбу колдуна собрались морщинки, словно он обдумывал, как лучше что-то объяснить. – Я не знаю, как она выглядит. Может быть, как небольшое украшение, безделушка. Полночь должна везде таскать ее с собой. Так вот, к этой вещице не прикасайтесь ни при каких условиях. Понятно?

Лицо девчонки было сосредоточенным, она ловила каждое слово мистера Дьяре, словно он диктовал ей строки из пособия по выживанию, а Тюльпинс практически все пропускал мимо ушей и нетерпеливо дергал письмо, словно жгущее его через ткань пиджака.

– Гхм, – парень наконец решился и прочистил горло, – м-м-мистер Дьяре, у меня есть тут кое-что… для вас… Меня п-п-п-попросили.

Ясно ведь, что девчонке колдун доверяет, а другой возможности может и не быть, поэтому Тюльп выудил письмо и протянул мистеру Дьяре.

Глаза колдуна сузились и вспыхнули с новой силой. Он взялся за письмо, но тут же отдернул руку.

– Парень, да ты у нас не промах! Ты от них?

– С-с-смотря от кого. Я случайно увидел ваш рисунок, то есть открытку. И перенесся туда. Вот это дал мне Булутур. – Тюльпинс протянул письмо вновь, и на этот раз колдун его взял. Он вновь схватил бутылку со стола и отошел к окну.

Мистер Дьяре быстро прочел послание, которое, по-видимому, было очень коротким, и допил оставшееся вино.

– Ну что! – Колдун хохотнул. – Выходит, он все это время знал, где я, но молчал. Но теперь у меня нет выбора. Отправлюсь сегодня же, хотя и это уже может быть поздно.

Эйверин так тяжело вздохнула, что мистер Дьяре закрыл лицо руками и отошел к окну.

– Прости, Крысенок, прости! Я знаю, я обещал помочь. Но мне очень надо уехать. И чем раньше, тем лучше. Я вернусь за тобой. Через время. Через какое-то время.

– Все в порядке. – Эйверин плотно сжала губы и направилась к выходу. Но у двери обернулась и добавила: – Я привыкла, мистер Дьяре. Я привыкла, что помощи ждать неоткуда.

Она вышла на улицу, в почерневший сад, и Тюльпинс поспешил за ней. Он сказал на прощание:

– До свидания, мистер Дьяре.

– Эй, парень, – окликнул его колдун, – не оставляй больше Крысенка, ладно? Вы в одной связке. Она только с виду колючая. Ей туго пришлось.

Тюльпинс кивнул, не зная, что ответить. Он вышел на улицу и подошел к Эйверин, которая впервые за все время, что он ее знал, ужасно ссутулилась и опустила голову.

– Это я виновата. – Она кивнула на сад. – Незадолго до ее…

– Не надо. – Тюльп хотел положить руку девчонке на плечо, но она шарахнулась от него в сторону. – Не вини себя. Идем, нас уже, наверное, хватились…

На заднем дворе завелась карета. Эйверин закусила верхнюю губу, и вполне миловидная мордашка ее стала очень уродливой. Тюльпинс даже улыбнулся.

– Эй, Тюльпи, – Кайли вышла на крыльцо, – уж не твоего ли дружка дело, а? Сначала ты мать убил, потом этого надоумил, да? Ему ведь тоже наследство достанется.

– К-к-к-кайли, – раздраженно сказал Тюльп, почувствовав себя крайне оскорбленным. Выходит, экономка, растившая его, самый близкий человек после матушки, совершенно ничего о нем не знает? – Что за глупости? Ты видела Бэрри? По-твоему, он сейчас только о наследстве и думает?

– А может, он такой же актер, как ты, – зашипела Кайли, подходя ближе. – Хотя ты – плохой актер. Этот хотя бы плачет, а ты ни слезинки не проронил…

– Кайли, перестань. Мне нужно с тобой поговорить, – с жаром сказал Тюльп. – Ты ведь неспроста сунула к деньгам тот альбом, правда, Кайли?

– Ну, – экономка самодовольно улыбнулась, – может, и сунула. А что?

– К-к-кто т-т-т-т-такой Эйлундас, К-кайли? – Тюльпинс задрожал. Ему стало жарко. – Почему госпожа Полночь сказала, что я родился не в Сорок Восьмом?

Кайли визгливо рассмеялась, и Тюльпинсу захотелось ее тряхнуть, но он с трудом удержал себя в руках.

– Эй, – девчонка схватила его чуть выше локтя, – остынь, ты сейчас лопнешь, так покраснел. И пойдем, нас будут искать.

– Брат это твой, Тюльпинс, – кинула Кайли, уходя в дом. – Да только умер он, а матушка все силы на тебя одного истратила. Зря, как видишь, ой зря.

«Брат это твой…» – эти слова прогрохотали у Тюльпинса в голове. Он с удивлением посмотрел на Эйверин.

– Знаешь, а я ведь о себе ничего не знаю, – тихо сказал он. – Матушка уже не расскажет, госпожа Кватерляйн тоже. Мистер Дьяре уехал… Выходит, мне больше не на что надеяться.

– А Кайли?

– Она? Да она скорее съест свой п-п-передник. Думает, что я…

– Это Полночь виновата, – с уверенностью сказала Эйверин. – Она крушит судьбы, она рушит все.

– Эйвер, – Тюльпинс поразился жесткости голоса девчонки, – не надо, не говори так. Она не может быть виновата во всех бедах.

– Она виновата во всех бедах, что со мной приключились. И не только со мной, – отрезала девчонка, кинув тоскливый взгляд на дом. – Идем.

Глава четвертая,

в которой Тюльпинс играет для Эйверин

К полудню, когда часы на Доме Господ уже вовсю трезвонили, мистер Элнеби ворвался в комнату Тюльпа, кинул на его кровать костюм отвратительного желтого цвета и, не говоря ни слова, вновь выскочил в коридор.

По крику Эйверин: «Это еще что за?!.. Я не буду это надевать!» – Тюльпинс понял, что ей достался наряд не лучше.

– У вас десять минут! – крикнул помощник Полуночи. – Жду в коридоре!

– Ну, как-то так… – Тюльп вышел из комнаты, поправляя жесткий воротничок, впивающийся в шею.

– Эм-м-м… – Мистер Элнеби брезгливо дернул носом и повертел длинным пальцем в воздухе.

Бывший господин покорно повернулся вокруг себя, демонстрируя все недостатки костюма и собственной фигуры.

– Ладно, думаю, она прикажет отвести вас к портному. Воспитанники госпожи Полуночи ни в коем случае не должны ее позорить. Эйверин! Мы долго будем тебя ждать?

– Не так долго, как бы мне хотелось, – буркнула девчонка и вышла из комнаты.

Ей желтый цвет был совершенно не к лицу, но Эйвер по-прежнему прямо держала спину, а открытые предплечья неожиданно добавили всему образу шарма. Больше не выглядела она замарашкой со Старой Свалки, сейчас она вполне могла сойти за дочь какого-нибудь не особо состоятельного господина.

Мистер Элнеби провел их в центральную часть особняка, туда, где начинались покои госпожи Полуночи. Тюльпинс бывал здесь прежде много раз и уже привык к сложным узорам из разноцветного стекла на огромных окнах, к люстрам, украшенным мелкими фарфоровыми цветами, к мягким и безумно дорогим коврам и мебели с золотыми ножками. А вот девчонка, хоть и старалась казаться серьезной, наверняка впервые в жизни увидела такое богатое убранство. Она вздыхала каждый раз, когда поворачивала голову, пытаясь рассмотреть великолепную работу того или иного мастера. Ее широко распахнутые глаза и приоткрытый рот говорили о чистом и искреннем восхищении. Тюльпинс улыбнулся, а Эйверин, заметив его взгляд, тут же нахмурилась и с вызовом спросила:

– Что?

– Тебе ведь тут нравится, правда? Видишь, хоть госпожа и зовется Полуночью, дом как будто из света состоит, да?

– Дом к ней никакого отношения не имеет. Он ведь не меняется от каждого ее дурного поступка, верно?

– Ох. – Тюльпинс обиженно поджал губы. Сияние, окружавшее девчонку, тут же рассеялось. – Умеешь же ты все исковеркать…

– Так-так-так, детишки, помолчим, да? – Помощник Полуночи остановился перед высокой позолоченной дверью, суетливо поправил шелковый отворот пиджака, отряхнул брюки, а потом принялся приглаживать волосы.

– Да открывайте уже, мистер Элнеби, – буркнула Эйверин. – Мы тут состаримся, пока вы подготовитесь.

Мистер Элнеби приподнял брови и оскорбленно фыркнул, но Эйверин уже потянула ручку двери на себя. Тюльпинс, ошеломленный таким поведением, хотел что-то возразить, но несносная девчонка первым втолкнула его в зал.

«Райская комната» – так прежде называла матушка Тюльпа этот зал. Белый мрамор колонн отражал свет золоченых люстр, птицы, искусно написанные сверкающими красками, кружили по потолку, вся мебель – сочетание ослепительно белого и золотого – украшена драгоценными камнями. Тюльпинс обернулся к Эйверин, чтобы оценить ее реакцию. Он был уверен, что после такого зрелища девчонка еще долго не сможет прийти в себя.

Но Эйвер вновь буравила глазами госпожу Полночь, которая устроилась за круглым столом. Казалось, неописуемая красота, что царила вокруг, больше не беспокоила девчонку. Она походила на хищника, заприметившего цель. Ну, или на жертву, которая прямо смотрит в глаза смерти и настроена биться до конца.

О девчонке и ее недопустимом поведении Тюльпинс быстро забыл: его мысли заняла госпожа Полночь. Она подняла голову от работы – на коленях ее лежала вышивка – и ласково улыбнулась. Глаза ее сверкнули из-под полуопущенных ресниц, и Тюльп в них растворился. Госпожа поманила их тонкими пальцами, и Тюльпинс пошел вперед намного быстрее, чем сам того желал. Девчонка презрительно фыркнула и последовала за ним.

– Госпожа Полночь, вот ваши… – воскликнул мистер Элнеби неестественно высоким голосом.

– Да, спасибо, Элнеби. Можешь идти, – перебила его госпожа и взмахнула рукой, словно отгоняя насекомое. – Дальше мы сами.

– Н-но, госпожа, я думал, что должен знать, что вы им поручите… чтобы…

– Элнеби. – Полночь холодно посмотрела на помощника в упор, и тот сразу вжал голову в плечи, ссутулился. – Вы. Можете. Быть. Свободны.

Тонкие губы мистера Элнеби задрожали, и он, пятясь, покинул зал.

– Итак, мои милые! Присаживайтесь! Ну, как вам у меня живется? – Госпожа Полночь откинула волосы с ворота красного платья, расшитого сверкающим бисером.

– Все замечательно, п-п-просто отлично, нам все так… – затараторил Тюльпинс.

– Довольно, милый, довольно. Твое мнение я знаю. – Госпожа Полночь ласково потрепала Тюльпа за щеку, и тот выпятил от досады губу. Он не хотел больше, чтобы его воспринимали глупым маленьким карапузом. Он уже раз в неделю сбривает почти полноценные усы, он – почти мужчина!

Госпожа смотрела на Эйверин, но девчонка не проронила ни слова.

– А тебе, милая моя девочка, – в голосе Полуночи послышались стальные нотки, – как тебе здесь живется?

– Я думала, что Тюльпинсу положено отвечать за нас обоих. У меня так красиво все равно не выйдет.

– Я хочу слышать оба ваших мнения, детка. Потому что вы оба для меня важны и абсолютно равнозначны. – При этих словах Тюльпинс обиженно нахмурился. – Как вам учитель? Он успел рассказать, чего вы стоите? Какая судьба вам уготована?

– Да. И мы почти его поняли. – Эйверин поджала губы. – Тюльпинс, отвечай. Теперь твоя очередь.

Тюльп покраснел от такого возмутительного кривляния. Он вновь промямлил что-то типа «превосходно, мы рады, все очень хорошо» и стыдливо замолчал.

– Милые мои, тогда у меня маленькая просьба. Вы ведь знаете, что скоро пройдет мой бал. – Госпожа Полночь просияла. – Это – главное событие в судьбе нашего города. Но этот бал должен получиться особенным, а все потому, что он – последний.

– Как? – вырвался изумленный возглас у Тюльпа.

– Что? Вы куда-то уезжаете? – настороженно спросила Эйверин.

Госпожа Полночь, казалось, забыла о существовании Тюльпинса. Она чуть подалась вперед, глядя на Эйверин, и тихо, переходя почти на шепот, спросила:

– Милая девочка, тебя, я вижу, очень заботит то, что я могу уехать?

– Вы ведь наша госпожа. – Эйвер потупилась. – Что же случится с нами, когда вы покинете Сорок Восьмой?

– Ах, вот как. Понимаю. Чувство самосохранения – весьма похвальное и ценное чувство. Главное, чтобы оно вовремя включалось. – Госпожа Полночь улыбнулась. – Детки мои, вот что я хочу сказать. Я покину город через какое-то время, а потому этот бал должен стать самым лучшим из всех моих балов, понимаете?

Тюльпинс горячо закивал, а Эйверин уставилась на ножку кресла, словно и не услышав слов госпожи.

– Я хочу, чтобы в Сорок Восьмом гости чувствовали себя комфортно. – Госпожа Полночь тоже откинулась на спинку стула. – А тут творится что-то такое, что меня совсем не устраивает. Понимаете, по ночам исчезают некоторые жители…

При этих словах Эйверин резко вскинула голову, будто хотела что-то воскликнуть, но сдержалась.

Тюльпинс даже закашлялся от удивления. Он уставился на Эйверин, широко раскрыв глаза, но та словно не замечала ни его реакции, ни плотно сжатых губ госпожи и ее пронизывающего взгляда.

– Мне нужно, – Полночь вскинула подбородок, – чтобы вы каждую ночь бродили по городу и рассказывали мне все, что вас насторожит.

– Но госпожа, а как же туман? – осторожно спросил Тюльпинс. В его планы не входило изнывать от холода и усталости.

– Туман вам не страшен, мой милый. – Госпожа Полночь ласково провела ладонью по щеке парня, и тот обомлел от счастья.

– Как, впрочем, и всем остальным, – едва шевеля губами, пробормотала Эйверин.

– Ты что-то хочешь сказать, милая? Говори громче. – Госпожа поднялась с кресла и встала за спиной у служки.

– Нет, ничего. – Эйверин покачала головой. – Мы сделаем все так, как вы просите. Но безопасно ли это? А если на нас нападут?

– Я непременно об этом узнаю. – Полночь положила тонкие пальцы на острые плечи девочки, скрытые тонкой тканью платья, и та невольно вздрогнула. Тюльпинс не мог отогнать от себя весьма противное ощущение, что еще немного – и пальцы госпожи двинутся к тонкой шее.

– Итак, вы меня поняли, мои милые? Можете идти, мистер Гиз, наверное, вас заждался.

Как только госпожа подняла руки и чуть отошла, Эйверин с шумом отодвинула стул и, не прощаясь, вышла из зала.

– П-прошу за нее прощения, госпожа. Она, кажется, не всегда н-н-настолько невыносима… – Тюльпинс вскочил на ноги и низко поклонился.

Госпожа Полночь улыбнулась и протянула ему руку. Бывший господин, не помня себя от счастья, приложился полными губами к холодной коже.

– Милый Тюльпинс, мне кажется, твоя матушка могла бы тобой гордиться. Ты стал таким смелым, таким умным, таким решительным…

– Н-ну что вы, госпожа… – Тюльп улыбался, как глупенький мальчишка, которым он себя и ощущал.

– Ты станешь великим, я думаю. Стоит лишь немного подождать, завести правильные знакомства… Так ведь, милый? Ты дорожишь моей дружбой, мой мальчик?

Тюльпинс закивал так, что голова закружилась. Тогда госпожа Полночь подошла еще ближе, и тело Тюльпа обмякло, он едва устоял на ногах. Полночь наклонилась и зашептала парню на ухо:

– Тогда следи за этой девчонкой. Говори мне или Элнеби обо всем, что она задумала. Сбереги нашу дружбу, милый. Защити меня. Ты ведь справишься, правда?

– К-конечно, госпожа! Я… я… я…

– Ты можешь идти, – сказала госпожа Полночь куда более прохладным тоном, чем ожидал Тюльп, и уселась обратно за вышивку. Спустя несколько минут она подняла удивленный взгляд на Тюльпинса и взмахнула рукой так же, как делала при мистере Элнеби.

– Ступай, ступай, милый.

Тюльпинс, с тягостной печалью на душе, добрел до мистера Гиза, но тот сказал, что занятий вновь не будет. Начнутся они назавтра, рано утром, а потому им непременно надобно выспаться. Он отправил мистера Элнеби к госпоже Полуночи и потребовал, чтобы та на одну ночь оставила Тюльпинса и Эйверин в покое. Даже подготовкой к балу запретил им заниматься, чему Тюльп был несказанно рад.

Оказавшись совершенно свободен, Тюльпинс заперся у себя и принялся мучить пианино. Выходило скверно, куда более скверно, чем бывало раньше. А все потому, что мысли Тюльпа постоянно улетучивались к госпоже Полуночи. Она была, как всегда, прекрасна, мила, добра… Но в этот раз к ее образу присоединилось нечто опасное. Что-то ледяное и пугающее сквозило из самого ее нутра, едва она переводила взгляд на Эйверин. Эта несносная девчонка, конечно, могла дурным поведением заслужить такое отношение… Но Тюльпу упорно казалось, что он остался в дураках и всем известно что-то такое, что тщательно скрывают от него.

После ужина Тюльпинс открыл альбом и долго-долго старался нарисовать Эйлундаса – его почившего брата. Тюльп все пытался понять, как бы устроилась его судьба, если бы он рос не в одиночестве. Если бы поровну делились и материнская любовь, и обиды, и драки, и неудачи в учении. До поздней ночи Тюльпинс корпел над рисунком, но у него получился кто-то очень похожий на Кая. А брат его уж совершенно точно не мог походить на деревенщину. Разозлившись, Тюльпинс все-таки позволил себе нарисовать именно Кая. А еще Сатрана, Булутура и маленькую Нису.

Когда по улице пополз туман, Тюльпинс улегся в кровать. Эйверин все еще не спала: она шептала что-то неразборчивое, скребла ноготками стену и вздыхала так шумно, что у Тюльпа становилось тоскливо на душе.

Он задремал, но сон его был поверхностным и беспокойным, и поэтому, когда дверь комнаты Эйверин скрипнула и ее шаги пронеслись по коридору, Тюльпинс вскочил с кровати и, стараясь ступать как можно тише, поспешил за ней. Он не понимал, что движет им, тревога или праздное любопытство, но что-то внутри подсказывало ему, что с девчонки нельзя спускать глаз.

Эйверин, не оборачиваясь и не заботясь о том, что может кого-то разбудить, рывком открыла дверь в кабинет мистера Гиза и вошла.

Тюльпинс остановился и посмотрел в окно. На улице еще темно, зачем ей мистер Гиз? Что у нее за тайны? Уж не помчалась ли она признаваться учителю в нелепых и несвоевременных чувствах?

Он тихо подошел к кабинету и остановился у полуоткрытой двери. Тюльпинсов нос едва не высунулся в полоску света, освещающую часть коридора, но парень не отступил.

Голос Эйверин требовательно воскликнул:

– Что ты там делал?!

Мистер Гиз, к которому она, вероятнее всего, обращалась, молчал.

– Что ты там делаешь? – повторила дрожащим голосом Эйверин.

– Птичка, я говорил тебе никогда не гнуть спину. – Голос мистера Гиза был усталым, но он с такой нежностью произнес «птичка», что Тюльп, забыв о предосторожностях, заглянул в кабинет. Эйверин недалеко отошла от двери, а потому Тюльпинс увидел только ее спину. Но девчонка внезапно рванула вперед, и уже в следующее мгновение мистер Гиз крепко прижал ее к груди. В тот момент, когда тела их соприкоснулись, по комнате словно пронеслась вспышка света, так показалось Тюльпу: настолько сильным было то, что он увидел.

Мистер Гиз закрыл глаза и зарылся носом в волосы девчонки. Брови его скорбно поднялись, крепкие руки задрожали.

Эйверин, похожая теперь на маленького беззащитного ребенка, рыдала в голос и не переставая шептала:

– Папочка, я так устала… Ты бы знал, как я устала…

Тюльп едва не вскрикнул от удивления. «Папочка»?!

– Все будет хорошо, Птичка, все будет хорошо… Милая моя, недолго осталось, слышишь, моя девочка? – Мистер Гиз гладил дочь по волосам. – Скоро будет бал. И Полночь пообещала, что я смогу увидеть маму…

Эйверин дернулась, а потом вновь так заревела, что мистеру Гизу пришлось зажать ей рот ладонью.

– Тихо, тихо, милая… Я постараюсь сделать все, чтобы в нашей жизни больше не было Полуночи, понимаешь? Все будет как раньше. Все еще может быть как раньше… Только бы справиться с ней…

Тюльпинс не стал дослушивать. Он быстрым шагом пошел к комнате мистера Элнеби. Может быть, госпожа Полночь и не идеальна, но эти двое явно хотят ей навредить! Нельзя допустить, чтобы с главной благодетельницей Сорок Восьмого что-то стряслось! Тюльпа прошиб холодный пот. Да к черту целый город! Его судьба зависит от Полуночи, и, если мистер Гиз с ней разделается, Тюльпинса наверняка отправят в Третий. А он не мог, просто не мог этого допустить.

Тюльпинс заколотил в дверь к мистеру Элнеби и, когда тот, сонно морщась, открыл, протараторил:

– Мистер Гиз хочет навредить госпоже Полуночи! Помогите, мистер Элнеби! Я знаю, вы можете!

– Стой, мальчик, стой! – Мистер Элнеби схватил костлявой рукой ворот пижамы Тюльпа. – Ты хочешь сказать, этот… этот мерзавец замышляет что-то?.. – Глаза его лихорадочно заблестели в полумраке.

– Да, да! Он там, в своем кабинете! Сказал, что сделает так, чтобы больше не было госпожи Полуночи!

Не прошло и пяти минут, как Тюльпинс вместе с мистером Элнеби и двумя громилами, взявшимися словно из ниоткуда, подошли к кабинету мистера Гиза. Он вышел им навстречу и удивленно вскинул брови:

– Элнеби? Какие-то проблемы? Я вообще-то намеревался немного отдохнуть.

– Думаю, теперь вы спать будете долго, – с нескрываемым ликованием ответил помощник Полуночи, а Тюльпинс шумно сглотнул. Не ожидал он такого поворота событий.

– Что это значит? – Голос учителя был на удивление спокоен.

– Это значит, что госпожа Полночь больше не нуждается в ваших услугах. Она зовет вас к себе, якобы поболтать. Но могу предположить, что этот разговор станет последним в вашей жизни. – Мистер Элнеби препротивно хихикнул.

Это был чистой воды блеф, но на мистера Гиза он, похоже, подействовал. Только немного не так, как того ожидал мистер Элнеби. Мистер Гиз очаровательно улыбнулся, заправил волосы за уши и спросил:

– Элнеби, ты точно уверен в том, что говоришь?

– Н-но… М-м-м-мистер Элнеби… – замямлил Тюльпинс. Он не хотел никому смерти.

– Иди к себе, Тюльпинс. Госпожа Полночь восхищена твоей преданностью. Я уверен, ты достигнешь больших высот. А вас, мистер Гиз, я прошу не выделывать… всякого. Дальше по коридору еще люди, уж как-нибудь мы с вами справимся.

– Я знаю, Элнеби. Но поверь, в этом нет необходимости. Я уверен, что госпожа Полночь воспримет этот инцидент именно так, как он того заслуживает.

– Это ей решать. Боюсь, после ваших слов, мистер Гиз… Как ты там сказал, Тюльпинс? Он обещал, что Полуночи больше не будет?..

– Довольно, Элнеби. Идем. Отправь ребенка спать, до завтрака еще есть несколько часов. А после у нас занятия, Тюльпинс. Прошу вас быть в хорошей форме. Ну, что же вы? Собрались хныкать? Все в порядке, Тюльпинс. Несмотря на ваш низкий поступок – я говорю, конечно же, о подслушивании, – все обойдется. Но то, что вы беспокоитесь о госпоже, похвально, весьма похвально. Идем, Элнеби, не стой. Если я пропущу утреннюю гимнастику, буду сонным весь день.

Тюльпинс растерянно глядел на широкую прямую спину удаляющегося мистера Гиза и суетливо перебирающего ногами мистера Элнеби. Тюльп потянул ворот пижамы и устало вздохнул. И что на него нашло? Как будто не его ноги бежали к комнате мистера Элнеби, как будто не его рот голосил о надвигающейся беде… Подозрения и беспокойные мысли стали жалить Тюльпа, и оттого мозги его словно разбухали. Снова и снова вспоминалось ему лицо Эйверин, такое чистое и спокойное, когда обняла она отца. Опять и опять видел он скорбь на лице мистера Гиза и слышал его горячий шепот: «Все будет хорошо, Птичка. Все будет хорошо».

Тюльпинс был готов поспорить, что никогда прежде не видел он столь сильных и ярких чувств. Они обрушились на него мощной волной, заставляя ноги безвольно гнуться, а тело слабеть. Тюльп был ошеломлен и сломлен. Он чувствовал себя механической машиной, мертвым растением, холодной рыбой – кем угодно, но только не человеком. Люди стояли перед ним всего несколько мгновений назад, а он собственной глупостью их погубил.

Наконец он пришел к тому, что те, кто умеет так горячо любить, просто не способны на злодеяния. Они не могли задумать ничего настолько дурного, что стоило бы целой жизни.

Мистер Гиз сейчас в большой опасности по его вине, а Эйверин… Тюльп до боли закусил губу. Неужели она спокойно спит, ни о чем не подозревая? Но что ждет ее тогда утром? Как будет Тюльп смотреть ей в глаза, когда она все узнает?

Тюльпинс медленно двинулся в сторону ее комнаты, ведя ладонью по стене. Он понимал, что сейчас ему понадобится мужество. Странное слово, которое никогда не приходило в его сознание, странное слово, которое невозможно отождествлять со знатными господами Сорок Восьмого. Дойдя до двери Эйви, Тюльпинс окончательно осознал, что такое мужество. Это желание и силы поступить правильно, хоть делать это очень уж страшно.

Он поднял руку, вздохнул. Прижался лбом к двери, прокручивая в голове снова и снова глупые и постыдные слова: «Эйверин, я погубил твоего отца».

В горле засаднило, ватные ноги подкосились, и Тюльпинс неожиданно для самого себя постучал. Дверь, к глубочайшему сожалению Тюльпа, открывалась наружу. Она так треснула его по лбу, что он повалился на пол. Из глаз хлынули слезы, нос мерзко хрустнул. Но это мало заботило Тюльпинса. Эйверин, как дикий зверек, наскочила на него сверху и принялась молотить что было сил. Бывший господин всхлипывал, стонал, ругался, но в его тело впивались острые зубы, ноготки рвали нежную кожу, неугомонные коленки вышибали из груди дух, а кулаки с такой скоростью колотили по его лицу, что Тюльпинс даже не мог раскрыть глаз. Наконец он извернулся, благо весом он превосходил Эйверин почти вдвое, и навалился на нее всем телом. Она отчаянно отбивалась, но с каждой секундой силы оставляли ее, и спустя пару минут она просипела:

– Все, все. Отпусти.

Тюльпинс откатился в сторону и остался лежать на спине. Он ощупывал пальцами разбухшее и пульсирующее лицо, старался вдыхать как можно реже – кажется, поврежденные рыбами ребра не так уж хорошо зажили. Девчонка, в порванной у ног ночной рубахе, с растрепанными волосами, встала. Тюльпинс, вздыхая, ойкая и опираясь на стену, поднялся тоже.

– Это все ты, – прошипела Эйверин. – Я так устала, – сказала она громче. – Я думала, что все… все это… – девчонка неопределенно взмахнула руками, – уже позади. А теперь… Куда мне теперь, Тюльпинс?! – Эйверин подошла ближе и толкнула Тюльпа ладонями в грудь. – Скажи мне, Тюльпинс! Куда! Мне! Теперь! Идти?! – заверещала Эйверин и вдруг вновь повалилась на пол. Поджала коленки к подбородку и тихо заскулила, зашмыгала носом. Тонкое, беззащитное белое существо на темнеющем полотнище ковра. Существо, которое превратило тело крупного парня в один сплошной синяк.

Тюльпинс наклонился, едва удерживаясь на ногах, не без труда поднял девчонку с пола и толкнул дверь плечом. Сначала он подивился тому, что дверь открылась внутрь, а потом понял, что они оказались около его комнаты. Но идти обратно у Тюльпинса не было никаких сил. Он уложил Эйверин на кровать, а сам опустился на дрянное кресло у окна. Его пружины впились в искалеченное тело Тюльпа, но он не шевельнулся.

Эйверин медленно села и бездумно осмотрела комнату. В серости полумрака она выглядела устрашающим призраком из книжек. Такая же бледная, такая же безумная. Она накрылась одеялом с головой и вновь захныкала.

Тюльп, испугавшись, что с девчонкой приключится еще один приступ, прочистил горло и сказал то, что намеревался сказать до того, как она кинулась в драку:

– П-п-п-прости меня, Эйвер. Я не знал, чем это может закончиться. В-в-вы ведь хотели ей навредить… Я п-п-п-просто испугался. За нее испугался. И за себя тоже.

Эйверин фыркнула.

Тюльпинс зажал звенящую голову руками и глухо попросил:

– Расскажи мне. Хоть что-нибудь расскажи. В моей жизни столько всего… – Тюльп тяжело вздохнул. – Эйвер, расскажи. Если все не так, как я думаю… Расскажи, как было на самом деле.

– Что ты хочешь услышать? – прохрипела она. – План нападения на твою госпожу? С чего тебе начать рассказывать, а?!

– Да хоть со своего рождения, Эйвер. – Тюльпинс бесцельно уставился на стену. – Я так запутался, что это точно не повредит.

Девчонка скинула с головы одеяло и вперилась жгучим взглядом в Тюльпа. И хоть смотреть прямо ему мешала припухшая бровь, Тюльпинс не отвел глаз. Когда девчонка вновь нырнула под одеяло, Тюльп сполз чуть ниже и оперся затылком на кресло. Он прикрыл глаза и уж было задремал, но из-под одеяла послышался глухой голос:

– Я из Кадраса, это в Синих горах. Я там родилась, там до шести лет жила спокойно и счастливо… до ужаса счастливо. А в одно утро мама просто исчезла. – Девчонка судорожно вздохнула. – В ночь перед этим она кричала, что отдана полуночи… Я ведь не понимала тогда, что это живой человек. Думала, что приснилось. А отец свихнулся. Днями только и делал, что смотрел на стеклянную птичку, которую сделала мама. – Голос Эйверин зачерствел, стал скрипучим. – Я умирала от голода, приходилось есть снег, а он головы не поднимал от этой вещицы. Потом совсем ничего не помню, может быть, я заболела. Очнулась уже в Пятнадцатом, у дяди Чичу. Он обо мне заботился, пока отец разъезжал по всему Хранительству в поисках мамы. Я порой подслушивала их разговоры, и папа постоянно твердил о Полуночи. А однажды папа просто не приехал. Не забрал вещей, не написал письма… У дяди я прожила почти пять лет. Знаешь, как дурочка, постоянно ждала, что родители вернутся именно на мой день рождения. Смеяться будут, – Эйви шмыгнула носом, – держаться за руки. А они вот так и не приехали… Вообще не могу сказать, что мне плохо жилось. Хорошо жилось, наверное. Дядя был первым богачом города, пытался всем меня обеспечить. Да вот только все было неярким, тусклым. Не могу объяснить. Как будто мои чувства остались в Кадрасе. И иногда мне кажется, что найти я их смогу, только туда вернувшись… – Девчонка замолчала, а Тюльпинс ее не торопил, с ужасом представляя картины такого несчастливого детства.

– А потом я увидела старую газету. Там говорилось о госпоже Полуночи, управляющей Главным Заводом Сорок Восьмого. В общем, я изводила дядю день за днем, пока он не сунул мне тысячу двилингов и не привел в дом мистера Тваля. Он-то и вызвался отвезти меня в Сорок Восьмой и поручить родителям. Угу. Он сказал, что в Сорок Восьмой просто так не попасть, город закрытый. Вход – только одна дорога, и никто, кроме него, ее не знает. Опоил меня противной настойкой, а очнулась я уже на Свалке, без единого двилинга в кармане. Поначалу тяжело было очень. Если бы ребята иногда не давали еды и ночлега, я бы точно сдалась. Но это не главное. Главное, что я нашла Полночь. Только вот я не знала, как к ней подобраться. Бродила по ночам в старом парке, пытаясь придумать, что делать дальше. Я же не знала, что туман как-то опасен… А потом я стала находить тела… Все в язвах, в пузырях… – На лице девочки отпечаталось не отвращение, а истинная скорбь, сострадание. – Ребята рассказали, что в городе уже много лет люди гибнут, а всем наплевать. Мол, Завод госпожа Полночь построила, и все радуются… Ты слышал, она сказала сегодня, что пропадать у нее жители ночами стали? Это она не о жителях, это она о телах. Раньше находили всех, а сейчас вот по-другому… Понимаешь, ее не заботит, что бедняки умирают ночами, ее волнует только то, куда деваются тела. – Эйверин озлобленно усмехнулась. – А летом мне как раз исполнилось пятнадцать, я могла уйти в слуги. Это ведь отличный шанс попасть в Верхний город. Меня купила госпожа Кватерляйн. – Эйвер коротко улыбнулась и прижала ладонь к груди. – Она чудесной была. Красивой, яркой, свежей. Как ее цветы. И у меня даже друг появился, Додо. Все бедняки обычно грубые и злые, знаешь? Я, наверное, такая же. Хоть и прожила в богатстве полжизни. А у Додо судьба ведь тоже непростая, нелегкая… А он… Он светился как будто изнутри. В городе этом солнца не дождешься, да и тепла хоть какого-то от людей. Но он… – Эйверин притронулась кончиками пальцев к губам, голос ее потеплел, а Тюльпинс смутился. Не заметив этого, девчонка продолжала: – Госпоже Кватерляйн вдруг стало плохо, а ночью она кричала то же самое, что кричала моя мама. О Полуночи, о том, что она ей отдана. И тогда же Додо попал под туман… – Лицо девчонки посерело, глаза мигом потухли. – В общем, утром госпожа умерла, а Додо пропал. Это он тот цветочник, которого искали… Сын кухарки. Он тоже умер, наверное… – Эйверин сглотнула слезы. – А тут я увидела папу. Впервые за семь лет. Я подумала, что все закончилось. Он-то точно меня защитит, он не оставит меня больше. И он сказал, что мама жива, что она прямо здесь, понимаешь? Ну, или будет здесь. Я ведь… я ведь… я ведь ее почти похоронила. – Девчонка вновь нырнула под одеяло. – А теперь… Я ведь все слышала… Может, его уже даже нет в живых? И все потому, что ты что-то там подумал… Неужели… неужели у тебя нет никого… совсем никого, за кого умереть хочется, расшибиться?.. Все ради них сделать, чтобы возможное, невозможное…

Тюльпинс молчал, пытаясь вспомнить, ставил ли он кого-нибудь выше своей жизни. Что-то холодное и липкое завертелось в его груди, то и дело задевая сердце. Хоть кто-то? Хотя бы кто-то, от одного воспоминания о котором хотелось бы жить? Никого. Ни-че-го. Пусто и глухо.

А Эйверин сидела перед ним, такая маленькая и уставшая. И было бы правильно, наверное, подойти сейчас, обнять ее, попросить прощения. Но у Тюльпинса в голове крутилась лишь одна мысль. Наконец он сказал ее вслух:

– А ведь и правда…

Он хотел договорить «у меня никого нет», но слишком этого испугался и замолчал.

На комнату опустилась тяжелая тишина. В коридоре уже вовсю сновали слуги, за окном рассвело, но Тюльпинс и Эйверин сидели неподвижно, окутанные единой тьмой и болью.

– Я ужасно устала, – прошептала девчонка и улеглась на подушку. – Я не знаю, куда теперь идти… Мне казалось, что в Сорок Восьмом все закончится… Может, так и будет.

– П-п-п-прости, – наконец выдавил Тюльп. Он еще не разобрался в себе, не осознал ту историю, которую ему только что поверили. Но он чувствовал, что теперь точно и безоговорочно виновен.

Тюльпинсу захотелось сделать хоть что-то, и он встал, пересел к пианино. Крышка скрипнула тихо, неуверенно. Тюльп посмотрел на толстые пальцы и положил их на клавиши. Он знал, что в этот раз у него получится.

Мелодия потекла по комнате, очищая ее от горечи и печали, Тюльпинс играл что-то нежное и ласковое, обволакивающее. Он пытался музыкой сделать то, что не в силах был сделать объятиями или глупыми оправданиями. Он пытался утешить, проявить сострадание. Рассказать, как он раскаялся, как запутался сам. Как ему тяжко.

Когда он закончил и обернулся, Эйверин крепко спала. Складка между ее тонкими бровками разгладилась, по лицу блуждала улыбка. Что ж, может быть, Тюльпинсу и удалось.

Глава пятая,

в которой Эйверин и Тюльпинс оказываются у Желтой горы

Эйверин сладко потянулась, не открывая глаз, и повела носом. Знакомый с самого раннего детства аромат лаванды и апельсинового масла кружил вокруг, призывая ее проснуться. Эйви удивленно распахнула глаза и резко села. Так и есть. Отец, живой и невредимый, стоял недалеко от кровати и внимательно на нее смотрел.

– Как ты?! Но ты же?!.. Они ведь… – Мысли Эйверин путались от волнения, и язык за ними не поспевал.

– Тише, Птичка. – Отец ласково улыбнулся. – Я ведь говорил, что не надо волноваться. Говорил?

Эйви кивнула и закусила губу, чтобы та не дрожала.

– Я испугалась… – спустя несколько мгновений шепнула она. – Я думала, что она тебя…

Эйверин подняла взгляд на отца, пытаясь без слов сказать ему, как ей тяжело было этим утром, как тяжело ей было последние девять лет. Только один зов, одна просьба подойти поближе – и она все простит, она забудет, что пришлось пережить. Но от тишины звенело в ушах, а Эйви все больше и больше чувствовала себя провинившимся ребенком. Она прерывисто выдохнула, плечи ее медленно опустились, подбородок задрожал.

– Птичка, держи спину. Сколько тебе повторять?

Эйви рывком подняла голову: отец стоял, разведя руки. По усталому, постаревшему лицу катились слезы. Одно мгновение – и она прижималась носом к его рубашке, вдыхая до боли знакомый аромат. Эйверин обнимала крепкое тело хрупкими ручками и рыдала навзрыд, а слова так и рвались наружу:

– Я думала, тебя нет… А я устала… Ты сказал, мама… А как же мама… Если тебя не будет… Ты же сказал, как раньше…

– Моя маленькая девочка. – Папа с легкостью схватил ее на руки, словно и не прошло этих девяти лет, и она вновь оказалась капризным ребенком. – Прости меня, прости, моя хорошая…

Наконец отцу удалось усесться на кровать и усадить Эйви к себе на колени. Лицо ее от слез распухло и стало некрасивым, но оно удивительным образом преобразилось. Ушел из глаз холодный блеск, исчезла складочка между тонкими бровями, губы перестали быть такими тонкими и бледными.

– Милая моя, недолго осталось, слышишь, моя девочка? – Мистер Гиз гладил дочь по волосам, видимо, не в силах свыкнуться с тем, что она выросла. – А пока все хорошо. Потерпи, немного еще потерпи. А хочешь, я белку твою принесу? Я сделал так, чтобы он ощущал только свои эмоции. Вам придется с ним познакомиться заново. Как его зовут, Птичка?

– К-крикун. – Эйви улыбнулась, но слезы на ее глазах еще не высохли. – Он очень хороший. И мягкий.

Эйверин покосилась на кресло и небольшое пианино.

– Пап, а это вообще-то не моя комната.

Мистер Гиз улыбнулся и растрепал волосы на макушке дочери.

– Да уж, славно ты его поколотила. Тюльпинсу сейчас корсет для ребер делают, рассеченную бровь вроде бы Полночь обещала вылечить… Птичка, а если серьезно… – Мистер Гиз чуть отодвинулся, чтобы заглянуть Эйви в глаза. – Откуда это в тебе? Откуда столько злости? Я знаю, нас с мамой не было рядом несколько лет, но…

– Это для вас это все длится несколько лет. А для меня это почти вся моя жизнь. По крайней мере, бо́льшая ее часть, папа. – Эйверин закусила губу от досады. Они сами ее бросили. Сами! И теперь отец пытается что-то в ней изменить. Он изумлен? Рассержен? Разочарован? Эйви посмотрела на отца и ясно, как никогда, осознала, что ничего не будет как раньше. Если все даже устроится очень хорошо, эти девять лет одиночества, озлобленности на весь мир и бесконечной тоски навсегда останутся с ней.

– Да, прости, моя девочка. Я понимаю, как ты испугалась, но он ведь не заслужил такой расправы, верно?

– Верно. – Эйви вздохнула. – Но когда я подумала, что из-за него все может оказаться напрасным… Что Полночь тебя…

– Она очаровала его. Не удивлюсь, если в ход пошло настоящее колдовство. А Тюльпинс просто хотел защитить ту, которая просила у него помощи. Милая, ты пока не разбираешься в мужчинах. – Голос мистера Гиза смягчился. – А Тюльпинс – молодой мужчина, не мальчик. Полночь умеет казаться слабой, а ему так хочется проявить силу. Хоть где-нибудь, понимаешь? Не вини его. Этот идиот Элнеби пытается выслужиться, у него давно на меня зуб. Но парнишка не такой. Попроси прощения, ладно? По твоей вине он пойдет на свой первый и, боюсь, единственный бал в неприглядном виде.

– Ну все. Хватит, – буркнула Эйви. Она и сама стыдилась вспышки гнева, а потому просить прощения хотелось еще меньше. – Ты мне расскажешь, где был все это время? И что ты делаешь у Полуночи? И когда мы сможем увидеть маму? И когда поедем домой?

– Птичка, Птичка, Птичка, – отец зарылся носом в волосы Эйви, – вот ты и распелась. А я все думал, почему ты такая тихая. В детстве ты произносила столько слов в минуту, что мы с мамой даже не успевали их услышать. Как-то мы на спор считали, сколько вопросов ты успеешь задать за день. Я проиграл – просто со счета сбился.

– Ты уходишь от ответа. – Эйверин еще больше расстроилась. А вдруг папа поймет, что она действительно стала тихой и нелюдимой? Будет ли он любить ее так же сильно, как в детстве?

– Ты задала очень много вопросов. Но, боюсь, я не смогу ответить ни на один. Ты подождешь еще немного, правда? Скоро все уладится, я тебе обещаю.

Эйверин встала, придирчиво осмотрела изорванную ночную рубашку, оценила в зеркале набухшие веки и красные глаза и, коротко кивнув, ушла к себе переодеваться.

Когда Эйверин осталась одна, она прислонилась к двери и прошептала:

– А в прошлый раз ты обещал вернуться ко дню моего рождения.

Возле кабинета отца девочка встретила Тюльпинса. Выглядел он и в самом деле ужасно: губы распухли и стали еще больше, над правым глазом зашитая рана и огромный синяк, а все лицо покрыто крупными царапинами. Тюльп смотрел не настороженно, а скорее растерянно, не зная, как к ней подступиться.

– Прости, – наконец сказала Эйви. – Мне правда стыдно за вчерашнее поведение. Я не только про драку, еще и про разговор. По глупости рассказала то, что ни одна живая душа не слышала, даже Крикун. Это, конечно, ничего не меняет и тем более не делает нас друзьями. Но я сожалею.

– Д-да я и не думал ничего такого… – Тюльпинс поднял руки в знак примирения.

– И… – Эйви запнулась. Она хотела сказать, что своей музыкой он сделал для нее что-то важное и ощутимое, но подходящие слова никак не хотели приходить в голову. – Ты хорошо сыграл.

– С-с-спасибо. – Тюльпинс покраснел и юркнул в кабинет.

Мистер Гиз отодвинул мебель к стенам и теперь разбрасывал по полу небольшие подушки. Завидев своих учеников, он просиял:

– О, помирились? Ну не чудо ли? Тюльпинс, я надеюсь, между нами не осталось недоразумений, правда? Я вам все доходчиво объяснил?

– Ему ты, значит, что-то объяснил… – Эйверин уселась на пол и подняла взгляд на отца. – А где мой бельчонок?

Мистер Гиз хлопнул себя по лбу и звонко расхохотался. Эйви прищурилась, ибо смех его был уж очень вымученным, но отцу так отчаянно хотелось разрядить обстановку, что она ему подыграла. Девочка улыбнулась и похлопала по соседней подушке, приглашая Тюльпинса присесть. Когда парень грузно опустился на свое место, мистер Гиз ушел в спальню, а вернулся уже с испуганным бельчонком на руках.

Эйверин сразу обо всем позабыла. Она даже не подозревала, что может так привязаться к этому маленькому существу. Эйви взяла бельчонка на руки, нежно поцеловала в холку и прижала к груди. Крикун вел себя настороженно и даже не думал взбираться на ее плечо. Но Эйверин не собиралась сдаваться. Они ведь друзья, бельчонок рано или поздно точно об этом вспомнит.

– Итак, – отец провел ладонью по лицу, – пожалуй, настало время начать занятие. Вы не против?

– Нет, мистер Гиз. – Тюльпинс, казалось, готов достать бумагу и записывать каждое слово.

Эйверин о своих способностях пока не думала. Когда она поняла, что туман ей не вредит, ей показалось, что с ней, скорее, что-то не так. Она не чувствовала себя особенной и ни на одно мгновение не ставила себя выше других.

– Тюльпинс, расскажите мне, пожалуйста, как вы узнали, что что-то можете? Как у вас получилось сделать что-то необычное, невероятное? – Глаза мистера Гиза вспыхнули от возбуждения. Видимо, парень и в самом деле его заинтересовал.

– Н-ну… Я представлял одно место…

– Вы уже бывали там прежде?

Тюльп нахмурился, словно что-то обдумывая, но тут же принялся тереть раненую бровь, которая каким-то чудесным образом стала выглядеть уже в несколько раз лучше.

– Нет, м-м-мистер Гиз, не думаю. Я видел только рисунок…

– И что вы чувствовали? Ну же, Тюльпинс, смелее! Поймите, вам не стоит этого стыдиться! Вы – настоящий счастливчик!

Тюльп мрачно улыбнулся.

– Д-да уж, счастливчик, – хмуро ответил он. – Мне необходимо было остаться одному, чтобы почувствовать то, что там есть.

– Ага, вот, значит, как… – Мистер Гиз потер руки. – Дело в том, что о таких, как вы, Тюльпинс, я знаю очень немного. Каждая… кхм, ну, допустим, местность порождает своих особенных людей. У нас они зовутся таусами, это люди со способностями, как у меня и Эйверин. – Эйви поймала довольный взгляд отца и улыбнулась. – Все начинается с того, что ребенок передает свои эмоции низшим существам, животным. Позже он может проделывать то же самое с людьми. Он внушает им эмоции, а потом и мысли. Но высшая степень развития таких способностей – это Мастер над иллюзиями. Уже сейчас я могу внушить… – Мистер Гиз понизил голос, и комната начала меняться. Сначала упала одна стена, потом треснула и развалилась на камни другая, третья растаяла, оставив после себя молочно-белую дымку, а четвертая осыпалась песком.

Тюльпинс и Эйверин удивленно озирались по сторонам, не в силах поверить в то, что происходящее с ними нереально.

Вокруг них зашумели волны, яркое солнце взметнулось над их головами. Даже соленые брызги падали на лицо, и теплый ветер трепал волосы.

А мистер Гиз продолжил:

– Я могу внушить вам что угодно, и вы будете в это верить. И ты, Эйверин, способна достигнуть таких же успехов, а может быть, ты еще меня превзойдешь. – Голос отца стал тише, море начало мелеть, а стены вернулись на место. Мистер Гиз устало вздохнул, под глазами его проступили черные круги.

Эйви потрясла головой: ей не понравилось это ощущение полнейшего подчинения, не понравилось, как отец способен врываться в чужие головы. Тюльпинс же просто раздулся от восторга: того и гляди кольнешь его в бок, он лопнет, как воздушный шарик, да еще и с таким же звуком.

– На вас мне нужно тратить просто колоссальное количество сил. Я могу влиять на вас, пока вы рядом. Стоит вам выйти хотя бы за дверь, и силы мои не возымеют никакого эффекта. Видишь, Эйви, что ждет тебя, какое чудо? А все ваши возможности, Тюльпинс, к сожалению, мне неизвестны. Но госпожа Полночь видит в вас огромный потенциал, а в этих вопросах я склонен ей доверять. Вы не против, если мы начнем с вас? Мне хотелось бы понять, что от меня требуется. – Мистер Гиз улыбнулся и поправил волосы. Эйви усмехнулась: да уж, ее папа такой обаятельный, что отказать ему совершенно невозможно.

– Я п-п-попробую. – Толстяк зажмурился и запыхтел так, что Эйверин брезгливо поморщилась. Как в этом неуклюжем теле, которым правит столь неокрепший дух, может существовать могучая сила?

Тюльпинс задергал носом, потряс плечами, даже зачем-то надул щеки, но было совершенно ясно, что у него ничего не выйдет.

– Хорошо, хорошо, Тюльпинс! – обеспокоенно воскликнул мистер Гиз. – Не в этот раз, не в этот, пожалуй. Все, все. Можете расслабиться.

Когда Тюльпинс громко выдохнул и принялся ртом хватать воздух, отец обернулся к Эйверин:

– Так, вижу, бельчонок к тебе привык, да? Теперь я сделаю так, что он вновь станет к тебе восприимчив…

– Нет. – Эйверин исподлобья взглянула на отца и сунула Крикуна за шиворот. – Он живой. На нем нельзя тренироваться, понимаешь? Пусть чувствует только свои эмоции. Не хочу больше его мучить.

– Но, Птичка, это часть обучения. Как ты сможешь управлять своими способностями, если не будешь знать, как они работают?

– Я могу тренироваться на тебе. – Эйверин фыркнула, зная, что отец на такое никогда не согласится.

– Или н-н-на мне, – внезапно подал голос Тюльпинс.

Когда Эйверин и мистер Гиз к нему обернулись, он лишь развел руками:

– Это ведь не больно, правда?

Мистер Гиз рассмеялся и положил руку парню на плечо.

– Тюльпинс, это, конечно, похвально, но Эйверин не может пока это контролировать даже со зверьком, что уж говорить о людях. Главное, мои дорогие, что вам необходимо, – это тренировка. Одной веры в себя недостаточно. Только усердием вы способны чего-то добиться. И когда вы станете самыми сильными из себе подобных…

– Госпожа Полночь и нам найдет применение, ведь так? – вырвалось у Эйверин. Недовольство ее нарастало: она думала, что вместе с отцом они будут сражаться за маму, будут бороться с той, что виновна в ее исчезновении. А пока выходит, что оба они сыты, довольны и подчинены Полуночи. Пока их жизни принадлежат ей.

– Д-действительно, – поддержал Эйви Тюльпинс. – Зачем это все? Зачем госпоже Полуночи нас учить, развивать наши способности?.. Она ведь после бала уедет? Или мы будем нужны как ее последователи? Мистер Гиз, поймите, слишком много на нас свалилось. Мы хотим хоть в чем-то разобраться.

Эйви хотела было прикрикнуть на Тюльпинса. Мол, чего это он говорит и за нее? Она на это согласия не давала. Но потом вдруг осознала, что они и правда заодно. Что жить им теперь вместе у Полуночи, вместе думать над ее тайнами, а если придется, то и вместе спасаться.

– Ей нужны сильные соратники. – Мистер Гиз нахмурился. – Это все, что я могу вам сказать.

– Такие соратники, как ты? – с вызовом спросила Эйверин.

Она жадно всматривалась в лицо отца, желая увидеть возмущение, злость, обиду, хоть что-то. Но он лишь улыбнулся и тихо сказал:

– Да. Пока я ее соратник.

Эйверин сжала губы, пытаясь скрыть свои чувства. Силы разом покинули ее, тело потяжелело от усталости. Ее отец, ее герой, сидит сейчас перед ней и глупо скалится, вместо того чтобы с жаром обсуждать, как они будут справляться со всеми бедами в мире.

– П-пойдем, Эйверин. Нужно надеть теплые вещи. Ночь нам предстоит долгая. – Тюльпинс встал и подал ей руку. Эйви заметила это, но даже не подумала принимать помощь. Она поднялась на ноги самостоятельно и расправила складки на брюках. Парень покраснел и отступил к двери.

– Стойте, есть кое-что, что я вам должен передать. Вот, возьмите эти монеты и разбросайте в Нижнем городе. Сейчас я скажу, куда именно вам идти, – спохватился мистер Гиз.

Эйверин застыла, широко раскрыв глаза, но Тюльпинс схватил ее за руку и на ухо прошептал:

– Не надо, Эйвер. Не задавай вопросов.

Мистер Гиз достал карту Сорок Восьмого из верхнего ящика стола и закрыл глаза. Он указал пальцем на змейки улиц, сплетающиеся в клубок у самой стены.

– Вам нужно только наблюдать, вы поняли? Не предпринимайте ничего. Просто смотрите. Эйверин, ты услышала меня? Ничего не делайте.

– Мы вас поняли, мистер Гиз, – быстро ответил Тюльпинс. – Мы все п-поняли. До свидания, хорошего вечера.

Когда Тюльпинс выволок Эйверин за собой в коридор, она выдернула из его ладоней руку и возмущенно на него уставилась. Поймав ее взгляд, парень лишь сконфуженно прошептал:

– Одевайся. П-п-поговорим на улице.

Эйверин натянула теплые брюки, рубашку, а поверх – толстый свитер. Зима в Сорок Восьмом лютая, они с ребятами каждый год кого-то теряли. Кто замерзал на улице, а кто по своей воле сам выбегал под туман, не в силах больше терпеть голод и лишения.

Тюльпинс ждал ее у выхода. В дубленке, отороченной пушистым мехом, он смотрелся ужасно нелепо, но вот лицо его светилось от предвкушения, и оттого бывший господин показался Эйверин не таким противным, как обычно.

– Эйвер, нужно поговорить. Только отойдем, ладно? Не хочу, чтобы кто-нибудь слышал.

Эйверин покорно пошла за ним, а Тюльпинс, кажется, едва сдерживался, чтобы не перейти на бег. Снег хрустел под их ногами, фонари проносились мимо, но парень и не думал останавливаться. Наконец, когда из-за домов уже стала видна стена, Тюльпинс замямлил:

– Эйверин, п-п-п-прости, может быть, мои п-п-предположения безосновательны, но… Я думаю, тебе неприятно будет это услышать, но я должен сказать…

– Мне тоже кажется, что мой отец в этом замешан. – Эйверин кивнула. Тюльпинс выдохнул и провел ладонью по лицу.

– А я все думал, к-к-как тебе сказать! Что ты знаешь о тумане и этих исчезновениях? Т-т-ты можешь поделиться? М-может, вместе м-мы…

– Да, да, я все поняла. Но у тебя вроде бы пытливые мозги. – Эйверин приподняла бровь. – Может быть, ты что-то и сможешь придумать. В общем, сначала у людей зеленеют глаза, а потом…

Тюльпинс замер, лицо его посерело и вытянулось. Он помассировал виски и тихо попросил:

– П-п-продолжай.

– А потом они выбегают в туман и якобы там гибнут.

– Якобы? То есть ты не веришь, что туман всех убивает?

– Додо, мой друг… – Эйверин сглотнула и заговорила быстрее: – Он оставался какое-то время на улице. И с ним ничего не произошло. Убивает не туман, убивает то, ну или тот, что или кто в нем прячется, понимаешь? Я однажды видела парня, который случайно оказался на улице… Он кричал, что кожу его что-то прожигает, видел то, чего не видела я…

Тюльпинс так странно посмотрел на Эйви, что она замолчала.

– Это как-то похоже на… – пробормотал парень.

– Иллюзии? Ты думаешь, что действие тумана можно подделать?.. Но зачем?

– Ясное дело. – Тюльпинс нахмурился. – Чтобы кто попало не совался на улицу. Я всю жизнь живу в Сорок Восьмом, страх перед туманом тут нездоровый, почти первобытный, понимаешь?

– Но выходит, людей все же кто-то убивает? Пользуется тем, что его никто не видит, и… – У Эйверин заскребли кошки на душе. Она не смогла договорить. Выходит, ее отец помогает держать в страхе целый город?

– Идем, Эйвер. – Тюльпинс кивнул на гудящий Завод. – Скоро все начнется.

Они дошли к северной части стены и уселись на ступени одного из домов. Говорить не было никакого желания. У Эйверин на душе стало так паршиво, что ей хотелось накинуться на кого-нибудь и поколотить до полусмерти.

Лучше бы ее отец оставался потерянным героем, чем подлецом. Пусть все окажется неправдой, пусть будет другое объяснение тому, что каждую ночь он стоит над городом на балконе дома госпожи Полуночи и к утру лишается сил от усталости.

А Тюльпинс вертел в руках сверток с загадочными монетками. Одну хотел даже сунуть в рот, но потом нахмурился и почему-то передумал.

Вдруг в конце улицы показались неясные тени: двое или трое шли медленно, переговариваясь и то и дело наклоняясь к чему-то на земле. Тюльпинс беспокойно заерзал, собираясь встать, но Эйверин быстро шепнула:

– Сиди. Над нами нет фонаря. Не будем шевелиться, и они нас не заметят.

Вскоре незнакомцы поравнялись с домом, на крыльце которого затаились Тюльпинс и Эйви.

Один из мужчин нес на плече чье-то тело, а другой семенил рядом и торопливо приговаривал:

– Чин, поскорей бы, а? Чин, мне кажется, темнее стало. А вдруг найдет она нас, а, Чин? У нас ведь для защиты ничего и не осталось, да, Чин?

Тот, кто был крупнее и тащил на себе ношу, остановился и утер пот со лба.

– Зойди, ты помолчал бы, а? Нам еще идти и идти. Помог бы лучше.

– Чин, я бы помог, да не утащу…

Так, переговариваясь и споря, мужчины двинулись дальше. Когда они отошли на десяток метров, Эйви наклонилась к Тюльпинсу и прошептала:

– Идем! Вставай, вставай! Идем за ними!

Тюльп широко раскрыл рот и замахал руками.

– И не п-п-п-подумаю, ты что! Это ведь м-м-может быть опасно!

– Тюльпинс, вставай! Мы только теряем время! – Эйверин ткнула парня в бок и, видимо, попала в поврежденное ребро: лицо его исказилось от боли.

– Мне с-с-страшно, ясно?! Я б-боюсь, довольна?! Эти ребята один раз так меня приложили, что до сих пор в голове звенит! Ах, нет, п-п-простите! Сейчас у меня в ней звенит, потому что одна маленькая девчонка совсем озверела!

– Ничего ты не боишься! – Эйверин сбежала со ступенек и с отчаянием посмотрела на трусливого увальня. – Ну пожалуйста, Тюльпинс! Ты не хочешь в этом разобраться? Маленький Хайде погиб, Гёйлам погиб! – Голос ее зазвенел. – Мой Додо погиб! Я должна во всем разобраться! Не пойдешь со мной, значит, я пойду одна!

Тюльпинс смотрел на девочку исподлобья и, как никогда, походил на маленького капризного ребенка. Уж не хныкать ли он собрался?

– М-м-мой единственный друг так погиб, – пробормотал парень. И действительно, широкое лицо его повлажнело от слез. Они мигом замерзали, оставляя на щеках белесоватые дорожки.

Эйверин смешалась: никогда прежде не видела она плачущего мужчины. Даже маленький Хайде старался не распускать нюни, он хотел казаться сильным. Но тот, кто сидел перед ней, был воплощением слабости. Какой же он молодой мужчина? Так, ребенок, которого чей-то злой умысел засунул в огромное тело. Наверное, верхняя губа ее оттопырилась из-за нахлынувшего отвращения, и Тюльпинс это увидел. Он закрыл лицо руками и зарыдал в голос.

Эйви, не сказав ни слова, пошла вслед за незнакомцами и еще долго слышала за спиной тихие всхлипывания.

Когда Эйверин настигла мужчин, они доставали один за другим камешки в старой стене. Вот так дела… Значит, злодеев стоит искать вовсе не в Сорок Восьмом?

Они выбрались из города и стали взбираться на гору. Когда их спины растворились во тьме, девочка подбежала к стене и принялась тихо и быстро ее разбирать. К ее огромному удивлению, вскоре она услышала за спиной голос Тюльпинса:

– Я п-п-п-помогу. И п-пойду с тобой. Ради Самсела.

– Тогда не стой, – кинула ему Эйви через плечо. – Помогай давай. Зря, что ли, у тебя такие огромные ручищи отрастали?

Девочка старалась не смотреть на бывшего господина. Она снова и снова сравнивала его с маленьким Додо, готовым противостоять Рауфусу и его друзьям, и не могла отделаться от ощущения гадливости.

Взбираться на гору Эйверин оказалось легко: всюду росли невысокие кусты, их гибкие, но прочные ветви становились отличными помощниками. Но вот Тюльпинс тащился медленно, охал, ойкал и стонал, и Эйви сто раз прокляла тот момент, когда убеждала толстяка тащиться следом за собой. И зачем она это сделала? Все время ведь отлично справлялась сама, а тут захотелось, чтобы кто-то оказался рядом. Нужно было взять Крикуна, он товарищ куда надежнее.

Вскоре они поднялись к Желтой горе, и с нее в лица им полетели замерзшие песчинки, царапающие кожу, мешающие видеть и даже дышать.

– Эйвер, к-куда, ты говорила, они подевались? – просипел выбившийся из сил Тюльпинс.

– А я тебе и не говорила! – ответила Эйверин, перекрикивая ветер. – Я понятия не имею! Здесь очень темно! И это ты виноват! Нечего было так долго тащиться наверх!

– Я знаю! Я знаю, к-к-куда нам надо! – Парень шагнул навстречу, пытаясь достать что-то из кармана. – Я п-подобрал это вон там! С того склона видно город! Нам нужно выше!

Эйверин удивленно уставилась на вещицу, которую Тюльпинс вертел в руках. Желтая стекляшка с небольшим крючком. Она ведь видела ее столько раз!

– Это сережка Гёйлама! Моего друга! Когда ты ее нашел?!

– Мы проезжали… тьфу… тьфу… – Тюльпинс выплюнул оледеневший песок. – Мы были здесь с Твалем!

Парень стал подниматься на склон, с трудом переставляя ноги. Эйверин быстро забралась наверх и осмотрелась: в соседней горе темнела довольно широкая расщелина. Эйви подпрыгнула на месте от радости:

– Нам нужно туда!

– Мы за ними пойдем?! – ужаснулся Тюльпинс. – А если нас убьют?!

– Тогда закрой рот и полезай вниз! – отрезала Эйверин. – А я туда!

Девочка забралась в расщелину и стала всматриваться в черную ленту узкого коридора. Вскоре она услышала голоса. Не один, не два. Множество. Словно внутри крылся целый город. Когда Тюльпинс втиснулся рядом с ней и собрался что-то сказать, Эйверин прижала палец к губам.

По мере того как бывший господин прислушивался, глаза его только раширялись от ужаса. Наконец он на выдохе прошептал:

– Хранитель меня спаси, сколько же их там?..

Глава шестая,

в которой Эйверин и Тюльпинс просят помощи

Эйверин чуть ли не кубарем скатилась с горы и долгие-долгие минуты ходила из стороны в сторону, пока дожидалась Тюльпинса.

Решение пришло в ее голову почти мгновенно. Теперь ей не терпелось добежать до Старой Свалки и вернуться обратно. Только что они сделают? Смогут ли всех одолеть? Хика одним визгом оглушит хоть сотню. Ну, Рауфус, если порядком рассердится, с десяток человек точно покалечит. Суфа и Гартенс, допустим, справятся с тремя… Остальные ребята возьмут по одному, это уже человек двадцать – тридцать выведенных из строя. Ну, еще можно кого-нибудь доверить неженке – бывшему господину: пусть обездвижит его объятиями или зальет слезами.

– Эйвер, п-п-п-подожди, п-п-пожалуйста. – Тюльпинс держался за правый бок одной рукой, а другой опирался о стену. – Нам помощь бы не помешала… Хоть к-какая-нибудь.

– Мы прямо сейчас и пойдем за помощью.

– И к-куда? Думаешь, к Полуночи разумно?

Эйверин с недовольством посмотрела на тупицу и поджала губы, чтобы не выругаться. Ох, как он ее раздражал! Это свойское обращение, этот взгляд, что казался ей немым укором. Он словно говорил: неважно, какая ты сейчас, неважно, насколько сильной кажешься. Я видел бреши в твоей броне, я видел твои слезы. Твоя слабость говорила со мной. Теперь я тебя знаю.

– Мы не идем к Полуночи. Мы идем к Старому Рынку. Конечно, ребята говорили мне больше к ним не приближаться, обещали даже убить при случае… – Эйви не смогла скрыть улыбки, когда лицо Тюльпинса побледнело от ужаса.

– Н-но там ведь живут… кхм… – Парень пытался подобрать слова помягче, но у господ из Сорок Восьмого существовали весьма цельные представления о людях со свалки. Отчаянные головорезы, безумные бродяги, воры, хапуги – все они были для богачей лишь постыдными отбросами. Их предпочитали не замечать, о них никогда не говорили в приличном обществе. А если кто-то и заговаривал, то другие кривили нос, словно речь зашла о гнилом мясе.

– Там живут такие, как я, – отрезала Эйверин. – Смирись. Я точно знаю, что без помощи мы не справимся. Мы ведь туда пойдем разузнать что-нибудь. А если попадем в беду, ребята нас выручат.

– Ты же сказала, что они обещали тебя убить! – изумленно воскликнул Тюльп.

– Но это не значит, что они нам не помогут.

Снег так пронзительно хрустел под ногами, что у Эйви даже разболелись зубы. Она невольно вспомнила, как прочесывали жесткие ледышки по нёбу, как скрипом отдавалась в голове каждая попытка прожевать и проглотить плотный кадрасский снег, как холод из глотки скользил за грудину, притупляя огонь душевных страданий. Эйверин ненавидела снег. Он напоминал о том, что самые родные люди оставили ее на произвол судьбы.

Тюльпинс шел чуть позади, но, как только Эйверин вырывалась вперед, он торопливо нагонял ее, боясь потерять из виду. Эйви презрительно хмыкнула. Бывший господин все еще оставался для нее загадкой. В нем действительно чувствовалась потаенная сила… но очень редко. Проблескивала, как молния в ночи. А в остальное время Эйверин видела в нем лишь тьму трусости, неуверенности и откровенной слабости. Никогда ей не понять таких богачей. Вот Додо был другим, все эмоции отражались на его лице. И хоть старший брат в шутку называл мальчишку дурачком, Эйверин твердо знала, что бесхитростные и открытые люди – самые лучшие люди во всем Хранительстве. Пока из таких она знала только Додо да госпожу Кватерляйн.

От воспоминания о солнечном мальчишке девочке стало чуть теплее. Она даже слабо улыбнулась, и вновь холодные пальцы ее случайно скользнули по губам. Додо был хорошим. И надо бы выяснить, что с ним стряслось.

– Ну вот и пришли, – сказала Эйверин, завидев свалку. – Ты подожди здесь, ладно? Если меня убьют, то беги обратно к Полуночи и живи долго и счастливо, чего уж там.

Тюльпинс что-то обиженно буркнул в ответ, но дальше и шагу не сделал. Мол, ты, конечно, не подумай, что я трус, но я, пожалуй, останусь на безопасном расстоянии.

Эйви подошла к деревяшкам, замедляя шаг. Она сглотнула, поправила воротник пальто. Все-таки ей было немного неспокойно. Кто его знает, в каком сейчас настроении Рауфус? Может быть, еще кого-то из компании забрал туман?

В проходе, как всегда, невыносимо воняло. Эйви даже подивилась тому, как быстро отвыкла от этого запаха. От двери неслись шумные возгласы, музыка, песни. Это хорошо, значит, почти все на месте. Только вот согласятся ли они выбираться за пределы города и идти за предательницей?

Девочка постучала и крикнула: «Рауфус, это Эйверин. Открывай!» Звуки внутри мигом стихли, но тут Хика истерично расхохоталась. Уж ее-то мерзкий смех Эйви узнавала с легкостью.

Рауфус открыл дверь и застыл в проеме. Тяжелый взгляд остановился на лице Эйверин. Но несмотря ни на что, он отлично знал, что черноглазая девчонка ничего не делает просто так. Если уж она и пришла к нему, наплевав на угрозы, значит, есть на то веская причина.

– Я, кажется, напала на след тех, кто забрал Хайде и Гёйлама. – Эйверин знала, что не стоит распыляться на приветствия и лишние слова. Она прямо смотрела на хозяина свалки в надежде, что он ее поймет.

– Откуда мне знать, что ты не врешь, а? – Парень сплюнул девочке под ноги.

– Я не вру. Ты знаешь.

Они несколько минут стояли, глядя друг на друга. Эйви физически ощущала, как в огромном, но бедноватом на извилины мозгу Рауфуса ворочаются мысли. Наконец, решив, что девчонка не может причинить ему и его компании вреда, парень кивнул:

– Сколько народу, говоришь, надо? Один я справлюсь, как думаешь?

– Их там много, Рауф. Может, хоть десятерых возьмешь?

– Может? Значит, больше надо?

– Всех, кто сможет. Я слышала много голосов, помощь точно понадобится.

Хозяин свалки обернулся в проход, крикнул: «Выходим, как заглохнет Завод!», и его компания тут же приступила к сборам.

Эйви всегда удивлялась тому, что подопечные слушались Рауфуса не из-за страха. Нет, конечно, было в его практически беззубом рте, квадратном подбородке и огромных кулачищах что-то ужасающее, но те, кому приходилось жить на улице, уважали и любили Рауфуса за заботу, что он проявлял. Крупицы человеческого тепла ценились намного больше там, где без него не выжить.

Эйверин через некоторое время вышла на улицу и застала Тюльпинса прыгающим на месте. Он широко размахивал руками и что-то бормотал, пытаясь согреться.

– На рассвете выйдут, как Завод утихнет. Ты замерз? Может, пойдем внутрь?

– Т-туда-а-а-а? – Глаза Тюльпинса расширились от ужаса. – Вот уж спасибо. Они меня там покалечат…

– Ну, часом раньше, часом позже, – задумчиво сказала Эйверин, уставившись на затянутое облаками низкое небо. – Да не бойся ты. Я шучу. Им до тебя нет никакого дела.

– Эйвер, нам ведь нужен план, верно? Или просто ворвемся в пещеру и начнем избивать… Кого избивать?.. Кто там может быть, а?

– Помощники Полуночи, конечно. – Эйверин очень удивилась, что сам Тюльпинс этого не понял. Для нее это было совершенно очевидно.

– Не знаю, все как-то сложно… Зачем ей это? Эйвер, мы не торопимся, нет? Может, надо было разведать хоть что-нибудь, прежде чем тащить этих отчаянных ребят на гору?

– Так, слушай. – Эйверин повернулась к Тюльпинсу и пристально на него посмотрела. – Если боишься, иди отсюда. Нечего тебе здесь делать.

– Это не страх. Это здравый смысл. – Бывший господин отвернулся, плечи его опустились.

Эйверин, не говоря ни слова, встала рядом. Жестоко было оставлять увальня одного на улице, не случилось бы чего. Да и не хотелось ей идти обратно к свалке, никогда она не была среди ребят Рауфуса своей, а теперь уж недостижимо от них отдалилась. Пробудь она там дольше пяти минут – точно разгорелась бы ссора.

– Эйвер, а ты не хочешь… Н-н-ну…

– Что?

– Скоро бал. Н-н-н-нам нужно будет танцевать. М-м-может, сейчас попробуем? П-п-просто чтобы не замерзнуть.

Эйверин вспыхнула и хотела было ответить что-то едкое, но ноги ее и правда почти закоченели так, что она едва на них стояла. А лицо и вовсе обветрилось и ощущалось как фарфоровая маска.

– Ну-у-у-у… – протянула она, а Тюльпинс, расценив отсутствие криков как положительный ответ, шагнул навстречу.

Оказаться рядом с увальнем оказалось не так приятно, как рядом с Додо. Вместо радости Эйви почувствовала лишь смятение.

Тюльпинс обнял ее за талию и сжал обледеневшие пальцы.

– Эйвер, положи руку мне на плечо, – шепнул он. – Ты танцевала когда-нибудь?

– Конечно. Я ведь говорила, что жила в знатном доме, – отчего-то вспылила девочка.

– И… раз. – Тюльпинс шагнул на Эйверин, но она осталась на месте, и он отдавил ей ногу. – Два… – Тюльп повел девочку в сторону, но она споткнулась и, пытаясь удержаться, пнула его коленом в бедро. – Три… – Тюльпинс потянул Эйверин на себя, но она испугалась его широкого лица, находящегося так близко, и резко дернулась.

Они упали в сугроб, но тут же вскочили на ноги и долго отряхивали с одежды снег. Эйверин шептала проклятья, а Тюльпинс извинялся за глупую идею. Рассвет они решили встретить в тишине.

Как только Завод фыркнул и затих, а туман стал редеть, Эйверин рванула к мусорной куче. Пора.

Когда компания Рауфуса, вооруженная с ног до головы деревяшками, дубинками и самодельными кастетами, оказалась на улице, Эйверин повела их туда, где оставила Тюльпинса. Парень сразу побледнел, заблеял какие-то невнятные приветствия, но Рауфус и другие даже не обратили на него внимания. Тюльп спокойно выдохнул и побрел следом за ужасавшей его толпой.

Эйверин, шедшая бок о бок с Рауфусом во главе компании, слышала позади недовольное ворчание в свой адрес, но это ее мало заботило. Одно ее тревожило: если кому сейчас вздумается выглянуть в окно, то встречи с комиссаром не избежать. Ох и напугает горожан такая пестрая компания со Старого Рынка!

– Ты, значит, у Полуночи, да? Добилась своего? – неожиданно заговорил Рауфус.

– Да. – Эйви помолчала, но зачем-то решила добавить: – Я правда ничего Хайде и Гёйламу не делала.

– Да понял потом уже, ты ж вроде неплохая. Еще двилингов нам оставила. Я, это, вспылил тогда, ну. – Хозяин свалки отвернулся и шумно вытер нос. – Спасибо.

– Э-эм. – Эйверин стало так неловко, что она решила перевести тему. Вот это да! Рауфус, который кого-то благодарит. – Мы за город идем. Вон туда, – она указала пальцем, – почти к Желтой горе.

– А откуда про дыру в стене узнала, а? – Рауфус нахмурил кустистые брови. – Это бывшие ворота, к порту вели. А сейчас их засыпали совсем, да некрепко засыпали, выходит… Раз туда всякие шастают.

– Мы проследили ночью за теми, кто во всем виноват. Ну, мне так кажется. А ты ворота сам нашел?

Рауфус кивнул:

– Сам. По камешку разбирал. Ты думаешь, легко их всех, это?.. Ну, поесть же всем надо. Так я туда и хожу. То травы какой наберу, то корни сладкие какие… А иногда грибы черные бывают, от них вообще пару дней есть неохота.

– Там проход в горе небольшой совсем, я одна сначала полезу, хорошо? – Эйверин еще раз внимательно посмотрела на вершину, над которой еще клубилась белая дымка. – Если дам знак, значит, нужна помощь. Только, Рауф… Я там много голосов слышала. – Эйви обернулась и беспокойно оглядела ребят. – Если поймешь, что дело – дрянь полнейшая, руки в ноги, и бегите. Ладно?

– Чего это я, трус, что ли? Как беда, так и улепетывать сразу? Ну да, ну да. – Лицо Рауфуса посуровело, подбородок выдвинулся вперед. – Они, значит, Хайде моего… А я улепетывать…

Эйверин уставилась на свои сапоги, поняв, что спорить бесполезно. Уж не ошиблась ли она, позвав с собой Рауфуса? Кто знает, что может прийти ему в голову?.. Но больше просить помощи ей не у кого. Даже отцу она теперь доверяла меньше, чем хозяину свалки. Рауфус, если что будет не так, кинется в драку, ну или пришибить может, если совсем уж разозлится. Но вот на подлость и предательство он не способен, и это главное.

К стене дошли быстро, а может быть, Эйви просто глубоко погрузилась в собственные мысли и не заметила, как пролетело время. Взбирались по двое, чтобы снизу выглядело все не так подозрительно.

Стоя возле прохода, Эйверин с удивлением заметила, что Тюльпинсу помогает подниматься Суфа. Она придерживала его за локоть, на уступах подставляла плечо, чтобы он мог опереться. Лицо Суфы светилось от радости, она болтала без устали, а бывший господин, покраснев, что-то отвечал и с благодарностью принимал ее помощь. Эйви хмыкнула. Ну надо же! И увалень смог кому-то понравиться. В том, что это была симпатия, Эйверин не приходилось сомневаться. В красных глазах Суфы переливались искорки. Именно такие глаза были у Додо.

Эйверин тяжело вздохнула и перевела взгляд на расщелину, пытаясь рассмотреть хоть что-то в блеклом сероватом свете. Голоса оттуда больше не слышались, и Рауфус начал нервно сбивать шапки снега с кустиков. Парень явно сомневался, правильно ли он поступил, доверившись черноглазой девчонке, правильно ли было тащить ребят непонятно куда, подвергая их опасности.

– Ну, Эйв, собрались. Чего теперь? – Рауфус осмотрел компанию и, кажется, даже пересчитал – если, конечно, он умел считать: все ли на месте?

– Я пойду туда. – Эйви пожала плечами. – Если что, кричать буду громко. А если даже не буду кричать, через час, вон, Дом Господ, видите? Когда сдвинется короткая стрелка, отправьте кого-нибудь посмотреть, что там происходит, идет?

– Эйверин, Эйверин! – Тюльпинс пробирался через толпу, брезгливо морща нос каждый раз, когда его дубленка случайно касалась засаленной старой рубахи, пиджака или прохудившегося плаща. – Я… Я с-с-с тобой п-пойду.

– Что? – Эйви прищурилась. Уж кто-кто, а Тюльпинс на геройство не способен. Чего это он удумал за ней увязаться?

Увалень наклонился низко-низко, так, что его губы едва не коснулись ее уха. Эйверин демонстративно отпрянула и вопросительно уставилась на парня. Мол, чего шептаться, говори вслух. Но бывший господин проговорил, едва разжимая губы:

– Т-ты же не оставишь меня с ними? П-пожалуйста…

За шкуру свою испугался. Тогда все в порядке. В этом весь Тюльпинс.

– Пойдем. А то тебя удар хватит. – Эйверин покачала головой. Потом она взглянула на Рауфуса и, когда тот утвердительно кивнул, шагнула в проход.

Эйви кожей ощутила, как внутри влажно. Плечи девочки дернулись от сочащегося от стен холода. А может быть, страшно ей было шагать в неизвестность с ненадежным товарищем. Но в этом, конечно, она себе никогда бы не призналась.

Всего в десятке метров от входа пещера сделала крутой поворот. Шли они теперь довольно медленно – чернота повязкой налипла на глаза. Эйверин даже подняла пальцы к лицу и все равно ничего не увидела. Потолок пещеры оказался очень низким: это Эйви поняла по вздохам Тюльпинса, который бился о выступы головой.

– Эйвер, я вот думаю, что мы… – шепотом начал Тюльп.

– Молчи, – резко оборвала его Эйверин. – Мне кажется, я слышу голоса.

Тюльпинс покорно застыл, а Эйви стянула с ног отцовские сапоги. Что ж, стоило признать, что грохот от них не всегда полезен. Девочка сделала шаг вперед и вступила босыми ногами в небольшую лужицу. Она тут же ойкнула от пронизывающего холода.

– Эйвер? Что случилось? – занервничал Тюльпинс.

– Отстань, – отмахнулась Эйви и поспешила дальше. Ей показалось, что пространство расширилось и все вокруг стало серовато-малиновым. Явный признак того, что откуда-то точно бьет свет.

Свет вскоре и правда стал заметен: едва пещера сделала еще два поворота, взглядам Эйви и Тюльпа открылась огромная каменная арка. Эйверин тихо подошла к ней, пытаясь держаться в тени, и заглянула внутрь. Внизу, на пару метров ниже, чем находились Эйви и Тюльп, искрилось голубое озеро, от которого к высокому потолку поднимался густой пар. По берегу россыпью были разбросаны разноцветные лежаки, на которых спали десятка два людей. Эйверин внимательно их рассматривала, пытаясь уловить хоть какую-нибудь информацию. И только тут она заметила, что глаза мужчины, обросшего бородой, открыты. Он медленно сел, а потом и поднялся на ноги, напряженно всматриваясь туда, откуда выглядывала девочка.

Эйверин вжалась в стену и толкнула Тюльпинса за собой. Тот так громко вскрикнул от неожиданности, что у Эйви внутри все похолодело: не услышал ли кто? Будет забавно, если крик донесся и до Рауфуса и вся его компания уже бежит сюда… То-то начнется…

– Меня, кажется, заметили, – быстро прошептала Эйви.

– Бежим обратно? – Глаза Тюльпа расширились от ужаса.

Эйверин покачала головой. Слишком уж близко от нее был мужчина. Если он ее заметил, то уже через пару секунд покажется в проеме арки. Ему нужно только преодолеть с десяток метров и подняться наверх. А когда бежать бесполезно, нужно сражаться. Так есть хоть небольшой шанс на победу.

Голова, обросшая спутанными волосами и длинной бородой, и правда вскоре появилась в проеме. Мужчина, кажется, поднимался по ступенькам, выбитым в каменной стене. Эйверин, недолго думая, подскочила к нему и пнула в нос что было сил. Что-то хрустнуло: не то тонкие пальчики на ноге девочки, не то круглый нос. Оба громко взвыли, а мужчина еще и исчез в проеме арки. По глухому стуку и разъяренным крикам стало ясно, что он знатно приложился о каменный пол.

– Зойди! Поднимай всех! Чужаки! – пробасил мужчина.

От арки донеслись беспокойные крики: встречать их намеревался немаленький отряд. Эйверин, хромая, подошла к Тюльпу. Он растерянно глядел то на нее, то на проход из пещеры. Он успел бы сбежать, наверное. Чужаки его не рассмотрели, они вполне могли бы удовлетвориться одной хромоногой Эйверин.

Эйви видела, как парню хочется сорваться с места и бежать, бежать без оглядки, пока он не окажется в особняке Полуночи. Но несмотря на его бешеный взгляд и трясущуюся от страха челюсть, он остался на месте. Эйверин удивленно хмыкнула. Надо же, не струсил.

Минуты не прошло, как из арки показался дрожащий деревянный щиток. Чужаки умели учитывать ошибки: свой нос под очередной удар никто подставлять не желал.

Эйверин застыла, прикидывая, не закричать ли ей, но из-за щитка донесся встревоженный голос:

– Кто вы такие? Что вам нужно?

– М-мы… – замямлил Тюльпинс, но посмотрел на Эйверин. Она тоже не знала, что сказать.

– Эй! У вас там весело наверху, что ли?! Ну почему вы оставляете меня, а?! Ну сколько можно? – послышался снизу звонкий голосок.

Эйверин чуть не задохнулась от удивления. От арки на нее шли и шли незнакомые люди, заслоняя свет, а она застыла, не в силах прийти в себя.

– Х-хайде! – шепнула она. – Хайде! – сказала она громче, и толпа остановилась. – Ха-а-а-а-а-айде! – закричала Эйверин, разрывая глотку и падая на колени.

– Стойте! Стойте! Не трогайте ее, разойдитесь! Она мой друг! Эйви! Эйви!

– Додо?.. – прохрипела Эйверин. В глазах ее потемнело, стены пещеры пошатнулись.

Глава седьмая,

в которой Эйверин и Тюльпинс попадают в западню

Эйверин пришла в себя, едва почувствовав ледяное прикосновение к губам. Она открыла глаза и вновь зажмурилась, не в силах поверить в свое счастье. Огромные очки, добродушная улыбка и веснушки по всему лицу. Додо, живой и невредимый, сидел перед ней, сжимая в руках кружку с водой. А чуть поодаль на круглом камешке приютился Хайде. Как только девочка села, он со счастливым визгом кинулся ей на шею.

– Эйверин! Мне так радостно! Расскажи! Расскажи что-нибудь! А Рауфус что? Скучает, да? Я знаю, скучает! Ему точно без меня невесело! А мы тут с Гёйламом сидим и сидим! Он меня на гитарке научил…

– Хайде, – Эйверин постаралась чуть отстраниться от мальчишки, но ей это не удалось, – Гёйлам тоже здесь?

– Тоже, тоже! Где ж ему еще быть-то!

– Эйви… – Додо, не переставая улыбаться, протянул ей руку. Эйверин охотно приняла его помощь и встала на ноги. Она все еще пошатывалась, перед глазами мелькали цветные искорки. – Эйви… – Додо шагнул вперед и крепко прижал подругу к себе. Он зарылся носом в ее волосы и даже не думал отпускать.

Эйверин чувствовала, как слабеют ноги, как тают ледышки, которыми покрылась ее душа. Додо был теплым. От него лучами расходилось само счастье. Она сглотнула, чувствуя, как подступают слезы. Живой. В самом деле живой.

– Эйвер, гхм… – Голос Тюльпинса все разрушил. Словно увалень заслонил своими огромными телесами свет, который шел от Додо. – Я рад, что с т-т-т-тобой все в п-п-порядке. На самом деле рад. – Он положил толстую лапищу Эйверин на плечо, а та невольно им дернула.

– Додо, – Эйви обвела глазами потолок пещеры, покрытый острыми каменистыми выступами, озеро у самых ее ног и множество лежаков, – что здесь вообще происходит? Ты как сюда попал?

– Не знаю. – Додо улыбнулся, а потом мельком недовольно взглянул на Тюльпинса. – Не помню ничего. Проснулся уже тут, вон на том желтеньком лежаке, видишь, Эйви? Правда, он красивый? – Мальчишка ласково посмотрел на подругу, словно говоря: «Как и ты, красивый».

– Очень красивый. – Эйверин кивнула и перевела сердитый взгляд на Тюльпинса, который надменно хмыкнул. – А потом что, Додо? Вы все это время здесь жили? Не выходили совсем?

Эйверин хотела спросить, мог ли Додо прийти к ней или хотя бы передать записочку о чудесном спасении, но почему-то не смогла. Но мальчишка понял ее, точно понял. Улыбка его сникла, глаза стали еще больше.

– Прости, Эйви! Ты ведь переживала? Не говори ничего, я точно знаю, что переживала. Я чувствовал! Но нам правда-правда нельзя отсюда уходить, Чин даже нос высовывать запретил! – Додо поднял небольшой камешек и с досадой кинул его в озерцо. – Сказал, что на нас тогда снова подействует трава эта дурацкая. И тогда – смерть. Теперь уж наверняка…

– Додо, что за трава? О чем ты? – Эйверин нашла теплые пальцы Додо и сжала в своих, чувствуя, что ему нужна поддержка.

– Да Чин вам расскажет, Эйви. – Глаза мальчишки покраснели, и он быстро отвернулся. Уже тихо, едва слышно, он добавил: – Мы уйдем скоро, Эйви. Насовсем отсюда уйдем. И с родителями не попрощаться, и с братом. И с тобой. – Мальчишка шмыгнул носом.

– Т-ты же сказал, что вам нельзя уходить, – удивился Тюльпинс.

– А я ход нашел. – Додо обернулся, вытер нос и кивнул на озерцо. – Вон, чернеет. Плавать я быстро научился да и нырнул туда. Он неглубоко, даже Хайде доплывет. А потом ход наверх идет, а там – грот затопленный. Там воды мне по пояс, наверное…

– Ее, выходит, очень мало. – Увалень премерзко хмыкнул. – С твоим-то ростом.

Додо крепко сжал кулаки и выпятил грудь. Эйви им прямо залюбовалась. И хоть она не имела ничего против избиения Тюльпинса, драка сейчас им была совершенно ни к чему. Эйверин сама двинула Тюльпа в плечо с такой силой, что тот охнул. Девочка не сомневалась, что желание спорить с Додо у него сразу испарилось.

– А что в другой пещере, Додо? Ну, в этом гроте? – Эйверин как ни в чем не бывало подошла к краю озерца и всмотрелась в лазурную воду.

– Не знаю, Эйви. Там темно. Зойди с Гёйламом дальше ходили, целый день потратили. Сказали, что выход там, где горы заканчиваются. Там этой траве нас точно не достать.

– Додо, но вы ведь вернетесь? – даже не пытаясь скрыть надежду в голосе, спросила Эйверин. – Правда вернетесь?

– Идем к Чину, Эйви. – Лицо Додо помрачнело. – Он все расскажет. Если захочет только. – Мальчишка погладил подругу по плечу, а потом взял под руку и повел в небольшой боковой коридор пещеры.

– М-м-можно мне с вами? – Тюльпинс засеменил следом.

Додо остановился, окинул парня долгим придирчивым взглядом, а потом вопросительно посмотрел на Эйверин.

– Да уж, придется его взять. Это Тюльпинс, кстати. Он – бывший господин. Мы теперь с ним слуги Полуночи, Додо. Он тоже хочет понять, что творится в Сорок Восьмом.

– А вы… эм… – Додо поджал алые губы, пытаясь подобрать нужные слова. – Вы с ним… друзья?

– Ой, Додо, ты что. – Эйверин насмешливо хмыкнула. – Конечно, мы никакие не друзья. Он мне никто, абсолютно никто.

У Эйви в груди кольнуло: все-таки Тюльпинс по большей части хорошо к ней относился. Да и ту ночь, когда она избила его до полусмерти, а потом рассказала все, что было на душе, ничто никогда не сотрет. Как бы ни пыталась она этому сопротивляться, Тюльп перестал быть абсолютно никем в ее судьбе. Но вот признаваться в этом Додо почему-то было стыдно.

Они прошли не больше десятка метров и чуть не столкнулись с Гёйламом. Парень кривовато улыбнулся и поднял руку в знак приветствия.

– Рада, что ты жив. – Эйви улыбнулась в ответ и кивнула.

– Ведьма. – Гёйлам поклонился, и светлые волосы его всколыхнулись. – Я тебя вспомнил. – Парень кивнул. – Спасибо.

– Хотела бы я сказать, что ты тоже бы для меня так сделал. Но ты бы не сделал. – Эйверин хмыкнула.

– А ты неплохо меня узнала, Ведьмочка. – То ли девочке показалось, то ли Гёйлам действительно взглянул на нее с теплотой.

– Ну все, пойдемте. Чин ждет. – Додо вывел их в новый зал пещеры, который был в несколько раз меньше предыдущего, но за счет прорех в потолке казался гораздо более светлым.

Чином оказался косматый здоровяк, который первым попытался сунуться в арку. Увидев Эйверин, он озлобленно на нее взглянул и невольно притронулся пальцами к порядком опухшему носу.

– Вправлять пришлось, – раздраженно сказал Чин и сплюнул на каменный пол. – Ну, садитесь, чего встали? Тут тепло. Додо, найди Зойди. Может, ему помощь какая нужна.

Мальчишка тяжело вздохнул и вышел.

Эйверин подумала, что нужно бы извиниться, но не стала. Может, будет еще более подходящий момент. И к тому же пальцы на ее ноге тоже ужасно болели. Можно считать, что они в расчете.

Когда Эйви и Тюльпинс уселись, Чин пронизывающим взглядом их осмотрел и спросил:

– Парень, а мы не встречались? Уж не тебя ли я по голове приложил, а?

Тюльпинс опустил глаза и кивнул.

– Смотрю, снова побитый ходишь, да? Видать, невезучий ты. Ну да ладно. Бежать вам отсюда некуда, это я точно говорю. Так что признавайтесь, ребята, кто такие, откуда? Чего вам надо, как нас нашли?.. Все рассказывайте, я все послушаю.

Эйверин посмотрела на Тюльпа, но тот почему-то избегал ее взгляда. Тогда она заговорила:

– Мы за вами проследили сегодня ночью.

– Так, значит, тумана вы не боитесь. – Чин прищурился, и лицо его посуровело. – А ну, признавайтесь! От Полуночи вы, от Верхних?! Или еще от кого?!

– Д-д-да сами мы от себя! – воскликнул Тюльпинс. – Мы – слуги госпожи Полуночи, н-н-но это еще ничего не значит. Она вот долго следила за людьми, которых убивает туман. – Подбородком Тюльпинс указал на Эйверин. – А я только недавно об этом узнал. Я что хотел спросить, – бывший господин подался вперед и заломил руки, – если у вас тут все… И все живые. П-п-паренек такой светловолосый вам не встречался? Зовут С-с-с-самсел. Он т-т-т-тоже господин.

Морщины на лбу Чина разгладились, уголки рта опустились. Он провел широкой ладонью по бороде и взглянул на Тюльпинса уже спокойнее.

– Тело его поутру нашли?

– Д-д-да… Но ведь это еще ничего не значит, п-п-правда? Эйверин говорила, что Додо ее погиб, еще к-к-кто-то… А они вот все здесь, живые. А Самсел? – Подбородок Тюльпинса задрожал. Эйверин стало его откровенно жаль. Выходит, он все еще надеялся, что его друг может быть жив.

– Вы мне одно скажите, – кустистые брови Чина сдвинулись к переносице, – вы за Полночь или против нее? Тогда и говорить с вами начистоту буду, как все решим.

– Против, – сразу выпалила Эйверин и тут же вопросительно уставилась на бывшего господина.

– Она в-виновата во всем этом?.. – тихо спросил он, потирая переносицу, чтобы скрыть ладонью глаза.

– Да, – просто ответил Чин.

– Т-т-тогда и я п-п-п-против.

– Вот и ладно. – Чин расслабленно распрямился, видимо, решив, что им можно доверять. – Нет, парень. Нет здесь твоего друга. Прости.

Из груди Тюльпинса вырвался судорожный вздох, по щекам потекли слезы. Он закрыл лицо ладонями и замер.

– Полночь их убивает, всех до единого. Помощники ее по городу монетки разбрасывают, а они с дурным зельем.

– Вот эти, да? – Эйверин кинула перед Чином мешочек, что дал им ее отец. Она словно впервые увидела злополучные монеты, вспомнив, как одну из таких Хайде пробовал на вкус. А Додо такие кидал Гёйламу… Видно, тогда и сам к одной притронулся…

– Эти, эти! – Чин грозно уставился на мешок. – Она ведь Мастер над травами, знали вы, нет? Так от травы этой у бедняг разум-то мутнеет, портится. И тянутся они туда, где она. А она там их того… Что-то делает, так они за час-другой и умирают.

– Ужас! Но зачем?..

– Так вот зачем ей туман! – воскликнули одновременно Тюльпинс и Эйверин. Эйви, конечно, понимала в глубине души, какой злодейкой может оказаться Полночь, но чтобы настолько…

– Туман-то от Завода идет. Он ядовитый, конечно, но чтобы от него помереть, надо им лет двадцать дышать непрерывно. А горожане страшатся его, потому что помощничек Полночи колдует. Каждый обычный человек, кого туман коснется, боль чувствует, язвы видит, еще там что-то. Ребята вот рассказывали. Так что Полночь отлично устроилась. Свои делишки ночью проворачивает, а людям-то и неизвестно ничего, они на улицу в это время и нос сунуть боятся. Она поначалу только слуг своих того… Там уж мы ничего поделать не могли, во двор к ней не пробраться. А вот уж несколько лет, как к ней Мастер над иллюзиями пришел, так она весь город в страхе и держит.

Эйверин потерла лоб. Голова разваливалась на куски от боли. Ее отец, ее герой, ее защитник… И он способен на такое… Нет. Скорее всего, дело в Полуночи. Она и его околдовала, подавила и его волю.

Не заметив, как Эйви расстроилась, Чин продолжил:

– А Хранитель-то нас с Зойди и нашел. Чтобы мы ночью по городу бродили да относили тех, кто с зельем ее столкнулся, в эту пещеру. Мы их сон-травой поили, она замедляет все. А он поутру приходил да спасал всех. Он ведь это… Создатель. Это Мастер над всеми, вот как. Только он от ее проклятья вылечить может. Она в бедняг смерть вгоняет, а он их обратно живыми делает, если не слишком поздно.

– Хранитель существует? – Эйверин чуть не поперхнулась собственной слюной. – Он прямо живой-живой и на человека похож?!

– Н-н-но… Он ведь уехал? Что будет сейчас? – Тюльпинс отнял лицо от рук и внимательно посмотрел на Чина.

Мужчина удивленно вскинул бровь и, рассмеявшись, сказал:

– Парень, так чего ж от тебя ждать-то, а? Ты откуда про Хранителя знаешь?

Тюльпинс смутился. Он кинул беглый взгляд на Эйверин, на Чина и наконец решился заговорить:

– Я – колдун. Как и она. Как и Полночь. Как и Хранитель, выходит. Я случайно перенесся в одну деревню… – Тюльп принялся рыться в кармане брюк. – Не знаю, зачем это с собой все время таскаю. Но это очень важная для меня вещь.

Чин взял из дрожащих толстых пальцев открытку. Эйверин видела ее прежде и жутко на себя разозлилась, что даже не подумала придать ей хоть какое-то значение. Что ж, пугающий ее Хранитель существует. Он в Сорок Восьмом, он где-то близко. Но раз он живой и маленький, как человек, то и бояться его нечего. Теперь она точно знала, что за каждым ее шагом следить некому. Только она в ответе за все, что с ней приключится. И чувство окрыляющей свободы охватило Эйверин. Она подумала, что и отца она вырвет из лап Полуночи, и маму. А уж о Додо вообще говорить нечего, он-то уже спасен. Нужно будет всего лишь забрать его с собой в Кадрас.

– Я перенесся туда совершенно случайно, – продолжил Тюльпинс, и Эйверин тряхнула головой. Она так размечталась, что пещера цветастыми пятнами поплыла перед глазами.

– В общем, – вновь заговорил Тюльп, – местный Старейшина рассказал мне, что Хранитель пропал.

– Плохи у них дела? В той деревне? – Чин внимательно рассмотрел рисунок и отдал его обратно парню.

– Плохи. – Тюльпинс обреченно кивнул. – Старейшина просил передать Хранителю письмо. Ну, я и передал…

– Она ведь подписана? – Эйверин подвинулась к Тюльпу, но тот сразу же от нее отшатнулся. – То есть ты знаешь, кто Хранитель?!

– Подписана госпожой Кватерляйн и…

– Она? – Эйверин зажала рот от удивления.

– Пф. Хранитель, конечно же, мужчина. – Чин хохотнул. Эйви так сверкнула глазами, что он тут же добавил: – Если она была бы женщиной, называлась бы Хранительницей, а не Хранителем. Вот что. Так он и не появляется в городе Верхних, чтобы хоть как-то здесь помогать. Искра-то силы его почти все повытаскала, он понял, что не хватит его. А Верхним и дела нет до того, что она вытворяет…

Чин, видимо, прочитал на лицах Тюльпа и Эйви крайнее непонимание и принялся объяснять:

– Ну, Искра? Вы же эти, колдуны. Еще никто рассказать вам не успел? Есть штука такая, которая жизнь в Хранительстве поддерживает. Так вот она слабеет, ей подпитка нужна. Я об Искре этой сызмальства слышал. – Чин поскреб бледной рукой бороду. – Мать моя хотела, чтоб я Хранителем стал, вот как. Искра эта каждые сто лет выбирает самого сильного из тех, кто живет, так новый век и начинается. Хранитель должен раз в десять лет Искру подпитывать, силы отдавать, энергию. А потом он помирает, и выборы снова начинаются. И так годы и годы идут. Вот оно как. Уже несколько месяцев до новых выборов-то осталось, а Полночь хочет Хранительницей стать. Вот и трудится, силы развивает. Да людей вот толпами… Эх… Малых, старых – никого не щадит. Уедет она скоро, их всех в городе Верхних уже собирают. Тогда только Сорок Восьмой спокойно и вздохнет.

– То есть… то есть… – Эйверин не могла найти слов, задыхаясь от ненависти к Полуночи. – Она так тренируется?

Чин кивнул.

– А ей-то в чем польза? – Тюльпинс сдвинул брови. Эйверин уже не раз замечала, что увалень, когда усиленно думает, даже становится красивее. Ну, насколько это вообще возможно. Такое лицо трудно чем-то исправить.

– А уж этого я, парень, не знаю. Это, если тебе так интересно, у Хранителя спросишь. Он пообещал завтра приехать. Теперь-то, ребята, вы знаете все, что я знаю. Поможете нам? Мы, видите, не всех успеваем спасти. Она за одну ночь обычно одного-двух околдовывает, а порой расходится… И мы даже не знаем, где искать потом. Вчетвером-то сподручнее будет, да?

– К-конечно. – Тюльпинс кивнул. – Она как раз п-п-попросила нас каждую ночь выслеживать вас, п-получается. Мы не будем ей ничего говорить.

– А если она заметит, что вы беднягу какого тащите, а? Что тогда будет? Уж не сделает ли она с вами чего? – Чин смотрел и впрямь обеспокоенно.

– А может, и сделает. – Эйверин пожала плечами. – Мы и так по документам ее слуги, нам уже ничего не страшно.

– Хорошо, ребята, хорошо. – Чин кривовато улыбнулся и даже перестал тереть посиневший нос. – Только вот завтра, как приедет Хранитель, вам без нас идти придется, одним. Дорогу сюда запомнили, да? Ты вроде парень крепкий. – Чин скептически окинул Тюльпинса взглядом. – Любого дотащишь, да? Места в пещерке этой больше нет, вот какие дела, ребята. Надо уводить всех, подальше от нее. А то ведь бедняги только зов заслышат, так и рвутся в ее лапищи. Хранитель их в Шестой поведет, там народу много, авось затеряются.

– Завтра? – Эйви сглотнула ком, стиснувший горло. Опять у нее отбирают Додо.

– Мальчишка, рыженький такой. Ну да, что вас привел. – Чин одобрительно хмыкнул. – Вот молодчина. Ныряет, как рыбка какая цветная. Он и ход нашел, он недалеко. Не больше метра от поверхности. Там потом пещерка-то…

Эйверин улыбнулась: она очень гордилась Додо. В лагере, полном взрослых мужчин, он оказался самым сообразительным. И даже сам Хранитель не знал о второй пещере, а Додо вот нашел.

– А-а-а-а-а-а! – донесся страшный крик.

– Рауфус! – испуганно воскликнул Тюльпинс, посмотрев на Эйви. – Мы забыли его предупредить!

Они кинулись обратно к озеру и увидели, как Рауфус уже несется по плато, размахивая дубинкой.

– Стой! Рауф! Стой! – Гёйлам, громко хохоча, схватился за дубину сзади, но разгоряченный властитель свалки и не думал уставать. Он только усерднее размахивал оружием, пытаясь скинуть невидимого противника.

Гёйлам отскочил, а парни покрепче, которые все же решили встать на защиту лагеря, окружили Рауфуса и стали медленно сжимать кольцо. Рауфус поднял дубину над головой, бешено рыча, и раскрутил ее так быстро, что обитатели пещеры не могли и на шаг подступиться.

– Хранитель меня спаси, да это же зверина настоящая… Кто это?..

– Он с нами пришел, – стыдливо призналась Эйверин, осознавая, что Рауфуса сейчас ничто не остановит. Ох и покалечит он кого-то…

Но Эйви ошиблась. Хозяина свалки очень легко остановил тоненький голосок, доносящийся от берега озерца.

– Стой! Рауфус, стой! Братик! – кричал Хайде, подпрыгивая на месте.

Рауфус резко остановился, дубина с легкостью вылетела из его могучих рук. И все бы ничего, да только угодила она прямо в потолок пещеры. Все застыли. Мелкий песок, шурша, стал осыпаться к ногам. Где-то в недрах горы что-то утробно заурчало.

– К выходу! – взревел Чин. Он кинулся вперед, подхватывая на ходу маленького Хайде и худощавую девчонку.

Бедняги с визгом кинулись прочь из пещеры, к спасительному выходу. Эйверин, позабыв о Тюльпе, рванула к Додо, который застыл на месте и протягивал ей руку.

Первые камни сорвались в озерцо, и вода, расплескиваясь, стала заливать гладкий пол. Эйверин поскользнулась и упала возле самого берега. Тюльпинс, бегущий следом, запнулся о ее ногу и полетел в озеро. Падая, он уцепился за руку Эйви и утянул ее за собой.

Вода озера прилетела навстречу слишком быстро, она ударила по груди девочки, вышибая воздух, залилась в глотку, зашумела в ушах, заслонила все перед глазами. Эйверин вынырнула, жадно глотая воздух, попыталась увернуться от града камней, но тут вниз полетел осколок просто огромных размеров. Эйви рванула ко дну.

Наступила кромешная тьма. Девочка, чуть придя в себя, оттолкнулась всем телом от воды и протянула руки вверх. Она встретилась с твердыней слишком быстро: ладони обожгло болью. Эйви слышала, как совсем близко Тюльпинс колотит по камню. Но им его не сдвинуть. Помощи ждать не стоит: ребятам самим еще надо спастись.

У Эйверин замелькало в глазах, голову разрывало от невыносимой боли. Она не хотела осознавать, что это конец. Это не мог быть конец! Она ведь только нашла Додо… Додо! Додо, который оказался умнее всех!

Эйверин решительно поплыла вниз и заскользила руками по каменистому берегу. Проход, проход, проход… Он не должен оказаться глубоко. И правда, вскоре ее рука куда-то провалилась. Эйви поплыла вперед с бешеной скоростью, голова ее лопалась от давления, а рот готов был сам распахнуться, чтобы впустить в легкие воду. Но Эйверин закусила губы: не сейчас!

Стало постепенно светлеть, стопа Эйви прочесала по каменному полу. Она вскочила, понимая, что уровень воды спал. Воздух нещадно хлестнул по ее лицу, каждый вдох оказался мучительно колок.

Красные вспышки все еще сверкали перед глазами, когда Эйверин с ужасом осознала, что Тюльпинс остался там – в темной воде. Он не вспомнил о проходе, он не смог доплыть. Эйви не знала, умел ли этот увалень вообще плавать. Проклиная все на свете, девочка вновь задержала дыхание и прыгнула в воду. В чернильной мгле отыскать толстяка казалось совершенно невозможным. Эйверин, обезумев от отчаяния, шарила руками, не отплывая от прохода, чтобы его не потерять. Только бы наткнуться на увальня, только бы его заметить…

Наконец, когда воздух из ее легких неудержимо рвался наружу, Эйви выдохнула. Мелкие пузырьки окутали ее лицо, уносясь кверху. Эйверин повисла в воде, позволяя тишине заполнить ее уши. Она должна услышать. Хоть что-то. Вздох, крик, движение. Хоть что-то.

И через мгновение до Эйви и правда донесся булькающий звук. Тюльпинс вдохнул воду, он больше не боролся. Эйверин рванула вбок, все больше и больше углубляясь. В висках застучала кровь, на глаза так давило, что хотелось самой их вырвать. Но рука девочки зацепилась за мокрый мех дубленки, а это значило, что она победила. Едва сохраняя рассудок, пытаясь понять, с какой стороны проход, Эйви плыла и думала о том, что она всесильна. Она победит смерть. Она всех победит.

Вода спала, и руки Эйверин задрожали от слабости. Превозмогая боль в мышцах, она тащила парня за одну руку вперед и вперед, пока его лицо не показалось на поверхности. Тюльпинс не дышал. Лицо его серело в полумраке, как лица тех мертвецов, которых пожрал туман. Эйверин из последних сил ударила парня в грудь. Тело его на мгновение дернулось, как тельце тряпичной куколки. Но вдоха за этим не последовало. Эйверин встала и всем своим весом прыгнула на широкую грудь Тюльпа.

Он согнулся, изо рта его хлынула вода. Парень перевернулся на колени, его снова и снова тошнило. Между приступами рвоты он, сипя, втягивал воздух и стонал от боли, придерживая правый бок.

– Кажется, я тебе ребро сломала, – самодовольно сказала Эйви, усаживаясь прямо в воду и прислоняясь головой к стене. – Снова.

– С-спасибо… – Тюльпинс отер мокрым рукавом рот и уселся рядом. – Н-н-н-ненавижу воду. Вот просто н-н-н-ненавижу! – Парень стукнул ладонью по воде, не оценив, насколько тонок ее слой. Он расшиб ладонь о камень и возмущенно засопел.

– Полночь будет недовольна. Мы тут застрянем на целый день. – Эйверин зачерпнула воду и отерла лицо. – Надеюсь, ребята успели выбраться.

Тюльпинс ничего не сказал. Он дышал очень громко, кажется, даже постанывал. Эйви забеспокоилась: не повредился ли его рассудок?

– Я ведь чуть не умер, да?.. Чуть не умер… – Тюльпинс, пошатываясь, поднялся на ноги. Он прошел чуть вперед, и хлюпающие шаги его разнеслись по пещере. Вошел по пояс в воду. Эйверин услышала тихие всхлипывания и напряглась: нашел время, называется. Нужно думать, как выбираться, а не реветь. Она зябко повела плечами: да уж, если их не спасут в течение нескольких часов, они здесь точно околеют от холода.

Парень повернулся лицом к стене, а потом вдруг ударил по ней кулаком. Потом еще, еще, еще и еще раз. Не в силах больше выслушивать жуткий хруст костей и чавканье размозженных тканей, Эйверин вскочила на ноги и обхватила Тюльпинса со спины.

– Прекрати, у тебя рука сломана! – крикнула она.

– Рука?! – Тюльпинс смахнул с себя девочку, как мелкую букашку. – Рука, говоришь, сломана?! – Парень громко расхохотался. – Да у меня вся жизнь сломана! Вся, мать ее, жизнь!

Эйверин стало не по себе. Никогда прежде не слышала она, чтобы бывший господин повышал голос.

– Говорят, что я мать убил! – Тюльпинс вновь ударил кулаком по стене, а потом уперся лбом в холодный камень. – А я такой оскорбленный: да вы что, да как вы смеете! Да я ее и убил! Доводил каждый день! Каждый день орал на нее! Понимаешь?! – Парень оттолкнулся от стены и запустил руки в волосы. Он с силой дернул волосы и упал на колени. Из груди его вырывались громкие рыдания, словно мощное животное подбили в самое сердце и вот теперь кричит оно, корчится. Понимает, что жизнь его закончилась. И молит лишь об одном – о скорой смерти.

Тело Тюльпинса рывками содрогалось, словно он пытался изгнать из себя боль, как всего несколько минут назад расставался он с водой, залившей легкие.

Эйверин мигом села рядом с ним и прижала к груди его голову. Ей было страшно, по-настоящему страшно. Никогда прежде не видела она таких страданий.

– Жжется… Вот здесь жжется… – Тюльпинс скрюченными пальцами израненной руки принялся драть рубашку на груди. – Как будто дыра-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а… – Парень вновь взвыл. – Так больно…

– Ну, перестань, перестань, мы выберемся, все будет хорошо, – прошептала Эйви.

– Хорошо?! – Тюльпинс вновь страшно хохотнул. Он отнял голову от груди девочки и глупо на нее уставился. Измазанный кровью подбородок его дрожал, из приоткрытых губ свисала вязкая слюна. – Говоришь, хорошо? Что будет хорошо?! Скажи мне, что будет хорошо?! Мать моя так и останется мертва, ты понимаешь?.. – Тюльпинс громко всхлипнул. – Самсел… Самсел тоже останется мертв… А знаешь, почему она его убила?! Знаешь почему?! Потому что он искал в Нижнем городе меня! Все мои… мои… – Парень судорожно втянул воздух. – Все мои любимые умерли из-за меня. А я остался таким же! – Тюльпинс ударил себя по щеке. – Таким же жирным, таким же идиотом! Таким же бес-полезным! Так зачем я сейчас не умер, а?! Скажи мне, зачем я не умер?! Я мог бы бороться, там, в воде. Но я понял, что незачем… Я не должен был выжить… – Тюльп, видимо утомившись, уронил лицо на ладони. – Никто по мне не будет скорбеть… Я всех убил. У меня никого не осталось.

Эйверин хотела возмутиться, сказать, что жизнь стоит того, чтобы ее жить. Но подумала о том, что за все долгие годы ни дня не жила она без воспоминаний о маме и папе. Они были парусами ее шаткого суденышка в огромном океане незнакомой и пугающей жизни. Она все делала только для них, только ради них. Исчезни они – пропал бы любой смысл. Эйверин так ужаснулась этим мыслям, что ей стало трудно дышать.

– Ну, скажи что-нибудь. – Тюльпинс шмыгнул носом. – Придумай… придумай, зачем мне жить.

– Ну, ты ведь… – Эйви закусила губу. Сказать, что он стал для нее близким другом? Нет, это неправда. – Ты ведь жил как-то до этого?

– Я жил. – Тюльпинс горько усмехнулся. – Потому что не понимал, как мне их не хватает. А там… там темно было… Как будто внутри у меня… Знаешь, я однажды услышал нелепую фразу: «Умирать в одиночестве страшно». Так вот, этот человек был неправ. Страшно умирать не в одиночестве, а одиноким. Я пытался ухватиться за ниточки… За что-нибудь, что могло удержать меня в этом мире… И не нашел ни одной. Я не живой. Тень от человека, ничего больше. – Тюльп вздохнул. – Не стоило меня спасать.

– Стоило. Папа всегда учил меня, что человеческая жизнь всегда дорого стоит. Ты пока не знаешь, зачем тебе жить. А потом обязательно узнаешь, – твердо сказала Эйви и сжала плечо Тюльпа. – Мы с тобой должны еще разобраться с Полуночью, помнишь? Может, в этом и есть наш смысл, как думаешь? Спасти Сорок Восьмой от нее – не так уж и мало, да?

Тюльпинс слабо улыбнулся и просипел:

– С-с-с-с-спасибо.

Глава восьмая,

в которой Эйверин и Тюльпинс оказываются в оранжерее

Тюльпинс давно затих. Перестал шевелиться, шмыгать носом и тяжело дышать. Эйви беспокойно ерзала на месте, пытаясь сдержаться: ей хотелось хватать парня за руку и проверять пульс чуть ли не каждую минуту. Ясное дело, это было глупо: Тюльпинс сидит рядом, умирать ему совершенно не от чего, опасности миновали. Но тишина, которую то и дело прерывали гулкие удары, доносящиеся от воды, давила на виски.

Пусть он стонет, пусть жалуется, пусть хнычет, в конце концов. Пока есть какие-то эмоции, есть и сам человек. Значит, он еще способен жить, значит, сможет бороться. А от Тюльпинса так тянуло холодным отчаянием, что Эйверин то и дело ежилась, пытаясь сохранить крупицы тепла.

– Слышишь? – тихо сказала Эйви, уставившись на воду. – Стучать чаще стали. Скоро нас спасут.

Тюльпинс фыркнул, и Эйверин словно расслышала в этом простом звуке вопрос, который охватил все мысли парня. Мучительный вопрос, вопрос, перекручивающий все нутро: «А зачем? Зачем меня спасать? Зачем мне дальше жить?»

– Ну перестань. – Эйви хотела взять Тюльпинса за руку, но тут же отдернула ладонь: она наткнулась на кусочки выпирающих костей. Парень не проронил ни звука. Выходит, даже боли он сейчас не чувствовал.

Спустя несколько минут звуки стихли, и Эйверин взволнованно подскочила на ноги. Она знала, что первым, кто кинется ее спасать, будет Додо. И она не ошиблась. Вскоре его макушка замаячила над водой, он широко улыбнулся и закричал во весь голос:

– Я знал, Эйви! Я знал, что ты вспомнишь! – Мальчишка выбрался из озерца и кинулся к Эйверин. Он так крепко обнял ее, что ей стало трудно дышать. Но она была не против: объятия Додо стоили тысячи несделанных вдохов. – Я так испугался, Эйви! – зашептал мальчишка на ухо подруге, а потом вдруг чуть отодвинул ее лицо от себя и звонко поцеловал.

– Ой, Додо! – Эйверин отскочила в сторону и расхохоталась, не в силах скрыть радость. – Ты чего это?

– Говорю же, – мальчишка закрыл лицо ладонями и тихо буркнул: – Испугался.

Следующим из озера вылез Рауфус, а за ним – Чин и Гёйлам. Виноватый вид Рауфуса развеселил Эйви. Даже в полутьме пещеры видела она по-детски оттопыренную губу и мохнатые брови, слившиеся воедино.

– Ведьма, всех заколдовала! – радостно воскликнул Гёйлам. – А я-то уж думал, что в темноте ваши трупы будем вечность вылавливать!

– Ну, ты, это… – Рауфус двинул друга локтем в бок, – думай, что говоришь, да? Не померли они же? Не померли. Хорошо все, значит. Нормально. И там снаружи все целые.

– Да ничего, Рауфус. – Эйверин похлопала громилу по руке. – Это случайно вышло, мы поняли. Ты ни в чем не виноват.

– Так и я говорю, не виноват! А они мне: ты, дурак, всех убил! – взревел парень от радости, что обрел защитника. – А я как Хайде увидел, так и, ну… это… Ну, ты поняла.

– Эй, парень, – Чин присел напротив Тюльпинса, – а с тобой-то все в порядке? Живой?

Эйверин стало ужасно совестно. Она словно увидела, как посветлел вокруг нее воздух: Додо, Рауфус, Гёйлам – все они радовались ее спасению. А вот Тюльп вновь остался совсем один.

– Парень, ты слышишь меня? – Чин опустил широкую ладонь на щеку Тюльпинса. – Слышишь?

– Да все в порядке. – Парень дернул головой. – Идем обратно или нет? Нам еще как-то объяснять Полуночи, что с нами стряслось.

Чин пожал плечами и полез в воду, за ним двинулись Гёйлам, Рауфус и Додо, который бережно поддерживал Эйверин за руку.

– Ты идешь? – Эйви обернулась, отошла от Додо и помогла подняться на ноги Тюльпинсу.

– Не ребенок. Справлюсь, – резко ответил он.

– Додо, подстрахуй его, пожалуйста, – кивнула Эйверин мальчику. – Он сильно повредил руку. Меня спасал, – зачем-то соврала она.

– Эйвер, не неси бред. – Тюльп надменно фыркнул. – Я хочу, чтобы меня любили и уважали за правдивые поступки, понимаешь? За настоящие. Я хочу чего-то стоить на самом деле, а не на словах. Не помогай мне, Додо. Я сломал руку п-п-п-потому, что я – придурок. – Тюльпинс распрямился и неуклюже прыгнул в озерцо.

Эйверин отскочила от брызг, недовольно пробормотала: «Ну и пожалуйста» – и аккуратно залезла в воду. Додо последовал за ней.

В пещере было теперь совсем светло: от потолка осталось не больше трети. Гладкие камни покрылись наледью, сверху падали хлопья снега.

Обитатели пещерного лагеря дружно радовались спасению Тюльпинса и Эйверин. Но громче всех от восторга верещал, конечно же, Хайде. Он вновь видел брата, всех его друзей. Мальчику казалось, что он снова дома. Эйверин иногда задумывалась: каково ребенку расти в мусорной куче? Но только сейчас она осознала, что Хайде все равно, где он находится. Он был счастлив оттого, что его брат рядом, что рядом те, кто его любит.

– Эй, Крысенок! – От дальней стены прямо к Эйверин шел мистер Дьяре. Он выглядел куда более усталым и осунувшимся, чем обычно, но Эйви подскочила на месте от радости и кинулась к нему.

Ее колотило от холода, но она сразу согрелась, обняв мистера Дьяре. Словно прильнула к теплому сухому боку домашней печи.

– Это он вас спас, – с благоговейным восторгом шепнул Додо. – Взмахнул рукой – и нет камней.

– Я думала, что вы уехали. – Эйви шмыгнула носом.

– Я не мог оставить их здесь.

Эйверин отстранилась. Посмотрела на морщинки вокруг лиловых глаз, на насмешливо приподнятые усы и вдруг удивленно вздохнула.

– Да, Крысенок. Да. – Мистер Дьяре потрепал девочку по макушке. – Хранитель – это я.

Эйверин отчего-то расхохоталась и обняла колдуна вновь.

– А я вас боялась! По-настоящему боялась! А это вы!

Мистер Дьяре присел так, чтобы его глаза были на уровне глаз Эйви, и тихо сказал:

– Крысенок, ты ничего не боишься. Поняла?

Эйверин быстро закивала:

– Мистер Дьяре, вы же теперь разберетесь с Полуночью? Она и отца моего заколдовала! Представляете? И где-то у нее моя мама. Но раз теперь Хранитель – это вы, то все будет хорошо. Я точно знаю!

Усы мистера Дьяре опустились, он распрямился.

– Чин ведь сказал, – Тюльпинс подошел ближе и устало вздохнул, – у Хранителя осталось мало сил. Я так понимаю, что ему с Полуночью уже не справиться.

Мистер Дьяре грустно улыбнулся:

– Он прав, Крысенок. В моих силах сейчас только увести подальше отсюда всех этих ребят.

– Мы, это, тоже решили уйти из Сорок Восьмого. – В беседу вклинился Рауфус. – Здесь нам все равно ждать нечего. И еды мало, и холодно так, что даже костры не спасают.

– А ты пойдешь с нами, Ведьма? – Гёйлам усадил Хайде на плечи. – Пойдем. Мы уже к тебе привыкли.

Эйви кинула беглый взгляд на Додо, который с надеждой смотрел на нее, а потом тихо спросила:

– Мистер Дьяре, а что с Полуночью? Кто теперь ей помешает?

– Она уедет в город Верхних через несколько недель. За это время она не должна навредить многим…

– Но к-к-кому-то она все-таки успеет навредить, – мрачно подытожил Тюльп. – П-пойдем, Эйвер. Нам еще объяснять ей, куда мы запропастились.

Эйверин замолчала, холодок зашевелился в ее груди. Что-то изменилось в Тюльпинсе. Если раньше его глаза казались просто бледными, то сейчас они были пустыми, остекленевшими. Словно глаза кукол, которыми заваливал ее дядя Чичу. Меж бровей и у уголков рта парня залегли крупные складки. Тюльп потух, и с этим нужно было что-то делать.

– Крысенок, я не могу тебя просить, но там твой отец. Ты можешь попытаться на него повлиять. Это единственное, что вы можете сделать.

– Стойте, ну пожалуйста, стойте! – Додо с отчаянием схватил Эйверин за руку. – Ну нельзя же так, правда?! Почему Эйви должна к ней возвращаться? Пусть она с нами идет, пожалуйста, мистер Дьяре!

– Додо, – колдун погладил мальчишку по макушке, – это ее выбор. Если она захочет уйти с нами прямо сейчас, она уйдет.

Додо обиженно насупился и исподлобья взглянул на Тюльпинса.

– Хоть бы сказал, что сам справишься! Чего ты молчишь, а?!

– Я? – Тюльп криво улыбнулся. – Я н-ни с чем сам не справлюсь. Мне н-н-нужна ее помощь.

Додо с вызовом шагнул вперед, готовясь броситься в бой. Но Чин подошел к мальчишке и опустил руку ему на плечо, призывая к порядку.

– Додо. – Эйверин подошла к мальчику и за руку потянула его в сторону, за груду камней, туда, где их никто не увидит. Ей было мучительно больно смотреть в его огромные глаза. Но она знала, что не простит себя, если поступит иначе.

– Пойдем, Эйви. – Губы Додо задрожали. – Пожалуйста.

– Как только все закончится, – Эйверин сглотнула, – я обязательно приеду в Шестой. Я обещаю. А пока… пока нельзя по-другому, понимаешь?

Эйви обняла Додо и зарылась носом в мокрые волосы. Удивительно, но от него все еще пахло цветами, землей, пахло самым прекрасным солнечным днем.

– А я буду тебя ждать, ладно? – Додо шмыгнул носом. – И помни, пожалуйста, что я просил тебя забыть, ну не забывать, а… В общем, что я тебя…

Эйверин так покраснела, что ей хотелось спрятать лицо. Она едва слышно пискнула:

– Я помню, Додо.

Эйви подумала, что надо бы сказать что-то подобное в ответ, но такого она не говорила даже маме с папой. Слишком это громкие слова, слишком сильные. Если их сказать, то все переменится.

Но Додо и так знал, Додо и так все чувствовал, а потому он тепло улыбнулся и прижал ладонь Эйверин к своей щеке.

– Мы еще точно встретимся, Эйви. Я чувствую. Вот… вот тут у меня горячо. – Мальчишка ткнул себя в грудь. – Поэтому даже не чувствую, а знаю.

Девочка кивнула, и они вернулись обратно к остальным. Прощание вышло довольно мокрым: мало того что все еще не обсохли после вынужденного купания в озере, так еще Хайде ревел навзрыд, чувствуя общее волнение. Даже огромный Рауфус пустил слезу. Все обнимали Эйверин, давали ей напутствия, просили посылать открытки. А Тюльпинс стоял в стороне, недвижимый и безучастный ко всему.

Когда Тюльп и Эйверин выбрались из прохода на морозный воздух, над Сорок Восьмым уже сгущались сумерки. Они спустились к стене, не говоря друг другу ни слова, и в такой же тишине прошли весь Нижний город.

Но когда перед ними распахнулись ворота и свет фонарей ударил в глаза, с неба с новой силой повалили невесомые снежинки. Одна, вторая, третья, а за ними – целый шквал пушистых хлопьев. Они плавно кружили вокруг Тюльпа и Эйви, обволакивая их, подобно теплому пледу. Эйверин остановилась. Она открыла рот, высунув язык, и закрыла глаза.

– Ты простудишься, – тихо сказал Тюльп.

Эйви схватила его за руку, подтащила к себе и скомандовала:

– Открывай рот!

– Мне не хочется. П-п-пойдем. Уже п-п-поздно, да и холодно. Мы замерзли.

– Рот открывай. – Эйверин нажала большим пальцем на подбородок Тюльпинса. – Вот так, ага. Теперь запрокидывай голову. Ну? Хорошо?

Тюльпинс помолчал пару минут, а потом тихо сказал:

– Хорошо.

– Я знаю, тебе нравится жить. – Эйви опустила голову. – Сейчас тут очень красиво, правда? Этот снег… Он как будто специально для тебя. Он не похож на мертвый снег из гор. Такой пушистенький. – Эйверин нагнулась, зачерпнула холодный пух и подула, чтобы он угодил прямо Тюльпу в лицо. – Как шерстка Крикуна. Отличный снег. Совсем новый. Чтобы начать что-то по-новому. По-новому думать, по-новому жить.

Тюльпинс выплюнул снег изо рта и слабо улыбнулся.

– Может, не нужно жить для чего-то большого, Тюльп? Можно ведь и для такого вот. Совсем маленького, но волшебного. Правда? – Эйверин поймала снежинку на ладонь, и та быстро растаяла.

Тюльпинс неопределенно пожал плечами и проворно облизал губы.

– Идем. На самом деле у меня жутко болит рука. – Парень хохотнул. – А я не жалуюсь, заметила?

– Еще минуточку! – Эйверин отступила на шаг, а потом толкнула Тюльпинса в сугроб и сама увалилась следом. – За шиворотом немного щекочется, а в целом прямо замечательно, да? Эй, ты спишь там, что ли? Ты думал, что мы скажем Полуночи?

– К-конечно. – Тюльпинс слегка пошевелился, но лицо его в свете фонарей казалось таким пугающе бледным, что Эйверин тут же принялась поднимать его на ноги. Отряхнувшись от снега здоровой рукой, парень продолжил: – Скажем, что на нас напали ребята Рауфуса. Их ведь все боятся. А мистер Гиз отправил нас как раз в Нижний город… – Тюльп замолчал, внимательно глядя на Эйверин. От такого холодного и проницательного взгляда ей стало не по себе.

– Что? – спросила она, нахмурив брови.

– Т-ты думаешь, что твой отец делает это не по своей воле? – Парень тяжело вздохнул, подбирая слова.

Кровь прилила к щекам Эйви, зубы со скрежетом сжались. Конечно, он околдован. Совершенно точно околдован.

Эйверин гневно откинула волосы на спину и зашагала в сторону особняка Полуночи, пиная сугробы. И почему отцовские сапоги показались ей сейчас не такими удобными, как прежде?

Возле особняка Полуночи суетились слуги: гостей, прибывающих на бал, ожидали уже с завтрашнего дня. И только мистер Элнеби, еще более уставший и вымотанный, спокойно стоял у ворот и всматривался в даль. Когда он заметил Тюльпинса и Эйверин, его бледное лицо побагровело. Он кинулся к ним, как борзая собака, завидевшая дичь: вот-вот настигнет и порвет на кусочки.

– Н-на нас напали! – воскликнул Тюльпинс за мгновение до того, как открылся большой рот мистера Элнеби.

– Что за вид?! Ах, что за вид! – завопил помощник Полуночи, осматривая Эйверин. – Ах! Она меня убьет! Точно убьет! А я велел слугам прочесать весь город! А вы… вы! – Щеки мистера Элнеби возмущенно раздулись, и лицо его приняло более здоровый вид. – Быстро по комнатам! Привести себя в порядок и явиться ко мне! Нет-нет! Ждите в своих комнатах! Она хотела видеть вас еще с утра, я не знаю, как ей теперь объяснить… – Мужчина театральным жестом прижал кончики тонких пальцев к лицу. – Ох… Ждите у себя, да!..

Эйверин и Тюльпинс протиснулись к особняку и от входа первым делом повернули к кухне. Там все так суетились, что даже не заметили исчезновения пары подносов с профитролями и огромного куска вяленой говядины.

– Как переоденешься, приходи ко мне. – Тюльпинс обернулся к Эйверин, когда они шли по узкому коридорчику. – Можно разложить еду на пианино.

Эйви кивнула: ей тоже не хотелось оставаться одной. Она приняла обжигающе горячую ванну, покормила Крикуна, который все еще к ней не привык и отказывался вылезать из клетки, а потом надела одно из платьев, подаренных Дадой, и пошла к Тюльпинсу.

На стук Тюльп ответил лишь кряхтением и сдавленными стонами. Эйверин решительно распахнула дверь, и парень завизжал.

– Эй! П-по-твоему, прилично так врываться?!

Бывший господин стоял посреди комнаты в одних брюках и пытался натянуть на себя рубашку. Его дряблая кожа, свисающая складками, неприятно поразила Эйверин. В одежде парень казался куда худее.

– Т-ты думаешь выходить или нет?! – требовательно повторил увалень.

Эйверин шагнула в комнату и прикрыла дверь. Левая рука Тюльпа выглядела ужасно: посиневшие пальцы, на которых висели клочки тканей, раздулись, как сосиски, предплечье неестественно искривилось, кожа над выпирающими отломками побелела и отдавала синевой.

– Ох, куча переломов, – критично осмотрев руку, сказала Эйви. – Тебе за помощью бы обратиться. Сильно болит? – Эйверин с легкостью разорвала рукав рубашки и помогла Тюльпинсу одеться.

– Пульсирует только. – Парень шмыгнул носом. – А я вообще-то левша. Как я буду писать?

– Радуйся, если тебе ее не отнимут, Тюльп. – Эйверин ткнула тонким пальчиком в блестящую кожу. Когда Тюльпинс взвыл, она самодовольно добавила: – Ну вот, а говорил, что не болит. Пойдем к моему отцу? – Эйви закинула в рот несколько кусков мяса. – В Кадрасе он часто кого-нибудь лечил.

Тюльпинс поморщился, но, вероятнее всего, не от боли, а от громкого чавканья Эйверин, и пожал плечами.

– Может…

– Не может. Пойдем. Мы ему ничего не расскажем. Просто попросим помощи.

– Я не думаю, что это хорошая идея…

Когда Эйверин постучала в дверь кабинета, отец сразу же ей открыл. Всклокоченные волосы его торчали во все стороны, глаза запали.

– Ох, Птичка! – Отец прижал Эйверин к себе, следом впихнул Тюльпинса и захлопнул за ними дверь. – Вы не вернулись утром, я уже такого себе придумал! Полночь в бешенстве, я давно ее такой не видел! Где вы были?! – При этих словах глаза отца так странно блеснули, что Эйверин невольно отстранилась. Следовало бы рассказать всю правду о бесчинствах Полуночи, о Хранителе, о ребятах, что жили долгие дни в пещере. Следовало быть откровенной. Но Эйверин не сказала ни слова.

Правильно расценив ее молчание, Тюльпинс проговорил:

– На нас напали разбойники из Нижнего города, мистер Гиз. Мы не смогли с ними справиться.

– Ах, разбойники! – Мистер Гиз наигранно взмахнул шевелюрой, и Эйверин вовсе отступила от него на пару шагов. Она пыталась уверить себя, что притворство в голосе отца ей только почудилось.

– Нам нужна помощь. Тюльпинс руку себе сломал… Точнее, ему сломали. – Эйверин кивнула на парня, а тот приподнял правой рукой левую.

– О, бедняга! Пойдем скорее к госпоже, она точно сможет это поправить. Откладывать нельзя, иначе потеряешь руку. – Лицо мистера Гиза стало решительным, из глаз ушел лихорадочный блеск.

Эйверин улыбнулась: вот таким она привыкла видеть отца. Сильным, несгибаемым, готовым ко всему на свете.

– Н-н-но разве госпожа не злится на нас? Тем более уже поздний вечер. Время для визитов не самое подходящее. – Тюльпинс взволнованно вздохнул. Уж не боялся ли он идти к Полуночи после того, как узнал всю правду?

– Госпожа Полночь сегодня… гхм… – Мистер Гиз приподнял одну бровь. – В общем, сегодня вечером она не занята. Я думаю, она с радостью вас примет.

Эйверин невольно фыркнула. Не занята. Не хочет перед балом марать руки о какого-то беднягу?

– Да, Птичка? Ты хотела что-то сказать? – Мистер Гиз внимательно посмотрел на дочь, и она была готова поклясться, что услышала: «Скажи то, что должна мне сказать».

Эйверин только покачала головой, с вызовом глядя на отца. Он провел их через коридор, а потом неожиданно велел одеваться и идти за ним во двор. Тюльп и Эйви переглянулись, понимая, что их ведут к святая святых Полуночи – ее оранжерее.

Мистер Гиз взялся за кованую ручку двери из разноцветных стеклышек и распахнул ее.

В лицо Эйверин ударили тепло, влага и ароматы такой неописуемой красоты, что у девочки даже закружилась голова. Оранжерея внутри казалась намного больше, чем снаружи. Огромные деревья, каждое высотой не меньше десятка метров, оплели ветвями потолок, а между их мощными стволами были протянуты подвесные мостики. По стенам тянулись лианы, усыпанные перламутровыми цветами.

Чуть дальше начинались клумбы с кустовыми розами и гортензиями, а между ними журчали фонтаны, встроенные в искусные статуи. Одна статуя проливала лазурную влагу из хрустального кувшина, для другой струи воды служили волосами, третья статуя опустила ладони в бьющий из-под земли ручеек, словно желая освежиться. И такими живыми они казались издалека, что Эйверин стало не по себе.

– Я понимаю, к этому зрелищу нужно привыкнуть, но рука Тюльпинса не может ждать, Птичка. Пойдем. – Мистер Гиз кивнул Тюльпу и слегка подтолкнул Эйви вперед.

Девочка стянула с ног сапоги, стащила носки и побрела босиком: было бы кощунством ходить по такой густой траве в обуви.

Полночь сидела, зажмурившись, на кресле-качалке в окружении лилий. Она потирала виски тонкими пальцами и морщила лоб. У Эйверин дрогнуло внутри: Полночь казалась сейчас обычной женщиной, а не кровожадной убийцей. Уж не ошибся ли мистер Дьяре в своих догадках? Но сомнения девочки улетучились, едва Полночь раскрыла глаза: холодные, проницательные. Взгляд – словно пощечина.

– Эдуард? Какой сюрприз. – Алые губы растянулись в широкой улыбке. – Ты нашел наших малышей? Что же с вами стряслось, милые мои? – Полночь поднялась с кресла и направилась к Эйверин, мягко покачивая бедрами. – Ну, моя девочка, рада ты меня видеть? Расскажешь, что с вами приключилось?

У Эйви невольно искривилась верхняя губа, когда холодная рука Полуночи коснулась ее щеки. Удушливый аромат специй окутал девочку, и она непременно бы чихнула, если бы Полночь оставалась с ней рядом. Но госпожа лишь шире улыбнулась, обнажая белые, как жемчуг, зубы, и отошла к Тюльпинсу.

– А ты, мой дорогой? Ты ведь мне все расскажешь, верно?

– Парню нужна помощь, госпожа. – Мистер Гиз поклонился и приложился губами к ладони Полуночи.

Эйверин чуть не взвизгнула от возмущения. Откуда столько покорности?! Как ее отец, бесстрашный Эдуард Гейз, может так пресмыкаться перед этим чудовищем?

Тюльпинс, виновато пряча глаза, поднял руку и закатал рукав рубашки.

– О! Мой милый! Что же с тобой стряслось?! – воскликнула Полночь скорее радостно, чем изумленно. И Эйви это не понравилось.

– Я п-п-подрался, – замямлил Тюльпинс, и по щекам его пошли красные пятна. – П-п-пытался защищаться.

– О, ты такой храбрый! Такой смелый! – с придыханием сказала Полночь. – Я сейчас все поправлю.

Она поманила Тюльпа за собой и легким движением усадила его в кресло. Тюльпинс с отчаянием взглянул на Эйверин, ища помощи, но что она могла сделать? Девочка лишь поджала губы и приподняла брови, мол, посмотрим, подожди.

Полночь скрылась за дальними кустами с кроваво-красными розами и вернулась со склянкой, в которой плескалась желтая поблескивающая жидкость. Тюльпинс громко сглотнул, щеки его еще больше повисли.

– Пей, мой храбрый, – шепнула Полночь парню на ухо. – Пей, и все заживет.

Тюльпинс трясущейся рукой поднес ко рту склянку и отхлебнул.

– Еще, мой милый, еще. – Полночь погладила парня по курчавым волосам. – Ну, все до конца.

Тюльпинс глотал еще и еще, пока в пузырьке ничего не осталось. Он нахмурился и сжал губы, видимо, прислушиваясь к себе.

– Есть зелье, чтобы залечить твои кости, мой мальчик. Но оно слишком долго готовится, у меня сейчас нет времени на такие глупости. – Полночь усмехнулась, глядя на озадаченное лицо Тюльпа. – Придется потерпеть, со временем Эдуард все исправит. Конечно, сейчас он хотя бы перемотает твою ручку и снимет боль. – Госпожа кивнула мистеру Гизу. – А ты выпил то, что подомнет твою волю, мальчик. Ты выпил то, что развяжет твой язык.

Эйверин сделала шаг вперед, но крепкие руки отца легли на ее плечи.

– Пусти! – Девочка гневно дернулась.

– Так надо, Эйверин! – громко сказал мистер Гиз, нависнув над дочерью. – Так надо, понимаешь?! Перестань вырываться! Кому ты больше веришь, мне или этому мальчишке?! Оставь его ей!

– Этот… мальчишка… – Эйви отчаянно извивалась в руках отца. – Никогда… меня… не бросал… и голодом не морил… Пусти! Да что ж ты делаешь?!

– Эйверин! – рявкнул отец, и грозный голос его повис под потолком оранжереи. – Ты хочешь увидеть мать или нет?! Мы должны делать все, что скажет госпожа, ты поняла меня?!

Лицо отца в этот момент стало таким страшным и таким чужим, что Эйверин обмякла и пробормотала только:

– Да, папа.

– Ох эти семейные сцены! – Полночь гортанно рассмеялась. – Ну, мой мальчик, где вы были? Рассказывай.

Тюльпинс плакал и кусал губы, пытаясь сопротивляться. Но зелье оказалось сильнее его, куда сильнее.

– М-мы были в пещере… Там Зойди и Ч-чин… Они спасают всех, кого вы пытались убить… – Тюльп громко всхлипнул, с отчаянием глядя на Эйви. – Нам рассказали, зачем вам эти смерти…

– О смертях, значит, рассказали, да? А больше ни о чем не говорили? – Госпожа Полночь подмигнула мистеру Гизу. – А кто же спасал бедняг, а? Или они их просто хоронили?

– Их… их лечил Хранитель.

– Что?! – Полночь расхохоталась, закинув голову. – Он здесь, Эдуард, ты был прав! Где, где он, мой мальчик? – быстро спросила госпожа, бешено глядя на мистера Гиза. – Где он?!

– Он был вместе с ними, в пещере. Желтой горы…

– А я чувствовал его однажды, я говорил вам, госпожа, – мягко сказал мистер Гиз. – Он опрометчиво поступил, что выскочил ночью на улицу.

– И кто же он, мальчик? Ты знаешь его, не так ли?

Тюльпинс закусил губы так сильно, что по подбородку его потекла струйка крови.

– Ну же! – Мистер Гиз ударил парня по лицу.

– М… мистер Дьяре, – выдохнул Тюльп.

– Ночь – мое царство. – Полночь распрямилась, и вид у нее был такой ликующий, что Эйви хотелось плакать. – Он еще пожалеет, что сунулся в мой город. Эдуард, отправляйся туда.

Глава девятая,

в которой Эйверин и Тюльпинс танцуют на балу госпожи Полуночи

Волосы, словно раздутые порывом ветра, яркие фарфоровые гортензии у босых ног и чуть печальная улыбка из-за небольшой родинки – скульптура молодой женщины была так прекрасна и так знакома, что Эйверин присела на траву.

– Тюльп, – сдавленно позвала она, – иди сюда, пожалуйста, мне нехорошо.

Тюльпинс, поедавший в дальнем углу оранжереи спелые персики, мигом примчался, едва не опрокинув две огромные кадки с пальмами.

Эйверин молча указала на статую, и Тюльпинс удивленно раскрыл рот. Сок тут же начал стекать по подбородку, но парень, наплевав на все приличия, просто отер его рукавом.

– Зачем это ей? – Тюльп медленно обошел вокруг точной копии Дарины Кватерляйн. – Зачем П-п-полночь сделала это?

Эйверин подняла глаза на парня, чувствуя, что силы покидают ее.

– Тюльп, там еще три осталось. И все девушки. Сходишь со мной? Я просто…

– Боишься, что там может оказаться статуя с лицом твоей мамы? – мигом сообразил парень. – Ты ведь говорила, что в их историях было нечто схожее?..

Эйверин кивнула. Тюльпинс помог ей подняться на ноги, и они молча пошли дальше по аллейке. Одна из статуй застыла в стремительном танце, другая умиротворенно читала книгу, сидя на камне. Мимо них Эйверин прошла быстро, едва взглянув. У третьей Тюльпинс остановился сам: хрустальная птичка в ее руках сразу обо всем сказала. Эйви задрожала и медленно опустилась на колени. Она потянула ладонь вперед, но отдернула ее, чуть коснувшись гладкого мрамора.

Тюльп стащил одной рукой пиджак и протянул его Эйверин. Девочка повернулась к нему, глаза ее наполнились слезами – моргнет сейчас, и те потекут к подбородку, омывая щеки.

– Возьми, – шепнул Тюльпинс. – Будет вместо одеяла.

Эйверин улыбнулась краешком губ, легла на траву и накрыла лицо пиджаком. Ей казалось, что в ушах ее еще звенит последняя мамина колыбельная.

– Где ты была? – едва разнимая губы, пролепетала девочка. – Мама?.. Где ты была?..

Эйверин закрыла глаза, пытаясь уснуть. Пусть все эти годы окажутся долгим сном или страшной сказкой. Воздух должен пахнуть пирогами с ягодами, дедушка должен ждать их к обеду. Папа должен быть большим и сильным, а мама должна быть рядом…

Эйверин слышала, как Тюльпинс усаживается около нее.

– Она очень красивая.

– Да, спасибо.

Эйви сглотнула. Разве мог выразить мрамор шелк волос, разве могли мраморные глаза искриться счастьем, разве руки из холодного камня могли быть нежными? Скульптура невероятно искусной работы была лишь пародией на истинную красоту ее матери.

– Она специально нас здесь заперла. Заперла, чтобы т-ты увидела.

– Я поняла, Тюльп. Я уже это поняла.

– Н-н-не хочешь потанцевать? Она ведь с-сказала, что нам придется быть радостными завтра. Иначе…

– Иначе я не увижу маму. Я ее слышала, Тюльп. Я стояла рядом с тобой. Мистера Дьяре и ребят, наверное, уже нет в живых, да? – Эйверин обрадовалась тому, что лицо ее закрыто. Она не любила реветь при свидетелях. – Знаешь, а я так боялась Хранителя. Мне казалось, что он большой, злой и глупый. Казалось, что кто-то настолько могущественный не может быть добрым. Но мистер Дьяре… У него сердце большое, и он несчастный, как и все мы. Он настоящий, и я его совсем не боюсь. Она ведь и с ним расправилась, да?

– Хранитель на то и Хранитель, – фыркнул Тюльпинс. – Он наверняка что-то придумал.

– Глупо, что я его боялась…

– Знаешь, – судя по звукам, Тюльп тоже разлегся на траве, – а я боялся всего на свете. Боялся, что не так одеваюсь, боялся, что некрасиво говорю. Матери стыдился, боялся, что кто-то будет смеяться надо мной из-за того, что она пожилая и некрасивая… Боялся быть непохожим на других господ. Мне было страшно, что я опозорюсь на первом балу, понимаешь? До того, как все закрутилось, только о бале и думал. А сейчас все чувства исчезли. И мне так хочется, чтобы вернулся хотя бы этот страх. Ну, или боль, в конце концов. Мне кажется сейчас, что я… – Тюльп замолчал. Из груди его вырвался прерывистый вздох.

– Неживой? – догадалась Эйви.

– Да.

Эйверин скинула с лица пиджак и села. Она больше не хотела думать о маминой статуе, о предательстве отца. Ей нужно было отвлечься.

– Вставай. Пойдем танцевать.

– Не нужно. – Тюльпинс усмехнулся. – Ты ведь не любишь.

– Просто ненавижу, – подтвердила Эйви, вставая на ноги. – Давай, давай, увалень. Ты же не должен опозориться на своем первом балу, верно?

Тюльпинс поднялся, подергал рукой, примотанной к телу, и поджал губы.

– И ты думаешь, меня остановит то, что ты однорукий? Не смеши. – Эйверин улыбнулась и решительным жестом положила правую руку Тюльпинса к себе на талию.

Парень испуганно сглотнул, подбородок его дернулся в сторону.

– С-с-слишком близко, – прошептал Тюльп, едва не касаясь лба Эйверин губами. – Т-т-т-так неприлично.

Щекам Эйви стало горячо, она поиграла бровями и отступила на шаг назад.

– А х-х-хотя нет. Я п-по-другому не смогу тебя вести. – Тюльпинс разочарованно посмотрел на сломанную руку, а потом крепче прижал Эйверин к себе правой ладонью. – Т-так, давай, правую руку мне на плечо. А левую отведи. Да не так. Элегантнее, ну. Пальцы чуть разожми. Она у тебя что, деревянная, что ли?

Эйверин со всей силы двинула Тюльпинса коленом в бедро. Он взвыл так, что с соседних деревьев вспорхнули бабочки.

– Как получается, так получается, ясно тебе? – раздраженно выпалила она. Хотела ведь как лучше, а Тюльп взялся ее поучать. Придумал же такую глупость.

– Х-х-хорошо, – просипел парень. – Д-давай вальс хотя бы попробуем. Счет на т-три, помнишь? И… раз, два, три… Раз, два, три…

В этот раз у них вышло лучше, ибо Эйверин лишилась своих тяжелых сапог, а Тюльпинс не старался танцевать слишком быстро. А может быть, объединенные одной тайной и одним делом, они стали лучше понимать друг друга.

Когда Тюльпинс утомился, они вновь повалились на траву. За окнами оранжереи совсем стемнело, а внутри в разные стороны сновали бабочки со светящимися крылышками, шелестели листья, пели фонтаны. Оранжерея госпожи Полуночи могла бы стать самым прекрасным местом из тех, что прежде видела Эйверин. Но вот хозяйка, омывшая руки кровью, перечеркивала все красоты, и от этого даже безобидные деревья и цветы казались Эйви зловещими.

Девочка обернулась к статуе матери и тихо прошептала:

– Спокойной ночи.

– Эйвер? – осиплым голосом спросил Тюльпинс.

– Да?

– Вдвоем ведь не так страшно, правда?

Эйви тяжело вздохнула и ответила только через некоторое время:

– Правда.

Они проспали до самого утра, а потом долгие часы смотрели сквозь стеклянные стены, как гости наводняют особняк Полуночи.

– О, а это господин Сонфо, он из Пятого. – Тюльпинс ткнул пальцем на круглолицего чудака, который привязался к мистеру Элнеби. – Видишь, он ему что-то рассказывает? Так вот, он ищет свои очки. А очков-то он и не носит. Все время так п-п-подшучивает, даже моя матушка попадалась. А там, вон, видишь, все в черном? Это из Третьего. – Тюльпинс провел руками по шее. – Чуть я к ним не угодил. А там вон моя кузина. Ненавижу ее. – Тюльп хмыкнул. – Но, к-к-кажется, даже скучаю. А у стены Тваль обрабатывает очередную жертву… Обобрал меня до нитки, и все ему мало…

– Да ладно тебе. Что бы ты делал один с этими деньжищами, а? Что-то мне кажется, что ты был очень мерзким. – Эйверин пнула твердый коричневый фрукт, но он, угодив в стекло, лишь отскочил и покатился по дорожке.

– А сейчас что, не мерзкий? – смутившись, спросил Тюльп.

– Я сказала, что ты был очень мерзким, – равнодушно поправила его Эйви. – А сейчас просто мерзкий.

– Спасибо. – Тюльпинс обиженно дернул плечом. – Это очень вдохновляет.

– О! Смотри! – Эйви ткнула в стекло пальцем. – Какие-то очень напыщенные ребята!

Мистер Элнеби чуть ли не до земли кланялся госпоже и господину в темно-синих нарядах. Они держались прямо и высоко задирали нос, словно Тюльпинс, оказавшийся около городской свалки.

– М-м-может?.. – начал Тюльп, но не успел договорить.

Он увидел, как мистер Гиз с подобстрастием целует руку загадочной госпожи, а потом, подозвав слуг, спешит к оранжерее.

Завидев в руках слуг чехлы для нарядов, Эйви прошептала:

– Ох, надеюсь я, что эти выпадающие рюши для тебя…

Мистер Гиз и правда скоро появился. Эйверин специально не стала выходить ему навстречу, а остановилась рядом со статуей, ужасно похожей на маму. Отец подошел к ней, на лице его заиграли желваки. Он поднял черные властные глаза на дочь и молча протянул ей чехол с платьем.

– Тут прекрасные статуи, папа. Не хочешь взглянуть?

– Птичка, потерпи. Всего несколько часов, и что-то решится. Обещаю. Эта девушка уберет твои волосы и поможет одеться Тюльпинсу. Пожалуйста, я тебя очень прошу. Делай все, что говорит Полночь.

– Они живы? – холодно спросила девочка.

– Что? – Мистер Гиз заморгал, словно не понимая, о чем речь.

– Хранитель и все остальные, – подоспел на помощь Тюльпинс. – Они живы?

Мистер Гиз тряхнул головой и вновь недоуменно уставился на дочь.

– Что? Я не помню ничего такого. Я не знаю его… Ничего не знаю. Мое место здесь. Мое место. Скоро все закончится, Птичка. Все правда закончится.

От голоса отца сквозило такой болью, что Эйверин шагнула к нему и обняла. Мистер Гиз чмокнул ее в макушку и прошептал:

– Спасибо, Птичка. Я знал, что ты меня поймешь.

Когда он вышел, Тюльп и Эйви стали разбирать наряды. Отвратительные голубые рюши, которые Эйверин заметила издалека, действительно предназначались Тюльпинсу. Огромный воротник, рукава с воланами – рубашку ужаснее стоило поискать. Но бывший господин пришел от нее в восторг: оказывается, такие наряды полагались только по праздникам и только взрослым. Сорок Восьмой был очень странным городом.

Для Эйверин же Полночь приготовила иссиня-черное платье с высоким воротником и узкими рукавами. Когда Эйви в него облачилась, Тита, пришедшая помочь, горячим стержнем завила ее волосы локонами, а губы подвела ярко-красной помадой.

– Ого! – не смог сдержать восторга Тюльпинс. – Ты меня п-пугаешь, Эйвер! Никогда ты не походила на ведьму так сильно! Глаза еще чернее стали, представляешь?! Плохо только, что юбка широкая. Мы с такой не репетировали.

– Ой, да какая разница-то? – Эйверин подошла ближе к парню. – Тюльп, я правда хорошо выгляжу? Я сегодня впервые за девять лет встречусь с мамой, понимаешь? Она должна меня узнать. Должна мной гордиться.

– Эйверин, – Тюльп провел ладонью по плечу девочки, – ты выглядишь замечательно. Не думай ни о чем, ладно? Т-т-ты ее сегодня увидишь, это главное. Я, между п-п-прочим, – парень облизал губы, – т-тебе очень завидую. Я со своей матерью больше никогда не встречусь. Так что будь счастлива сегодня, ладно? А потом что-нибудь п-придумаем.

Эйверин кивнула, и Тита повела их к Цветочному залу – поговаривали, что это самый красивый зал во всем Хранительстве.

Перед закрытыми дверьми толпились гости: мистер Элнеби и мистер Гиз, очаровательно улыбаясь, сновали между ними, раздавая потрясающей красоты карнавальные маски. Отец Эйверин выглядел идеально: черный костюм подчеркивал достоинства его фигуры, а ярко-красная бабочка сочеталась с помадой Эйви. Когда мистер Гиз поравнялся с дочерью, он восхищенно вскинул руками, и даже Тюльпинс не удержался от похвалы:

– Вы двое замечательно вместе смотритесь!

– Тюльпинс, вы тоже неплохо выглядите. – Мистер Гиз поджал губы и сочувственно кивнул Эйви. – Что ж, нас ждет потрясающий праздник, я в этом уверен! – Мужчина стиснул плечо дочери, протянул ей и Тюльпу по маске и прошел дальше.

Эйверин, несмотря на нарастающее волнение, чувствовала трепетную радость. Прежде она не бывала на больших праздниках. Да и кавалер для танцев появился у нее впервые. Конечно, Тюльпинс выглядел куда хуже Додо. Вот с Додо она была бы рада здесь оказаться… Он уж наверняка отлично танцует и никогда не наступает на ноги. Может быть, он не такой высокий, как Тюльпинс, но это ведь совсем не главное.

– Итак! – Мистер Элнеби и мистер Гиз стали перед позолоченными дверьми. – Дамы и господа, закрепите маски! Добро пожаловать в царство Полуночи!

Двери распахнулись, и гости потоком хлынули внутрь. Ноги Эйви сразу утонули в чем-то мягком, и она с недоумением подумала: трава? В зале было темно: даже окна, видимо, занавесили плотной тканью. Когда двери захлопнулись, гости взбудораженно зашептались. Видимо, Полночь каждый раз устраивала подобные представления, и ее выхода ждали с огромным предвкушением чего-то необычайного.

– Эйвер, – шепнул рядом Тюльпинс, – я темноты боюсь.

Эйви закатила глаза, жалея, что Тюльп этого не увидит, и взяла его под руку. Пусть чувствует, что она рядом. А то потеряется еще, увалень.

– Господа, – раздался гортанный голос Полуночи, казалось, сразу отовсюду, – мой бал начинается. Я вас прошу, присядьте на пол.

Рядом зашуршали платья, послышались вздохи и кряхтение. Эйверин разместилась очень быстро, но пришлось вновь вставать и помогать укладываться Тюльпинсу: оказалось, что брюки ему жали, и он боялся, как бы не вышло казуса.

Пол и правда оказался выстлан мягкой травой, от нее исходил такой легкий и приятный аромат, что Эйверин сразу расслабилась. И что вообще может пойти не так?

Голоса стихли. Вдруг раздался кристально чистый звук – словно звякнули два хрустальных бокала, и на потолке сверкнула маленькая искра. Звук повторился, и рядом с первой искрой промелькнула вторая. Затем отдельные звуки стали раздаваться все чаще, и рваный ритм превратился в плавную мелодию, а из искорок на потолке сложились звезды. Они закружились, замерцали, то удаляясь, то приближаясь.

А в мелодию вплелись звуки рояля, и они несли в себе тревогу, словно тьма полилась потоками и начала затапливать зал, подбираясь к подбородкам гостей, стремясь похоронить их под своей толщей. Эйверин перестала дышать, она чувствовала, что сам рок, сама судьба привели ее сегодня сюда. Вот он – конец ее скитаний. Все решится именно этим вечером, именно этой ночью. В мире Полуночи она найдет ответы на все мучающие ее вопросы. В мире Полуночи она станет бесконечно счастливой или умрет от горя.

Внезапно музыка оборвалась, а звезды разгорелись так сильно, что стало больно глазам, и тут же потухли. По залу послышались судорожные вдохи, словно все гости забыли дышать, пока звучала музыка.

– А теперь, – вновь голос Полуночи окутал зал, – когда каждый задумался над тем, зачем он здесь, и принял какое-то решение, я прошу вас, празднуйте!

По потолку пронеслась синяя рябь, маленькие желтые огоньки вспыхнули на стенах и тут же превратились в кованые светильники с толстыми свечами. От них потянулись желтые нити обратно к потолку, зажигая белым светом люстру, собранную из хрустальных осколков.

Гости, щурясь, поднимались с травы, восхищенно осматривая зал. И смотреть было на что: по голубым стенам бежали бело-золотые рисунки, фарфоровые цветы мягких пастельных тонов украшали ножки невысоких столиков, а потолок сверкал россыпью звезд.

– Господа! – звучный голос мистера Гиза послышался из центра зала. – Прошу вас, проходите в боковые двери! Для каждого приготовлен танцевальный наряд! Господа, вам сюда, а вам, госпожи, в другую сторону. Прошу, не забудьте маски! Гостям без масок вход воспрещен!

Тут же, словно это было командой, в каждой стене раскрылись двери, и гости, удивленно восклицая, двинулись в проходы.

– Эйвер, мы ведь узнаем друг друга, правда? – обеспокоенно спросил Тюльп.

– А ты видишь кого-нибудь еще со сломанной рукой, а?

– Н-не знаю. Мне п-п-почему-то не по себе. Н-найди меня, ладно?

Эйверин кивнула и прошла за остальными госпожами. Ее втиснули в такое пышное платье, что она стала выглядеть в три раза старше и на четыре размера больше. Новую маску прикрепили к волосам.

Мужчины уже собрались в зале, видимо, их сборы заняли куда меньше времени. Трава с пола исчезла, вместо нее сиял отражением ламп начищенный паркет.

Полночь вышла к центру зала в платье, расшитом крупными пионами. На ее лице не было маски, и она осматривала гостей оценивающим тяжелым взглядом. Эйверин поежилась: словно кукловод пересчитывал марионеток.

– Наслаждайтесь же музыкой и танцами! Я объявляю бал открытым! Говорите, знакомьтесь, ищите пары! Я уверена, в загадочности есть свое очарование, а поиск полон азартного наслаждения! Желаю всем хорошего вечера!

Эйви завертела головой: где же ее однорукий спутник? Но, к ее удивлению, у всех мужчин были свободны обе руки, а ростом и телосложением они практически не различались из-за широких старомодных костюмов.

Эйверин сглотнула. Она даже не ожидала, что поддержка Тюльпинса будет ей так необходима. Не могла же она остаться совершенно одна в такой вечер. Опять одна?.. Губы Эйви задрожали, и она обрадовалась тому, что маска прикрывала все лицо.

Вышли музыканты, и грянула музыка. Никто не разбивался по парам, господа танцевали одним хороводом. И только в конце вечера, когда Эйверин отчаялась найти Тюльпа, а свет ламп стал приглушенным, начались парные танцы.

Первый господин, с которым пришлось танцевать Эйви, оказался мистером Твалем, второй – банкиром из Пятнадцатого, а третий стал хвалиться каретой и домом, находящимся в его власти, тут уж Эйверин не удержалась и воскликнула:

– Бэрри?!

Молодой господин брезгливо отдернул руки, прошипел что-то оскорбительное и отошел к другой партнерше. Зато к Эйви плавными движениями направился господин в малиновом костюме. Он крепко прижал ее к себе и зашептал:

– Т-т-ты раньше не могла подать хоть какой-нибудь знак, а?! Я т-т-тут в ужасе просто! Д-думал, что тебя к-куда-то уволокли!

– А что с твоей рукой?! Почему она целая?

– Н-н-ниже пощупай! Там все та же повязка! Просто Элнеби влил в меня еще обезболивающей настойки. Эйвер, мне не по себе. Нам нужно танцевать вон туда, в тот угол, поняла?

– А кто там? – Эйверин с интересом осмотрела танцующую в указанном углу пару.

Женщина в черной маске стремительно перебирала ногами, не попадая в такт музыке, и в движениях ее было что-то смутно знакомое.

– П-п-просто не сопротивляйся, – настойчиво сказал Тюльпинс и повел Эйви в сторону.

Девочка расслабилась, доверившись партнеру, и вдруг осознала, что если не пытаться все взять в свои руки, то может выйти довольно неплохой танец.

Когда они поравнялись с таинственной женщиной, Тюльп беспардонно толкнул Эйви в сторону, и она вскрикнула:

– Ты с ума сошел?!

Женщина в черной маске остановилась и тихо проговорила:

– Эйверин?

Эйви дрогнула, услышав знакомый голос, но сомнений быть не могло.

– Эйви, детка, Бэрри здесь? – горячо зашептала Дарина, склонившись над девочкой. – Она пригласила моего сына, так ведь?

Эйверин, не в силах сдержать чувств, кинулась в объятия Дады Кватерляйн и громко зарыдала.

– Милая, а Дьяре здесь?

– Он… он уехал…

Госпожа Кватерляйн хотела еще что-то сказать, но музыка стихла. Полночь в белом наряде, расшитом розами, вышла к центру зала.

– Дорогие гости, прошу вас последовать на ужин в соседний зал! Господа в черных масках, останьтесь, пожалуйста. У меня для вас есть совершенно неожиданные сюрпризы.

– Эйвер, – дрогнувшим голосом сказал Тюльп, – твоя маска черная, но моя нет.

Господа с интересом оборачивались, выискивая черные маски, а те, кто ими обладал, медленно подошли к госпоже Полуночи.

Когда в зале осталось не больше двадцати человек, Полночь внимательно посмотрела на Тюльпинса.

– У вас желтая маска, милый господин, – холодно сказала она.

Эйверин ясно поняла, что такого напора Тюльпинс не выдержит, он испугается, сбежит в ближайшие мгновения.

– Можем представить, что она черная, – твердо ответил парень, на удивление Эйверин. А потом вдруг взял ее руку и стиснул в своей. – Я никуда отсюда не п-п-пойду, госпожа Полночь.

– Ох, милый мой Тюльпинс, – госпожа усмехнулась, – я вас не прошу, я вам приказываю.

– И от этого, к сожалению, мой ответ не изменится.

Эйверин не смогла сдержать улыбки: вот уж не ожидала такого от увальня!

– Оставайтесь, Тюльпинс. Но если вы увидите что-то такое, что вам не следовало видеть, я отниму вашу жизнь, – просто ответила Полночь.

Тюльп не отвечал, он опустил голову, словно о чем-то раздумывая. Эйви чуть не крикнула ему: «Уходи!», но он опередил ее:

– Пусть так. Моя жизнь теперь не столь значима для меня, как вы думаете.

Полночь насмешливо дернула носом и громко велела:

– Снимите маски!

Один из гостей, самый высокий, сорвал с лица маску довольно легко. Этот гость оказался отцом Эйви. Лицо его взволнованно подрагивало, а глаза так расширились, что Эйверин сразу все поняла. Она сделала шаг назад, чувствуя, что силы ей изменяют. Тюльпинс помог ей удержаться на ногах. Сердце девочки бешено колотилось, она переводила ошалелый взгляд с одной гостьи на другую. Она здесь! Она здесь!

Дарина, сняв маску, отыскала сына и помогла снять маску ему. Он зарыдал в голос и зарылся носом в ее платье.

Гости постепенно открывали лица, и спустя несколько минут зал наполнился вздохами и всхлипываниями. И только одна гостья замерла на месте, прижав руки к груди. Мистер Гиз склонился над ней и уперся лбом в лоб ее маски. Он то подносил руки к ее платью, то рывком их опускал, боясь прикоснуться. Женщина не шевелилась.

– Ну же, Эмили! Ты кого-то стесняешься?! – Полночь кинула победоносный взгляд на Эйверин. – Эдуард, снимите вы уже эту маску!

Мистер Гиз отстранился, дрожащие его пальцы вцепились в маску жены. Когда он ее резко сорвал, по залу пронеслись три судорожных вздоха. У Эйверин закружилась голова, ноги подкосились. А мистер Гиз впился жарким поцелуем в губы жены, и только сдавленные его рыдания прерывали тишину.

– Эйви. – Эмили отстранилась от мужа и протянула руку к дочери, словно не осознавая, что та вполне реальна, что она не жестокий призрак прошлого. – Птичка…

Тюльпинс медленно потащил девочку вперед. Когда она почувствовала прикосновение родных рук, тело ее обмякло. Эйверин опустилась на колени, а родители – следом за ней. Они обвили ее кольцом своих рук. Эйверин вновь оказалась дома. Ее скитаниям пришел конец.

Полночь что-то говорила, кто-то ей отвечал, но Эйви ничего не слышала. И только когда госпожа несколько раз настойчиво повторила имя госпожи Кватерляйн, девочка подняла голову и начала прислушиваться.

– Он подонок, Дарина. Посмотри, что из него выросло. Ты ведь не о таком сыне мечтала, верно? Хранительство ничего не потеряет, если его не станет, Дада. Но ты… Только подумай… Ты получишь вечную жизнь… Аромат цветов, твой милый Дьяре. Разве не об этом ты мечтала? Он ведь звал тебя замуж, Дада, верно? Сколько еще чудных деток может у вас быть, а?

– Никогда, – просипела госпожа Кватерляйн. – Я увидела сына, я счастлива. Никогда я не променяю его жизнь на свою. Он еще станет хорошим человеком. Он станет!

– Безмозглая дурочка! Он с самого рождения был злым! Скажи, что он видел во всем, Дарина? Все прекрасное и доброе ему чуждо! А вдруг он станет убийцей? Начнет отнимать жизни и покончит в Третьем, а?!

– Это ты! – Голос госпожи Кватерляйн зазвенел. – Это ты!

– Ну, допустим, милый Эдуард немножко исправлял поведение твоего мальчишки, пока он не стал таким… – Полночь звонко расхохоталась.

Эйверин пришла в себя. Она отстранилась от отца и прохрипела:

– Ты помогал ей? Ты и правда ей помогал?

– Милая, это ничего не значит! Все ничего не значит, понимаешь?! – горячо зашептал мистер Гиз, поцеловав маму Эйви в макушку. – Она рядом с нами, ты видишь?

– Эд, – Эмили подняла бледно-голубые глаза на мужа, – я ведь просила… Просила не искать меня… Я знала, знала, что она захочет пользоваться тобой… Эд… Ты много всего натворил?

– О, Эмили, дорогая, ты пришла в себя? Гейзы очнулись! Ура! – Полночь хлопнула в ладоши. – Ох, я забыла, вы ведь не были женаты? Конечно, милая, как ты могла выйти замуж, ведь имени твоего нет ни в одном документе, правда? А дочурка-то ваша и вовсе носит фамилию дядюшки, ты знала, Эмили? И года не прошло после твоего возвращения, как Эдуард примчался ко мне, а девчоночка осталась без родителей. Вот как все печально вышло.

Эмили, опираясь на плечо дочери, медленно встала на ноги и отстранилась от мужа. Она помогла подняться Эйверин и прижала ее к себе так бережно, словно та все еще была младенцем. Эйви впервые за долгое время почувствовала, что ей не надо больше защищаться и принимать каких-то решений. Рядом с ней есть большая и сильная мама. И вместе они точно со всем справятся.

– Эд, что ты сделал?..

– Эмили… – Лицо мистера Гиза искривилось от рыданий. Он раскинул руки, все еще стоя на коленях. – Я делал все, что она велела. Она сказала, что так я могу увидеть тебя.

Отец Эйверин протянул руки к жене, но та осталась стоять на месте, словно каменная статуя.

– Эд, она бы и так дала нам увидеться. – Голос Эмили был ровным, словно она нисколько не потрясена услышанным. – Тут никто для нее ничего не делал, Эд. Она просто устраивает эти встречи после каждого бала… Чтобы… чтобы мы сделали выбор… Что ты натворил, Эд? Что ты ради нее делал?

– О, Эмили… – Полночь подошла к мистеру Гизу и положила ладонь на его плечо. – Он держал ради меня в страхе целый город. Знаешь, скольким смертям он виной, Эмили? Знаешь, скольких он сгубил? Так не очевиден ли здесь выбор, а? Милая наивная дочурка останется с тобой, а этот подлец сгинет. А, Эмили? Как тебе такой выбор?

Мистер Гиз задрожал, но лицо его просветлело.

– Я готов, Эмили. Ради вас… Ради вас я готов принять… принять смерть… – сквозь слезы сказал он.

– Да что здесь происходит?! – не выдержав, взвыл Тюльпинс.

– Маа-альчик, – Полночь подошла к парню, – до чего ж любознательным душкой ты вырос. Если я скажу тебе о Создателе, Мастере над всеми, ты хоть что-нибудь поймешь?

– Нынешний Хранитель имеет этот дар. Он может создавать жизнь из ничего и обращать ее в прах.

Полночь удовлетворенно хмыкнула.

– А еще Искра всегда избирает того, кто хоть немного обладает этим даром… Я отбирала жизни, подпитывая этим свой Осколок… Я дарила жизни, – Полночь медленно обернулась, оглядывая гостей, – но у меня не получалось создать полноценную жизнь из ничего…

– П-подождите… Выходит?..

– Они лишь статуи, Тюльпинс. Они – камень и холод. Полное отсутствие жизни.

– Что?! Вы превращали мою маму в статую?! – воскликнула Эйверин. – Так, значит, там… в оранжерее… Это была она?!

– Я не превращала твою мать в статую. Она ею была. Я не могу дать ей полноценную жизнь, потому что она никогда не была живой.

Эйверин сжала руками голову. Как такое возможно?! Как такое возможно!

– Но они… они все могут получить настоящую жизнь, а я – настоящее могущество. Стоит им только отказаться от самого дорогого, что у них есть. Например, потерять сына, отца, мужа, дочь – неважно. И я не шучу, это не моя прихоть. Только потеряв самое дорогое, только поняв цену боли, только оценив глубины собственной души и одиночества, человек может стать по-настоящему живым. «Живо лишь то, что кровит» – так любил говорить мой отец.

Я отпускала их. Давала жить столько, сколько они захотят, но предупреждала, что они должны явиться по первому моему зову. Я ждала… Ждала, пока у каждого не появлялось что-то по-настоящему ценное и важное. То, что разорвет их сердце на части, если исчезнет. Но забавнее всего было ждать чуть дольше и давать им выбор. Чтобы им хотелось быть живыми, понимаете? – Полночь печально улыбнулась. – Разве это не прекрасно? Разве я не великодушна?

– Эмили, п-пожалуйста. Я умру счастливым. Это будет мне искуплением, – просипел мистер Гиз. – Она заперла меня на долгие дни в оранжерее, рядом с тобой… Я больше не мог бороться. Я понял, что сойду с ума, если еще хоть раз не увижу тебя живой…

– Какой же ты глупый, Эд. – Мать отошла от Эйви и поцеловала мужа в лоб. – Мы должны вернуться к цветам и вновь стать теми, кем нас создали. Нельзя давать ей сил. Нельзя, чтобы она победила. – Эмили снова обернулась к дочери и запечатлела и на ее лбу холодный поцелуй. – Моя Птичка… Ты так похожа на меня, на своего отца… Ты такая красивая… Если бы я еще могла вспомнить, как сильно я тебя любила. – Эмили грустно улыбнулась. Лицо ее оставалось отчужденным. – Ты ошибаешься, Лэйн, – бесцветным голосом произнесла она. – Нам уже ничем нельзя сделать больно. Твои попытки останутся безуспешными. Ты никогда не вернешься домой. Я готова. Дада, Залли, мистер Корнеби, Амли, идете?

Остальные гости, с чьих лиц были сняты черные маски, стали обнимать родных еще крепче, прощаясь. Эйви хотелось закричать, кинуться следом, но сил ее хватило только на то, чтобы прижаться к одной из стен и слушать удаляющиеся шаги. Спустя пару минут девочка увидела в окно, как ее мать и ее спутники скрываются за дверью оранжереи.

Эйверин вновь опустилась на колени напротив отца. Он рыдал, протянув руки в сторону дверей. Он выглядел таким жалким, что Эйви стало противно. Она со злостью взглянула на Полночь, понимая, что бороться с ней не в силах.

– Что ты так дико смотришь на меня, милая? Я дала тебе жизнь, неужели ты не поняла этого?

Эйверин не ответила. Она резко обернулась к отцу, с тревогой всматриваясь в его лицо. Мистер Гиз, словно не осознавая уже, что происходит, обнял себя руками за плечи и стал раскачиваться вперед-назад. Из его невнятного бормотания Эйви едва разобрала лишь одно слово: «Верни. Верни. Верни. Верни». Спина отца изогнулась, колени он прижал к подбородку, бледные пальцы по-прежнему изо всех сил стискивали плечи. Мистер Гиз продолжал сжиматься, превращаясь из человека в комок самой боли.

Вдруг во дворе особняка раздался оглушительный грохот и звон битого стекла. Полночь вскрикнула.

Мистер Элнеби, запыхавшись, влетел в зал и закричал:

– Оранжерея!

Внезапно стало темно. Послышались озадаченные восклицания гостей из соседнего зала, но все, кто остался с Полуночью, молчали.

Только стоны мистера Гиза и страшный скрежет, будто он ногтями царапал камень, нарушали тишину.

– Верни ее! – пророкотало под потолком. – Верни ее! ВЕРНИ!

Эйверин вскочила – под ее ногами вдруг оказался зыбкий песок, утягивающий в свои пучины. Она рванулась в сторону. Послышались крики и вновь звон стекла. Кажется, распахнулась парадная дверь.

– ВЕРНИ ЕЕ! ВЕРНИ!

Мимо Эйверин что-то пронеслось, она вздохнула, вскинув руки. Дышать становилось тяжелее.

– Папа?! – позвала Эйви, пытаясь перекричать громоподобное «ВЕРНИ! ВЕРНИ! ВЕРНИ!».

Внезапно стало светло, и Эйверин заверещала от ужаса: все, кто был в зале, с силой вжимались в стены. Почти по центру, на полу, сидел на коленях ее отец. Сжав голову руками, он мерно раскачивался. Губы его были неподвижны, но, кажется, над всем Сорок Восьмым грохотало оглушающее «ВЕРНИ! ВЕРНИ! ВЕРНИ!». А вокруг него калейдоскопом мелькали осколки разноцветного стекла, ветви деревьев, лепестки цветов, мертвые бабочки, перья птиц – все то, что осталось от оранжереи госпожи Полуночи.

– Эдуард! – Полночь страшно расхохоталась, чуть отходя от стены. – Ты понимаешь, что убил ее?! Она уже была там! Ты уничтожил часть Лейнима с этой оранжереей, ты уничтожил и свою жену!

Осколки, словно живые, мигом остановились. Они зависли в воздухе, на них играли блики света. Перья, лепестки и прочая мелочь медленно осаживались на пол.

– Но я верну ее, Эдуард, я смогу вернуть ее, – мягко заворковала Полночь, доставая из волос острую заколку и все ближе подходя к отцу Эйви.

Девочка видела, как колдунья напряжена: жилы на ее шее натянулись, ноздри взволнованно раздувались.

Мистер Гиз застыл, уткнувшись лбом в пол. До Эйви еще доносилось его невнятное «Верни. Верни. Верни». Она еще не осознала, что значат роковые слова Полуночи.

Полночь подошла ближе, аккуратно лавируя между осколками. Она занесла руку над шеей мистера Гиза, но Эйверин, толком и не осознавая, что делает, в два прыжка оказалась рядом с отцом. Она накрыла его своим телом, понимая, что он безумен. Она накрыла его своим телом, понимая, что он убийца. Она накрыла его своим телом, потому что иначе не смогла.

Отец даже не шевельнулся. Кажется, он вообще перестал понимать, что происходит.

– Прочь! – Полночь попыталась оторвать Эйверин от мистера Гиза. – Прочь! Надо от него избавиться, иначе он нас всех убьет!

Эйверин только сильнее прижалась к отцу. Тогда Полночь замахнулась вновь, целясь уже в девчонку, но внезапно на нее налетел Тюльпинс, сбивая с ног своим весом. Заколка звонко цокнула об пол, и это вывело мистера Гиза из оцепенения. Он отряхнулся от Эйверин, словно от пыли, случайно налипшей на пиджак, и, пошатываясь, встал во весь рост.

Не узнавая свой голос, Эйви завизжала что было сил:

– Папа!

Мистер Гиз обернулся к ней, лицо его на миг озарила рассеянная улыбка. Как будто бы он только увидел свою дочь, как будто бы он только ее узнал. На него со спины тут же кинулись мистер Элнеби и Бэрри. Они в два счета скрутили ему руки, а госпожа Полночь властно запрокинула его голову назад и, сжав сильными пальцами скулы, заставила его открыть рот. Темная жидкость из алой склянки мигом успокоила мистера Гиза. Когда его отпустили, он тяжелым мешком рухнул на пол.

Госпожа Полночь с силой закусила нижнюю губу, судорога усталости обезобразила ее прекрасное лицо. Она подняла с пола заколку и горько усмехнулась.

– Ты поранился, мой милый? – Госпожа Полночь взглянула на Тюльпа с хищным блеском в глазах.

Увалень закатил рукав безобразной рубашки и недоуменно уставился на каплю крови, выступившую на повязке.

– От царапин ведь не умирают, верно? – тихо спросил он.

Эйверин видела, как дрожит он от страха, как с надеждой всматривается в побледневшее лицо госпожи Полуночи.

– До этого я убивала с помощью Осколка только людей. От тебя он, пожалуй, получит чуть больше энергии. Я, конечно, собиралась сделать это гораздо позже… Ну да ладно, подождем. Но я пока не тороплюсь, милый. – Госпожа Полночь подмигнула Тюльпинсу. – Умирай так долго, как только тебе вздумается.

Эйверин, чувствуя, что теряет последние силы, подползла к Тюльпу, который блуждающим взглядом осматривал рисунок на полу, и взяла его толстые пальцы в свои ладони.

– Эй. Вдвоем ведь не так страшно, правда? – прошептала она.

– Правда. – Тюльпинс накрыл ладонью кровавое пятнышко и слабо улыбнулся.

Content

Виктория Полечева
Тюльпинс, Эйверин и госпожа Полночь

Пролог

Часть первая О злоключениях Эйверин

Глава первая, в которой Эйверин решает уйти в слуги

Глава вторая, в которой Эйверин является на улицу Гимили, дом семнадцать, к полудню

Глава третья, в которой Эйверин окончательно теряет свободу

Глава четвертая, в которой Эйверин приходится торговать медом

Глава пятая, в которой Эйверин знакомится с господином Бэрри

Глава шестая, в которой Эйверин узнает новое о тумане и мистере Дьяре

Глава седьмая, в которой Эйверин попадает в дом госпожи Полуночи

Часть вторая О злоключениях Тюльпинса

Глава первая, в которой Тюльпинс оказывается далеко от дома

Глава вторая, в которой Тюльпинс знакомится со Старейшиной

Глава третья, в которой Тюльпинс впервые отправляется на рыбалку

Глава четвертая, в которой Тюльпинс видит свое отражение

Глава пятая, в которой Тюльпинс ведет престранный разговор и чуть позже просыпается в своей постели

Глава шестая, в которой Тюльпинс остается один

Глава седьмая, в которой Тюльпинс поступает слугой к госпоже Полуночи

Часть третья О госпоже Полуночи

Глава первая, в которой Тюльпинс и Эйверин знакомятся

Глава вторая, в которой Тюльпинс и Эйверин встречают мистера Гиза

Глава третья, в которой Тюльпинс и Эйверин посещают улицу Гимили

Глава четвертая, в которой Тюльпинс играет для Эйверин

Глава пятая, в которой Эйверин и Тюльпинс оказываются у Желтой горы

Глава шестая, в которой Эйверин и Тюльпинс просят помощи

Глава седьмая, в которой Эйверин и Тюльпинс попадают в западню

Глава восьмая, в которой Эйверин и Тюльпинс оказываются в оранжерее

Глава девятая, в которой Эйверин и Тюльпинс танцуют на балу госпожи Полуночи