Авласенко Геннадий

Унесенные временем

Геннадий АВЛАСЕНКО

УНЕСЕННЫЕ ВРЕМЕНЕМ

Фантастическая повесть

Глава 1

О своем отце Санька знала мало. Вернее, не знала о нем почти ничего, потому что отец оставил их, когда Санька была совсем маленькой и ничегошеньки еще не понимала. А потом, когда немного подросла, просто усвоила, что отца у нее нет...

Куда он девался, этого Санька не знала, и никто не мог ей об этом ничего рассказать. Со слов матери, отец просто исчез однажды вечером: вышел из дома и не вернулся. Приезжали из милиции, все тщательно осмотрели, записали свидетельства очевидцев (Санькиной мамы, а также всех соседей, видевших отца в тот последний день), даже начали уголовное расследование по факту исчезновения человека. впрочем, дальше этого дело так и не сдвинулось. Отец исчез бесследно, и лишь немногие из соседей продолжали считать, что дело тут нечисто. Большинство (и подавляющее даже большинство) полагало, что отец Санькин просто сбежал из дома. А то, что не взял с собой ничего из вещей (даже куртки), — так он всегда был странным и даже немножечко чокнутым (как однажды выразилась Санькина соседка, тетя Клава).

Тетя Клава была близкой подругой Санькиной мамы, а еще матерью Ивана — одноклассника Саньки и единственного настоящего ее друга. Впрочем, о самом Иване чуть ниже.

Еще тетя Клава отличалась повышенной разговорчивостью (в отличие от матери Саньки, которая говорила мало и только по существу), и Санька, будучи в гостях у Ивана (а такое случалось довольно часто), всегда получала исчерпывающую информацию о последних деревенских событиях. Поэтому почти все, что знала Санька о своем отце, она тоже почерпнула из многочисленных рассказов тети Клавы.

По словам тети Клавы, отец Саньки не только странно исчез из деревни. Появился он в ней тоже довольно необычно.

В то далекое (по Санькиным понятиям) время ее мама и тетя Клава снимали комнату у одной почтенной старушки, так как являлись молодыми специалистами и приехали в эту деревню по распределению (мама — фельдшером, тетя Клава — учительницей начальных классов). Домик старушки (в настоящее время пустой и даже наглухо заколоченный) находился на самой окраине деревни, сразу же за ним начинался лес, который подруги частенько посещали. Ходили они туда по грибы, по ягоды, а иногда и просто гулять. и вот во время одной из таких «просто прогулок» они и встретили в лесу Санькиного отца (впрочем, в то время он еще таковым не являлся).

Выглядел будущий Санькин отец так, будто целую неделю по этому лесу блуждал: худой, исцарапанный, к тому же еще и босиком.

Надо отдать должное девушкам: они не испугались. Может, потому, что вдвоем были, а скорее потому, что уж больно жалко парень выглядел и на маньяка либо иного злостного правонарушителя — ну никак не тянул! Впрочем, странностей у него и без этого хватало.

Взять хотя бы речь незнакомца...

Говорил он как-то чудно, смешно коверкая при этом словесные окончания, и тете Клаве с Санькиной мамой долго пришлось выслушивать сбивчивую исповедь, прежде чем они уразумели, что парень этот решительно не знает, где в данный момент находится и как вообще тут очутился.

Дальше — больше! Приведя молодого человека к себе домой и угостив его горячим чаем с бутербродами (по словам тети Клавы, уплетал он их так, что аж за ушами трещало), девушки решили все же ближе познакомиться с гостем. Ну, хотя бы узнать его имя.

И тут выяснилось, что их гость даже этого не помнит. Ни имени, ни фамилии, ни откуда он родом. ничего, в общем.

Впрочем, тетя Клава уже тогда заподозрила, что парень просто темнит, не желая особо о себе распространяться. Может, скрывается от кого?

Как бы то ни было, ничего подруги так и не выяснили, а посему решили отложить расспросы до утра. Странного незнакомца решено было оставить на ночь, хоть класть его оказалось совершенно некуда. В комнатушке имелась одна лишь узенькая кровать (на ней обычно спала Санькина мама) и старый скрипучий диван (на котором, естественно, укладывалась спать тетя Клава).

Но пока девушки, выйдя на крыльцо, тихонько обсуждали эту проблему, незнакомец спокойненько уснул на диване.

И тогда подруги решили просто оставить все как есть. Тетя Клава улеглась на полу, подстелив под себя все, что только нашлось, мама, естественно, легла на кровать. впрочем, поспать им в эту ночь пришлось всего ничего, пару часов, не больше.

Их разбудили стоны странного незнакомца. А когда Санькина мама, подойдя к дивану, положила ладонь на его лоб, сразу стало ясно, что гость серьезно болен. И не просто серьезно, а, кажется, опасно для жизни.

Санькина мама, как человек, сведущий в медицине, тотчас же принялась за лечение. И надо отдать ей должное, сделала все что могла. Так что, когда «скорая» увезла незнакомца, ему уже ничего серьезного не угрожало.

В районной больнице этот странный парень провел три недели, и все это время Санькина мама навещала его, хоть тетя Клава (опять же, по ее собственным словам) всячески отговаривала подругу от этих компрометирующих поездок. А окончилось все тем, что мама однажды вернулась в деревню уже вместе с папой.

За время, проведенное в больнице, будущий Санькин отец так ничего о себе и не вспомнил. И даже представители правоохранительных органов, посещавшие его там несколько раз, ничем не смогли помочь, и вообще никто из районного начальства понятия не имел, что им делать дальше с таким неожиданным «найденышем». В больнице вечно держать человека не станешь, родственников тоже обнаружить не удалось, ни близких, ни дальних (хоть его даже по телевизору несколько раз с этой целью показывали). И все облегченно вздохнули, когда мама Саньки пожелала забрать его к себе.

Все, кроме тети Клавы.

Кажется, именно тогда подруги впервые поссорились, и настолько серьезно, что долго между собой не общались. Точнее: вплоть до его таинственного исчезновения.

Родители Саньки остались жить на квартире у старушки, которая, впрочем, вскоре уехала в город к дочери. А тетя Клава, кипя от негодования, перебралась в дом на соседней улице, где неожиданно закрутила недолгий роман с Исаем, одним из заезжих шабашников. В результате сего недолгого романа на свет появился Иван. А еще через год у мамы с папой родилась Санька.

Отец ее, хоть так ничего и не вспомнил из своего прошлого, на удивление быстро освоился в деревне. У него оказались золотые руки, и по словам сельчан, он мог починить буквально все, начиная от старого, чернобелого еще телевизора и заканчивая полуразвалившимся трактором или комбайном. Вот почему колхозное начальство ценило его высоко, и все соседи им тоже весьма дорожили. А если и перемывали часом косточки втихаря (за то, что не пьет совершенно и денег за ремонт тоже никак ему не всучить), то делали это безо всякой злости или зависти, как говорится, любя. Уж больно странно и непривычно выглядел в этой почти поголовно пьющей деревне.

Но жили родители Саньки дружно, и без всякого сомнения, очень друг друга любили. А после того как, стараниями мамы, отцу выправили новые документы, где его записали как Николая Петровича Орлова (имя и отчество придумала мама, фамилию же оставила свою), они даже расписались.

Глава 2

Произошло это теплым майским вечером, когда Санька с матерью смотрели по телевизору какую-то передачу о международном терроризме. Точнее, они ее почти не смотрели, терпеливо дожидаясь окончания, после которого должна была начаться большая музыкальная программа. Санька, сидя за столом, лениво перелистывала учебник по математике, делая последние приготовления к завтрашней самостоятельной работе, мать на диване что-то не то вязала, не то вновь распускала неудачно связанное.

И в это время в экране телевизора промелькнул такой узнаваемый сюжет, связанный с гибелью башен-близнецов в Нью-Йорке, и мать, встрепенувшись и внимательно уставившись на экран, произнесла вдруг загадочную и совершенно непонятную для Саньки фразу:

— А ведь он это тогда предсказал.

Проговорив короткую сию фразу, мать вновь замолчала, углубившись в вязание (или распускание), а Санька, потеряв всяческий интерес и к телевизору, и к математике, удивленно уставилась на мать. Она явно ждала продолжения, но, кажется, ждала совершенно напрасно.

— Кто предсказал, ма? — поинтересовалась Санька, когда стало ясно, что никакого продолжения не предвидится. Потом ее вдруг осенило. — Ты это о папе, да?

Мать молча кивнула, давая этим понять, что разговор окончен.

Впрочем, у самой Саньки на этот счет было мнение прямо противоположное. Решительно отбросив учебник и еще более решительно щелкнув пультом на отключение, Санька тут же перебралась к матери на диван.

— Расскажи подробнее! — коротко потребовала она.

— Что рассказать? — не поняла или сделала вид, что не поняла, мать. — И зачем это ты телевизор выключила?

— Чтобы тебя послушать! — Санька уселась поудобнее и прижалась щекой к теплому материнскому плечу. — Так что давай, колись!

Вздохнув, мать отложила в сторону вязание и, обняв Саньку рукой за плечи, привлекла ее к себе. И так они сидели молча и совершенно неподвижно некоторое и довольно-таки продолжительное время.

— А ведь ты что-то такое знаешь? — проговорила Санька, когда это «некоторое время» стало грозить затянуться до бесконечности. — Что-то о папе. такое что-то, чего никто больше не знает. То, что ты никому не рассказывала, даже в милиции.

— А они так сразу и поверили бы? — со странной какой-то интонацией проговорила мать. Отстранив Саньку, она встала с дивана, медленно прошлась по комнате. — Не хватало еще, чтобы меня за сумасшедшую приняли!

Она запнулась, взглянула прямо в глаза Саньке. Санька тоже во все глаза смотрела на мать.

— Впрочем, ты уже достаточно взрослая. — как бы раздумывая, продолжала между тем мать. — Хотя бы для того, чтобы.

— Для того, чтобы не принять тебя за сумасшедшую? — закончила за нее Санька. — Обещаю и клянусь!

И мать, немного поколебавшись, принялась вдруг рассказывать Саньке удивительную историю, напрямую связанную с последним месяцем пребывания отца в их деревне. Правда, жили они тогда еще не здесь, а все в той же старенькой избенке, которую их небольшая семья продолжала снимать у старушки-хозяйки.

А началась эта история со странной находки в лесу. В июле дело, кажется, было.

В общем, пошли тогда деревенские детишки в лес по грибы да по ягоды и неожиданно наткнулись на самой, считай, лесной опушке на непонятную какую-то конструкцию.

Описание этой самой конструкции мать смогла дать Саньке самое поверхностное, хоть наблюдала ее куда дольше, нежели остальные жители деревни. По словам мамы, непонятный этот агрегат больше всего напоминал кабину то ли трактора, то ли комбайна, только почему-то матово-черного цвета и в идеально круглых каких-то отверстиях.

Детишки (и это естественно) сильно заинтересовались находкой и обступили ее со всех возможных сторон, действительно приняв непонятную конструкцию за потерянную (или выброшенную) кабинку какого-то сельскохозяйственного транспортного средства. Так некоторое время они и стояли подле своей находки, разинув рты, потом (и это тоже естественно) им захотелось попасть внутрь странной этой кабинки.

В кабине имелась дверка, единственная, кстати, и тоже вся в дырках. И даже ручка на этой дверке присутствовала. но когда один из мальчуганов попробовал ручку эту чуть повернуть, его так шибануло чем-то (током, скорее всего), что отлетел бедолага от той дверки метров на пять, не меньше. И разумеется, потерял сознание.

Хорошо еще, что остальные ребятишки не растерялись. Оставив девчонок возле пострадавшего, пацанята изо всех сил рванули в деревню. И, конечно же, не куда-нибудь, а в фельдшерский пункт. Санька уже посещала садик, так что мама была на работе, а еще там был папа, зашедший за мамой, чтобы вместе идти на обед. В общем, в лес побежали все вместе: папа, мама и галдящие ребятишки. А пожилая медсестра по указанию мамы тут же принялась звонить в райбольницу и вызывать «скорую».

Мама оказала потерпевшему первую помощь, а папа на руках доставил его в деревню, где их уже ожидал автомобиль «скорой помощи». А когда машина с мальчуганом уехала, папа вдруг захотел вернуться в лес и более внимательно осмотреть непонятный аппарат.

— Зачем тебе это? — удивилась мама.

— Не знаю! — пожал плечами папа. — Просто любопытно.

У аппарата уже толпился народ, даже председатель колхоза и тот подъехал на уазике. Разглядывали, бросали реплики, высказывали самые разнообразные догадки и предположения о происхождении странной находки. Кое-кто даже осмелился предположить, что перед ними не успевшая сгореть часть спускаемого космического аппарата.

— Потому-то она такая черная и в дырках! Стекла и те вон как закоптились.

— Если так — надо в центр звонить! — заволновался народ. — Может, премию какую получим.

— Шиш с маслом вы получите, а не премию! — подвел итог дискуссии председатель. — Космический аппарат. выдумали тоже! Кабина эта от трактора какого-то иностранного. Может, японского..

— А дырки зачем? — пытались спорить с председателем сторонники космической версии. — Стекла почему такие темные?

Но у председателя имелись свои, и куда более весомые аргументы.

— Стекла темные — защита от солнца, дырки — от возможного перегрева организма! — сразу же парировал он доводы своих оппонентов. — Для тропиков трактор был предназначен, а не для нашей суровой местности! Потому-то хозяин кабинку и поменял, а эту выбросил за полной ненадобностью.

На том спор и закончился, а председатель, узрев среди присутствующих Санькиного отца, сразу же его к себе подозвал.

— Забирай аппарат, Петрович! — сказал он. — Покопаешься, покумекаешь. глядишь, и сообразишь, как эту заморскую диковинку к нашему климату приспособить. Или хотя бы на детали разберешь — и то хлеб!

Отец, разумеется, отказываться не стал, и уже к вечеру того же дня непонятную конструкцию доставили ему по месту жительства. А точнее, в старый сарай возле избы, в котором отец еще задолго до этого устроил что-то вроде мастерской на дому.

Он не только очистил просторный этот сарай от накопившегося в нем за долгие десятилетия хлама, не только провел туда электричество, но и установил в сарае верстак, наковальню и несколько металлообрабатывающих станков. Еще в сарае имелись стол, табурет, шкаф для инструментов и даже старый диван для отдыха.

Обо всем этом Санька знала и ранее, как и о том, что, приходя с работы, отец еще несколько часов продолжал возиться в своей сарайной мастерской, выполняя многочисленные заказы односельчан. Платы с них он, разумеется, не брал по-прежнему (что людей немало смущало), но папины клиенты все же нашли выход из щекотливой сей ситуации. Деньги, тайком от папы, они вручали Санькиной маме, и та не отказывалась, тем более что при их небогатом семейном бюджете финансовая прибавка эта была никак не лишней.

Все это Санька знала и раньше, а вот об агрегате этом непонятном услышала впервые. Но если верить словам матери (а не верить им у Саньки не было никаких оснований), именно с появлением этого аппарата и начались у них в семье первые неурядицы. Проблемы, то есть.

Началось с того, что отец стал разговаривать во сне. Причем нес какую-то несвязную белиберду, чепуху какую-то нес, такую, что мать, пробудившись от этих бессвязных его возгласов, могла разобрать лишь отдельные понятные слова. Да и то не всегда.

Бывало, что отец бредил по-иностранному, причем странно мешая в бессвязной своей речи английские, французские и даже латинские слова и выражения. А потом и вовсе переходил на что-то восточное: то ли китайский, то ли японский язык. Впрочем, проснувшись, папа ничего из своих ночных разговоров, естественно, не помнил и очень удивлялся, когда мама ему о них сообщала.

— А может, я и вправду иностранный шпион? — то ли в шутку, то ли всерьез высказывал он предположение. — Я ведь своего прошлого совершенно не помню, так что все может быть.

— Конечно, шпион! — смеялась мама. — И я сегодня же сообщу о тебе куда следует!

Внешне-то она смеялась, а вот в душе.

Нет, шпионскую версию мама отвергла сразу. но ведь и в самом деле должно же быть у ее мужа хоть какое прошлое! А что, если эти сны знаменуют не что иное, как постепенное восстановление памяти?

Мама и сама не знала: радоваться ей этому восстановлению или, наоборот, всячески его опасаться. Она любила папу, и папа ее тоже очень любил (а маленькую Саньку он любил, кажется, еще больше). а что будет, когда папа наконец-таки все-все вспомнит?

И где гарантия, что в той, прошлой своей жизни отец Саньки не был женат? И что у него там не осталось детей, которых он тоже очень любил когда-то?

А отец Саньки и действительно стал что-то припоминать из своего прошлого, хоть маме об этом ничего не рассказывал. И она его об этом никогда не расспрашивала.

Она просто замечала.

Замечала, как изменился муж с тех пор, как в сарае у них появился загадочный этот агрегат. И если раньше он часами пропадал в сарае, ремонтируя и заново собирая все, что приносили ему сельчане, то сейчас все помыслы отца Саньки были связаны лишь с найденной «кабиной».

Дальше — больше! Он даже с работы стал приходить пораньше, чтобы побольше времени проводить в своей мастерской. И если раньше отец, несмотря на всю свою занятость, все же уделял достаточно внимания маленькой дочурке, читая ей по вечерам сказки или участвуя в детских играх, то сейчас он Саньки почти не видел. Временами даже ночевал в сарае, благо, лето на дворе стояло и ночи были довольно-таки теплые, особенно для начала августа.

И то ли что-то не ладилось у отца с этим аппаратом, то ли другое что его тяготило, только в эти душные августовские дни отец Саньки стал очень нервным и раздражался по каждому буквально пустяку. Правда, почти сразу же жалел об очередной своей вспышке и переживал по этому поводу.

И мама тоже переживала, хоть и старалась этого не показывать.

А однажды случилось вот что.

Мама зашла в сарай в то время, когда отца там не было, он уехал в райцентр за какими-то срочно необходимыми ему радиодеталями. Просто так зашла, без всякого умысла.

И увидела посреди сарая полностью собранный аппарат.

Тут следует отметить, что (по словам мамы) отец постепенно разобрал странную эту штуковину, считай, до отдельных деталей, а потом терпеливо вновь их соединил в некие цельные блоки. А потом опять разъединял и раскручивал, пытаясь разобраться в правильности и последовательности соединения.

И вот еще что важно!

Накануне, когда мама приносила отцу ужин в сарай (у него даже на ужин времени не оставалось), отдельные части аппарата были разложены (точнее, разбросаны) в самых разных местах, и все показывало на то, что работы с непонятным этим механизмом еще, как говорится, непочатый край.

А всего сутки спустя аппарат был уже полностью собран и в таком вот собранном виде возвышался теперь на самой середине помещения.

Исключительно из любопытства мама подошла к нему поближе. Памятуя о том, что произошло с мальчуганом, дотронувшимся неосторожно до странной этой конструкции, повторять его ошибку не стала. Просто стояла молча и смотрела.

И в это время аппарат заработал. Сам по себе, без всякого маминого вмешательства.

Он вдруг вздрогнул (и мама, соответственно, тоже вздрогнула от неожиданности), после этого мелко-мелко завибрировал и, наконец, ...изменил цвет. Вот только что был матово-черным, а теперь стал ослепительно-белым.

А через мгновение и вовсе исчез.

Мама даже глазам своим не поверила. Некоторое время она лишь оторопело вглядывалась в пустое место, где еще мгновение назад возвышалась непонятная эта конструкция. Потом все же решилась и сделала шаг вперед, вытянув перед собой руку, как бы желая убедиться, что аппарат и в самом деле исчез, а не просто превратился в невидимку.

И в это время что-то сверкнуло, вспыхнуло, и маму с силой отбросило назад, да так, что она, не удержавшись на ногах, грохнулась на пол. А когда вновь вскочила — аппарат уже находился на прежнем своем месте, черный и безмолвный, как и раньше.

Дрожа от пережитого, мама выскочила из сарая и буквально врезалась в отца, уже подходившему к нему. И что самое удивительное, отец, раньше такой заботливый и внимательный, даже не поинтересовался у мамы, что с ней такое произошло, хоть видик у нее был (по собственным маминым словам) еще тот. Наоборот, почти оттолкнув маму, стоявшую у него на пути, отец опрометью бросился в сарай. Впрочем, то, что он там увидел, его, кажется, успокоило.

Выйдя из сарая, отец подошел к маме, обнял ее за плечи и крепко прижал к себе.

— Никогда не заходи туда без меня, очень тебя прошу! — негромко проговорил он в самое ухо и добавил еще более тихим голосом: — И ни о чем меня не спрашивай, ладно?

— Ладно! — почти машинально ответила мама, еще не совсем придя в себя от пережитого в сарае. — А почему нельзя спрашивать?

Некоторое время отец молчал, продолжая обнимать маму за плечи, потом вздохнул и прошептал уже совсем тихо:

— Потому, что я не хочу тебе врать.

Больше они на эту тему не говорили, но весь тот вечер Санькин папа был необычайно ласковым и внимательным и к маме, и особенно к Саньке. Он ее с рук не спускал, а она так и уснула у него на руках.

И в тот же вечер папа произнес пророческие слова насчет нью-йоркских башен-близнецов. Их как раз стали показывать по телевизору, и папа, как-то по-особенному тяжело вздохнув, произнес вдруг фразу, которой в тот момент мама не придала особого значения.

— Месяц остался. — проговорил папа, внимательно разглядывая изображение небоскребов. — Точнее, почти месяц...

— Месяц до чего? — поинтересовалась мама.

— До одиннадцатого сентября, — пояснил папа. Потом помолчал немного и добавил: — Бог с ними, с небоскребами. людей жалко!

А потом еще помолчал и сказал с какой-то болью в голосе:

— И самое обидное — ничего не могу сделать! Даже права на это не имею! — Потом вздохнул и добавил: — Я и так уже.

Истинный смысл папиного высказывания мама смогла понять лишь месяц спустя, когда террористы-смертники буквально протаранили захваченными пассажирскими лайнерами башни-близнецы. Впрочем, последней папиной фразы мама так и не поняла, а спросить было не у кого, так как одиннадцатого сентября папы уже не было в деревне.

Исчез он вечером семнадцатого августа, не ушел, а именно исчез. Просто вышел вечером из дому и не вернулся. А вместе с ним из сарая исчез таинственный агрегат, найденный в лесу, что навело маму на определенные подозрения.

Впрочем, об этих своих подозрениях мама тогда (и вообще до сегодняшнего разговора с Санькой) так никому ничего и не рассказала. А когда какое-то время спустя председатель неожиданно поинтересовался судьбой найденного в лесу агрегата, мама пояснила ему, что муж разобрал этот агрегат до мельчайших деталей еще летом. А куда они потом подевались — она совершенно не в курсе. И председатель, махнув рукой на агрегат, лишь попросил у мамы разрешения забрать из мастерской все то оборудование, которое когда-то папе предоставил колхоз. Мама ответила, что председатель может забрать из сарая все, что посчитает необходимым, а ей самой ничего из этого барахла не нужно.

Именно этого никак не мог простить Санькиной маме Иван, словно муравей по крупицам собирающий отовсюду инструменты и вообще все металлическое. Впрочем, сказал он об этом лишь Саньке, и то по большому секрету, а сказав, тут же о сказанном пожалел. Он ожидал, что Санька здорово обидится за мать, а она лишь, как-то по-взрослому вздохнув, сообщила враз повеселевшему Ивану, что очень даже его понимает.

Председатель действительно изъял из сарая все, кроме стола, табурета и дивана. Правда, он вскоре принес маме деньги за конфискованное оборудование (не очень большие, правда), а потом еще и долго извинялся.

— Если Петрович вдруг объявится — все верну, — пообещал он напоследок.

Но отец так и не объявился. А вскоре маме с Санькой предоставили собственное жилье: двухкомнатную квартиру в доме на две семьи. Во второй половине дома поселилась тетя Клава, вновь помирившаяся с мамой. Вот тогда-то Санька впервые и повстречала Ивана.

А бывшее их жилье забили досками, и Санька никогда больше там не бывала. Как и в старом сарае, в котором когда-то, давным-давно, располагалась папина мастерская.

Глава 3

От Ивана у Саньки никогда не было никаких секретов, и она, разумеется, уже на следующий день пересказала своему другу всю полученную от мамы информацию. Произошло это, когда они возвращались из школы домой, и пересказ информации занял у Саньки почти весь путь.

— Интересно. — задумчиво проговорил Иван, когда Санька закончила долгое свое повествование и они остановились у калитки, ведущей к Санькиной половине дома. — Странно только, что мама твоя моей ничего об этом раньше не рассказывала.

— Почему ты думаешь, что не рассказывала? — удивилась Санька. впрочем, она и сама уже знала ответ на этот вопрос.

При всех положительных качествах тети Клавы (в первую очередь, необычайной доброте и отзывчивости), доверить ее хоть какую тайну было невозможно: тайна эта на следующий же день просто переставала быть тайной для всей деревни без исключения.

— И что ты обо всем этом думаешь? — тут же задала Санька Ивану следующий вопрос. — Куда, по-твоему, исчез мой папа в тот вечер?

Иван ничего не ответил, лишь задумчиво почесал затылок. Он, вообще-то, никогда ни на один вопрос так, с ходу, не отвечал, ему всегда требовалось хоть какое-то время, чтобы хорошенько каждый, даже самый простой вопрос обдумать.

— Ну ладно, подумай пока, — милостиво разрешила приятелю Санька. — А я домой пойду! Додумаешься — приходи!

— Слушай, а пошли ко мне обедать! — вдруг предложил Иван. — Мама утром борщ вкусный сварганила.

— Борщ, говоришь?

Санька обожала борщ.

— И котлеты на второе, — добавил Иван. — С картофельным пюре.

— Ладно, — не смогла устоять перед соблазном Санька. — Сейчас рюкзак сброшу, переоденусь и сразу же прибегу.

Борщ и в самом деле оказался вкусным, котлеты тоже не подкачали, так что во время обеда никакого продолжения разговора не последовало. Но после обеда Санька требовательно посмотрела на Ивана.

— Ну, высказывай свое мнение! — сказала (а вернее, приказала) она, усаживаясь на диван. — А потом я свое мнение выскажу.

— А может, сначала ты свое? — начал было Иван, но Санька лишь отрицательно мотнула головой.

— Свое мнение я знаю и так! — вполне резонно заявила она. — Меня в данный момент именно твое интересует! Да ты садись, нечего передо мной столбом телеграфным маячить!

Иван, который и в самом деле сильно вытянулся за последние несколько месяцев, тут же отошел от Саньки и робко присел на самый краешек дивана. В последнее время он почему-то очень робел и терялся в Санькином присутствии.

— Ну! — проговорила Санька некоторое время спустя. — Ты что, заснул?

— Слушай, а может, твой отец, это. инопланетянин? — выдал, наконец, свое мнение Иван. — А кабина эта непонятная — его космический корабль?

— Ты и в самом деле так думаешь? — Санька внимательно и даже с каким-то интересом посмотрела на Ивана. — Ты так думаешь?

— Да нет, конечно! — засмеялся было Иван, но тут же резко оборвал смех, потому как Санька сердито обожгла его взглядом. — А ты сама как считаешь?

— Я?

Санька задумалась и некоторое время лишь молча смотрела себе под ноги. Потом она вздохнула, подняла голову и внимательно посмотрела на Ивана. Внимательно и как-то оценивающе, что ли.

— Поклянись, что никому ничего не скажешь?

— А кому это я когда говорил?! — даже обиделся Иван.

— И тете Клаве тоже!

— Да не скажу я никому! — буркнул Иван, исподлобья глядя на Саньку. — А сомневаешься — можешь не говорить!

— Да не сомневаюсь я! — досадливо поморщилась Санька. — И вообще, я считаю, что мой папа.

Не договорив, Санька смолкла, еще немного помолчала и вдруг выпалила одним духом:

— Я считаю, что мой папа. что он — из будущего!

Выпалив это, она вновь замолчала. Иван тоже молчал, как бы переваривая только что услышанное.

— Из какого будущего? — проговорил он после довольно-таки продолжительного молчания.

— Из нашего далекого будущего! — пояснила Санька. — А аппарат этот непонятный на самом деле — его «машина времени».

Замолчав, Санька в который раз уже внимательно посмотрела на Ивана. Вид у него был не просто удивленный, а даже несколько оторопелый, что ли...

— С чего ты взяла, что. — начал было он, но Санька тут же его перебила.

— Слушай, да ведь все сходится! — воскликнула она, пододвигаясь к Ивану вплотную и даже хватая его за руку. — Все просто идеально сходится! Папа объявляется в нашем лесу неизвестно откуда, ничегошеньки о себе не помнит. а потом в этом же лесу обнаруживают непонятный этот агрегат.

— Так его ж только через несколько лет обнаружили, — напомнил Иван. — И притом, в таком месте, хоженом-перехоженом.

Санька задумалась на мгновение. Впрочем, почти сразу же разрешила загадку.

— Просто аппарат почему-то покинул папу, а сам исчез, вернувшись в свое далекое будущее! А потом, через несколько лет, вдруг снова на этом же самом месте объявился! Как тогда, в сарае. помнишь, я тебе рассказывала?

Иван ничего на это не ответил.

— Ну вот, а папу в этот момент, когда аппарат его сюда доставил, какими-то лучами или волнами так шибануло, что всю память напрочь отшибло. А потом, когда он вновь увидел свою потерянную «машину времени», память начала возвращаться, и он.

Не договорив, Санька замолчала и посмотрела на Ивана.

— Вот так я считаю. — сказала она и вновь замолчала.

Она ждала, что же такого скажет ей Иван, но тот лишь молча и с какой-то даже непонятной жалостью смотрел на Саньку. И довольно-таки продолжительное время.

— Ну, чего ты молчишь?! — не выдержала Санька. — Уставился и молчит! Выскажи, наконец, и свое авторитетное мнение!

— А не обидишься? — несколько неуверенно поинтересовался Иван. — Пообещай, что не обидишься!

— Обещаю! — медленно проговорила Санька. — Говори!

— Я считаю. — начал было Иван и вновь замолчал.

— Ты считаешь. — продолжила за него Санька. — Ну, что ты считаешь?!

— Я считаю, что твой отец просто бросил вас! — одним духом выпалил Иван. — Как и мой!

Высказав все это, Иван с какой-то робостью взглянул на Саньку.

— Давай, продолжай! — подбодрила его Санька, глядя куда-то себе под ноги.

— А что продолжать? — буркнул Иван. — Вернулась память — вспомнил о своем прошлом! О жене, о ребенке. ну и рванул к ним, вас оставив.

— Я — его ребенок! — вдруг закричала Санька, вскакивая с места. — Я — его единственный ребенок, понятно? И я не виновата, что у тебя не было отца, что его совсем у тебя не было! А вот у меня был! И есть! И будет! И пошел бы ты!

Бросив все это прямо в лицо Ивану, Санька вылетела из комнаты, хлопнув напоследок дверью с такой силой, что даже стекла в окнах зазвенели.

* * *

Примчавшись домой, Санька сразу же бухнулась на кровать и... разревелась. И долго ревела, сама не совсем понимая истинную причину своих горьких слез.

А наревевшись, вдруг обнаружила, что Иван стоит у порога, переминаясь с ноги на ногу. Поняв, что обнаружен, он виновато улыбнулся.

— Садись, чего стоишь! — буркнула Санька сиплым от слез голосом. — Ноги не казенные!

Пододвинув к себе ногой ближайший табурет, Иван осторожно присел на самый его краешек.

— Ты, это. извини! — проговорил он, глядя себе под ноги. — Не обижайся, ладно?

— Это ты извини! — сказала Санька, усаживаясь на кровати. — Тем более что, скорее всего, ты абсолютно прав, и он просто бросил нас и сбежал, не прощаясь! А я. я все нафантазировала, дура наивная!

Иван вздохнул и некоторое время молчал. Точнее, оба они молчали некоторое время.

— А может, у него просто не было другого выхода, — стараясь быть справедливым, проговорил, наконец, Иван, прерывая тягостное это молчание. — Вот мой, например, так он даже моего рождения дожидаться не стал.

— И что с того, что мой дождался? — сказала Санька и, смахнув ладошкой со щеки последние остатки слез, добавила: — Оба наших отца, как говорится, затерялись в пространстве и времени.

— Это твой — в пространстве и времени, — внес поправку Иван. — А мой — всего лишь в нашем российском пространстве.

— Значит, ты мне все-таки хоть немного поверил? — вскинула голову Санька. — Поверил, что это была настоящая «машина времени»?

Вместо ответа Иван лишь неопределенно пожал плечами. Впрочем, Санька восприняла этот неуверенный жест как знак несомненного согласия с ее точкой зрения.

— И знаешь, что я думаю? — таинственно понизив голос, проговорила она. — Что, если нам с тобой.

— Если нам с тобой. — машинально повторил Иван и, спохватившись, добавил: — Что нам с тобой?

— Что, если нам с тобой срочно обследовать тот старый сарай?

***

Дом старушки, в котором когда-то родилась и провела первые годы жизни Санька, находился на самой окраине деревни. Никто в нем, естественно, в настоящее время не жил: сама старушка давно умерла, дочь ее даже летом сюда не наведывалась.

— А я ведь тут когда-то жила! — пробормотала Санька, разочарованно разглядывая приземистое черное строение с наглухо заколоченными окнами. — Когда совсем маленькая была.

— Знаю! — кивнул головой Иван. — И моя мама тоже тут когда-то жила. Еще раньше тебя.

— Ума не приложу, как в таких условиях вообще жить можно?

— Живут люди и не в таких условиях.

Переговариваясь вполголоса, они некоторое время просто стояли посреди двора, сплошь покрытого сухим прошлогодним бурьяном и молодой порослью крапивы. Стояли и внимательно осматривались по сторонам.

— Ничегошеньки не помню! — разочарованно проговорила Санька. — Думала: приду — хоть что-либо да вспомню.

— Просто тогда, наверное, тут все совершенно иначе выглядело, — сказал Иван.

— Наверное.

Они вновь замолчали.

— Ну, и что ты рассчитывала тут отыскать? — поинтересовался Иван, когда, с трудом приотворив скрипучую дверь сарая, они вошли, вернее, протиснулись внутрь. — Отцовские бумаги или письмо прощальное?

— Сама не знаю, — сказала Санька, внимательно осматриваясь по сторонам. — Вряд ли мы тут хоть что-нибудь обнаружим.

— Я тоже так считаю. Тем более, в такой темноте!

В сарае и в самом деле царил полумрак, которому совсем немного не хватало для того, чтобы превратиться в полный сумрак. Два небольших грязных окошка, к тому же изрядно заслоненные с той стороны каким-то развесистым кустарником, пропускали самый минимум световых лучей.

— Н-да. — проговорил Иван. — Зря фонарик не взяли!

В это время Санька разглядела на стене у входа белый квадрат выключателя. И лампочка под потолком имелась. А что, если.

Санька протянула руку и щелкнула выключателем. И не слишком удивилась даже, когда в сарае зажегся тусклый желтоватый свет.

— Ух ты! — восхищенно воскликнул Иван, подходя к стене. — Да тут, оказывается, и розетки имеются! И трехфазная даже! Слушай, Сань, а может, мне тут свою мастерскую организовать? Нелегальную.

— Почему нелегальную? — спросила Санька, думая совершенно о другом.

— Потому что сарай чужой, — пояснил Иван. — К тому же, за электричество платить не надо будет.

Слушая его рассуждения, Санька тем временем продолжала внимательно осматривать сарай, хотя смотреть тут было совершенно не на что.

Пустые стены, густо покрытые пылью и паутиной, полуразвалившиеся останки дивана у стены и какой-то довольно высокий шкафчик посреди помещения. Впрочем, из-за огромного количество пыли и паутины, осевшей на нем, определить истинные размеры шкафчика было делом далеко не простым.

— Замок навешу, — продолжал между тем размышлять вслух Иван, — на окна изнутри шторы накину. Никто и не догадается, что в сарайчике этом.

— Помолчи! — приказала Санька, и Иван послушно умолк.

А Санька все продолжала и продолжала рассматривать шкафчик. Наверное, в нем когда-то хранились инструменты отца. странно только, что шкафчик находится не возле стены, а на самой середине помещения.

Однако что тут странного. Председатель, забирая инструменты и оборудование, выдвинул шкафчик, но забирать его не стал из-за ветхости.

«Но мама сказала, что в сарае остались лишь стол, табурет и диван, — вспомнилось вдруг Саньке. — Стол и табурет она забрала в дом, диван же перетаскивать не стала. Некуда было, да и незачем — рухлядь такую! А вот о шкафчике ничего не говорила. Забыла или...»

Иван обратил внимание на шкафчик.

— Что это? — спросил вдруг он странным, враз изменившимся голосом.

— Шкаф для инструментов, скорее всего. — пояснила Санька. — Пустой. И если ты думаешь, что там, внутри, что-то осталось, то глубоко.

— Иди сюда! — перебив Саньку, проговорил Иван все тем же странным голосом. — Иди, не бойся!

— А я и не боюсь! — сказала Санька, делая шаг вперед. — Почему это я должна боя.

Она замолчала на полуслове, не сводя взгляда с непонятного предмета, который издали приняла за простой шкафчик, лохматый от паутины.

Предмет этот не был шкафчиком и даже не очень на него походил. Он скорее напоминал снятую кабину комбайна. а потом Санька разглядела под пылью и клочьями паутины черные стекла «кабины» и ее несимметрично дырчатые стены.

И поняла, наконец, что перед ними.

— Это тот самый аппарат, — проговорила она почему-то шепотом.

Иван согласно кивнул. Отрицать очевидное было бы глупо даже такому отъявленному спорщику, как он.

— Это тот аппарат, — повторила Санька с непонятным восторгом. — Он вернулся!

— А может, и не исчезал никуда?

— Что?!

Некоторое время Санька молча смотрела на Ивана, что, впрочем, того не особенно смутило.

— Ты опять?

— Ладно, пускай будет по-твоему! — сказал Иван. — Он исчез, потом вернулся. дальше что?

— Дальше?

Санька задумчиво посмотрела на «кабину», потом перевела взгляд на Ивана.

— Ты мне веришь или нет?! — вдруг закричала она. — Или так, притворяешься?!

— Не знаю! — ответно рявкнул Иван, и это было так необычно, что Санька даже отшатнулась. — Ты посмотри, сколько тут пыли!

— Значит, он давно вернулся, — неожиданно спокойно проговорила Санька. — Возможно, много-много лет назад.

Иван ничего не ответил, но видно было, что Санькины слова его не переубедили.

— Это папа его сюда послал! — вдруг дошло до Саньки. — Он же не знал, что мы переехали, вот и направил его сюда! За мной. точнее, за нами.

— За нами? — недоверчиво и одновременно даже радостно переспросил Иван. — Ты думаешь?

— Я не думаю, я знаю! — воскликнула Санька, дрожа от внутреннего волнения. — Он просто хотел, чтобы мы с мамой.

— Вы с мамой?!

Иван помрачнел и отвернулся.

— Вот только не дуйся! — схватив его за руку, проговорила Санька. — Нашел время!

Иван ничего не ответил.

— А хочешь, мы и тебя с собой заберем?

— Больно надо! — буркнул Иван. — Тем более, что железяке этой давно в утиль пора!

Протянув руку, он хотел провести ей по запыленной поверхности аппарата, но Санька вовремя перехватила его руку.

— Нельзя!

— Да ладно тебе! — Иван все же дотронулся до металлической стенки, правда, тотчас же отдернул руку. — Видала, ничего не случилось!

Он вторично, уже куда смелее провел ладонью по поверхности странного этого аппарата, сметая с него клочья пыльной паутины.

И в это время аппарат заработал.

Сверкнула зеленоватая вспышка, и он. исчез. Перед изумленными взорами Саньки и Ивана (они теперь вновь стояли возле самой двери, хоть и сами себе даже не могли объяснить, как, когда и каким невероятным образом успели сюда переместиться) осталась лишь пыльная паутина, почти полностью сохранившая форму странного этого аппарата. Мгновение этот паутинный каркас еще держался в воздухе, а потом разом рассыпался и осел на пол горсткой серой пыли.

— Вот это да! — изумленно выдохнул Иван. — Видала?!

— Видала! — сказала Санька. Потом помолчала немного и добавила: — Теперь веришь?

— Теперь верю! — мрачно буркнул Иван. — Впрочем, что толку! Аппарат-то улетел!

Некоторое время они молча смотрели на то место, где только что произошло чудо. Не сказочное, впрочем, а вполне научно-техническое.

— Это все ты! — упрекнула Санька приятеля. — Говорила: не трогай!

Чувствуя свою вину, Иван ничего не ответил.

— Он, наверное, теперь в будущем, — вздохнув, добавила Санька. — И уж точно назад не воротится.

— Смотри, смотри! — взволнованно прошептал Иван.

Но Санька чуть замешкалась и потому момента возвращения аппарата не увидела. А увидела лишь сам аппарат, черный и блестящий, без единого пятнышка пыли.

И вполне готовый к работе.

Он стоял на прежнем своем месте, а внутри у него горели, перемигиваясь, какие-то разноцветные огоньки, явственно различимые благодаря темным стеклам верхней части и многочисленным отверстиям в остальном корпусе. А еще аппарат этот время от времени начинал издавать негромкое басовитое жужжание, отдаленно напоминающее жужжание шмеля в полете.

Огромного такого шмеля. Опасного.

— Чего это он? — шепотом спросил Иван у Саньки.

— Не знаю! — тоже шепотом ответила Санька. — Но мне страшно!

— Не бойся! — Иван на ощупь нашел Санькину ладонь, осторожно ее пожал. — Я же рядом!

В это время у аппарата сама собой распахнулась дырчатая дверка, как бы приглашая внутрь. Потом снова закрылась. и вновь распахнулась.

— Заманивает! — прошептал Иван, по-прежнему не выпуская из своей ладони дрожащие пальцы Саньки. — Нашел, понимаешь, дураков!

— Может, все-таки подойдем? — тоже шепотом предложила Санька. — А вдруг там послание?

— А вдруг он опять исчезнет, как только мы подойдем?

Этого Санька не знала и ничего не ответила. Она лишь продолжала молча рассматривать аппарат.

Но аппарат и не думал исчезать. Пока, во всяком случае. Он то распахивал дверку, то вновь ее захлопывал, подмигивая при этом Саньке разноцветными своими огоньками. И жужжал теперь не переставая.

И Санька вдруг поняла, что совершенно перестала его бояться. Наоборот, она неожиданно прониклась к странной этой конструкции доверием. Настолько сильным, неодолимым даже, что, выдернув руку из ладони Ивана, молча двинулась к аппарату.

Как раз в тот самый момент, когда он в очередной раз гостеприимно распахнул перед Санькой дырявую свою дверку.

— Не смей! — заорал Иван, одним прыжком догнав ее. — Назад!

Он обхватил Саньку за талию, легко, словно пушинку, приподнимая ее над землей.

— Ты что, дура?!

— Сам ты дурак! — заорала Санька, тщетно пытаясь высвободиться. — Убери руки!

И Иван почему-то сразу повиновался. Он осторожно опустил Саньку на пол и разжал руки. А потом оба они, словно завороженные, уставились в черные внутренности аппарата.

Никакого послания от Санькиного отца там, разумеется, не было. Но зато имелось сиденье, металлическое и тоже все в дырках. А перед сиденьем располагалось что-то напоминающее пульт управления. Именно там мигало, не переставая, превеликое количество разноцветных огоньков.

— Я хочу туда влезть! — проговорила Санька дрожащим от волнения голосом. — Я очень хочу это сделать! А ты?

— И я! — сказал Иван, и голос у него тоже слегка подрагивал. — Но нельзя!

— Почему?

— Потому что. — не договорив, Иван замолчал, как бы подыскивая наиболее весомые аргументы. — Потому что мы ничего о нем не знаем!

— Мы знаем, что он из будущего!

— Не знаем мы этого! — возразил Иван. — Это ты так решила.

В это время аппарат, словно раздосадованный их нерешительностью, захлопнул дверку. Басовитое жужжание шмеля оборвалось, сменившись тонким комариным писком. Огоньки, тускло различимые за темным стеклом, замигали еще быстрее, и чем быстрее они мигали, тем больше в их окраске становилось фиолетового.

— Он сейчас исчезнет! — отчаянно закричала Санька, хватаясь за дверку. — И больше уже не вернется, я это чувствую!

Она попыталась открыть дверку, но ничего у нее не получилось. А аппарат уже вовсю светился единым фиолетовым цветом. и все пронзительнее становился комариный его писк.

— Отойди!

Вновь обхватив Саньку за талию, Иван с силой рванул ее к себе. и в это самое время ослепительная фиолетовая вспышка больно стеганула Саньку по глазам.

Одновременно с этим какая-то невероятно упругая волна ударила ей в лицо, и Санька с ужасом ощутила вокруг себя. пустоту. И ощущение свободного полета. правильнее, свободного падения.

Она и в самом деле падала в эту пустоту, и Иван падал вместе с ней, потому как Санька все время ощущала у себя на талии его руки. Она попыталась открыть глаза, вернее, она их открыла, но вокруг по-прежнему простиралось ослепительное фиолетовое сияние, и Санька вновь крепко зажмурилась, боясь ослепнуть окончательно.

Хотя, возможно, она уже ослепла от той яркой вспышки. Поняв это, Санька испугалась. И закричала. вернее, попыталась закричать, но и с этим ничегошеньки у нее не получилось. Она даже рта не смогла раскрыть и все продолжала и продолжала падать неизвестно куда.

Потом руки Ивана вдруг исчезли, и это было куда страшнее всего остального, потому как Санька оставалась теперь совершенно одна в бесконечном фиолетовом своем падении. А потом ей пришла в голову страшная в своей простоте мысль о том, что ничего бесконечного не существует и любое падение хоть когда-нибудь, да заканчивается. А заканчивается оно всегда одинаково: страшным ударом человеческого тела о твердую поверхность.

И Санька вдруг совершенно отчетливо представила себе этот удар и то, во что превратит он человеческое тело.

Ее собственное тело!

Этой последней мысли было вполне достаточно, чтобы Санька потеряла сознание.

Глава 4

Очнулась Санька от холода. Или, скорее, от сырости. А очнувшись и открыв глаза, увидела над собой ясное звездное небо и узенький серпик месяца, висящий над самым горизонтом.

И тотчас же вернулась память.

Странный агрегат в заброшенном сарае. и яркая фиолетовая вспышка, швырнувшая ее в какую-то бездонную пропасть. И падение, бесконечно долгое падение в эту самую пропасть.

Руки Ивана, крепко ухватившие ее.

Вспомнив об Иване, Санька приподняла голову и принялась озираться по сторонам. Она внимательно всматривалась в темноту ночи (хотя темнота эта была весьма условной, ибо в той стороне, где низко над горизонтом золотился месячный серпик, уже разгоралась алая полоска зари), всматривалась долго, но никого рядом с собой так и не смогла обнаружить.

Впрочем, Иван мог свалиться где-нибудь в стороне. Возможно, он еще не вполне пришел в себя.

— Иван! — вполголоса позвала Санька приятеля. — Ты где?

Ответом ей была тишина. Лишь слева, там, где в темноте виднелось что-

то еще более темное (скорее всего, лес), тоскливо и пронзительно прокричала ночная птица.

— Иван! — громче крикнула Санька, вставая на колени. — Ванечка!

А заря на востоке разгоралась все ярче и ярче, постепенно рассеивая влажную ночную мглу. Санька, поднявшись на ноги, уже отчетливо различала окружающее предметы и поняла, что находится сейчас на каком-то открытом пространстве, похожем на огромный и давно не кошеный луг. Черная масса слева и в самом деле оказалась лесом, и кажется, даже сосновым бором, а луг этот тянулся очень далеко, переходя у линии горизонта в пологие, поросшие кустарником холмы.

И звезд на небе уже не осталось, кроме одной, самой яркой. и Санька почему-то сразу поняла, что это Венера.

— Привет! — как старой знакомой, сказала она Венере и даже помахала ей рукой. — Ты тоже тут?

Под словом «тут» она, конечно же, подразумевала будущее, в котором только что очутилась. А в том, что она сейчас в будущем, Санька ни капельки даже не сомневалась. Такой высокой шелковистой травы она никогда не видела в своем родном настоящем, да и сам воздух тут был другим: свежим и ароматно бодрящим.

Еще разок взглянув на Венеру, ярко сверкающую над горизонтом, Санька вдруг подумала, что, возможно, люди этого времени уже вполне освоили соседнюю планету и даже построили огромные города на ее поверхности. И полет на Венеру для них — это так же просто, как для поколения Саньки, скажем, полет на реактивном авиалайнере за океан.

«Но несмотря на это, люди в этом их будущем ничем не должны от нас отличаться, — успокоила она себя. — Ни внешне, ни внутренне. Ведь мой папа. выглядел-то он вполне по-нашему...»

Саньку нисколечко не беспокоило, как она будет общаться с людьми будущего, не зная языка, на котором они сейчас разговаривают. Куда больше беспокоило ее отсутствие рядом с собой Ивана. Впрочем, вполне возможно, что оказался он при приземлении на достаточно-таки порядочном от Саньки расстоянии.

— Ничего, встретимся! — бодренько сказала она себе самой. — Мне сейчас главное — папу отыскать!

И тут она поняла, что задача сия будет не столь уже простой. Во-первых, Санька совершенно не помнила отца и представляла его лишь по немногочисленным фотографиям, которых с собой, конечно же, не захватила. Во-вторых, она даже настоящего имени своего отца не знала, не говоря уже о фамилии, профессии и всем прочем.

Ну а в-третьих, вполне возможно, что машина времени забросила их с Иваном в какую-нибудь иную эпоху. Плюс-минус сотня лет. для будущего такой пустяк, а вот для самой Саньки.

В первую очередь надо было отыскать Ивана!

И Санька принялась за поиски. Для начала она еще разок внимательно осмотрелась вокруг (благо, уже совсем рассвело). Потом внутренне порадовалась тому, что сейчас лето, а не зима, хотя, возможно, в этом отдаленном будущем зимы как таковые попросту отсутствуют. И двинулась прямиком через огромный луг по направлению к холмам. Почему она выбрала именно это направление — этого Санька не могла объяснить даже себе самой.

Идти по высокой густой траве — не такое уж приятное дело. Особенно если трава сплошь укрыта холодными капельками росы. Санькины кроссовки промокли моментально, очень скоро пропиталась водой и нижняя часть джинсов. Впрочем, Санька старалась не обращать внимания на такие мелочи, ибо чем выше поднималось солнце над горизонтом, тем суше становилось вокруг и тем легче было идти. К тому же и сама трава постепенно мельчала. а когда Санька добралась, наконец-таки, до заветных холмов, трава и вообще почти исчезала, уступив место обширным песчаным дюнам.

К этому времени Санька уже совершенно выбилась из сил, а посему решила устроить себе небольшой отдых. Обнаружив неподалеку округлый валун, она уселась на него и, подставив яркому летнему солнцу вспотевшее лицо, замерла с закрытыми глазами. А потом со всего размаха хлопнула себя ладонью по лбу.

— Я — дура! — сказала она громко. — Я — круглая идиотка!

Сделав себе сомнительный этот «комплимент», Санька вскочила с валуна и, сунув руку в карман, вытащила мобильник. Отыскав в «меню» Ивана, решительно нажала на кнопку вызова.

И ничего не произошло.

Ни длинных гудков, ни коротких. ни краткого вежливого сообщения о том, что «телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа».

Совсем даже ничего.

— Странно! — вполголоса пробормотала Санька и повторила вызов.

С тем же результатом.

Впрочем, ничего странного во всем этом не было, и Санька сама отлично понимала, что для далекого будущего, в котором она вдруг оказалась, мобильная связь начала ХХІ столетия — почти «каменный век»! Кто знает, как они тут, в будущем, между собой общаются. Может, каким-нибудь телепатическим способом?

Куда больше смущало Саньку полное отсутствие здесь хоть каких-либо признаков цивилизации, тем более цивилизации высокоразвитой. Или девственная природа вокруг и есть главное доказательство сего факта?

«А может, сама Земля сейчас — не более чем заповедник? — вспомнила вдруг Санька сюжет какого-то давно прочитанного фантастического произведения. — В таком случае долго же мне придется до людей добираться!»

И в это время она, наконец-таки, увидела людей. Вернее, одного человека.

Человек этот шел навстречу, но Саньку пока еще, кажется, не замечал. Высокий и худой, он был одет в странную какую-то одежду: длинный, почти до пят, черный балахон с капюшоном, так низко надвинутым на лицо, что из- под него виднелись лишь нижняя часть носа и черная с проседью борода. В правой руке незнакомца была зажата толстая палка, больше напоминающая дубинку, левой же он энергично отмахивал в такт каждому своему шагу.

Некоторое время Санька стояла неподвижно и во все глаза смотрела на приближающегося бородача. Для человека из далекого будущего он выглядел слишком уж архаично.

Хотя во все времена встречались чудаки. И если сейчас вся Земля — заповедник, то среди его обитателей вполне возможна встреча с таким вот отшельником, стремящимся к полному слиянию с природой.

В это время незнакомец наконец-таки заметил Саньку и тоже остановился, откинув с головы капюшон. Некоторое время молча смотрел на Саньку. и она тоже во все глаза его разглядывала.

Судя по довольно обширной седине в бороде и длинных спутанных волосах незнакомца, был он далеко не первой молодости. впрочем, на глубокого старца тоже не походил. На первый взгляд было ему лет пятьдесят, от силы пятьдесят пять. Впрочем, кто знает, какая у них тут, в будущем, средняя продолжительность жизни и в каком именно возрасте мужчины выглядят на пятьдесят лет земного, то есть, Санькиного времени?

Взаимное молчание грозило затянуться надолго, и потому Санька решила заговорить первой.

— Здравствуйте! — сказала она и даже сама почувствовала, как дрожит ее голос (от волнения, что ли?). — Я тут брата ищу. Вы его не встречали?

Назвав Ивана братом, Санька ничуточку не погрешила против истины. Она и в самом деле считала его почти братом, хоть сам Иван был категорически с этим не согласен.

Бородач молча и даже с подозрением рассматривал Саньку. Впрочем, вполне возможно, он просто не понял ее вопроса.

— Вы что, по-нашему не понимаете? — спросила Санька, чувствуя себя довольно неловко под пристальным взглядом незнакомца. — Совсем не понимаете, да?

— Кто ты, отрок? — вдруг пророкотал бородач густым, нутряным каким- то басом. — Говоришь непонятно и одет чудно. Из скоморохов, что ли?

— Я из. — начала было Санька и осеклась.

Что-то было не так!

Бородач принял ее за мальчика, но как раз в этом-то ничего удивительного и не было. Саньку с самого раннего детства часто принимали за мальчика, ибо стриглась она всегда очень коротко, да и из одежды брюки и шорты всегда предпочитала платьицам да юбчонкам. Вот и сейчас она была одета в потертый джинсовый костюмчик. на ногах кроссовки, на голове — сетчатая бейсболка.

Но эти слова: «отрок», «скоморох». Да и сама одежда странного бородача. даже для «слияния с природой» она слишком уж необычная.

Пока Санька усиленно над всем этим размышляла, где-то неподалеку послышался топот копыт, и из-за поворота ближайшего холма вылетело около десятка всадников. Рука бородатого незнакомца тотчас ухватила Саньку за плечо, привлекла к себе.

— Отпустите! Вы что себе позволяете. — крикнула было Санька и замолчала, ощутив на своих губах шершавую ладонь бородача.

— Помолчи, отрок! — хрипло и властно зашептал бородач, не сводя напряженного взгляда с быстро приближающихся всадников. — Не то беду на обоих нас накличешь! Я говорить буду, а ты молчи! И глаз не поднимай, в землю лучше смотри!

Санька, как это ни странно, сразу же подчинилась властному его голосу и молча уткнулась взглядом в редкую траву у своих ног. Бородач, отняв ладонь, низко поклонился подъехавшим всадникам. Одновременно он так нажал другой рукой на плечо Саньки, что она тоже изобразила нечто вроде поклона, сама того не желая.

— Ты кто, монах?! — уверенным начальственным голосом выкрикнул ближайший из всадников. — Ты что тут высматриваешь?! Отвечай!

— Я — смиренный инок Феофан из Троице-Сергиева монастыря, — напевно и как-то по-особому униженно проговорил бородач. — С разрешения и благословения игумена брожу по местам святым, дабы замолить посещением мест сих заповедных давние грехи своя.

— Врешь, монах! — медленно и с явной угрозой в голосе произнес обладатель начальственного голоса. — Лазутчик ты, от воровских казаков Телятевского да Болотникова сюда засланный! Говори добром, ежели не хочешь с дыбой спознаться!

— Святой крест тому свидетель, что истинную правду сказал! — рука Феофана быстро скользнула куда-то под балахон, и он вытащил оттуда большой медный крест на тонком, потемневшем от времени шнурке. — Крестом сим и Спасителем нашим клянусь, что в мирские дела не вмешиваюсь, лишь о духовном пекусь, о спасении души своей многогрешной.

Наверное, лишь в этот момент предводитель всадников заметил Саньку, вернее, обратил на нее свое внимание.

— Это кто с тобой, монах?! — проговорил он скорее удивленно, нежели угрожающе. — По одеянию судя — из иноземцев.

— Сирота это, — не давая Саньке даже рта раскрыть, быстро заговорил Феофан. — А одет дивно, потому как из скоморохов он, от своих, вишь, отбился. А может, померли все товарищи его либо побили их казаки воровские. Из жалости с собой взял, в обитель воротимся — в послушники определю.

«Это не будущее! — вдруг пронзила Саньку страшная догадка. — Это прошлое! Далекое прошлое, и я. я в нем, кажется, крепко застряла!»

Осознав это (хоть разум все еще отказывался признать очевидное), она, вопреки строгому наказу монаха Феофана, вскинула голову и взглядом, полным ужаса, обвела обступивших их всадников.

Передний из всадников, довольно молодой и щеголеватый, был облачен в золоченую кольчугу, на голове его имелся остроконечный шлем с перьями. На широком кожаном поясе всадника тяжело покачивалась сабля, ножны ее были мастерски украшены голубыми и алыми камнями-самоцветами.

Его спутники тоже были вооружены саблями (без всяких, правда, украшений на ножнах), но вместо кольчуг имели на себе какие-то излишне толстые стеганые кафтаны с высокими стоячими воротниками. Головы трех всадников защищали округлые шлемы, отдаленно напоминающие немецкие каски времен Первой мировой, остальные же довольствовались простыми колпаками из толстого войлока.

Саньку вдруг охватило странное какое-то ощущение, ощущение полной нереальности всего того, что с ней сейчас происходило. Словно она неожиданно оказалась в фильме или, что вернее, на съемках исторического фильма. А вот сейчас откуда-то со стороны появится режиссер или оператор с камерой. и тогда.

— Опусти глаза, щенок! — рявкнул вдруг на Саньку всадник в кольчуге, взмахивая плетью. — Смерд поганый!

На Саньку неминуемо обрушился бы удар, но Феофан каким-то чудом успел заслонить ее, приняв плеть на себя. Всадники дружно расхохотались. впрочем, незло, а скорее насмешливо-добродушно, а всадник в кольчуге вновь взмахнул плетью.

— Не гневайся на него, боярин! — безропотно принимая удар за ударом, говорил Феофан все тем же напевно-заискивающим голосом. — Отрок еще, к тому же блаженный он, разумом весьма слаб.

И тут Санька закричала. Вернее, дико завизжала и, упав на землю, принялась кататься по ней, обхватив руками голову. Она уже ничего не соображала и ничего не желала соображать. Она желала сейчас лишь одного: чтобы этот кошмар, который так неожиданно ворвался в ее жизнь, поскорее закончился и она вновь оказалось в своем времени. Не в будущем (она уже не стремилась туда попасть), а именно в своем настоящем. Там, где осталась мама. ведь она там совершенно одна осталась!

— Падучая у него к тому ж! — глухо, как сквозь слой ваты, доносились до слуха Саньки слова Феофана. — Отпустил бы ты нас, боярин, век Бога за тебя молить будем!

Эти слова — последнее, что смогла еще расслышать Санька перед тем, как окончательно потерять сознание.

с другой же стороны, Санька Феофана все же немного опасалась. Что если, воспользовавшись темнотой и тем, что монах этот даже не смотрит в ее сторону, попытаться незаметно от него улизнуть?

В это время Феофан неожиданно повернул голову, и Санька, захваченная врасплох, не успела вновь зажмуриться и притвориться спящей или находящейся в бессознательном состоянии.

— Очнулся, отрок? — спросил Феофан прежним своим рокочущим басом. — Давай тогда к костру, вечерять будем!

Конечно, и сейчас можно было вскочить и задать такого стрекача, что вряд ли Феофан в его солидном возрасте смог бы за ней угнаться. Да, скорее всего, и не побежал бы он за ней. больно нужно.

Эта последняя мысль, как ни странно, немного успокоила Саньку. К тому же ее вдруг охватила странная какая-то апатия, безразличие. Куда ей бежать в этой чужой жестокой стране, как сможет она вести себя так, чтобы не привлекать излишнего внимания окружающих?! Одна одежда чего стоит, а речь, а поведение. и хорошо еще, что этот монах ее за мальчишку принял.

И Санька, поднявшись, медленно подошла к огню и уселась подле него, но не рядом с Феофаном, а чуть в стороне. На костре, в помятом медном котелке аппетитно булькало какое-то густое варево, и от одного только его запаха рот Саньки наполнился слюной. А может, она просто здорово проголодаться успела?

— Тебя как звать, отрок? — не глядя на Саньку, спросил Феофан, непрерывно помешивая в котелке большой деревянной ложкой. — Али ты и имени своего не помнишь?

— Почему, помню, — сказала Санька, сглатывая слюну. — Санькой меня зовут, вернее, Александрой. Александром. — быстро поправилась она. — Санькой, то есть.

— Наше имя, — удовлетворенно кивнул Феофан. — Не басурманское. А я, грешным делом, тебя совсем было за басурмана принял. Из земель персидских али из степей киргизских. одеяние на них чудное иногда бывает, вроде твоего.

— Нет, я не оттуда, — сказала Санька. Потом она помолчала немного и добавила, немного смущаясь: — А сейчас какой год?

— Какой год?

Перестав помешивать варево, Феофан удивленно взглянул на Саньку.

— Я просто больна. болен был немного, — смущаясь все больше от необходимости врать, пояснила Санька. — В памяти провалы. припадки случаются.

— Твой припадок, Алексашка, нас из большой беды выручил, — задумчиво произнес Феофан, снимая котелок с огня. — Постеснялись, ироды, хворое дитя трогать, а иначе не миновать бы нам с тобой поруба земляного али избы пыточной. А год сейчас шесть тысяч шестьсот первый от сотворения мира.

Услышав такую огромную цифру, Санька невольно встрепенулась. А что, если это все же будущее. а то, что она сейчас наблюдает: что-то вроде ролевой игры.

Потом до ее сознания дошли самые последние слова Феофана, и Санька вдруг вспомнила, что на Руси до Петра было какое-то странное летосчисление, совсем не похожее на наше.

— А от рождества Христова сейчас который год будет? — убитым тоном пробормотала она.

— От рождества Христова?

Феофан задумался, что-то просчитывая в уме.

— По летосчислению латинскому сейчас год тысяча шестьсот седьмой от рождества Спасителя нашего, Иисуса Христа...

Он вздохнул, зачерпнул ложкой немного из котелка и, непрерывно дуя, поднес ко рту.

— Соли маловато. — проговорил Феофан, вторично вздохнув. — Только где ее сейчас взять, соль? Страшное время, Алексашка... от Батыева разорения такого страшного времени на Руси святой не было! И люди сейчас — аки звери лютые, а жизнь человеческая гроша ломаного не стоит! — Он замолчал, подсунув котелок Саньке и протянув ей ложку, добавил: — Одна ложка у меня, так что давай, первым хлебай.

Санька хотела было отказаться, но рука ее, невольно ухватив ложку, уже погружала ее в дымящееся варево. А потом она, обжигаясь, глотала, почти не жуя, содержимое котелка и опомнилась лишь тогда, когда умяла почти половину этого самого содержимого.

— Спасибо! — сказала она, отодвигая от себя котелок с ложкой. — Очень вкусно! А из чего похлебка?

— Из чечевицы с бараниной похлебка, — задумчиво проговорил Феофан, принимая котелок. — Неужто ты чечевицы никогда не едал? Али в ваших местах ее не растят?

Санька ничего не ответила. Врать не хотелось, правду сказать она тем более не могла

— Молчишь? А может, откроешься все же: кто ты и откуда идешь?

Он принялся за еду, одновременно ожидая ответа на свой вопрос. А что ему могла сказать Санька? Она просто сидела и молча наблюдала за тем, как Феофан доедает чечевичную похлебку.

— Не хочешь, не говори. — сказал Феофан, покончив с едой. — Котелок помой. там ручеек, у холма.

Санька взяла котелок и двинулась в указанном направлении. Она и вправду обнаружила там не ручеек даже, небольшую речушку с чистой и на удивление теплой водой.

Вот только мыть жирные котелки даже в такой, хоть и вполне комфортной, но все же не горячей воде Саньке как-то не приходилось. Может, набрать воды и на костре ее вскипятить?

— Ты, Алексашка, особо не мудрствуй! — словно прочитав Санькины мысли, крикнул от костра Феофан. — Сполосни, потом песочком продрай и вновь сполосни. И будет с него!

Санька так и поступила. Причем выдраила котелок на совесть (и песком его прочищала, и травой протирала. и так несколько раз). А вернувшись к костру, принесла с собой полный котелок воды, увидев которую, Феофан одобрительно крякнул и тут же принялся пить.

— Хочешь стать послушником, Алексашка? — спросил он Саньку, поставив котелок на траву. — А потом, Бог даст, и в настоящие монахи определишься, когда в возраст войдешь.

И тут Санька поняла, что ей надо делать.

Надо отыскать Ивана!

«Машина времени», возможно, сейчас у него, и если у Ивана хватило ума хорошенько ее припрятать от посторонних глаз, тогда.

Тогда у них еще остается шанс вернуться.

Домой или в будущее. куда угодно, только подальше от страшного этого времени!

Но даже если «машины» у Ивана нет — все равно Саньке просто необходимо его отыскать! И как можно скорее!

— Я брата ищу, — сказала она, умоляюще глядя на монаха. — Иваном кличут. Он немного старше меня и повыше будет, но одет очень похоже. Вы его сегодня не встречали?

— Не встречал, — сказал Феофан, подкидывая в костер последние сучья. — А давно с ним разошлись?

— Вчера, — сказала Санька, потом подумала немного и добавила: — Точнее, позавчера.

— Теперь легко потеряться. — вздохнул Феофан. — Темное время страшное! Наказует нас Господь за грехи наши тяжкие! За Иоанна государя грехи. за грехи Бориса, царя суетного, неправедного. — Он замолчал, неожиданно строго взглянул на Саньку. — Самозванец, за царевича Дмитрия себя выдававший, год почти в Москве царствовал. слыхал, небось, о таком?

— Слышал немножко, — сказала Санька, навострив уши. — А сейчас кто в Москве царствует?

— Сейчас — царь боярский! — понизив голос почти до шепота, сказал Феофан. — Шуйского Василия бояре с крыльца кремлевского царем выкликнули, да Бог все видит! И в наказание нам еще одного самозванца послал. А иные бают, что прежний самозванец смерти избежал. Чур меня, чур!

И, замолчав, Феофан истово перекрестился.

— А сам-то ты крещеный, Алексашка? — неожиданно строго спросил он Саньку. — Али в басурманской вере какой?

— Крещеный! — сказала Санька. — В прошлом году крестили!

На этот раз Санька сказала чистую правду, но тут же сообразила (с опозданием, правда), что лучше бы ей соврать. У них тут, наверное, всех крестят сразу же после рождения.

— А крест на тебе есть? — все так же строго поинтересовался Феофан.

Санька торопливо полезла рукой под тенниску и вытащила из-под нее

маленький нательный крестик на цепочке.

— Вот!

Она боялась, что Феофан сейчас примется рассматривать ее крестик и что-то такое неправильное в нем обнаружит, но монах лишь удовлетворенно кивнул головой. Облегченно вздохнув, Санька вновь спрятала крестик под тенниску.

— Ты не серчай, Алексашка, что на слово тебе не поверил! — пророкотал Феофан. — А молитвы какие знаешь?

— Разные.

Санька не знала ни одной из молитв и даже не представляла, как будет выкручиваться, ежели Феофан сейчас попросит (или прикажет, что, впрочем, одно и то же) прочитать хотя бы «Отче наш».

Но монах на этот раз, кажется, поверил Саньке на слово. И принялся укладываться спать, положив под голову котомку.

— Тяжелая плеть у боярина. — пробормотал он, ворочаясь с боку на бок. — До сих пор плечо огнем горит.

Санька вдруг вспомнила, как хлестал Феофана расфуфыренный молодчик в кольчуге, а тот, под издевательский хохот остальных всадников, лишь униженно кланялся и просил о пощаде.

И хоть принял удары Феофан именно из-за нее, Санька вдруг с удивлением почувствовала, что не испытывает к монаху за этот его самоотверженный поступок ни малейшей благодарности. Лишь жалость непонятную, да и ту с изрядной долей презрения.

А Феофан тем временем перестал ворочаться и, кажется, даже задремал. Тогда и Санька принялась укладываться на ночлег, выбирая местечко повыше и посуше.

— Ты, Алексашка, ежели продрог, ползи ко мне! — сонно пробормотал Феофан. — Вдвоем оно куда как теплее будет.

«Ага! — мысленно ответила ему Санька. — К тебе?! Разбежалась!»

Вдвоем и в самом деле было бы теплее, но Санька все же решила держаться подальше от непонятного этого монаха. Улегшись в траву, спиной к догорающему, но все еще немного согревающему костру, она свернулась калачиком и постаралась поскорее уснуть.

Но сон все не шел и не шел к Саньке. Вместо него приходили мысли, большей частью невеселые и даже печальные.

Например, Санька вдруг вспомнила о маме. И подумала, как ужасно, если они больше никогда уже не встретятся. Никогда. какое это страшное слово!

Потом Санька представила себе весь тот переполох, что поднимется в деревне, когда обнаружится, наконец, их с Иваном исчезновение. Вернее, оно уже обнаружилось, и их ищут сейчас везде: и в лесу, и возле озера, и, конечно же, в самом озере. и в поисках этих задействована полиция, а может, даже армейские подразделения десантной воинской части, расположенной за пять километров от деревни. И мама с безумными заплаканными глазами вторые сутки не отходит от телефона в ожидании хоть каких-либо известий. Впрочем, у тети Клавы точно такие же безумные, выплаканные глаза, и она тоже всю ночь напролет торчит у телефона.

И вновь и вновь, все еще на что-то надеясь, мама набирает номер Санькиного мобильника. и снова, в который уже раз, слышит пугающе бездушную фразу автоответчика: телефон абонента выключен или находится в настоящее время вне зоны досягаемости.

С ума сойти можно!

А впрочем, ежели сейчас всего лишь год тысяча шестьсот седьмой, то ни мама, ни тетя Клава еще и не родились даже. и даже их прадедушки и прабабушки не появились на свет божий.

Это соображение, как ни странно, немного успокоило Саньку. А еще ее поддерживала надежда отыскать все же Ивана, может, даже завтрашним утром. И с этой вот последней своей надеждой Санька, наконец-таки, вначале задремала, а потом и крепко уснула.

Глава 5

Ночью Санька страшно продрогла, но как ни странно, так и не смогла проснуться окончательно. Она сопела, бормотала что-то совершенно невнятное, временами ворочалась с боку на бок, тщетно пытаясь завернуться поплотнее в коротенькие полы джинсовой курточки. А потом ей внезапно стало тепло и уютно, и обрадованная Санька вновь крепко уснула и проснулась уже поздно утром, когда солнце, поднимаясь над холмами, стало светить ей прямо в глаза.

Открыв глаза, Санька увидела, что укрыта с ног да головы черным плащом (или скорее рясой) Феофана. сам же он, в одной серой рубахе с распоротым воротом и таких же серых холщовых штанах, сидит у костра, который вновь жарко пылает.

— Доброе утро! — пробормотала Санька, выползая из-под рясы.

— Завтракать будешь? — не отвечая на приветствие, спросил Феофан, роясь в котомке. — Снабдили вчера люди добрые.

Он извлек из котомки сперва ладный ломоть черного ноздреватого хлеба, потом что-то еще неопределенное, цвета серой глины. Не сразу Санька догадалась, что это кусок вареного мяса.

— Подсаживайся, Алексашка! — пробормотал Феофан, поочередно вгрызаясь крепкими зубами то в хлеб, то в подозрительное это мясо. — Проголодался, чай?

— Спасибо, не хочется что-то, — пробормотала Санька, вставая. — Пойду умоюсь.

Феофан согласно кивнул, продолжая энергично жевать.

— Можешь даже искупаться, — проговорил он, с трудом ворочая набитым ртом. — Там, слева, в ручье заводь обширная имеется.

Заводь Санька обнаружила сразу же, как только зашла за холм. Она и в самом деле была довольно обширной, а местами даже глубокой. И вода в ней оказалась не особенно холодной и такой чистой, что Саньке сразу же захотелось окунуться.

Оставалось лишь решить, что из одежды придется снять, а что можно оставить на себе для этого окунания.

Джинсы и курточка для купания, разумеется, не подходили совершенно, а вот то, что было под ними (тенниска и трусики), можно было и снять, а можно и оставить в качестве купального, так сказать, костюма.

Санька задумалась.

Конечно, рискованно разоблачаться полностью: этот монах в любой момент может выглянуть из-за холма. Но с другой стороны, чувствовать потом на себе мокрые облегающие трусики и тенниску.

И Санька решила рискнуть. А для начала осторожно пробралась назад, дабы выяснить, что же проделывает в настоящее время монах Феофан.

Увиденное ее немного успокоило. Монах, покончив с завтраком, вновь прилег у костра и, кажется, даже задремал. Так что Санька с легким сердцем вернулась назад, к заводи, и, торопливо раздевшись, бросилась в воду.

Вода оказалась холодной, намного холоднее, чем представлялось Саньке с берега, и она принялась торопливо выгребать на середину заводи, стараясь поскорее согреться. Плавала Санька довольно неплохо, и купание так увлекло ее, что, совершенно позабыв о времени, она брассом проплыла из одного конца заводи во второй, потом, перевернувшись на спину, поплыла обратно. потом, когда ноги уже начали цеплять дно, встала и повернулась в сторону берега.

И вскрикнув от ужаса, вновь бросилась обратно на глубину, мигом забравшись в воду по самую шею.

Возле ее одежды стояли трое бородатых мужиков угрюмого и даже свирепого вида. Еще большую свирепость им придавало оружие: заткнутые за пояс топоры на длинных рукоятках и кистень, шиповатый металлический шар на цепи в руке у самого рослого, по всему видно, главаря.

И все трое внимательно и как-то по-особенному жадно смотрели на Саньку.

— А ить это баба! — хрипло промолвил один из свирепой троицы, обращаясь к главарю.

— Девка, — поправил тот, не спуская жадного взгляда с насмерть перепуганной Саньки. — Девка ишо.

— А девке разве не хочется бабой стать?!

И все трое негромко засмеялись.

— Эй, девка, ты чья будешь? — негромко окликнул Саньку главарь. — Из холопок, что ли?

Ничего на это не отвечая, Санька лишь продолжала с ужасом смотреть на незнакомцев. Ее было так страшно, как никогда в жизни еще не было. Зубы выбивали дробь. впрочем, возможно, это было и оттого еще, что в холодной этой воде Санька основательно продрогла.

— Ничья, значит! — с удовлетворением констатировал главарь, лениво помахивая кистенем. — Это хорошо!

Он гнусно и похотливо ухмыльнулся, показывая крупные желтоватые зубы, и бросив кистень на песок, принялся стаскивать с себя рубашку.

— Искупнуться надобно. — проговорил он, лениво почесывая всей пятерней густо-волосатую грудь и продолжая похотливо ухмыляться, глядя на Саньку. — Эй, девка, как водичка?

И тут только, очнувшись от странного какого-то оцепенения и осознав, наконец, всю степень грозящей ей опасности, Санька пронзительно завопила, скорее от безысходности, чем надеясь пронзительным этим воплем хоть как- то помочь себе.

Ибо кто мог сейчас ей помочь? Феофан?

Санька хорошо помнила, как униженно принимал он вчера удары плети, кланяясь и взывая о милости у того типа в золоченой кольчуге.

Скорее всего, расслышав этот ее отчаянный призыв о помощи, трусоватый монах тотчас же припустил прочь, подхватив котомку и бросив Саньку на произвол судьбы.

А главарь уже расстегивал (вернее, развязывал) ремень на штанах... и в это самое время.

— Оставьте ее! — внезапно донесся до ушей Саньки такой знакомый рокочущий бас монаха.

Радостно встрепенувшись, Санька повернула голову и увидела Феофана.

Монах стоял совсем неподалеку от воды, опираясь рукой на свой увесистый посох. Впрочем, что он мог сделать один против трех вооруженных мужчин. И радость Саньки угасла так же быстро, как и вспыхнула.

Наверное, разбойная троица тоже не восприняла всерьез одинокого монаха. Главарь, правда, мигом подхватил свой кистень, а его сообщники дружно вытащили из-за поясов топоры.

— Не лез бы ты в мирские дела, святоша! — со скрытой угрозой в голосе проговорил главарь, лениво покачивая кистенем. — Шел бы лучше, куда шел.

— Оставьте отроковицу в покое! — все тем же басом пророкотал Феофан. — Грех это большой!

— Не согрешишь — не покаешься! — в тон ему и с явной издевкой рявкнул главарь, страшный шар с шипами все быстрее раскручивался в его руке. — А тебе, монах, последний раз говорю: уходи по-хорошему!

Разбойники с топорами двинулись было в сторону Феофана, но главарь жестом их остановил.

— Я сам!

И дико гикнув, прыгнул вперед с поистине кошачьей ловкостью, одновременно с этим прыжком взмахивая кистенем. Удар был направлен в незащищенную голову Феофана и, несомненно, при точном попадании разнес бы ее на части.

Но Феофан был начеку. Чуть отклонившись назад, он пропустил мимо себя гибельный полет кистеня и сразу же вслед за этим, не давая главарю опомниться, резко выбросил перед собой посох.

Монах целил разбойнику чуть пониже груди, в солнечное сплетение, и удар его оказался не только очень сильным, но и на удивление точным. Сдавленно охнув, главарь пошатнулся, опустил руку с кистенем и рухнул на колени, а Феофан, взмахнув размашисто посохом, нанес своему противнику второй удар, на этот раз по затылку.

Посох припечатался к лохматому затылку главаря с таким сухим тошнотворным треском, что, выронив кистень, разбойник плашмя рухнул на землю.

Его подручные на какое-то мгновение опешили, а Феофан, используя это кратковременное их замешательство, сам прыгнул вперед. Он взмахнул посохом, навстречу которому взметнулись блестящие лезвия топоров. а дальнейшего Санька уже не видела, потому как крепко зажмурила глаза.

Вся трясясь от страха и холода, с крепко зажмуренными глазами, она словно оцепенела. Может, надо было воспользоваться ситуацией и попытаться сбежать, вторично переплыв заводь, но вся одежда Саньки была на этом берегу, к тому же, она так продрогла, что вряд ли смогла бы сейчас проплыть хоть пару метров.

А жестокая схватка на берегу продолжалась, и до ушей Саньки то и дело доносились гулкие звуки ударов, разъяренное, почти нечеловеческое рычание сражающихся и время от времени болезненные вскрики. Потом все как-то разом смолкло и наступила тишина.

Некоторое время Санька неподвижно продолжала стоять по шею в воде с крепко зажмуренными глазами, потом все же открыла их.

И едва не закричала от радости. и не закричала потому лишь, что от лютого холода голос ей совершенно даже не повиновался.

На берегу одиноко стоял Феофан, а на песке, у самых его ног, лежало два неподвижных тела. Тело главаря, такое же неподвижное, располагалось чуть поодаль, на том самом месте, где и уложил его тяжелый посох монаха.

— Давай, вылезай! — буркнул Феофан, стараясь не смотреть в сторону Саньки. — Одевайся, я отвернусь пока...

Он и в самом деле отвернулся, когда Санька, синяя от холода, пулей вылетела из воды. Выбивая зубами дрожь, она принялась одеваться. впрочем, это оказалось не таким уж и простым делом, ибо продрогшие руки совершенно онемели и почти не повиновались хозяйке, да и одежда с трудом налезала на мокрое тело...

Одевшись, наконец, Санька натянула на ноги кроссовки (хорошо еще, что были они на липучках, а не на шнурках!) и подошла вплотную к Феофану.

— Я готова, — робко проговорила она, по-прежнему дрожа всем телом.

— Вот и хорошо! — сказал монах, наконец-таки поворачиваясь в сторону девушки. — Потому как уходить нам быстро надо!

— Куда? — почему-то поинтересовалась Санька, хоть ей это сейчас было совершенно безразлично.

— Подальше отсюда, — сказал Феофан. — Пока эти двое не очухались.

— Они живы? — почему-то обрадовалась Санька и даже сама удивилась своей радости.

— Не убивец я. — нехотя пробурчал Феофан, — хоть, может, и зря жизни им покинул, душегубам.

Нагнувшись, он ловко подхватил оба топора одной левой рукой и с силой зашвырнул их на самую середину заводи. Потом, вслед за топорами, туда же последовал и кистень, и тоже левой рукой.

И тут только Санька заметила обширные пятна крови на правом плече монаха.

— Вы ранены?

— Так, пустяки! — отмахнулся Феофан. — Царапина.

— Да нет же, надо посмотреть, — заволновалась Санька, но Феофан лишь поморщился досадливо.

— Уходить надо! — повторил он, тревожно озираясь по сторонам. — Идем, Алексашка. или как тебя звать-величать на самом деле?

— Александрой и зовите! — тихо и даже как-то виновато прошептала Санька. — Это и есть мое настоящее имя.

— Вот и хорошо!

Повернувшись, Феофан быстрым шагом пошел прочь от реки. Санька едва поспевала за ним.

— Вы не сердитесь? — спросила она некоторое время спустя.

— Не сержусь, — сказал Феофан, не оборачиваясь. — Про брата, которого ищешь, тоже солгала?

— Не солгала! — проговорила Санька, тяжело дыша и отставая все больше и больше. — Я и вправду его потеряла и пытаюсь теперь разыскать!

Феофан заметил-таки, что взял темп ходьбы, непосильный для Саньки. Он чуть сбавил ход, и теперь оба путника шли рядом. И оба молчали.

А характер местности постепенно изменялся. Огромное поле наконец осталось позади, а впереди темнел лес, куда и направлялся в данный момент Феофан.

— А куда мы идем? — запоздало поинтересовалась Санька.

— Я же сказал: подальше отсюда! — буркнул Феофан, да так мрачно, что у Саньки пропала всяческая охота с ним разговаривать. Она даже подумала: а не лучше ли им разойтись по-хорошему, в разные, как говорится, стороны.

Санька не успела еще обдумать до конца соблазнительную эту мысль, как Феофан вдруг остановился и внимательно на нее посмотрел.

— Я тебя, отроковица, не неволю, — сказал Феофан, вздохнув. — Хочешь — разом пойдем, не пожелаешь — неволить не стану. Иди тогда, куда нужным посчитаешь. Но опасаться меня не надо или в чем-либо худом подозревать. Я для тебя не опасный, ибо зарок дал перед иконой святой и зарок сей блюду уже десятый год нерушимо. Да и возраст мой во внимание прими. в отцы ведь тебе гожусь.

Последний аргумент не показался Саньке особенно убедительным. Те трое отморозков у реки тоже вполне могли годиться ей в отцы, а один из трех, возможно, даже и в дедушки. Да и десятилетнее соблюдение зарока не слишком убеждало.

Санька и сама удивилась, какие «взрослые» мысли полезли вдруг ей в голову. Она-то привыкла считать себя совсем маленькой. да и мама всячески поддерживала Саньку в наивном убеждении.

Впрочем, недавние события у речки кое-чему ее научили.

— А эти трое, кто они? — поинтересовалась она, вопросительно глядя на Феофана. — Разбойники?

Тут в ее памяти всплыло одно старинное слово, тоже означающее разбойников.

— Тати?

— Тати и есть! — нехотя буркнул Феофан. — Вояки из разбитого воинства! Люди бают, что их Шуйского ратники здорово потрепали на Восме-реке, что под Каширой. Сам воевода к Туле теперь отходит с главными силами. а это так, отбросы! Разбежались, как зайцы, во все стороны. теперь, поди, опомнились! Торопятся, догнать пытаются воеводу своего.

— Воеводу? — не сразу поняла Санька. — Какого воеводу?

— Болотникова, какого ж еще! — все так же нехотя пробурчал монах. — Главного военачальника царя самозваного.

— Что?!

От возмущения Санька даже остановилась.

Историю, как науку, она всегда любила и знала ее очень хорошо. Даже отлично, лучше всех в классе. А с воеводой Болотниковым «познакомилась» еще в начальной школе, когда принесла домой из библиотеки первую свою «историческую» книгу под названием «Наша древняя столица». Тогда она просто влюблена была в эту стихотворную книжку и многие ее главы могла цитировать наизусть.

И Болотников был в то время одним из любимейших ее героев из многократно перечитанной этой книги. Наряду с Евпатием Коловратом и Стенькой Разиным

И, наверное, именно оттуда, с потрепанных страниц «Нашей древней столицы», сформировалось у Саньки твердое убеждение, что восставшие болотниковцы — это убежденные и бескорыстные борцы за светлое будущее человечества, защитники всех униженных и угнетенных, рыцари, так сказать, без страха и упрека.

И наоборот: воинство царя Шуйского — те еще сволочи!

Встреча с конным боярином, яростно оравшим на Саньку, а затем исхлеставшим кнутом Феофана, вроде бы подтверждала правильность сего предположения.

Но эти три отморозка... они, выходит, из войска Болотникова?

Да нет, быть такого не может!

Или может?

Впрочем, немного поразмыслив, Санька пришла к выводу, что в семье не без урода. А может, эти уроды и не болотниковцы вовсе. может, они из тех дворянских отрядов, что предадут в самый решающий момент своего воеводу и трусливо переметнутся на сторону Шуйского?

Пока она так размышляла, путники успели уже не только войти в лес, но и основательно в него углубиться.

— Ягод хочешь? — сказал вдруг Феофан, останавливаясь. — Вон их сколько!

Вокруг и в самом деле было красно от земляники. И вся такая крупная и ароматная, что у Саньки даже слюнки потекли.

Некоторое время, позабыв обо всем, Санька «паслась» на ягоднике. Насобирает полные пригоршни — и в рот. Вскоре у нее ладошки совсем красными сделались, губы и подбородок тоже, наверное.

Выпрямившись, Санька вдруг обнаружила, что Феофан стоит совсем неподалеку и, прислонившись спиной к сосне, внимательно за ней наблюдает. Слишком внимательно, что Саньке совсем даже не понравилось.

А Феофан, заметив, что Санька тоже на него посмотрела, лишь вздохнул как-то по-особенному тяжело и отвернулся.

— Дочка у меня была. — проговорил он тихо, еле слышно. — Смешная такая девчушка. А потом.

Не договорив, он замолчал, а Санька так и не решилась спрашивать, что же такого случилось с дочерью Феофана.

— Переодеться бы тебе, — перескакивая на другую тему, заговорил вновь Феофан. — Во что-либо не столь приметное. А это — сжечь или припрятать.

— Нет! — не проговорила даже, выкрикнула испуганно Санька. — Ни за что!

Ее вдруг пронзила нелепая, в сущности, мысль, что одежда эта — единственное напоминание о том настоящем времени, в котором она родилась и выросла и из которого так глупо выпала недавно. И потеряй Санька сейчас эту одежду — ей никогда уже не вернуться домой.

Но Феофан, кажется, понял ее испуганный возглас по-своему.

— Ты не боись, Александра, что в женское одеяние облечь тебя хочу! — добродушно пророкотал он. — Достанем тебе портки холщовые, рубашечку ситцевую с пояском. Обувку. — Внимательный взгляд Феофана скользнул на мгновение по Санькиным кроссовкам. — Обувку можно и эту оставить, кто сейчас на обувку внимание обращает.

— Нет! — Санька что есть силы замотала головой. — Не хочу!

Она вдруг вспомнила об Иване, которого просто необходимо как можно скорее отыскать.

— Меня брат может не узнать, ежели переоденусь!

Это был слабоватый аргумент, но Феофан неожиданно задумался.

— Как же вы с ним расстались-то? — спросил он, и в голосе его прозвучало не то чтобы недоверие. любопытство скорее. — Лихие люди вас разлучили али еще что?

Санька ничего не ответила, да и что было отвечать? Рассказывать этому монаху, как они прибыли сюда из далекого будущего, да еще и на странном исчезающем аппарате?

— И он что, в такое же одеяние дивное облачен? — так и не дождавшись ответов на свои вопросы, вновь поинтересовался Феофан. — На твое дюже похожее?

— Не совсем, но. в общем, да. — неуверенно произнесла Санька и добавила почти умоляюще: — А мы его сможем отыскать?

Теперь уже Феофан ничего ей не ответил. И даже смотрел он уже не на Саньку, а куда-то прямо в противоположную от нее сторону. И к чему-то еще внимательно прислушивался.

— Что там? — испуганно спросила Санька. — Опять бандиты? Или, может.

— Помолчи! — прервав ее, произнес Феофан. — Слышишь?

— Что?

Санька сначала замолчала, а потом и в самом деле услышала какие-то отдаленные возгласы, или, скорее, вскрики и даже стоны. слабые, еле различимые.

— Поглядеть надо!

И они двинулись в ту сторону, откуда и доносились стоны. Феофан шел впереди, ловко и совершенно бесшумно раздвигая посохом сплошные заросли какого-то, к счастью, совсем даже неколючего кустарника, Санька едва поспевала за ним.

— Стой!

Феофан вдруг резко остановился, и Санька, не успевшая вовремя затормозить, тут же ткнулась носом в его широкую спину.

— Тихо!

Но Санька и так стояла тихо. Потом она осторожно выглянула из-за спины своего спутника и, вскрикнув от ужаса, вновь спряталась за него.

Прямо перед ними расстилалась обширная лесная поляна, и была она, поляна эта, сплошь усеяна неподвижными человеческими телами.

— Тихо! — повернувшись к Саньке, повторил Феофан строго и, положив ей на плечо свою тяжелую руку, добавил мягко и почти ласково: — Не след тут в голос кричать. лучше просто в ту сторону не смотри.

— За что их так? — зашептала Санька, глядя Феофану в глаза. — И кто это их?

— То один Бог ведает!

Вздохнув, Феофан подошел к ближайшему из неподвижно лежащих тел, склонился над ним. Постоял так немного, потом медленно двинулся вперед, временами приостанавливаясь и внимательно оглядывая то одного, то другого из мертвецов.

— Саблями все порубаны, — проговорил он глухо, еле слышно. — Настигли их тут конные, а потом.

Не договорив, он тяжело вздохнул и замолчал.

— Кто настиг? — тихо и несмело поинтересовалась Санька, так и не решаясь подойти поближе. — Болотниковцы?

Последнее слово она произнесла с трудом и явной неохотой. Просто язык не поворачивался обвинить крестьян, героически сражавшихся против несправедливой царской власти, в столь жестоком убиении мирных и совершенно безоружных людей.

Впрочем, вполне возможно, что люди эти не были мирными, а тем более безоружными, просто оружие (как, возможно, и защитные доспехи убитых) сняли и прихватили с собой убийцы, кем бы они ни были.

Феофан ничего не ответил Саньке, он, кажется, даже не расслышал негромкого ее вопроса. Да и Санька сама не решилась его повторять.

Ей почему-то стало вдруг абсолютно все равно, кто именно виновен в гибели этих несчастных: болотниковцы или все же ратники Шуйского. Кто бы то ни был, не это ведь главное!

Главное то, что несколько десятков человек, еще совсем недавно дышавших, разговаривавших, думавших, в одночасье превратились в эти страшные окровавленные тела. И никто не ответит за их гибель, никто не понесет за это никакого наказания.

И такое могут сотворить с каждым в жестокое это время!

С каждым. а значит, и с ней тоже!

— Не хочу! — вскрикнула Санька, бросаясь прочь от ужасной этой поляны. Она бежала, не оглядываясь, напролом, отчаянно ломясь сквозь кусты, падая и вновь поднимаясь.

Потом она споткнулась обо что-то невидимое и грохнулась наземь, больно ушибив нос и обе коленки. А когда вновь вскочила на ноги, то увидела, что Феофан находится совсем неподалеку. Стоит себе и внимательно за ней наблюдает.

Странно, но он даже не запыхался.

— Ты поплачь. — неожиданно мягко произнес монах, подходя поближе. — Поплачь, это ничего.

Но плакать Санька не стала. Вместо этого она осторожно потрогала самыми кончиками пальцев мгновенно вспухший нос (кровь не пошла — и то ладно!), потом, опустив голову, посмотрела на свои густо испачканные лесной зеленью джинсы.

— Все мертвые. — вздохнув, сказал Феофан. — И кто тогда кричал да стонал, понять никак невозможно! Ты ведь тоже их слышала, Александра?

Санька молча кивнула.

— И я слышал, — продолжал между тем Феофан. — Значит, не почудилось нам сие, и кто-то живой там находиться должен. Раненый, но живой. ты как полагаешь?

И вновь Санька ничего ему не ответила. Она словно окаменела.

— Ладно!

Феофан подошел к Саньке, положил ей руку на плечо, на что Санька совершенно даже не отреагировала.

— Ты вот что, побудь пока тут. на этом вот пенечке посиди. А я. мне назад воротиться надо. еще раз посмотреть.

— Нет! — выкрикнула Санька, судорожно цепляясь Феофану в руку. — Не ходи!

— Тихо! — предостерегающе прошептал Феофан. — Слышишь?

Санька прислушалась.

И сразу же услышала стон, тихий, протяжный. А потом и треск сучьев. и треск этот все приближался.

— Идет кто-то! В эту сторону идет. да вон же он, видишь?

Но Санька, как ни вглядывалась в лесную чащу, так ничего и не смогла рассмотреть. А потом вдруг увидела совсем неподалеку от них странно скособоченную фигуру человека.

Двигался человек тоже странно, прижав левую руку к животу, а правую, наоборот, вытянув далеко перед собой. Этой вытянутой рукой человек непрерывно поводил то в одну, то в другую сторону. он как бы шарил ей перед собой, но, несмотря на это, то и дело натыкаясь на пни и стволы деревьев.

А потом скособоченная его фигура вдруг исчезла.

— Упал. — прошептал Феофан. — Вон за тем кустом!

И он, не обращая больше на Саньку никакого внимания, бросился в сторону упавшего человека. Саньке ничего другого не оставалось, как бежать за ним следом. Но, так и не добежав, она остановилась в нескольких шагах от упавшего и с ужасом на него уставилась. Потом перевела взгляд на Феофана, опустившегося на колени возле незнакомца.

— Кто же тебя так, человече? — пророкотал Феофан, осторожно переворачивая лежащего на спину и внимательно оглядывая его окровавленную голову. — Ну, тут ничего страшного. куда еще ранен?

— Не убивайте, люди добрые, калеку убогого! — забормотал вдруг раненый, тщетно пытаясь оттолкнуть от себя Феофана. — Отпустите душу на покаяние!

— Куда еще ранен, спрашиваю? — повторил Феофан, осторожно ощупывая лежащего. — В живот? В бок?

Но незнакомец лишь продолжал бормотать что-то, уже совершенно бессвязное. Потом он вздрогнул и захрипел, по телу пробежала дрожь, оно выгнулось дугой, на губах выступила обильная кровавая пена.

Феофан принялся, задрав до подбородка окровавленную рубаху раненого, осматривать его грудь и живот, где тоже кровищи натекло предостаточно. Осматривал долго, потом, вздохнув, оправил на нем рубаху. Поднявшись с колен, подошел к Саньке.

— Не жилец он, — проговорил негромко. — Ничем мне ему не помочь. Идем! — решительно проговорил Феофан.

И резко повернувшись, он быстрым шагом направился напрямик через кусты и папоротниковые заросли.

— Эй, подожди! — крикнула Санька. — Куда это ты?! — Как-то неожиданно она перешла с Феофаном на «ты» и даже не заметила этого. — Мы его бросили, да?

— Там деревня за лесом, — проговорил Феофан, не оборачиваясь. — Может, он оттуда.

Монах вновь замолчал, и Санька тоже молчала, стараясь не отставать от него. А потом лес начал быстро редеть, переходя в невысокий кустарник, и тут Феофан вдруг остановился. Санька заметила впереди клубы густого черного дыма.

Не сразу она сообразила, что это за дым. Лишь пойдя к Феофану, смогла разглядеть сквозь листву кустарника полыхающие ярким пламенем деревянные избы.

— Была деревушка. — враз изменившимся голосом прошептал Феофан, поворачиваясь к Саньке. — И люди в ней были. а теперь они где?

Людей не было видно. Никто не суетился подле горящих строений, пытаясь если и не погасить их, то хотя бы вытащить из пылающих изб хоть что- либо из домашней утвари.

И тут Саньке припомнилась та страшная поляна в лесу.

— Там, на поляне. — робко обратилась она к Феофану. — Это их там, да?

— Не знаю, Санька, — вздохнул Феофан, не отводя напряженного взора от догорающей деревни. — Может, и их.

Дома уже рушились один за другим, зрелище это было завораживающим. Санька не могла отвести взгляд от пожара.

— Там, в лесу, одни мужики порубленные лежат. — продолжал между тем Феофан, — мужики да парни. А бабы, детишки. они где? В полон, что ли, угнаны?

«Тогда это не болотниковцы! — невольно подумалось Саньке. — Зачем им женщины и детишки? Обуза только одна и ничего кроме. Ну, молодые девушки. это я еще понимаю. А остальные зачем?»

Подумав такое, Санька вновь удивилась тем «взрослым» мыслям, что невольно лезут ей в голову. Впрочем, ей и самой уже, считай, пятнадцать. а это, по понятиям давнего того времени — почти невеста.

Еще Саньку удивило, с каким спокойствием начала она воспринимать все происходящее вокруг. Порубленные саблями люди на поляне, подожженные кем-то избы.

И то, что с ней едва не произошло там, у реки.

И главное, никакой надежды вернуться в свое собственное время, вернее, почти никакой надежды! И даже Ивана отыскать. где и в какой стороне его теперь искать прикажете?! В этой? Или, может, в прямо противоположной? Приближается она к своему пропавшему другу, или, совсем наоборот, удаляется от него?

— Что делать будем, Алексашка?

Очнувшись от невеселых своих мыслей, Санька посмотрела на Феофана. А он тоже смотрел на нее, внимательно так смотрел, словно ждал совета.

Но что она могла ему посоветовать? Тем более что идти в деревню ей не хотелось.

— Мы ведь туда не пойдем? — проговорила Санька дрожащим голосом.

Феофан ничего не ответил. Опираясь на посох, он стоял молча, неподвижно, стоял и смотрел на догорающие, рушащиеся избы.

— Вон там, слева, — проговорил он, наконец, указывая куда-то вдаль посохом, — верстовой шлях проходит! Надобно нам, Санька, на него выбраться. а уж потом решим, куда лучше поворотить: к Калуге ли податься, или в сторону Тулы.

— Тула? — обрадованно вскрикнула Санька. — Она в какой стороне?

— Там! — вновь ткнул посохом вдаль Феофан. — А ты что, может, родом из тех мест?

— Не совсем! — замотала головой Санька. — Но я была в Туле! Несколько раз была! Последний раз в прошлом году. На микроавтобусе ездили с мамой, она мне новый мобильник собиралась купить.

Выпалив все это единым духом, Санька тут же опомнилась и прикусила язык, но Феофан, что удивительно, ни о чем переспрашивать не стал. А может, просто не расслышал про микроавтобус и новый мобильник?

— Так к Туле пойдем? Или к Калуге все-таки?

— А куда ближе? — вопросом на вопрос отозвалась Санька.

— К Туле оно чуток поближе будет. — задумчиво проговорил Феофан. — Хотя.

Не договорив, он замолчал.

— Тогда к Туле! — твердо сказала Санька, в душе надеясь, что Иван тоже выберет именно тульское направление.

Хотя бы потому, что ей этого очень хотелось.

Глава 6

Верстовой шлях, о котором упоминал Феофан, оказался не таким уж и близким. Впрочем, возможно, напрямик до него и впрямь было рукой подать. но, к сожалению, не имелось тут прямых путей.

Санька с Феофаном сначала долго брели по какой-то узкой, причудливо петляющей тропинке (которая то исчезала, теряясь в траве, то вновь становилась вполне различимой), потом все же выбрались на другую тропинку, не такую извилистую. Какое-то время шли по ней, а тропинка все расширялась, незаметно превращаясь в «почти дорогу». и вдруг оборвалась, уткнувшись в реку.

— И что теперь? — проговорила Санька, растерянно взглянув на Феофана. — Как нам на ту сторону перебраться?

Феофан ничего не ответил, возможно, потому, что и сам не ведал этого.

Ни моста, ни чего-нибудь его напоминающего не было и в помине, а между тем, ширина реки производила впечатление. Во всяком случае, на Саньку, не привыкшую к столь обширным водным объектам.

Неподалеку от их деревни тоже имелась речушка, небольшая и извилистая, со странным названием Беспута. Откуда взялось столь непонятное название, никто из жителей деревни не знал, но легенд и сказаний хватало с избытком. И все они сходились, что название это происходит от слова «беспутный». Дескать, жил тут когда-то беспутный парень (вариант: девица). А потом произошло с ним (с ней) что-то нехорошее (тут вариантов имелось множество) — отсюда, дескать, и название.

Но узенькая Беспута не шла ни в какое сравнение с этой, незнакомой Саньке рекой. Даже во время весеннего паводка, когда Беспута бурно несла свои талые воды в далекую Оку и становилась на какой-то период почти судоходной (для туристских байдарок, разумеется, не для кораблей), даже тогда она сравниться с этой величественной рекой не могла.

И тут Саньке пришла в голову неожиданная по своей простоте мысль о том, что переместилась она лишь во времени, но никак не в пространстве. А значит, находится не так и далеко от родной своей деревни, точнее, от того места, где эта деревня появится в будущем.

И это место должно быть именно там, где и очнулась она вчера в предутреннем полумраке. А ведь потом Санька долго шла к далеким холмам, потом они с Феофаном ночевали на берегу маленькой речки. Да и сегодня протопать путникам пришлось не так уж мало.

Тогда великая река эта... она должна быть.

— Это — Ока? — спросила Санька у Феофана, все еще молча взиравшего на быстрое течение незнакомой реки. — Или. что это за река такая?

— Это?

Оторвавшись, наконец, от созерцания водной глади, Феофан взглянул на Саньку.

— Беспута это.

— Что?!

Уже веря Феофану и одновременно все еще сомневаясь, Санька перевела изумленный взгляд на широченное речное русло.

— Это Беспута?

— Тут ранее перевозчик жил, — вздохнул Феофан. — Лазарем звали. Старый был совсем. помереть мог.

И тут только Санька смогла разглядеть продолжение дороги на той стороне реки. Так вот, значит, как люди в этом месте через речку перебирались!

Через их маленькую Беспуту, оказавшуюся тут, в прошлом, полноводной рекой.

— А где он жил, Лазарь этот?

— На той стороне, — принялся объяснять Феофан, показывая для наглядности рукой. — Там, чуть в стороне, у него хибарка летняя. а вон за тем леском — деревушка небольшая. Там он зимой проживал, Лазарь. А с весны до осени — все на реке. Рыбой промышлял, сети и мережи у него тут постоянно стояли. Еще раков ловил для всей, считай, деревни.

— А перевозка? — напомнила Санька.

— Этим тоже занимался. Подойдет, бывало, путник. а бывало, и ватага целая. ну, и давай Лазаря кликать. Лодчонка у него небольшая, ежели мужиков — то более двух не брал, а баб и по три за один раз перевезти мог. И уважали его тут все, даже тати с разбойниками ни разу старика не обидели, ибо всем через реку перебираться надобно. Но это раньше было, до смуты, а сейчас. сейчас люди совсем о Боге милосердном позабыли.

Проговорив это, Феофан перекрестился и замолчал. И Санька тоже молчала. и некоторое время они лишь молча смотрели на водную преграду, неожиданно оказавшуюся на пути.

Между тем незаметно вечерело. И надобно было подумать о ночлеге.

Вполне возможно, что им вновь придется заночевать у костра, на свежем, как говорится, воздухе, но Саньке почему-то очень и очень этого не хотелось.

Не потому даже, что прошлой ночью она здорово продрогла и согрелась лишь после того, как Феофан, сжалившись, укрыл ее своим плащом (или эту его накидку правильней рясой называть?). Еще Феофан предлагал улечься рядышком, но тогда монах еще считал Саньку парнем.

А как сегодня?

И тут Саньке вспомнилось, что Феофан вскользь упомянул о деревушке на той стороне реки. В ней бы заночевать.

— А может, он еще жив, Лазарь этот? Ну, или вместо него другой кто- нибудь людей перевозит.

— На то непохоже. — проговорил Феофан. — Впрочем, покликать можно.

Но кликать не пришлось, ибо в это самое время Санька заметила лодку, только что появившуюся из-за поворота.

— Лодка! — обрадованно выкрикнула она. — А ты говорил: умер Лазарь.

И замахав рукой, Санька закричала звонко и весело:

— Эге-гей! Сюда!

Феофан тоже заметил лодку, но кричать не стал. Впрочем, это было уже без надобности: лодка и так направлялась в их сторону.

Но когда она достаточно приблизилась, Санька с удивлением разглядела, что правит лодкой женщина. И довольно еще молодая, лет этак двадцать пять- тридцать, не больше.

К самому берегу подгонять лодку женщина не стала, остановила ее метрах в десяти, чуть подгребая веслом, чтобы оставаться на месте и не быть унесенной быстрым течением. Она придерживала лодку и смотрела на Феофана с Санькой, а они тоже молча в нее вглядывались.

— Нам бы на ту сторону перебраться, молодица! — пророкотал, наконец, Феофан оглушительным своим басом. — А ты что, за перевозчика теперь тут?

— Да вроде того, — как-то неохотно и совсем даже нелюбезно отозвалась женщина. — Только кого сейчас перевозить. баловство одно. Рыбачу вот.

— Понятно, — проговорил Феофан, уже не так оглушительно. — А старик где, Лазарь, раньше тут все рыбачил? Умер, что ли?

— А вы кто такие будете? — вопросом на вопрос ответила женщина, окидывая сперва Феофана, а за ним и Саньку недоверчивым и даже враждебным взглядом. — Откуда идете, куда путь держите?

— Путники мы, — сказал Феофан и, неожиданно погладив Саньку по голове, добавил: — Я — монах, а это инок, от рождения блаженный. В басурманском плену был, оттого и одет столь диковинно. А идем мы с ним от святых мест дальних в обитель свою монастырскую.

— Блаженный, говоришь?

Женщина внимательно посмотрела на Саньку, потом одним резким взмахом весла подогнала лодку к самому берегу.

— Ладно уж, влезайте! И тихо сидите. лодка эта. одно название, что лодка!

Лодка и в самом деле была не ахти, и это еще мягко сказано. Так что Санька сидела не шевелясь, да и Феофан тоже держался смирнехонько, ибо при малейшем даже шевелении то правый, то левый борт лодки угрожающе наклонялся, поочередно черпая воду. Впрочем, женщину это нисколечко не волновало.

— На, вычерпывай!

Она вытащила откуда-то из-под себя скрученную кульком бересту и сунула ее то ли Феофану, то ли Саньке. но так как Феофан даже не пошевелился, именно Саньке пришлось, приняв кулек, вычерпывать из лодки воду, что она и проделала не без успеха. Впрочем, уже заканчивая и стараясь как можно быстрее покончить с утомительным этим занятием, Санька сделала одно неверное движение — и новый поток речной воды мгновенно обрушился на дно лодки, едва не отправив ее вместе с пассажирами на дно.

Пришлось начинать все сначала.

А перевозчица, вместо того чтобы побыстрее направить дряхлую свою посудину к противоположному берегу, вдруг резким взмахом весла повернула ее влево, поставив прямо по течению.

— Эй! — встревоженно крикнула Санька, бросая кулек. — Куда это мы?! Нам, вообще-то, на тот берег надо!

— Туда и доставлю! — отозвалась женщина, лениво пошевеливая веслом. — К самой нашей деревне. Там и заночуете.

— Верно, — пророкотал досель молчавший Феофан. — В избе, оно завсегда сподручнее.

Едва они переступили порог ближайшей избы (в ней-то, оказывается, и проживала женщина-рыбачка), в нос Саньки так шибануло чем-то основательно прокисшим вперемешку с запахом тухлой рыбы, что она даже пошатнулась. Она бы и вообще из избы прочь выбежала, но шедший позади Феофан, как назло, загородил собой весь проход. и поэтому только Санька осталась на месте. Судорожно вдохнув (вернее, выдохнув), она затравленно осмотрелась по сторонам.

Впрочем, особо смотреть тут было не на что. Вся изба состояла, кажется, из одной-единственной комнаты, тускло освещаемой коптящей лучиной. К тому же, значительную часть помещения занимала печь с деревянными полатями, под которыми возлежал, лениво пережевывая жвачку, рыжий теленок с белой звездочкой на лбу. При виде вошедших он поднял слюнявую мордочку и издал приветственно-мычащий звук.

— Рыбу сюда станови! — не оборачиваясь, скомандовала женщина, и Феофан, который от самой реки волок тяжеленную плетеную корзину, доверху наполненную рыбой, послушно опустил ее на глиняный пол, возле печи. — Проголодались, чай?

— Не без этого, — устало проговорил Феофан, присаживаясь на узкую лаву, тянущуюся вдоль всей стены. — Сколько с нас, хозяюшка, за перевоз, за ночлег, за еду?

— Грех плату брать с людей божьих. Как ты, дедуля?

Последние слова женщина произнесла, подойдя к полатям, и предназначались они уже не Феофану, а кому-то еще.

— Как ноженьки?

— Болят ноженьки, болят! — послышался с полатей шамкающий старческий голос. — Моченьки нет, как болят!

— Вот он, Лазарь твой! — сказала женщина. — Лежит, не встает. Искалечили его по весне люди недобрые, огнем ноги жгли.

— Это за что же? — спросил Феофан враз изменившимся голосом. — И кто же его так?

— Деньги требовали! — вздохнув, женщина подошла к Феофану, опустилась на лавку рядом с ним. — А откуда у старика деньги! Не поверили, пытать начали. А кто да откуда? Про то не ведаем, не назвались они, ироды.

Она замолчала, и Феофан тоже молчал, опустив голову. Молчала и Санька, тихонько присев на другую лаву, возле кривого деревянного стола. Исподтишка взглянув на полати, она сумела разглядеть в густом полумраке избы лишь кучу тряпья, но никак не живого человека.

— С тобой самой ничего не сотворили? — не глядя на женщину, спросил Феофан.

— Не было меня тут, в лесу пряталась, — с неожиданной злостью проговорила женщина. — Все наши девки да бабы, которые помоложе, в лес убежали, а некоторых все равно потом изловили, супостаты.

— И что?

— А ничего! Смертью не порешили, и то ладно!

Поднявшись с лавы, женщина подошла к печи и, отодвинув заслонку, долго в ней копалась. Потом поставила на стол выщербленную глиняную миску с печеной рыбой, нарезанной крупными, неровными кусками.

— Ешьте! Соли вот только нет, не обессудьте!

— И у нас нет! — вздохнул Феофан, тоже поднимаясь с лавы и подходя к столу. Сел рядом с Санькой, пододвинул миску с рыбой к ней поближе. — Ешь, Санька!

— А ты? — спросила Санька, неуверенно беря из миски ближайший кусок.

— И я!

Печеная рыба неожиданно оказалась необычайно вкусной, а может, это Санька так здорово успела проголодаться. Она поглощала кусок за куском и опомнилась лишь тогда, когда в миске почти ничего не осталось.

И тут только дошло до нее, что Феофан к рыбе почти не притронулся, так, один всего кусочек поначалу и сжевал.

— Ешь! — пододвинув опустевшую миску поближе к монаху, прошептала Санька виновато. — Я больше не хочу, наелась уже.

— Наелась, это хорошо!

Феофан быстренько покончил с остатками трапезы и, встав из-за стола, низко поклонился женщине.

— Спасибо за угощение, хозяюшка! Спать нас где думаешь положить? Тут, на полу?

— Да нет, тут вам несподручно будет, — задумчиво проговорила хозяйка, как-то странно поглядывая на Феофана. — Впрочем, ежели соломки чуть подстелить. я сейчас принесу.

— Я сам принесу, — сказал Феофан, подходя к двери. — Ты, главное, покажи где.

— Идем! Я только лучину поменяю.

Они вышли, и Санька осталась одна. Вернее, вдвоем с изувеченным стариком на полатях.

Странно, но она вполне освоилась в этих, надо сказать, почти первобытных условиях. Горела, чуть потрескивая, свежая лучина, умело закрепленная в светце у печи, невидимый отсюда, снизу, старик на полатях тихо стонал, ворочаясь, а теленок, поднявшись с пола, подошел к Саньке и доверчиво ткнулся ей в колени слюнявой мордочкой.

— Привет! — сказала Санька теленку и принялась чесать его за ухом. — Что, нравится?

Наверное, теленку и в самом деле было приятно почесывание. И вдруг, расставив задние ноги, он пустил под себя такую струю, что Санька еле успела в сторону отскочить.

— Фу, как не стыдно! — возмущенно выкрикнула она, вновь усаживаясь на лавку, и, шлепнув теленка по крутому лбу, добавила уже тише: — Вали отсюда, раз ты такой бессовестный!

Но теленок «валить» явно не торопился. Вместо этого он вновь ткнулся мордочкой Саньке в колени, требуя продолжения.

— И не подумаю даже! — сказала Санька, пряча обе руки за спину. — Раз ты такой!

В это самое время она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. И, подняв голову, обнаружила, что с полатей на нее уставилось изможденное старческое лицо, обрамленное сверху обширной сверкающей лысиной, снизу же — белой окладистой бородой.

— Ох, грехи наши тяжкие! — чуть слышно прошамкал старик. — Жду смертоньку, зову. а она все по соседям ходит.

Надо было что-то ответить, но Санька лишь молча смотрела на старика.

— Ты почто одет так дивно? — уже куда громче прошамкал старик. — А может, ты из басурманских степей будешь али из земель фряжских?

— Из земель фряжских, — наконец-то смогла выдавить Санька и тут же подумала, что лучше было бы выдать себя за басурманку (за басурманина, то есть). Вон и Феофан женщине именно такую легенду про нее поведал.

Но слово, как говорится, не воробей...

— И как там люди живут? — тут же поинтересовался старик. — Лучше, нежели у нас, али тоже плохо?

— По-разному, — дипломатично ушла от прямого ответа Санька. — Некоторые лучше, а есть, что и похуже нашего.

— Значит, везде она имеется, неправедность людская! — вздохнул старик. — И лютость человека извечная, она в самой натуре его!

С этими выводами трудно было спорить, да Санька и не собиралась этого делать. С нарастающим беспокойством подумалось ей, что слишком уж задерживаются Феофан с женщиной. Или за соломой этой аж на другой край деревни переться надобно?

Она так задумалась над этим вопросом, что не вслушивалась в то, что продолжал бубнить с полатей старик. Потом до нее дошла вся значимость самой последней его фразы.

— Что?! — вскочив с лавки, Санька бросилась к старику. — Кто ночевал у вас вчера?

— Бандурист слепой, — прошамкал старик, с некоторым даже удивлением поглядывая на чрезмерно возбужденную Саньку. — И поводырь-мальчонка при нем, немного тебя старше. Тоже одет дивно, не по-нашему. портки и обувка весьма с твоими схожие.

— Мальчонку как звали? — Санька едва не задохнулась от охватившего ее волнения. — Не Иваном ли?

Старик задумался.

— Кажись, слепец так поводыря своего и кликал: Ванюшкой.

— Когда они ушли? Куда?!

Санька уже почти кричала.

— Того не ведаю, — вздохнул старик. — Раненько ушли, светать только начинало. А куда — про то мне не сказывали, а сам я проследить никак не мог. Ноженьки вот не ходят совсем, не встаю я с полатей, с самой весны почти не встаю. Может, Аксинья чего видела.

— Аксинья?!

Выбежав во двор, Санька сразу же остановилась в нерешительности. Вокруг было так темно, что даже на расстоянии вытянутой руки трудно было хоть что-либо разглядеть. Куда бежать, где искать Феофана и эту самую Аксинью?

— Феофан! — негромко выкрикнула Санька и тут же замолчала, прислушиваясь.

Но никто ей не отозвался.

— Феофан! — уже куда громче крикнула Санька, тщетно борясь с подступающей к горлу паникой. — Ты где?!

И вновь ответом ей была лишь звенящая тишина.

— Феофан! — что есть силы заорала Санька, уже рыдая в голос и совершенно себя не контролируя. — Феофан!

— Ну, чего причитаешь? — послышался откуда-то сбоку такой знакомый рокочущий бас. — Испугалась, что брошу?

— Феофан!

Бросившись к монаху, Санька уткнулась зареванным лицом ему в плечо.

— Я зову, зову. — жалобно лепетала она сквозь слезы, — зову, а ты. а тебя.

— Ну, будет, будет! Тут я, видишь. не ушел никуда.

В голосе Феофана сквозило явное смущение, и чуткое ухо Саньки тут же это смущение уловило.

— Ты где был?! — уже не жалобно, а скорее требовательно проговорила она, отстраняясь от монаха. — Сказал, что за соломой, а сам.

— За соломой и ходили, — все так же смущенно проговорил Феофан. — Темно только. вот и заплутали немного.

— И где же она, твоя солома?

— У меня!

Санька оглянулась на голос. Женщина по имени Аксинья уже подходила к ним, и в руках у нее действительно была ладная охапка соломы.

— В избу идите! — бросила она, проходя мимо. — Спать пора!

— Ты иди, — не глядя на женщину, проговорил Феофан. — Мы, это. немного погодя.

Ничего на это не отвечая, женщина то ли хмыкнула, то ли фыркнула насмешливо и, хлопнув дверью, скрылась в избе. А Санька и Феофан некоторое время стояли молча.

— Ты, это. — кашлянув, начал Феофан, — ты только не думай ничего такого.

А Санька и не думала. То есть, до этого самого момента не думала, а вот теперь взяла да и подумала.

И на этот раз даже не удивилась таким, «почти взрослым» своим мыслям. Просто приняла их как нечто само собой разумеющееся.

А еще почувствовала вдруг по отношению к этой самой Аксинье не то чтобы укол ревности, но некое его подобие, что ли.

Этого еще не хватало!

— Ты, это. — вновь начал Феофан, но Санька тут же его перебила.

— Не понимаю, зачем врать было? — проговорила она дрожащим скорее от негодования, нежели от обиды, голосом.

— Врать? — удивленно переспросил Феофан. — В чем мое вранье?

— Зарок давал! Перед иконой святой!— неожиданно даже для себя самой выпалила Санька прямо в лицо Феофану. — Десятый год блюду! А сам. эх ты, святоша! И вообще, дай пройти!

И оттолкнув монаха в сторону, бросилась в избу.

И там только, взглянув мельком на плешивую голову старика на полатях, вспомнила, зачем, собственно, на улицу выбегала.

— Скажи, — бросилась она к Аксинье, — кто у вас ночевал вчера?

Аксинья в это время заканчивала старательно разравнивать солому у стены. Расслышав вопрос, она поднялась с колен, тщательно отряхнула юбку и лишь после этого повернулась в сторону Саньки.

— Феофан где?

Ответить Санька не успела, ибо в это самое время монах сам вошел в избу. Даже не вошел, втиснулся как-то боком, да так и остался стоять у порога.

— Вот, подстелила вам. — проговорила Аксинья, подходя к монаху почти вплотную и едва не касаясь его тугой своей грудью. — Тебе и парнишке твоему. должно хватить. Али, может, еще выйдем во двор за соломкой?

— Благодарствую, хватит и этой, — отозвался Феофан, стараясь при этом не смотреть ни на Аксинью, ни на Саньку.

— Кто у вас вчера ночевал? — не выдержав, заорала Санька. — Неужели так трудно ответить!

— Не ори, не дома! — крикнула в ответ Аксинья. — Ишь, разорался!

И, замолчав, с каким-то недобрым любопытством уставилась на Саньку.

— А ить ты не парнишка, — проговорила она медленно и тоже с плохо скрытой враждебностью. — Девка ты переодетая... что, раскусила?

И переведя взгляд на Феофана, все еще растерянно топтавшегося у порога, добавила с еще большей враждебностью в голосе:

— Ай да монах! Ай да хват!

Обогнув Феофана, Аксинья подошла к двери, распахнула ее настежь.

— А ну пошли вон! Оба!

— Как это? — все еще ничего не понимая, проговорила Санька. — Куда это?

— Вон из моей избы! И чтоб духу вашего.

Санька растерянно взглянула на Феофана, но тот лишь вздохнул и, подхватив с пола свою котомку, молча шагнул в темноту летней ночи. И Саньке ничего другого не оставалось, как броситься следом.

Некоторое время они шли молча по пустой, словно вымершей деревушке. Ни огонька в избах, ни даже собачьего лая.

— Простите, пожалуйста! — не выдержав, наконец, тягостного молчания, проговорила Санька. — Это из-за меня все!

— Ничего, Санька! — беззлобно и даже с какой-то грустью проговорил Феофан, не останавливаясь. Потом он помолчал немного и добавил, все так же беззлобно: — Это я во всем виноват!

Заночевали они в скирде прошлогодней соломы на самой окраине деревни. И это был не самый плохой вариант ночлега. во всяком случае, Санька нашла его куда более комфортным, нежели предполагаемая ночевка на глиняном (а скорее даже земляном) полу в той затхлой, тесной избенке, где, скорее всего, в изобилии плодятся клопы и тараканы, а старик на полатях, возможно, еще и оглушительно храпит но ночам. А что кряхтит и ворочается ежеминутно — это уж факт.

Впрочем, представляя мысленно все эти ночлежные ужасы и всячески охаивая столь негостеприимную к ним избу Аксиньи, Санька, возможно, просто утешала себя, выдавая желаемое за действительное. Ибо, что ни говори, а не очень приятно быть выставленной за дверь поздним вечером.

Зарывшись в солому по самую шею, Санька долго не могла уснуть, хоть ноги ныли, а глаза буквально слипались от усталости. Сначала ей мешало уснуть звездное небо над головой. Потом мысли ее незаметно перекинулись к мальчишке-поводырю, проходившему тут вчера и, если верить старику на полатях, тоже непривычно для здешних мест одетому. И тоже Иваном зовут.

Хотелось верить, что это именно ее Ванечка. впрочем, уверенности в этом у Саньки не было. Как не было уверенности и в том, что именно в этом направлении двинулись вчера утром слепой бандурист и его малолетний поводырь, а не, скажем, в прямо противоположном.

А когда Санька уже почти задремала, ее внезапно разбудил сонный голос Феофана, интересующегося, уснула ли она. Санька ничего на это не ответила, прикинувшись глубоко спящей, но в душе все же немного запаниковала. А что, если Феофан, лежащий, кстати, совсем неподалеку, начнет к ней приставать? И как ей тогда поступить? Убегать, защищаться или просто истошно вопить, призывая на помощь?

И на чью помощь можно рассчитывать в этой всеми забытой дыре?

А может, уже сейчас, соскользнув со скирды, просто задать стрекача?

Но Феофан, видимо, окликнул Саньку просто так, для порядка. И убедившись по ответному ее молчанию, что спутница его, кажется, уснула, задремал и сам. А потом сон неприметно сморил и Саньку, и проснулась она уже утром.

Глава 7

К главной дороге на Тулу (шляху, как величал ее Феофан) Санька с Феофаном вышли лишь к обеду, когда летнее солнце изрядно уже начало припекать, а сама Санька успела порядком притомиться. Впрочем, к самому шляху путники подходить не рискнули. Остановились неподалеку, укрывшись в густом зеленом кустарнике, и принялись терпеливо ждать.

А по дороге двигались войска. И все по направлению к Туле. Скакали отряды конных, поблескивая на солнце вороненой сталью шлемов и доспехов, тут же, на повозках, везли пушки и прочую боевую амуницию. Впрочем, некоторые из пушек имели собственные колеса и посему катились, громыхая и лязгая, вслед за повозками.

Пеших вооруженных людей на шляху тоже хватало, только двигались они не так организованно, как всадники: просто шли отдельными ватагами, и каждый ратник держал на плече копье, рогатину или хотя бы топор на длинной рукоятке. А у некоторых в руках и ружейный ствол тускло поблескивал. и Санька вдруг вспомнила, что допотопные эти ружья назывались в то далекое время пищалями. Впрочем, «то далекое время» было сейчас для Саньки временем вполне настоящим. И даже единственным, ежели на то пошло.

Но чье войско проходило сейчас перед ними: наступающие на Тулу рати Шуйского или отходящее под напором превосходящих вражеских сил воинство Болотникова. этого ни Санька, ни даже Феофан не ведали.

Впрочем, опасаться следовало и тех, и других. И еще неизвестно, кого больше.

Ежели судить по богатому убранству большинства всадников, по шляху двигались именно правительственные войска, и Санька шепотом пыталась убедить в этом сомневающегося Феофана. Но переводя взгляд на медленно и расхлябанно бредущих пехотинцев, она и сама начинала вдруг сомневаться в своих первоначальных предположениях: уж больно разношерстно и простонародно они выглядели: мужики мужиками. ну, разве что вооруженные.

А рати все шли и шли, сменяя друг друга, и казалось, им не будет конца.

И с каждой новой ратью все меньше оставалось у Саньки уверенности, что смогут они с Феофаном настигнуть сегодня слепого бандуриста со своим странным мальчишкой-поводырем.

Бандурист двигался в этом направлении, в трех небольших селениях, через которые нашим путникам пришлось пройти сегодня, подтвердили эту информацию. Сведения о необычной одежде малолетнего поводыря тоже соответствовали действительности. а самое оптимистичное известие ожидало Саньку в последней из трех деревушек. Как оказалось, слепой музыкант по каким-то причинам там задержался почти на сутки. и покинул он деревню всего за несколько часов до прибытия туда самой Саньки. Вместе с Феофаном, разумеется.

Вот почему последний отрезок пути Санька не шла, а почти бежала, да еще и всячески поторапливала недовольного столь высоким темпом передвижения Феофана. А к шляху вышла уже совершенно обессиленная, но переполненная твердым желанием немедленно продолжить преследование.

Обилие войск на шляху внесло свои коррективы в ее грандиозные планы. И обходного пути на Тулу, кроме этого шляха, тоже не имелось: по обе стороны от дороги простиралась унылая заболоченно-лесистая местность, и тянулась она аж до самого горизонта.

Но все рано или поздно заканчивается: и хорошее, и плохое. Вот прогромыхала, подскакивая на ухабах, последняя пушка, протопали последние пехотинцы (совсем уже расхлябанные). и только пыль осталась на шляху от прошедшего воинства. Впрочем, и она медленно оседала.

— Ну что? — вскочив, Санька посмотрела на Феофана. — Пошли?

— Погоди чуток!

Поднявшись, Феофан медленно осмотрелся по сторонам.

— А может, не пойдем к Туле? Может, в сторону Калуги подадимся?

Санька задумалась. Иван (если это был он, разумеется) мог двинуться со своим бандуристом к Калуге (это не исключено), но мог ведь и на Тулу податься!

Как тут сделать правильный выбор?

Но куда-то идти надо было, и путники выбрали тульское направление. И бодро в ту сторону зашагали. То есть, это Феофан шагал бодро, а Санька, прихрамывая, уныло плелась сбоку. Заметив это, Феофан тут же убавил шаг.

Но Саньке это не особенно помогло. По пути к шляху она натерла, а потом и сорвала мозоли на обеих ногах, но тогда, сразу, даже не заметила этого. А вот сейчас, после вынужденной остановки и отдыха, каждый шаг отзывался такой дикой болью, что на глазах у Саньки невольно выступили слезы. Крепко сжав зубы, она попыталась бороться с болью, но в конце концов сдалась и расплакалась, усевшись на обочину дороги.

— Не могу идти! — сквозь слезы заявила она Феофану. — Ноги сбила!

— А ну, покажи! — сказал Феофан, тоже опускаясь на пыльную траву обочины, и когда Санька, все еще всхлипывая, разулась, внимательно осмотрел ее стертые в кровь пятки. — И правда, сбила.

— А ты думал, это я притворяюсь? — сердито всхлипнула Санька, вновь и неожиданно даже для себя самой переходя с Феофаном на «ты». — Вру тебе, да?

— Вот чего не думал, того не думал.

Феофан замолчал, и Санька тоже молчала, исподлобья поглядывая в сторону монаха. Впрочем, сам Феофан смотрел куда-то поверх головы Саньки. Внимательно так смотрел.

— Что там? — с тревогой спросила Санька. — Опять войска?

— Да нет, — неторопливо проговорил Феофан, поднимаясь на ноги. — Едет кто-то.

— Вооруженный?! На лошади?

— На бричке.

Вскочив вслед за Феофаном, Санька тоже посмотрела в ту сторону. Впрочем, увиденное ее немного успокоило.

По дороге в том же направлении, куда двигались Санька с Феофаном, легко катила высокая бричка, запряженная парой лошадей. Совершенно без пассажиров, ежели не считать возницы, мужчины неопределенного возраста и невзрачной наружности, но зато в высокой меховой шапке (это среди лета!) и нарядном кафтане, расшитом какими-то золотистыми узорами.

Поравнявшись с путниками, мужчина туго натянул вожжи, с трудом останавливая разогнавшихся лошадей.

— Тпру-у, заразы! — крикнул он густым басом, совершенно неподходящим для его далеко не богатырского сложения. — Стоять мне!

И повернувшись к Феофану, сдернул с головы свою лохматую шапку. После этого добавил уже совершенно иным, негромким и даже почтительным голосом:

— Благослови, святой отец!

— Да будет с тобой всяческая благодать и в делах, и в помыслах твоих! — проговорил Феофан напевно и троекратно перекрестил возницу. — Да поможет тебе Господь во всех твоих начинаниях!

— Спасибо, святой отец!

Возница вновь натянул шапку на голову. До самых, считай, глаз натянул.

— Издалека путь держишь, святой отец?

— Издалека, — не вдаваясь в подробности, отозвался Феофан. — Может, подвезешь странников божьих?

— Подвезу! — сказал возница, чуть отодвигаясь на козлах. — Отчего не подвести!

— Давай, Санька! — обернувшись к Саньке, Феофан поманил ее рукой. — Залезай!

Ковыляя на ноющих ногах, Санька подошла к бричке и с помощью Феофана в нее забралась, обессиленно откинувшись на сравнительно мягкую спинку сиденья. Рядом с ней, на сидении и подле него было навалено множество каких-то матерчатых тючков, так что места хватило только ей одной. По этой причине Феофану пришлось сесть рядом с возницей, что, впрочем, нисколечко монаха не огорчило.

— Едем, Санька! — с облегчением проговорил он.

— Н-но, милые! — рявкнул возница. — Пошли, родимые!

И для вящей убедительности взмахнул над головой кнутом.

Лошади рванули так, что Саньку почти прижало к сиденью. Впрочем, ничего неприятного в этом не было.

— Ие-ха! — продолжал вопить возница, вращая кнутом. — Давай, милые!

И обернувшись к Саньке, неожиданно ей подмигнул.

— С ветерком, девка, прокачу!

Лошади и в самом деле мчались как угорелые, так что до Саньки, в испуге вцепившейся в поручень, не сразу и дошел смысл последней фразы возницы.

«Девка» — произнес этот невзрачный мужичок в богатом одеянии, а значит, он каким-то образом смог раскусить нехитрый ее маскарад. Но ежели смог он, смогут и другие! Вон и Аксинья тоже как-то неожиданно быстро обо всем догадалась.

«Веду себя, как девчонка! — стиснув зубы, подумала Санька. — Плачу, как дура, и вообще...»

— Отрок это! — прогудел Феофан, обращаясь к вознице. — Блаженный он, потому ликом с отроковицею схож.

— Да мне все равно! — неожиданно захохотал возница. — Отрок так отрок!

И, вновь повернувшись к Саньке, вторично ей подмигнул.

«Не поверил!» — поняла Санька.

Впрочем, ничем плохим ей это пока не грозило. Феофан был рядом, и в случае чего с этим плюгавеньким мужичонкой он в два счета разобрался бы. Да и почему сразу подозревать человека в дурных намерениях. Ну, догадался. ну, дал Саньке это понять — и что?

А лошади все продолжали и продолжали нестись во весь опор. И возница уже не грозил им кнутом, наоборот, он даже слегка придерживал ретивый бег своих рысаков, время от времени туго натягивая вожжи.

— Добрые лошади! — перекрикивая грохот и дребезжание брички, обратился Феофан к вознице. — Сам-то ты кто будешь? Купец?

— А бес его знает! — с веселой лихостью отозвался тот. И, помолчав немного, добавил: — Со вчерашнего дня вроде как купец! А кем завтра буду — про то одному Господу ведомо!

Как-то мудрено говорил возница, темнил он что-то. во всяком случае, Санька его не совсем поняла. А Феофан то ли понял, то ли глубоко безразлично это все ему было, но больше расспрашивать не стал.

Возница же явно не считал разговор законченным. Выговориться ему хотелось, душу хоть кому-либо, да излить.

— Купеческая это бричка, святой отец! — пояснил он, хоть Феофан ни о чем таком его не спрашивал. — И лошади тоже купеческие! Еще вчера купец с купчихой на них куда-то путь правили. а тут мы с братом возьми да и подвернись.

Не договорив, он замолчал и принялся усиленно полосовать кнутом лошадей, хоть те и так мчались как угорелые.

— Но, волчья сыть!

— И что? — резко спросил Феофан, одновременно с этим перехватывая у возницы кнут. — Порешили вы с братом того купца, так, что ли?

При этих его словах Санька вздрогнула и сжалась. По-новому как-то взглянула на невзрачного этого мужичка в нелепом среди лета головном уборе. Раньше возница казался ей просто смешным, теперь же при одном только взгляде на его сутулую спину Саньку невольно пробрала дрожь.

— Ну, что молчишь? — нетерпеливо прогудел Феофан, швыряя кнут себе под ноги. — Говори!

— Осуждаешь, святой отец? — с какой-то даже издевкой отозвался возница, нагибаясь и вновь подхватывая кнут. — А ежели у нас иного выбора не было?

— Бог судит, не я! — буркнул Феофан и из-за плеча бросил обеспокоенный взгляд в сторону Саньки. — А выбор, его завсегда найти можно!

— А ежели он брата мово порешил?! — с каким-то торжеством в голосе возразил возница. — Мы бы их, может, живыми отпустили, лошаденок с товаром отняли бы и все! А он из пистоли в брата. в упор! Ну, а потом и я его достал. кистенем. Вот этим самым.

И возница неожиданно вытащил из-под сидения шипастый металлический шар на длинном сыромятном ремешке. знакомый такой шар.

— Перетянул разок по макушке — ему и хватило, — продолжал меж тем возница, с какой-то странной ухмылкой покачивая на руке кистень. — Купчиха, известное дело, в крик. Ну, я и ее тоже. сгоряча! Потом опомнился, пожалел о содеянном. Не о купце, пес с ним, с купцом. о бабе его. Она молодая была, сдобная. Очень бы мне для этих самых дел подошла. а я, дурак, кистенем!

И вновь засовывая кистень под сидение, возница сладострастно причмокнул.

— Не о том говоришь! — сердито буркнул Феофан. — Бог тебе судья, но нельзя об этом так! Давай о чем-нибудь другом побеседуем!

— Давай! — согласился возница. — Как младший братишка мой мученическую смерть принял — об этом я тебе уже рассказал. А поведаю я тебе еще, святой отец, как старшего моего брата жизни лишали! — Последние слова возница почти прокричал. — Поведать?!

— Придержи лошадей! — встревоженно крикнул Феофан, хватая возницу за плечо. — Придержи, говорю!

— Ты его убил, монах! — истошно завопил возница, вовсе бросая вожжи и судорожно шаря правой рукой под сиденьем. — Позавчера, у реки дело было! Али позабыл уже, святоша?

Ничего на это не отвечая, Феофан ухватил его за отвороты кафтана обеими руками и так встряхнул, что с головы возницы слетела его мохнатая шапка.

— Останови, говорю!

— А шиш тебе, монах! — полузадушенно хрипел возница, все продолжая и продолжая шарить рукой под сиденьем. — Сейчас я тебе. сейчас.

Лошади, никем не управляемые, неслись вскачь, а бричку трясло и подкидывало так, что Саньке пришлось обеими руками крепко вцепиться в поручень, чтобы удержаться и не вылететь. И тут в правой руке возницы оказалось вдруг что-то, длинное и блестящее. и мгновение спустя Санька услышала треск выстрела.

И почти одновременно с этим Феофан охнул и, отпустив возницу, ухватился обеими руками за окровавленную голову. Потом покачнулся и вывалился на обочину дороги.

— Феофан! — пронзительно вскрикнула Санька, уже поняв, что произошло, но еще не до конца в это поверив. — Феофан!

Она обернулась, но так ничего не смогла рассмотреть в густой пыли, клубившейся за бричкой.

— А вот оно как, святоша! — завопил возница, вновь подхватывая и встряхивая вожжи. — Брата моего порешил — ступай сам следом! — И метнув быстрый взгляд в сторону омертвевшей от ужаса Саньки, добавил с гнусной какой-то ухмылочкой: — А с тобой, девка, я потешусь! Ох, как потешусь, душеньку отведу! И за себя, и за братьев своих загубленных!

«Прыгать! Немедленно прыгать! — билась в голове у Саньки паническая мысль. — Спрыгнуть, пока не поздно!»

Но лошади мчались с такой скоростью, что прыгать было опасно. И оставаться в бричке тоже было опасно, еще опаснее, нежели прыгать.

— Два брата у меня было! — вопил во весь голос возница, с силой вращая над головой кнут. — И где они, братья мои?! Один я таперича, на всем белом свете один! Аки перст. и в сердце моем лишь злоба лютая!

Он был похож на сумасшедшего. да он и был сумасшедшим в этот момент.

Сжав зубы, Санька уже приготовилась прыгать, хоть вероятность разбиться была очень высока, но тут она заметила всадников. Вымахнув из какого-то перелеска, они мчались наперерез бричке, и было их около сотни, а то и больше.

Возница тоже заметил всадников, да и трудно их было не заметить. Он хлестнул лошадей, хоть они и так неслись из последних сил.

— Но, клячи купеческие! Давай же, давай!

Обернувшись, Санька сумела разглядеть сквозь клубы пыли быстро приближающихся всадников. Их лошади были явно порезвее порядком заморенных купеческих рысаков.

— А ну стой! — зычно закричал передний из всадников, нарядный, в блестящей кольчуге и шлеме с перьями. — Стой, тать!

— Грехи наши тяжкие! — испуганно простонал возница, натягивая вожжи и замедляя этим бешеный бег лошадей. — Никак, дозор царский!

Он вновь напялил на голову нелепую свою шапку и, повернувшись в сторону обмершей от ужаса Саньке, добавил жалобно и одновременно с угрозой:

— Ты, девка, того. молчи лучше! Будешь молчать, тогда и я тебя, это. не выдам, слышишь?! Ужо не скажу им, что ты — девка переодетая! А коли из беды выпутаться сумеем — враз отпущу! Вот как перед Богом клянусь — отпущу с миром, ничем не обидев! Ты только меня, это. не выдай, слышь?! Я — купец, по торговым делам еду... ты — мой сынишка младшенький, все понятно?

Последние слова он произнес почти шепотом, ибо всадники были уже совсем близко. Еще мгновение — и они обступили остановившуюся бричку со всех сторон, а возница, сорвав с головы меховую свою шапку, принялся униженно кланяться.

— Кто таков? — властным начальственным голосом проговорил все тот же всадник в золоченой кольчуге, и Санька внезапно его узнала.

Это он третьего дня хотел хлестнуть ее плетью, да Феофан не позволил, принял этот удар на себя.

Вспомнив о Феофане, Санька вдруг почувствовала, как тугой соленый комок вплотную подкатил к горлу, да так, что даже дышать стало трудно. Глаза заволокло слезами, но Санька сердито смахнула их тыльной стороной ладони. Не время было плакать сейчас.

А возница уже что-то говорил, обращаясь к всаднику в золоченой кольчуге, по всему видно, предводителю всей группы. и голос матерого убийцы был в этот момент на удивление тихим, угодливым, даже каким-то воркующим...

Впрочем, самое начало его объяснений Санька, всецело занятая своими горькими мыслями, пропустила.

— ...а потом тати воровские на нас нечаянно наехали. — продолжал между тем возница все тем же униженно-воркующим тоном, бросая при этом опасливые взгляды в сторону неподвижно сидящей Саньки. — Еле ускакали от них, товара часть пришлось выбросить иродам на разграбление. Бог миловал, спаслись. сынишка вот только перепугался до смерти.

— Сынишка?

Всадник в золоченой кольчуге чуть повернул своего вороного жеребца и пристально посмотрел на Саньку.

— Это и есть сынишка твой?

Возница неуверенно кивнул.

— Так ведь я его видел на днях! — незло и даже как-то весело проговорил всадник в кольчуге, — сынишку твоего названного! Правда, он тогда не с тобой был, а с монахом пришлым. Как же ты это объяснишь, купец?

Ненависть к вознице, подло, исподтишка убившего Феофана так захлестнула Саньку, что даже собственная судьба перестала ее вдруг волновать.

— Врет он все! — закричала она, вскакивая с сиденья. — Не купец он — убийца! Он купца и жену его вчера убил кистенем, потом лошадей его забрал и в купеческую одежку вырядился! Что, неправду говорю?! А сегодня еще и Феофана. из пистолета.

Это было все, что смогла, давясь рыданиями, выкрикнуть Санька. А выкрикнув это, она вновь упала на сиденье и горько расплакалась.

— Вот оно что! —изменившимся голосом проговорил предводитель, пристально вглядываясь в помертвевшее от страха лицо возницы. — Вот оно как!

И тут же повелительно махнул рукой кому-то из своих подчиненных:

— Повесить!

— Нет! — пронзительно завопил возница, когда два дюжих воина, спешившись, стащили его с брички и, повалив навзничь, принялись связывать за спиной руки. — Поклеп это! Лжа!

И умолк, ибо один из связывающих, ткнул его лицом прямо в дорожную пыль.

— А это что? — проговорил кто-то из всадников, нагибаясь и вытаскивая из-под сидения кистень. — Тоже лжа?

— Для защиты это! — продолжал вопить возница, хрипя и отплевываясь. — Купец я, люди добрые!

— Быстрее давайте! — нетерпеливо крикнул предводитель, с трудом придерживая на месте пляшущего жеребца. — Чего возитесь!

Подхватив с двух сторон истошно вопящего и тщетно упирающегося возницу, воины тут же поволокли его к одинокому дубу, стоящему у самой дороге. На нижнем суку дуба уже сидел кто-то из воинов, сноровисто прилаживая веревку, другой помогал ему снизу. Все делалось просто, деловито и даже как-то буднично. а Санька, словно остолбенев, молча смотрела на все это широко раскрытыми испуганными глазами.

Этот лжекупец за все свои преступления и в самом деле заслуживал примерного наказания, а может, даже и смертной казни, но.

Возможно, все дело было в слишком уж быстром вынесении смертного приговора и почти мгновенном его приведении в исполнение. Так нельзя было поступать, а вдруг Санька соврала, возвела на человека напраслину.

Никто даже разбираться не стал! Повесить и все!..

— Винюсь, слуги царские! — еще пронзительнее завизжал возница, когда его уже подтащили под веревку и накинули на шею петлю. — Слово и дело! Слово и дело государево!

— А ну стой! — крикнул предводитель и, чуть тронув коня, подъехал к месту казни вплотную. — Говори!

— Не сын он мне! — затравленно выкрикнул возница, грязной спутанной бородой указывая в сторону Саньки. — И не парнишка это вовсе! Девка переодетая! Ведьма! Из-за нее все мои беды, она и меня давеча околдовала! Сжечь ее надобно, проклятую!

— Девка?!

Обернувшись, предводитель внимательно посмотрел на Саньку.

— А ведь и впрямь девка! — хохотнул он. — Ишь ты, ловкачка!

— Сжечь ее, ведьму! — все еще на что-то надеясь, вновь выкрикнул возница. — Позвольте, Ваша милость, мне самому.

И захрипел, не договорив, ибо в это самое время сразу два воина дружно потянули за веревку.

— Ну, как?! — вопросительно крикнул один из них. — Тянуть, что ли?

— Тяни! — равнодушно бросил предводитель, даже не глядя в ту сторону.

Дальнейшего Санька уже не видела, не хотела видеть. Крепко зажмурившись, она еще и низко наклонила голову. И сидела так до тех самых пор, пока что-то твердое и холодное не коснулось ее подбородка.

Невольно открыв глаза, Санька увидела лицо предводителя: совсем еще молодое, холеное и по-своему очень даже привлекательное. Густые белокурые волосы, выбивавшиеся из-под шлема, вместе с усами и небольшой аккуратной бородкой красиво его обрамляли.

Вот только глаза у предводителя были не то чтобы злыми, но какими-то холодными, что ли.

Пустые, равнодушно-скучающие глаза человека, привыкшего убивать и уже уставшего каждодневно этим заниматься.

— Ну? — лениво проговорил предводитель, рукой в железной перчатке задирая Санькин подбородок. — Будешь говорить?

— Буду! — испуганно прошептала Санька и даже сама почувствовала, как дрожит и срывается ее голос.

— Зовут как?

— Санькой! — все так же испуганно прошептала она и тут же поправилась: — Александрой, то есть.— Ладно, поверим! — сказал предводитель, отпуская Санькин подбородок. Но когда она, пользуясь этим, попыталась вновь опустить голову, крикнул, не сердито, но повелительно: — Голову не опускать! На меня смотреть!

Испуганная Санька постаралась вскинуть голову как можно выше.

— Вот так оно лучше! — уже более миролюбиво проговорил тот. Потом добавил: — Лазутчица? Из стана Болотникова?

— Нет! — Санька отчаянно замотала головой, стараясь при этом не смотреть в сторону дуба, с нижней ветви которого свисало почти до земли страшное неподвижное тело. — Просто странница! А переоделась и волосы себе остригла, потому что боялась! Время такое.

— Страшное время! — неожиданно мягко и даже участливо согласился с Санькой предводитель. — А люди, они сейчас пострашнее зверей лютых!

Он замолчал, думая о чем-то своем, и Санька тоже молчала, испуганно на него уставившись. Но мыслей у нее в голове не было никаких. Пустая была голова, совершенно пустая.

— Холопка беглая? — строго спросил предводитель и, когда Санька отрицательно замотала головой, неожиданно с ней согласился. — Верю, не похожа ты на холопку! Одежка на тебе дюже дивная. Дочь купеческая?

На этот раз Санька кивнула, решив со всем соглашаться.

— Понятно. — проговорил предводитель. — Родители живы? Али убиты оба?

— Убиты! — вновь подтвердила Санька.

— Этот их порешил? — указал предводитель на дерево с повешенным.

Саньке хотелось и на этот раз с ним согласиться, но тут она вовремя вспомнила, что предводитель позавчера видел ее с Феофаном.

— Нет! — мотнула она головой. — Раньше, на той неделе еще. Болотниковцы вдруг налетели.

Последние слова она проговорила с явным усилием, ибо еще не совсем избавилась от исторических своих иллюзий о хороших повстанцах и плохих ратниках Шуйского.

— Понятно! Ну, а тут, в бричке, как оказалась?

На этот вопрос можно было, наконец-таки, ответить без вранья, вернее, почти без вранья, и Санька, глотая слезы, принялась рассказывать, как повстречала она Феофана, как шли они вместе, а потом решили подъехать на случайно подвернувшейся бричке. Как возница хвастался тем, что порешил купца с купчихой, а когда Феофана это возмутило, выхватил ручницу и в упор выстрелил в монаха.

— Вот же ирод! — возмущенно воскликнул один из всадников. — Монаха порешил! Не зря мы его, татя, вздернули!

Остальные воины одобрительно зашумели, но разом умолкли, повинуясь повелительному жесту предводителя.

— С девкой что делать будем? — проговорил он задумчиво. — Может, и впрямь сжечь ее, как полагаете?

Санька так и обмерла, услышав эти слова. С надеждой взглянула на предводителя: может, пошутил?

Но красивое лицо предводителя было совершенно непроницаемым.

— Ну, что смотришь? — спросил он, скривив губы в недоброй ухмылке. — Ежели по одежде твоей судить, ты — ведьма и есть!

— Нет! — отчаянно замотала головой Санька. — Я не ведьма!

— А почему тогда этот душегуб так тебя обозвал? — выкрикнул вдруг один из всадников. — Под петлей, перед смертью, перед судом Божьим. там люди обычно правду бают!

И вновь все как один воины зашумели, но на этот раз как-то вразнобой...

— Сжечь ее, ведьму, и дело с концом! — зычно крикнул один из воинов, широкоплечий, с густой окладистой бородой. — Или вздернуть рядом с дружком!

Но его сразу же перебили.

— Да погоди ты, Пахом! Тут разобраться надо!

— Да чего разбираться! — не унимался бородач. — Ишь, вырядилась, нехристь, православным мужам во искушение!

И тут Санька неожиданно вспомнила о крестике на шее.

— Я тоже православная! — отчаянно закричала она, вытаскивая крестик и махая им из стороны в сторону. — Вот и крест на мне!

Странно, но, увидев в дрожащей Санькиной руке этот маленький золоченый крестик, воины разом умолкли. И дружно посмотрели на предводителя. А Саньке внезапно вспомнилось, как долго мать уговаривала ее совершить обряд крещения, как долго Санька не соглашалось на этот, как она тогда выразилась, «полностью средневековый пережиток». И вот теперь, кажется, этот маленький золоченный крестик из большой беды смог ее вызволить.

Или еще ничего не ясно?

А предводитель уже смотрел не на Саньку, а в сторону прямо противоположную. И все воины тоже дружно повернули туда головы.

Обернувшись, Санька увидела еще одного всадника. Вынырнув откуда-то из придорожного кустарника, всадник мчался в их сторону, низко прильнув к лошадиной шее.

— Там казаки воровские! — хрипло выкрикнул он, резко осаживая лошадь около предводителя и как-то пьяно покачиваясь в седле. — Много!

Прокричав, а вернее, прохрипев это, всадник замолчал и рухнул прямо под ноги собственной лошади. И тут только Санька смогла разглядеть стрелу, торчавшую у него между лопаток.

— Уходим! — скомандовал предводитель, птицей взлетая на вороного своего жеребца.

И, разом повернув коней, всадники унеслись прочь. А Санька осталась.

Одна в бричке, запряженной парой лошадей.

Глава 8

В той, прошлой своей жизни, Санька редко ездила на «лошадиной тяге», да и то лишь исключительно в качестве праздной пассажирки.

Иван, он мог и коня запрячь, и весьма лихо им править, а вот сама Санька ни с чем подобным даже не сталкивалась. Знала теоретически, что «управление» лошадьми с помощью вожжей следующим образом происходит: натягиваешь нужную вожжу — и конь послушно в эту же сторону и поворачивает...

В теории это звучало довольно-таки неплохо, но вот на практике оказалось совсем худо. Да так худо, что дальше некуда!..

Вообще-то, самым первым Санькиным поползновением после того, как всадники подались прочь и оставили ее в покое, было — бежать! Бежать со всех ног и куда глаза глядят, лишь бы подальше от страшного этого места, от висельника, мерно покачивающегося под порывами ветра совсем неподалеку от нее, от второго мертвеца со стрелой в спине, лежащего у самой, считай, брички. И Санька, напрочь позабыв о своих израненных ногах, даже соскочила, чтобы.

И сразу же поняла, что бежать в данный момент она, увы, не в состоянии. Ковылять. это еще кое-как.

И она, подобрав с земли вожжи, вновь вскарабкалась на бричку. Но уже не на заднее мягкое сидение — а на переднее, деревянное. Уселась там поудобнее, встряхнула вожжами.

— Но! — неуверенно крикнула она. — Пошли!

Кони даже не шелохнулись. Как стояли, лениво пощипывая редкую придорожную травку, так и остались стоять.

— Пошли, давай! — со слезами в голосе крикнула Санька, повторно встряхивая вожжами. — Ну же!

И вновь никакого эффекта.

И Санька вспомнила про кнут. Где-то тут он валялся. вот только где? Ага, вот же. прямо под ногами!

— Добром не хотите! — пробормотала Санька, неумело взмахивая кнутом. — А ну, вперед!

Эффект на этот раз превзошел все ее ожидания.

Кони рванули с места так, что Санька кувыркнулась с переднего сиденья на заднее. Вернее, в промежуток между передним и задним сиденьями, да так и застряла там с прижатыми к голове коленками.

Окончание. Начало в № 5 за 2016 год.

А кони все набирали и набирали скорость.

— Стойте! — испуганно завопила Санька, отчаянно, но тщетно пытаясь выбраться из той неудобной позиции, в которую сама же себя и посадила. — Да стойте же вы!

Лошади, конечно же, не послушались. Вряд ли они даже расслышать смогли тонкий срывающийся Санькин голос в сплошном грохоте и лязге, издаваемом подпрыгивающей на ухабах бричкой. Они мчались изо всех сил, а лязг и грохот, раздающиеся позади, казалось, только придавал им прыти.

Лошади, что называется, понесли. И Санька, выбравшаяся, наконец, из- под сидения, воочию смогла в этом убедиться.

Как и в том, что положение у нее незавидное. И это еще мягко сказано.

Вожжи она потеряла, вернее, волочились они по земле и были теперь совершенно недоступными, а значит, бесполезными. Кнут, который валялся рядом с Санькой, был еще более бесполезным, ибо кнутом можно подогнать лошадей, но никак их не остановить.

Оставалось одно: прыгать!

Или ожидать, когда бричка, не выдержав, наконец, бешеной этой скорости, сама перевернется или развалится.

И то и другое почти одинаково страшило Саньку, но на прыжок надо было решиться, а вот решимости у Саньки явно не хватало. И поэтому она, уцепившись обеими руками за боковой поручень, все оттягивала и оттягивала неизбежное.

А потом сквозь лязг и грохот, издаваемые подпрыгивающей на ухабах бричкой, до ее ушей донесся внезапно какой-то посторонний звук. Еще не совсем понимая, что это такое может быть, Санька чуть повернула голову влево и. увидела всадника. Подгоняя лошадь, он мчался теперь совсем рядом с Санькой. Он был молод, даже очень. Наверное, немногим лишь старше ее самой.

Но несмотря на молодость, юноша был уже воином. Об этом свидетельствовали сабля на поясе и рукоять ручницы, торчащая из кожаной кобуры, притороченной к седлу. Богатый, расшитый золотыми узорами кафтан указывал на принадлежность к дворянскому (а может, даже боярскому) сословию, а значит, был этот молодой всадник из числа царских ратников, но никак не из восставших крестьян.

Впрочем, сейчас уже Санька и сама не знала, кого из них следует больше опасаться.

— Помогите! — испуганно пискнула она, с мольбой глядя на юношу.

— Сейчас пособлю! — звучным юношеским тенором крикнул юноша, пришпоривая лошадь. — А ты, это. ты пока крепче держись!

Санька и так держалась из последних сил. А юноша, не обращая больше на Саньку никакого внимания, обогнал бричку и почти уже поравнялся с бешено несущимися лошадями упряжки. Некоторое время просто скакал рядом с ними, как бы примериваясь, а потом неожиданно для Саньки оказался вдруг на спине ближайшей из упряжных лошадей. Как это ему удалось, Санька так и не смогла понять.

— Тр-р-р! — все так же звучно закричал юноша, чуть откидываясь назад. — Ишь, понеслись!

Наверное, он еще и сделал там что-то, потому как лошади сначала просто перешли с галопа на рысь, а потом и вовсе пошли шагом, шумно фыркая и широко раздувая мокрые от пота бока. А юноша внезапно обернулся и подмигнул Саньке.

— Испугался, малец?

Не имея ни сил, ни голоса, Санька просто кивнула.

— Я тоже испугался! — сказал юноша, останавливая, наконец, лошадей и спрыгивая на землю. — За тебя, малец, испугался. А ты что, так один и странствуешь?

Не зная, что и ответить на этот вопрос, Санька не сказала ничего. Да юноша и не ждал ответа.

— Это не твоего ли отца повесили царские ратники? — спросил он участливо. — Видел я, там, у дороги.

И вновь Санька ничего ему не ответила. А вместо этого лишь разрыдалась в голос.

— Ну, прости! — виновато пробормотал юноша, по-своему поняв ее слезы. — Спросил не подумавши.

Он подошел к бричке, некоторое время молча смотрел на безутешно рыдающую Саньку. А она все пыталась объяснить, что повешенный — никакой ей не отец. И что он убил Феофана. и правильно его повесили соратники этого симпатичного юноши, за дело повесили, душегуба окаянного.

Пыталась все это объяснить, но рыдания мешали.

А потом оказалось, что рыдания помешали Саньке сморозить очередную глупость.

— Собаки царские! — внезапно процедил юноша сквозь зубы. — Чуть что — сразу в петлю! Ну, ничего. они тоже свое получат! Наш воевода еще в Москве будет править, а их боярский царь — на дыбе корчиться!

Санька поняла, что ошиблась, приняв его за одного из царских ратников. Юноша был из восставших, может, даже из тех дворян, что остались до конца верными Болотникову. Таких, если верить учебнику истории, тоже оказалось немало.

Или, может, просто приоделся, ограбив кого-то из богатеньких?

А юноша вдруг свистнул, да так оглушительно, что Санька даже вздрогнула и недоумевающее на него уставилась. А потом услышала недалекое лошадиное ржание и поняла, что таким своеобразным способом юноша подзывает свою лошадь.

Лошадь эта и вправду почти сразу же прибежала на свист: высокий вороной жеребец с красиво изогнутой, почти лебединой шеей. Остановившись возле юноши, жеребец доверчиво ткнулся влажными губами в его плечо.

— Ах ты, морда! — с укоризной проговорил юноша, одной рукой ероша густую спутанную гриву жеребца, а другой ласково поглаживая его по шее. — Сбежать от меня хотел, да?

Вряд ли жеребец хотел сбежать от своего хозяина, да и сам хозяин вряд ли всерьез его обвинял. Он еще раз провел ладонью по шее лошади, потом вновь обернулся к Саньке.

— Куда ехали с отцом? — спросил он. — В Тулу?

Санька молча кивнула, решив со всем соглашаться. В Тулу так в Тулу. ей теперь как-то все равно было.

— К нам в стан? — задал юноша следующий вопрос. — Или так, в город, по торговым делам?

Тут уже кивка было недостаточно, нужно было что-либо ответить.

— По торговым делам, — сказала Санька, потом вспомнила о пропавшем Иване и добавила торопливо: — Вообще-то, мы брата моего искали, старшего. Вот, в Туле решили посмотреть.

— Ну, тогда нам по пути! — усмехнулся юноша.

И привязав своего жеребца к заднему выступу брички, он поднял с земли вожжи. Потом, легко вскочив в бричку, уселся рядом с Санькой.

— Но, родимые! — крикнул он, слегка встряхивая вожжами. — Пошли!

И лошади сразу же его послушались. И послушно побежали рысцой, держась середины дороги, так что даже править ими не было особой нужды.

Юноша и не правил, просто держал вожжи в левой руке. Правую же свободную руку положил на изогнутую рукоятку ручницы, которую предварительно вытащил из седельной кобуры и просто засунул за пояс.

Так они и ехали некоторое время в полном и абсолютном молчании.

— Как звать тебя, малец? — неожиданно спросил юноша, даже не глядя в Санькину сторону. — Меня — Андреем!

— А меня — Александрой! — бездумно отозвалась Санька и тут же добавила, спохватившись: — Александром, то есть... Санькой.

— Санькой. — повторил Андрей, внимательно следя за дорогой и в то же время искоса поглядывая в Санькину сторону. — И сколько же тебе лет, Санька?

«Пятнадцать!» — чуть не ляпнула Санька, но вовремя спохватилась.

— Двенадцать годков мне, — проговорила она жалобно, потом подумала немного и еще более жалобно добавила: — Тринадцатый вот пошел.

— И уже без отца. — вздохнув, добавил Андрей. — В Туле есть кто знакомый?

И тут только Санька вспомнила о Феофане. А что, если он остался жив после того рокового выстрела? Лежит теперь раненый в придорожной пыли. и, может, ему еще можно хоть как-то помочь?

— Поворачивай! — взволнованно закричала она, хватая Андрея за рукав. — Мне назад надо!

И заметив недоуменный взгляд юноши, пояснила торопливо:

— Там Феофан. ранило его сильно. а потом.

Не договорив, она замолчала, поняв вдруг, что рассказать этому симпатичному юноше все, что случилось потом, будет не так-то и просто.

Но Андрей, ни о чем больше не расспрашивая, ловко развернул повозку с помощью одних только вожжей. Правда, после этого соскочил на землю и принялся отвязывать своего скакуна.

— Ты извини, Санька! — сказал он почти виновато. — Пособил бы тебе с радостью, но времени нет! С донесением скачу, так что.

Он замолчал, не договорив, с некоторым сомнением взглянул на Саньку.

— Один с лошадьми управишься?

Санька неуверенно кивнула.

— А что это? — внезапно спросил Андрей и, засунув руку куда-то между тюков, вытащил оттуда на удивление знакомый предмет. — Что это?

«Мобильник!» — едва не ляпнула Санька, но вовремя сдержалась. Машинально провела рукой по карману. Когда же он выпасть успел? Наверное, когда лошади мчались галопом, а сама Санька в это время беспомощно среди тюков кувыркалась.

— Это твое? — с нескрываемым любопытством проговорил Андрей, внимательно рассматривая находку. — Твое, да?

— Первый раз вижу! — неожиданно даже для себя самой сказала Санька. — Отец, наверное, выменял где-то, диковинку заморскую!

— Заморская, это точно! — согласился Андрей, вертя мобильник в руках. — Никогда ничего подобного. Вот черт! — вскрикнул вдруг он испуганно, роняя мобильник.

Санька не сразу уразумела причину его испуга, и только взглянув на мобильник, лежащий на земле, поняла, что же смогло так напугать этого бесстрашного парня.

Экран мобильника светился, наверное, Андрей, сам того не желая, нажал на соответствующую кнопку. Впрочем, продолжалось это недолго. экран вновь погас.

— Черт! — повторил Андрей, с опаской поглядывая на мобильник у своих ног. — Дьявольское отродье! Чур меня, чур!

И он широко и размашисто перекрестился.

«Сейчас вновь меня ведьмой объявят!» — борясь с подступающей паникой, подумала Санька.

А Андрей со всего размаху врезал ногой, обутой в расписной щегольской сапог, по мобильнику, и тот, отлетев метров на десять, еще и развалился при этом на составные части: питание отдельно, сим-карта — сама по себе.

— Первый раз видишь, говоришь? — как-то недобро прищурившись, спросил Андрей Саньку. — Врешь, поди, малец?!

— Правду говорю! — со слезами в голосе выкрикнула Санька. — Не видывал я этой штуковины, не показывал мне ее батя! Никогда не показывал!

Ничего на это не отвечая, Андрей подошел к разбросанным частям мобильника, осторожно сгреб их в широкую ладонь.

— Ну и ладно тогда, — забрасывая остатки мобильника в седельную сумку, уже спокойно проговорил Андрей. — Немчине нашему покажу, Фидлеру! Он человек бывалый, может, что-либо подобное видывал в многостранствиях своих!

«Отдай!» — едва не крикнула Санька, но вовремя сдержалась. В самом деле, какое право имеет она претендовать на находку, ежели только что вторично объявила о полной к ней непричастности?

— Ну, прощевай, что ли, Алексашка! — крикнул Андрей, вскакивая в седло и сразу же бросая лошадь в галоп. — В Туле встретимся!

Юноша ускакал, а Санька некоторое время лишь грустно смотрела ему вслед. Не потому, что жалко было бесполезного этого мобильника, потому, скорее, что страшновато было вновь одной оставаться. Потом она вздохнула и с замиранием сердца встряхнула вожжами.

— Но! — крикнула вполсилы. — Пошли!

И кони, что удивительно, пошли. Точнее, побежали неторопливой размашистой рысью. Именно неторопливой. и Санька, почти успокоившись, уселась поудобнее на жестком сидении и принялась править. Впрочем, править почти не пришлось, умные животные сами выбирали для себя наиболее удобный маршрут.

Проезжая мимо дерева с висельником, Санька крепко зажмурилась и решилась вновь открыть глаза лишь когда страшное дерево осталось далеко позади. Теперь ей следовало глядеть в оба, ибо неподалеку был уже и тот участок дороги, где раненый Феофан свалился с повозки. Именно раненый, а не убитый. Санька очень на это надеялась.

Замедлив ход лошадей, Санька, привстав на сидении, принялась внимательно осматривать окрестности дороги. Феофан свалился на левую сторону, это Санька хорошо даже запомнила. Но обследовала она обе стороны: как левую, так и правую.

И безо всякого видимого результата.

Феофана нигде не было видно: ни живого, ни убитого. И, проехав безрезультатно еще пару километров, Санька наконец-таки остановила лошадей и задумалась.

В том, что она уже давно миновала место падения Феофана, у Саньки не оставалось никаких даже сомнений. Более того, она узнала вдруг местность, на которой в этот момент находилась: именно тут они с Феофаном пережидали нашествие войск и именно тут повстречали бричку с жутким этим разбойником.

И что из этого следовало?

Пропустить и не заметить лежащее у дороги тело монаха Санька никак не могла: придорожная трава на протяжении всего этого участка шляха была невысокой и довольно редкой. Значит, либо Феофана кто-то подобрал, либо он, раненый, сам ушел (уполз?) в сторону леса, подальше от опасного шляха.

И где его, в таком случае, искать? И как, скажите, сие осуществить? Кричать, звать? Почему-то Саньке очень не хотелось этого делать.

Потом она вспомнила о слепом бандуристе с мальчиком-поводырем по имени Иван. Надежда на то, что поводырем этим вполне мог оказаться ее Иван, все еще не угасала в душе Саньки. впрочем, надеяться ей больше было совершенно не на что. Особенно теперь, после вынужденной разлуки с Феофаном.

А значит, надобно во что бы то ни стало разыскать этого бандуриста. Вот только где его искать теперь: в Туле или все же в Калуге?

Санька выбрала Тулу.

Развернув лошадей (Санька и сама удивилась, как лихо это у нее получилось на довольно-таки узкой дороге), она встряхнула вожжами, и лошади вновь покорно потрусили в сторону Тулы. А Санька, крепко сжав зубы, чтобы не разреветься (этого еще не хватало!), все продолжала и продолжала внимательно осматриваться по сторонам.

И, как оказалось, не зря.

Что-то знакомое мелькнуло вдруг у нее перед глазами, мелькнуло и осталось было позади. но тут Саньку словно осенило.

— Тр-р-р! — закричала она, туго натягивая вожжи, и лошади послушно остановились. А Санька, даже не дожидаясь полной их остановки, соскочила с облучка и, прихрамывая, бросилась в ту сторону, где и заметила мимоходом что-то знакомое. Или просто почудилось ей?

Оказалось, не почудилось.

В густой придорожной траве лежал посох Феофана. А чуть поодаль — его котомка. Самого монаха нигде не было видно.

— Феофан! — крикнула Санька вполголоса. Крикнула и прислушалась.

Ответом ей была лишь тишина, чуть разбавленная отдаленным шумом

березовой рощи, что тянулась вдоль «шляха». Возможно, Феофан уполз в ту сторону? Или ушел, ежели сил хватило? Впрочем, в таком случае он бы посох с котомкой ни за что не оставил.

Следопыт из Саньки был аховый, но даже ее незначительных навыков в этой области хватило, чтобы осознать: в сторону рощи никто не полз и даже не шел. Вот тут, между посохом и котомкой, трава основательно примята, и даже кровавые пятна на ней хорошо различимы. а дальше — густой и совершенно нехоженый травостой.

Живой ли, мертвый ли, но Феофан как сквозь землю провалился.

Осознав этот непреложный факт, Санька вздохнула и заковыляла обратно к лошадям. Потом, правда, вновь вернулась и некоторое время молча вглядывалась вдаль.

— Феофан! — закричала она изо всех сил. — Феофан!

И вновь лишь тишина, чуть разбавленная шумом берез, была ей ответом. И Санька, постояв еще немного, печально вздохнула и, вернувшись к бричке, вновь забралась на облучок. Подобрав вожжи, решительно ими встряхнула.

— Но!

И вновь лошади послушались ее сразу, кажется, признав наконец-таки за хозяйку. А какая ж он хозяйка, ежели даже распрячь их самостоятельно не сможет, не говоря уже о том, что домашних животных еще и кормить-поить надобно? В общем, смех, а не хозяйка!

Уже отъехав от места таинственного исчезновения Феофана на довольно приличное расстояние, Санька запоздало вспомнила о посохе и котомке, так и оставшихся лежать на обочине. Вообще-то, посох был ей ни к чему, а вот котомку можно было и захватить.

Но не возвращаться же из-за этого вторично! Да и что там, в котомке, могло быть важного такого? Вон у нее в бричке целая куча тючков. интересно, что в них там? Может, съестное что, а то есть ужас как хочется.

Можно было, конечно, просто остановиться и поискать это самое съестное, но лошади бежали бодро и не особенно быстро, и Саньке не хотелось их останавливать. Ведь кто знает, а вдруг они вновь заупрямятся или, что еще хуже, рванут вразнос, как тогда?

А вот и дерево с висельником (никак этот мертвец Саньку в покое оставить не желает!), и, проезжая мимо него, Санька крепко зажмурилась. Господи, дальше-то что ей делать в этом страшном мире?!

«Искать Ивана! — приказала себе Санька. — Он ведь тут где-то. и ему тоже страшно и одиноко! И просто здорово было бы, ежели поводырем того слепого бандуриста оказался именно Иван!»

Саньке очень хотелось в это верить. Как и в то, что бандурист с поводырем направились именно в эту сторону.

А ведь могли и в прямо противоположную!..

Или не могли, ведь войско, которое наблюдали Санька с Феофаном, двигалось именно в сторону Тулы. И, скорее всего, бандурист примкнул к войску: где много народу, там и подзаработать легче.

Вспомнив про войско, Санька принялась встревоженно вглядываться вдаль. А не нагоняет ли она его часом? А ежели все же нагонит, то чем это для нее самой обернуться может?

Да ничем хорошим! — немного поразмыслив, решила Санька. — И лошадей отнимут, это как пить дать, да и с самой чего угодно сотворить могут! И не важно, чье это было войско: отступающие отряды Болотникова или ратники Шуйского, их преследующие! Все они одним миром мазаны и от всех следует подальше держаться!

Впрочем, это было легче сказать, чем сделать, тем более, ежели хочет она как можно скорее Ивана отыскать. Значит, как ни крути, а войско нагонять придется.

Лошади все продолжали и продолжали неторопливый свой бег, и Санька их не понукала и не сдерживала, положившись на волю случая. И даже когда клубящееся далеко впереди облако пыли подсказало Саньке, что она и в самом деле приближается к ратникам, и тогда Санька не стала останавливать лошадей. Будь что будет!

В это время до ее ушей донесся странный грохот, хорошо различимый даже сквозь непрерывное дребезжание брички. Грохот доносился спереди, а еще Санька смогла разглядеть далеко впереди белесые клубы дыма и мечущиеся в беспорядке человеческие фигурки. Впрочем, определенный порядок в этом их метании, кажется, присутствовал.

Там, впереди, шел бой, в этом не было никаких сомнений!

— Тр-р-р! — закричала Санька, туго натягивая поводья.

В душе она опасалась, что лошади, не послушавшись, вновь понесут, но что удивительно, они почти сразу же остановились, всхрапывая и встревоженно поводя ушами.

Это хорошо, но вот что ей делать дальше?

Может, бросить бричку и продолжить путь в пешем порядке? Правда, стертые ноги беспокоят, ну да ладно! Зато пешему спрятаться легче: в траве затаиться, тем более, вон какая вымахала высоченная справа от дороги. А слева сосновый бор. там тоже переждать можно. Не вечно же там, впереди, сражаться будут. кто-то ведь и победителем оказаться должен.

Но жалко было Саньке с бричкой и лошадьми расставаться. Ну, бричка — ладно, а вот с лошадьми как быть? Умела бы распрячь — на волю бы отпустила, но как тут распряжешь, ежели она к этим резвым лошадкам даже приблизиться боится, не то чтобы распрягать...

И тут Санька с ужасом обнаружила, что сражение медленно, но неуклонно перемещается в ее сторону! Вот уже хорошо различимы стали бегущие в панике люди: кто пеший, кто конный. Впрочем, нет! Это пешие бежали в панике, а те, что на конях, догоняли их и. рубили! Саблями или мечами. и со всего размаха!

И вот-вот общая человеческая масса убегающих и преследователей окажется здесь, рядом с Санькой.

В полной растерянности Санька попыталась развернуть лошадей, но ничего у нее из этого не получилось. Вернее, получилось, но как-то наполовину: бричка, встав поперек, плотно загородила собой дорогу, а лошади, вынужденные из-за этого сойти в неглубокий придорожный кювет, сразу же принялись жадно щипать густую высокую траву.

— Но! — в отчаянье закричала Санька, замахиваясь на них кнутом и едва не плача. — Но!

Кони рванули, образовав с бричкой почти прямой угол, и бричка, естественно, такого неестественного положения выдержать никак не могла. Тоже скатываясь в кювет, она одновременно с этим так резко и внезапно накренилась, что никак не ожидавшая подобной подлости Санька попросту вывалилась из нее, больно ударившись лбом о придорожный камень. А мгновение спустя и сама бричка опрокинулась, да прямо на Саньку, плотно придавив ее к земле в области поясницы, да еще и забросав сверху хоть и мягкими, но довольно увесистыми тюками.

— Черт! — со слезами в голосе выкрикнула Санька, упорно, но безуспешно пытаясь выкарабкаться. — Вот же черт!

Но бричка, издалека выглядевшая такой легковесной и даже, можно сказать, ажурной, на деле оказалась весьма тяжеленной конструкцией. Во всяком случае, несмотря на все старания Саньки, высвободиться не удалось. Уж она и так, и этак старалась, и ужом выкручивалась. а все без толку.

— Но! — поняв всю тщетность своих усилий, прикрикнула Санька на лошадей, решив прибегнуть к их помощи. — Но, пошли!

Лошади приказ временной своей хозяйки попросту проигнорировали и, скорее всего, своим бездействием спасли Саньку от крупных неприятностей, кои могла причинить ей, волочась вслед за лошадьми, лежащая на боку бричка. Напополам бы не перерезала, но внутренние органы повредить могла, это как пить дать!

В это время позади, со стороны дороги, послышались возбужденные возгласы, топот множества ног. и Санька поняла, что остатки разбитого воинства уже совсем рядом. Кем бы ни были эти беглецы, сподвижниками ли Болотникова, царскими ли ратниками, ничего хорошего от встречи с ними Саньке ожидать не приходилось. И потому не нашла она для себя ничего лучшего, как притвориться убитой, тем более что каких-то особенных неудобств от лежания под бричкой пока не испытывала. Так получилось, что на земле в этом месте оказалась довольно глубокая выбоина, в нее-то Санька и угодила. Выбраться самостоятельно не могла, но и особого давления на поясницу не было.

Закрыв глаза и раскинув в стороны руки, Санька замерла неподвижно, хоть неподвижность эта ох как нелегко ей далась. Сердце стучало до того оглушительно, что, казалось, едва не выскакивало из груди, и дыхание вдруг сделалось каким-то излишне частым и шумным. И только на то была надежда, что не станут в спешке отступающие вояки обращать особое внимание на какого-то мертвеца у дороги.

Так оно поначалу и было. Люди поодиночке и целыми ватагами просто пробегали мимо, бранясь и чертыхаясь, потом проскакало несколько десятков всадников (Санька определила это по характерному топоту копыт), вновь пошли пешие. А потом.

— Кони, братцы! — хриплым басом выкрикнул кто-то, и сразу несколько человек бросились к опрокинутой бричке. — И мануфактура!

— А ну, разбирай товар купеческий! — вторил ему второй, не менее хриплый голос.

Люди топтались вокруг Саньки, кто-то второпях наступил ей на руку, впрочем, не очень больно. и, чуть приоткрыв глаза, Санька обнаружила вокруг себя не менее десятка ног в грязных истрепанных лаптях. Тогда что же выходит: болотниковцы это?

Представить себе царских ратников, обутых в лапти, Санька никак не могла.

— Робята, да тут малец забитый! — выкрикнул кто-то, вторично наступая Саньке на руку. — Вытащить его, что ли?

«Сейчас поймут, что я притворяюсь! — в панике подумала Санька. — И что они тогда со мной сотворят?!»

— Так что с мальцом делать-то?

— Да бес с ним, он, что, тебе заминает! Ты мануфактуру давай хватай!

В это время впереди, там, где несколько человек толкались возле лошадей, выпрягая их, вспыхнула ссора. Да иначе и быть не могло, ибо лошадей-то всего две и было.

— А ну отойди! — послышался низкий озлобленный рев кого-то из мародеров. — Отойди, говорю! Мой конь, я первый узрел! Ишь, ловкий какой!

— Небось, половчее тебя буду! — вторил ему голос повыше, но не менее озлобленный. — А конь мой!

— Ах ты!

Послышался хлесткий звук удара, болезненный вскрик, звяканье металла о металл. Все стоявшие вокруг брички бросились в сторону стычки, то ли чтобы совместно в ней поучаствовать, то ли просто разнимать драчунов.

— Это еще что такое? — послышался вдруг со стороны дороги чей-то властный и, кажется, совершенно не терпящий возражений голос. — А ну прочь, тати безродные!

Шум, топот копыт, испуганные вскрики. и вот уже вокруг Саньки вновь тишина, хоть со стороны дороги по-прежнему доносится ровный гул от сотен бредущих ног. Не бегущих, а именно бредущих, спокойно, уверенно. И вот еще кто-то спускается сюда, к ней.

«Болотниковцы! — невольно подумалось Саньке. — А может, Шуйского ратники? Господи, когда же все это кончится?!»

Затекли шея, руки. и Санька, немного осмелев, изменила положение головы и рук. Потом чуть приоткрыла глаза.

И тут же радостно вскрикнула, ибо неподалеку от себя узрела все того же юношу Андрея.

— Руки-ноги целы? — озабоченно проговорил он, склонившись над беспомощно распростертым Санькиным телом. — Как же это тебя угораздило, пацан?

Санька ничего не ответила, да и что было отвечать. Крепко сжав зубы, чтобы не разрыдаться (этого еще не хватало!), она лишь умоляюще смотрела на Андрея. И тот, правильно уразумев ее умоляющий взгляд, ухватился обеими руками за край брички и одним мощным рывком поставил ее на колеса. Потом с еще большей легкостью поставил на ноги и саму Саньку.

— Ничего не ушиб, Алексашка? — заботливо проговорил Андрей и, опустившись на колени, принялся тщательно ощупывать ее ноги, начиная с лодыжек и поднимаясь все выше и выше. — Да стой спокойно, чего ты?!

Но стоять спокойно Санька, естественно, не пожелала и мгновенно отпрянула в сторону.

— Ну чего ты, в самом деле? — повторил удивленно Андрей, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. — Я просто проверить хотел, все ли в порядке у тебя.

— Все у меня в порядке! — торопливо проговорила Санька, невольно краснея и опуская глаза. — В полном!

— Ну и ладушки тогда! Дальше что делать думаешь?

Этого Санька не знала, ибо лошадок кто-то все же успел умыкнуть. И пока она раздумывала, как же теперь быть, сверху вновь донесся все тот же властный голос.

— Отходим! — прогремел он, и Санька, повернув голову, увидела, как проскакал мимо всадник в кольчуге, алом плаще и позолоченном остроконечном шлеме с белыми перьями. За всадником, стараясь не отстать, промчалось в том же направлении еще не менее сотни воинов, тоже весьма хорошо экипированных и вооруженных. Затем торопливым ходом потянулись пешие ратники, вооруженные в основном копьями, бердышами или простыми топорами на удлиненных рукоятках.

— Кто это? — спросила Санька Андрея, имея, конечно же, в виду всадника в алом плаще. — Начальник ваш?

— Начальник! — насмешливо хмыкнул Андрей. — Слово какое дивное у тебя выговорилось: начальник! Да это воевода наш заглавный! — с какой-то особой теплотой и гордостью добавил он. — Болотников это, Иван Исаевич!

— Болотников? — восторженно и вместе с тем недоверчиво проговорила Санька, провожая жадным взглядом быстро удаляющихся всадников. — Сам Болотников?

Не отвечая, Андрей лишь молча кивнул, а Санька все смотрела и смотрела в ту сторону, где медленно оседала пыль от промчавшейся кавалькады и молча брели в этой пыли угрюмые вооруженные мужики.

Болотников, легендарный вождь восставших крестьян, кумир ее детских грез, только что промчался мимо, а Санька даже лица его толком рассмотреть не успела. Только и заметила бороду да шлем, на глаза самые надвинутый.

— Ну, так что? — вернул Саньку к действительности голос Андрея. — Куда сейчас, Алексашка, двигать думаешь? В Тулу?

Санька ничего не ответила, да и что было отвечать. Лошадок увели, выходит, что бричка эта полностью теперь бесполезной для Саньки сделалась. А пешком.

Вообще-то, ногам ее было уже не так больно, как раньше, но все равно пешочком до самой Тулы.

Интересно, а сколько до нее отсюда километров? Впрочем, в то их время в километрах расстояние еще не высчитывали. В верстах, кажется.

— Одежка на тебе дивная, — задумчиво проговорил Андрей. — И обувка тоже не в наших местах изготовлена. И мнится мне, что встречал я недавно весьма схожую. Только вот где и на ком — этого никак не припомню.

Сердце Саньки радостно забилось.

— Слепой бандурист с мальчонкой-поводырем? — напомнила она дрожащим от волнения голосом, и даже дыхание затаила в ожидании ответа. Господи, хоть бы это так было. скажи, что это так. что это они.

— Точно, бандурист! — удовлетворенно кивнул Андрей. — И мальчонка при нем, тебя старше немного. Пришли утречком сегодня в наш стан, так портки на мальчонке такие же, как твои! И обувка, вроде, такая же.

— Это же брат мой! — не проговорила даже, прокричала Санька, взволнованно хватая Андрея за руку. — Брат мой Иван, я потеряла. потерял его и теперь ищу.

Впрочем, опомнившись, она тотчас же отдернула руку, а Андрей как-то странно на Саньку посмотрел.

— Ну, тогда тебе тем более в сторону Тулы подаваться надобно, — сказал он. — Вот только бричка твоя теперь безлошадная. И товар весь, ироды, разорили. Жалко, поди, добра-то?

Вместо ответа Санька лишь безразлично пожала плечами. Лошадок ей было жалко, а вот тючки эти. Да пропади они пропадом. Впрочем, они и так уже пропали.

— Ты верхом без седла, Санька, ездить умеешь? — спросил Андрей и очень удивился, когда Санька отрицательно мотнула головой. — Вот те на! А в седле?

Санька вновь мотнула головой.

— Что ж ты за сын купеческий, коль до сих пор верхом ездить не выучился? Или ты и не сын вовсе? — внезапно добавил он, понизив голос почти до шепота. — Дочка ты купеческая переодетая, что, угадал ведь?

Санька так и обмерла вся.

Вот и Андрей легко ее раскусил! И что он предпримет, и не взбредет ли в голову ему что-то нехорошее, тем более что Санька теперь в полной его власти? И заступиться некому, и некому даже пожаловаться в случае чего. Нет у них тут никакой власти и никакой правовой основы, пусть даже самой жестокой и неправедной. Одно лишь право тут имеется: право сильного! Кто сильный — тот и прав, у кого оружие — у того и власть!

А Андрей все смотрел и смотрел на Саньку странным, задумчиво-затуманенным каким-то взглядом. и чем дольше он этак смотрел, тем более Саньке не по себе становилось.

— Красивая ты! — задумчиво проговорил Андрей, наконец-таки отводя взгляд. — Звать то тебя как? Санькой?

Не отвечая, Санька лишь молча кивнула, стараясь при этом не встречаться с Андреем взглядом.

— Тебе б, Санька, сарафан ситцевый с вышивкой да косу по пояс — от женихов отбоя не было бы! И знаешь, — добавил он, немного помолчав, — я бы и сам одним из первых был! Не вру, вот те крест! Ты чего?

А Санька, разрыдавшись во весь голос, опустилась обессиленно на редкую придорожную траву и закрыла лицо руками.

— Ну, чего ты? — встревоженно повторил Андрей, садясь рядом с Санькой и осторожно дотрагиваясь пальцами до ее запястья. — Кожа у тебя нежная какая. прямо как у дочери боярской или даже у княжны.

— Пожалуйста! — давясь рыданиями, проговорила Санька, борясь с желанием немедленно отдернуть руку и не решаясь этого сделать из боязни рассердить Андрея. — Не делайте со мной ничего плохого, пожалуйста! Я девочка еще. мне это рано. ты лучше просто убей меня. просто убей лучше, чем что-либо такое.

— Да ты что, Санька! — возмущенно и одновременно с некоторым смущением воскликнул Андрей, отпуская Санькину руку и вскакивая. — И в мыслях ничего такого не было! Вот чем хочешь могу поклясться!

— Правда? — проговорила Санька, все еще всхлипывая и не отрывая ладоней от лица.

— Да вот те крест! А ежели что-то не то ляпнул — ты уж прости, не обижайся зазря! И про то, что ты девица, — никому не скажу! Только ты глаза вытри, негоже парню нюни распускать! Вот тебе утирка, она чистая.

— Спасибо!

— Не за что!

Поднявшись на ноги и тщательно вытирая лицо куском полотняной материи, Санька постепенно успокоилась.

— Это ты меня извини, — проговорила, вернее, прошептала она все еще дрожащим от недавних слез голосом. — За то, что так плохо о тебе подумала!

— А сейчас и подводу тебе организуем! — не отвечая, радостно воскликнул Андрей. — Эй, Силантий! Подвезешь парнишку до нашего стана?

— Подвезу, отчего не подвезти, — послышался со стороны шляха чуть дребезжащий стариковский голос.

Обернувшись, Санька увидела простую телегу, которой правил пожилой мужчина необычно уродливой внешности. Впрочем, Саньке уже все равно было, на чем ехать и с кем. Не трогали бы, с расспросами не приставали, и ладно.

А мысль о том, что в скором времени она все же встретится с Иваном, согревала душу.

— Ну, бывай, Санька! — крикнул Андрей, дождавшись пока Санька взберется на прелую пахучую солому, разбросанную по всей телеге, и лишь после этого птицей взлетая на гнедого своего жеребца. — В стане встретимся!

Глава 9

Воинский стан буквально поразил воображение Саньки. И даже не огромными своими размерами, а скорее той суетой и неразберихой, которая здесь царила. Она все же представляла себе военный лагерь (пусть даже и стихийно восставших крестьян) как-то иначе.

Может, потому, что фильмов исторических насмотрелась?

Огромные толпы конных и пеших людей (большей частью вооруженных), шум, гам, угрожающие выкрики вперемежку с лошадиным ржанием. все это подействовало на Саньку крайне угнетающе.

Вот слева от нее двое здоровенных мужиков, только что мирно беседовавших, вдруг с диким ревом бросились друг на друга, ожесточенно молотя кулаками. Драчунов тотчас же окружила толпа, подбадривающая их восторженными криками. впрочем, окончания сего поединка Санька не дождалась. Телега, хоть и не быстро, но все же продвигалась вперед. а Санька все вглядывалась и вглядывалась в бушующее человеческое море вокруг.

Где-то тут, среди прочих, должен был находиться Иван со своим слепым бандуристом, но сколько Санька ни вглядывалась, так нигде и не смогла их обнаружить.

Вместо этого с ужасом увидела справа от себя два столба с перекладиной, на которой мерно покачивались пятеро повешенных, двое из которых были совершенно без одежды.

— За что их, дяденька? — дрожащим голосом поинтересовалась она у Силантия.

— Знамо за что! — не оборачиваясь, буркнул тот. — За шею! Таперича это у нас быстро делается.

В том, что суд и расправа вершатся в жестокое это время в ускоренном темпе, Санька смогла убедиться и ранее, когда царские ратники на ее глазах быстренько осудили и тотчас же приговорили к повешению убийцу Феофана. Но оказалось, что восставшие крестьяне тоже не особо церемонятся.

— Все, приехали, малец! — объявил Силантий, туго натягивая вожжи. — Тебе кудой надобно?

Не отвечая, Санька проворно соскользнула с телеги и тотчас же затерялась в галдящей и двигающейся толпе неряшливо и разнообразно одетых и дурно пахнущих мужчин. Не верилось даже, что это идейные борцы за светлое будущее человечества, а не некое случайное скопище бомжей или нищих.

Впрочем, не все из этих вояк были одеты столь бедно и неряшливо. Встречались среди них и в одежке побогаче, а некоторые и вообще щеголяли какой-то особо подчеркнутой, излишней даже роскошью. Сразу видно было, что это так называемые дети боярские, иными словами — дворяне.

Лавируя среди всей этой разношерстной толпы, точнее, двигаясь в одном с ней направлении, Санька неожиданно оказалась на обширной площади, до отказа заполненной народом. И народ этот никуда не спешил: плотной толпой обступив кого-то, пока Саньке невидимого. И этот кто-то пел среди толпы высоким, надтреснутым и довольно-таки неприятным голосом.

Слов песни было не разобрать (так, сплошное тягучее песнопение), но и без этого Санька поняла, что настигла, наконец, тех, кого столь долго разыскивала. Слепой бандурист (а это он, скорее всего, пел сейчас) находился посреди собравшейся толпы, а значит, и его мальчонка-поводырь тоже должен быть где-то неподалеку!

Оставалось лишь как-то пробраться сквозь плотный человеческий строй, что было делом далеко не простым и даже, чего греха таить, страшноватым.

И все же Санька решилась, вернее, отчаянье и жгучее желание узреть, наконец-таки, Ивана придали ей заряд дополнительной смелости.

Санька принялась медленно протискиваться в сторону певца, поминутно толкая кого-либо, наступая на чьи-то ноги, невнятно бормоча извинения и получая в ответ лишь недовольное ворчание, ругань, а то и тычки с подзатыльниками. Но, не отвечая и не отвлекаясь, Санька упорно продвигалась к заветной цели, голос певца слышался все отчетливее, хотя ни одного словечка из заунывной этой песни Санька так и не смогла толком разобрать.

А потом она довольно неожиданно оказалась в самом первом ряду слушателей, а совсем неподалеку от Саньки находился и сам певец, пожилой, но еще не старый мужчина невысокого роста, внешне ничем не примечательный. Глаза мужчины были крепко зажмурены, тонкие узловатые пальцы перебирали струны какого-то дивного музыкального инструмента, отдаленно напоминающего то ли бас-гитару, то ли, скорее, какую-то гигантскую, причудливо изогнутую мандолину. Наверное, именно так и выглядела бандура.

Но никакого поводыря возле певца не было и в помине, и у Саньки тотчас тревожно екнуло сердце. Она бросила быстрый взгляд вправо, влево и. едва не закричала от радости.

Она наконец увидела Ивана.

Стоя спиной к Саньке, он в это время обходил слушателей, держа в руках круглую войлочную шапку. На Иване почему-то была серая рубаха навыпуск, подпоясанная кожаным ремешком, но это, несомненно, был он, ибо Санька тотчас же признала линялые джинсы друга и его потрепанные кроссовки фирмы «Адидас», которые Иван упорно предпочитал всем иным видам обуви.

— Ваня! — закричала она, бросаясь вперед. — Ванечка! Наконец-то я тебя.

Поводырь обернулся, и последние слова застряли у Саньки в горле. Это был не Иван, точнее, не тот Иван, которого она разыскивала.

Впрочем, какое-то отдаленное сходство с ее Иваном у этого подростка имелось, но не более того. А острые скулы, косой разрез глаз и почти сросшиеся на переносице брови придавали юному поводырю слепого бандуриста не просто угрюмый и диковатый, но весьма даже угрожающий вид.

Некоторое время этот «чужой» Иван и Санька внимательно смотрели друг дружке в глаза, а бандурист, прервав на полуслове тягучее свое песнопение, тоже обернулся в сторону Саньки, встревоженно прислушиваясь (а Саньке вдруг показалось, что даже и приглядываясь) к происходящему.

Всеобщее молчание продолжалось довольно-таки долго, и первым его нарушил поводырь.

— Ну, чего уставился? — неприязненно проговорил он ломающимся юношеским голосом. — Спросить чего хочешь? Так спрашивай и убирайся, нечего тут столпом торчать!

Тут взгляд Саньки вновь упал на джинсы, вернее, на косую заплатку на правом колене. Она бы узнала эту заплатку из тысячи подобных, ибо сама, собственными руками пришивала ее. И случилось это совсем недавно, после очередной Ванюшиной потасовки аж с тремя парнями из соседней деревни. И обувка, столь неуместная в данной обстановке. это были именно Ивановы кроссовки и ничьими больше они быть не могли.

— Ну, чего тебе? — повторил поводырь еще более неприязненно. — Чего молчишь, как истукан? Язык в задницу втянуло?

— Ты — Иван? — дрожащим голосом проговорила Санька.

— Ну, Иван! — угрюмо и даже задиристо произнес поводырь. — И что с того?

— Эти брюки. портки эти, — тут же поправилась Санька, — откуда они у тебя? Обувку эту откудова взял?

— Тебе что за дело? — с явной угрозой проговорил поводырь, сжимая кулаки и делая шаг навстречу Саньке. — Где надо, там и взял! Лучше иди отсюда, пока в рыло не получил!

— Дай ему раза! — весело крикнули из толпы. — Ну, чего ждешь?! Давай, лупи!

Поводырь и в самом деле замахнулся на Саньку, но ударить почему-то не решился. Он был значительно выше Саньки и явно сильнее, тем более что она и драться толком не умела. Так, посещала некоторое время школьную секцию дзюдо (пока не надоело), но в настоящей драке участвовать не приходилось. Ей бы испугаться и отступить, но, взглянув еще раз на такие знакомые джинсы, Санька вдруг осознала, что с Иваном что-то случилось. Весьма нехорошее что-то, иначе каким образом его джинсы и кроссовки оказались на этом угрюмом подростке. Иван бы их так просто не отдал.

— Ты убил его! — завопила Санька, первой бросаясь на поводыря. — Это ты его убил, сволочь!

Размахнувшись (довольно неумело) Санька изо всей силы врезала своему противнику кулаком в лицо и, что удивительно, попала прямо по носу. Не ожидавший этого поводырь пошатнулся, из носа у него хлынула кровь, шапка с мелкими монетками выпала из рук, и монетки эти, звеня, покатились во все стороны. И, кажется, это последнее обстоятельство разъярило Санькиного противника куда больше, нежели поврежденный нос.

— Ах ты! — прошипел он сквозь плотно сжатые зубы. — Ну, держись!

И поводырь пошел на Саньку, размахивая кулаками, а толпа вокруг восторженно взревела.

— Давай, бей! Лупи его! Еще врежь! — послышались весело-возбужденные голоса, но Санька так и не смогла разобрать, кого именно из двух бойцов так рьяно поддерживают собравшиеся. А потом она получила удар кулаком в ухо, и удар этот был такой силы, что Санька с трудом смогла на ногах устоять.

Странно, но удар этот не только не привел Саньку в смятенное состояние, но, кажется, даже придал ей дополнительные силы. Увернувшись от следующего, еще более сокрушительного удара, Санька рванулась вперед и, ухватив поводыря левой рукой за рукав рубахи, а правой за тонкий кожаный поясок, мгновенно провела бросок через бедро с захватом и одновременной подсечкой ноги, единственный борцовский прием, который смогла освоить за период недолгого своего посещения спортивной секции.

Правда, бросок этот освоила Санька великолепно. А так как страховать своего противника, придерживая его в падении за рукав, она даже и не подумала, вошел тот в соприкосновение с землей довольно-таки чувствительно. И зрители, плотно обступившие импровизированную эту арену, прямо-таки взвыли от восторга, и лишь слепой бандурист беспомощно топтался на месте, тревожно поводя из стороны в сторону лысоватой башкой.

— Давай, лупи! — кричали Саньке со всех сторон. — Сверху навались и по мордасам, по мордасам ему!

Но ничего такого Санька делать даже не собиралась. Она стояла над поверженным противником и молча смотрела на него, а поводырь тоже смотрел ей прямо в глаза со злобой и испугом, но вставать, кажется, не собирался. Лицо парня было густо измазано кровью, которая все еще продолжала сочиться из разбитого носа, а вид был до того жалкий и пришибленный, что весь гнев Саньки мгновенно куда-то улетучился. Ведь кто знает, возможно, зря она про поводыря этого так плохо подумала, ведь Иван мог просто обменяться с ним одеждой и обувью. Специально, чтобы не слишком выделяться среди местного населения.

— Вставай! — проговорила она, наклоняясь над поводырем и протягивая ему руку. — Не бойся, не трону, ответь только: откуда у тебя эти портки и обувка?

В это время что-то твердое и тяжелое ударило Саньку по затылку, и она грохнулась в дорожную пыль рядом с поводырем. Резко перевернулась на спину и увидела нависшего над ней бандуриста, который уже занес свою громоздкую музыкальную штуковину, явно примеряясь для следующего удара. И взгляд его из-под полузакрытых век никак не мог быть взглядом беспомощного слепца, и была в этом взгляде такая злоба и ненависть, что Санька аж похолодела от ужаса.

— Не надо, дяденька! — отчаянно завопила она. и в это самое время чей-то высокий силуэт возник внезапно совсем рядом с бандуристом. Послышался хлесткий звук удара, и бандурист, выронив инструмент и обхватив обеими руками голову, молча осел наземь. А тот, кто ударил его, схватил Саньку за руку и одним сильным рывком поставил на ноги. Только теперь Санька узнала наконец-таки своего неожиданного спасителя.

— Спасибо, Андрей! — глотая невольные слезы, еле слышно проговорила, вернее, прошептала Санька. — Спасибо огромное!

— Не за что!

И повернувшись к толпе, весьма недовольной столь быстрым окончанием увлекательного зрелища, молодой воин обвиняющим жестом указал на бандуриста у своих ног.

— А ведь он не слепой!

— Точно, не слепой! — послышался из толпы чей-то негодующе-удивленный возглас. — Нешто слепец смог бы пацаненка этого так метко с ног сшибить?

— Лазутчик он, от Шуйского к нам засланный! — выкрикнул еще кто- то. — Соглядатай царский!

Ухватив мнимого слепца за шиворот, Андрей мигом поставил его на ноги. Встряхнул хорошенько.

— Ну, что скажешь на это, гнида московская?

— Не убивайте, люди добрые! — заполошно взвыл бандурист, беспомощно извиваясь в сильных руках молодого воина. — Каюсь, слепцом прикидывался, дабы пропитание себе и сынишке своему добыть! А больше нет за мной никаких провинностей, чист я перед людьми и Богом!

— Батя! — истошно завопил поводырь, вскакивая на ноги и бросаясь к бандуристу. — Это из-за меня все. это я виноват.

И расплакавшись в голос, уткнулся лицом ему в плечо.

— Ну что ты, сынок, что ты? — заговорил бандурист, неловко обнимая сына одной рукой. — Нет твоей вины. ты даже об этом не думай! Чтобы со мной ни сотворили сейчас, себя не вини!..

И выкрикнул, обводя собравшихся затравленно-умоляющим взором:

— Сынишку моего хоть не казните, люди добрые! Он-то в чем пред вами провинился?!

— Отпусти их! — обращаясь к Андрею, прошептала Санька. — Обоих отпусти! Пожалуйста!

— Что? — Андрей с некоторым даже недоумением взглянул на Саньку. — Вот так взять и отпустить, когда он тебя едва жизни не лишил?

— Все равно отпусти!

— Ладно, — проговорил Андрей, выпуская из рук сильно засаленный ворот бандуриста и брезгливо обтирая о край плаща обе ладони. — Верю, что вы не лазутчики! Просто прохиндеи, на жалости людской нажиться решившие! А теперь пошли вон отсюда! Оба!

Подхватив бандуру и держась за руку сына, бывший слепой принялся торопливо удаляться мелкой прихрамывающей походкой. Санька опасалась, что собравшиеся все же не отпустят мнимого слепца без хорошей выволочки, уж больно угрожающие возгласы то и дело летели из толпы в его адрес. Но все как-то само собой обошлось. Обстановка постепенно разрядилась, люди стали расходиться кто куда.

И тут Санька вспомнила, что так и не выяснила, каким все-таки образом смогла оказаться у поводыря по имени Иван одежда ее Ивана.

— Стойте! — закричала она, бросаясь следом за бандуристом. — Подождите!

Возглас этот не только не остановил бандуриста, но, казалось, придал ему дополнительные силы, так что Саньке пришлось, несмотря на стертые ступни, не только перейти на бег, но и приложить немало усилий, прежде чем ей удалось настичь беглецов.

— Стойте! — морщась от боли и задыхаясь от быстрого бега, проговорила она, хватая за рукав бандуриста. — Да подождите же вы!

Остановившись, наконец-таки, бандурист обернулся к Саньке с таким затравленно-угрожающим видом, что ей даже не по себе стало. А ну как вновь врежет ей по голове, если и не тяжелым своим инструментом, то кулаком, тоже достаточно увесистым.

Но тут разъяренная физиономия лжеслепца разом преобразилась, расплывшись в угодливо-льстивой улыбке. И Санька, даже не оборачиваясь, поняла: Андрей вновь вовремя подоспел!

И точно, подойдя к Саньке вплотную, молодой воин положил ей руку на талию, и Санька, немного поразмыслив, решила принять это за простой дружеский жест. Без всяких там откровенных намеков.

— Откуда? — ткнув рукой в джинсы поводыря, спросила она. — Только не врать!

— А не то. — многозначительно проговорил Андрей и как бы невзначай поправил саблю на поясе.

— Скажу, все как на духу скажу! — забормотал бандурист, одновременно с этим быстренько и как бы невзначай заслоняя собой сына. — В монастыре недавно заночевать пришлось, а портки у Ванюшки моего от ветхости совсем в негодное состояние пришли, из обувки — лишь лапотки самодельные, и даже без оборок. Вот монах один — он, кажись, одним из заглавных во всем монастыре был — и пожалел сынишку мово. Зазвал нас в свою келью, сундук тяжеленный приоткрыл и вынул оттудова портки эти заморские и обувку, тоже весьма дивную. На, — говорит, — носи! Что ей без толку в сундуке валяться! Так и было, истинный крест!

И бандурист, замолчав, торопливо и размашисто перекрестился.

— Ты ему веришь? — не глядя на Саньку, осведомился Андрей. — Мне почему-то кажется, не врет он.

— Мне тоже, — сказала Санька и, обратившись к бандуристу, добавила: — Где этот монастырь, далеко отсюда?

— Не то чтобы слишком далеко, — тотчас же отозвался бандурист, — но и не близко. Возле Каширы-городка, на Оке.

Название города Санька, естественно, слышала и припомнила даже, что в самом деле имеется там монастырь. Женский, кажется.

Впрочем, за столько веков.

— Знаю я этот монастырь, — проговорил задумчиво Андрей. — Белопесоцким он называется. бывал я там прошлой осенью, когда с боями на Москву шли.

— Точно, Белопесецкий! — обрадованно закивал бандурист и, помолчав немного, добавил жалобно: — Отпустили бы вы нас, люди добрые! Век Бога за вас молить будем!

— Так уж и век! — усмехнулся Андрей. — Ладно, идите, и побыстрее! Или ты, может, снять с него хочешь портки и обувку брательника своего? — обратился он к Саньке.

Ничего не отвечая, Санька лишь отрицательно мотнула головой. Ничего она уже не хотела, точнее, хотела лишь одного: каким-то волшебным образом перенестись мгновенно в этот Белопесецкий монастырь. А вдруг Иван там, среди монахов, остался? Послушником, или как их еще называют? И одежду свою мирскую сменил на монашеское одеяние.

Впрочем, все это было так непохоже на Ивана, что Санька тут же отбросила монашескую версию. Возможно, просто переоделся, чтобы подозрений излишних не вызывать, а одежду свою, как ненужную, в монастыре оставил?

Так или иначе, но Саньке теперь просто необходимо было оказаться в этом монастыре. Лишь там могла она получить все необходимые сведения об Иване.

— О чем задумалась, Санька? — наклонившись к девушке и осторожно касаясь губами ее шеи, прошептал Андрей.

Санька ничего не ответила, она словно оцепенела, сама не понимая истинной причины внезапного своего оцепенения.

Это странное ощущение юношеских обветренных губ на своей шее, непередаваемо сладостное ощущение.

И сразу же так горячо стало где-то внизу живота, и непонятный озноб или, скорее, мурашки по коже.

Никогда еще Санька не ощущала ничего подобного!

И тут, опомнившись от странного этого наваждения, она разозлилась. И на себя, и на этого молодого воина, который вообразил себе невесть что.

— Перестань! — сбросив руку Андрея со своей талии и одновременно с этим отпрянув в сторону, выкрикнула Санька. — Не делай этого больше, понял? Никогда так больше не делай!

— Извини! — быстренько, но без особого раскаяния пробормотал Андрей, помолчал немного и добавил: — Так все же, о чем думала только что?

«Во всяком случае, не о тебе!» — мысленно выкрикнула Санька. Вслух же сказала совершенно иное.

— Думала, как сподручнее отсюда до Белопесецкого монастыря добраться.

Она не стала объяснять Андрею, почему ей так нужно в этот монастырь, но юноша и сам обо всем догадался.

— Думаешь, он там теперь, брательник твой?

— Надеюсь!

Санька вздохнула и посмотрела на Андрея почти умоляюще.

— Ты ведь поможешь мне?

Ничего на это не отвечая, Андрей лишь как-то неопределенно пожал плечами, что Саньку совсем даже не удовлетворило.

— Поможешь, да?

— Как? — вопросом на вопрос отозвался Андрей. — Там ведь теперь рати царские! Вот только если. — проговорил он задумчиво после недолгого молчания, — ежели только.

— Ежели что?

— Ежели мы завтра Шуйского одолеем и вновь на Москву двинем! Тогда Кашира да и монастырь этот как раз на нашем пути окажутся.

Андрей говорил это вполне искренне и сам верил в то, о чем говорил. Беда в том лишь, что Санька, в отличие от этого молодого воина, отлично знала будущее, в котором никакого повторного наступления восставших на Москву, увы, даже не предвиделось. И вообще, восстание это подходило, кажется, к своему неизбежному и весьма трагическому для многих его участников финалу.

Конечно же, объяснять все это Андрею было не только бесполезно или глупо, но и довольно-таки опрометчиво. И Санька, печально вздохнув, лишь молча кивнула головой, как бы в знак полного согласия со своим собеседником.

А потом ее вдруг словно осенило. Ведь если эти двое мошенников за столь короткий срок смогли достичь воинского стана восставших, то Иван, покинувший монастырь ранее, еще с большей легкостью мог это сделать. И кто знает, возможно, он тоже здесь, среди восставших?

О том, что Иван, ее Иван, мог примкнуть к царским войскам, — об этом Саньке даже думать не хотелось.

— Скажи, — обратилась она к Андрею, — а тут, среди воинов, есть подростки?

— Кто? — не понял Андрей.

— Ну, отроки, — поправилась Санька. — Недоросли, другим словом. ну, что-то наподобие сынишки этого бандуриста фальшивого.

— Недоросли имеются, — кивнул головой Андрей. — Не то чтобы шибко много, но есть. Что ж, возможно, братишка твой тоже среди них где-то.

— И что? — Санька даже задохнулась от волнения. — Найти его как?

Андрей пожал плечами.

— Подумать надо. Но это утром уже. Утро, как говорится, вечера мудренее.

А вокруг и в самом деле уже постепенно вечерело, и Санька с ужасом поняла, что остановиться на ночлег ей в этом сплошь мужском столпотворении практически негде. Да тут и построек как таковых почти не имелось: сплошные шатры, повозки, навесы какие-то из жердей или вообще полотняные.

А еще ей очень хотелось есть.

— Куда ж тебя на ночь определить, Санька? — словно прочитав тревожные мысли девушки, задумчиво проговорил Андрей. — Стан тут у нас временный, многие просто у костров ночлежничают. Хорошо еще, ночи теплые и дождей нет.

— И я у костра могу. — начала было Санька, но Андрей лишь протестующее махнул рукой.

— В обозе тебя устрою! — сказал он решительно. — Там, на телеге, и переночуешь.

— А ты? — спросила Санька.

— А что я? — не понял Андрей.

— Ты где ночевать думаешь?

— Да найду место! — засмеялся Андрей. — А хочешь, с тобой останусь?

— Хочу! — невольно вырвалось у Саньки. Потом она немного помолчала и, ощущая на себе пристальный взгляд Андрея, добавила почти шепотом: — Просто мне спокойнее будет, ежели ты рядом.

— Понятное дело, — проговорил Андрей несколько разочарованно и тут же удивленно воскликнул: — Смотри, воевода сам!

И вновь Санька чуть запоздала. Успела разглядеть только, как поодаль проскакало около десятка всадников, но разобрать в полумраке, кто из них Болотников, она так и не смогла. Впрочем, на одном из всадников был, кажется, длинный развевающийся плащ.

— Интересно, куда это он? — задумчиво проговорил Андрей.

— Ты у меня спрашиваешь? — удивилась Санька.

— Да нет, это я так. Размышляю вслух. Ну что, пойдем, что ли?

И они пошли. Мимо костров, уже ярко горевших, мимо палаток, шатров. Впереди неожиданно блеснула довольно широкая речушка.

— Вороньей эта речка называется, — объяснил Саньке Андрей. — Почему — не знаю, но ворон тут хватает. Этот берег наш, а на том уже вражья сила. Тоже к ночлегу приготавливаются! А завтра. завтра жди боя!

И действительно, вдалеке, на противоположном берегу реки виднелись многочисленные костры.

— А ночью они не нападут? — озабоченно поинтересовалась Санька, но Андрей лишь беспечно махнул рукой.

— Тут берега топкие. Ниже по течению, где места посуше, имеется такая опасность, но там у нас специальные засеки, да и команды оставлены сторожевые. В общем, не сунутся, а сунутся — свое получат!

Так, разговаривая, они вновь повернули в сторону от реки и наконец вышли к множеству почти впритык стоявших телег и повозок. Впрочем, почти на каждой из них хоть кто-нибудь да находился.

— Ничего, Санька! — бодро проговорил Андрей, ловко лавируя в узких проходах между повозками (Санька с трудом за ним поспевала). — Сейчас организуем тебе ночлег! Хотя бы вот в этой кибитке!

И он, подойдя к отдельно стоящей повозке с крытым полотняным верхом, довольно бесцеремонно приподнял полог и заглянул внутрь.

— Эй, Матрена! Гостей принимаешь?

— Пошли прочь, охальники! — раздался из повозки (а точнее, из кибитки) сердитый и одновременно задорный женский голос. И тотчас же, после недолгого молчания: — Андрей, ты, что ли?

— Я, Матрена, я! — засмеялся Андрей. — Али кого другого ждала?

В кибитке послышалось шевеление, потом из-под полога показалась растрепанная голова отнюдь не старой и довольно привлекательной женщины. Впрочем, в вопросах женской привлекательности Санька разбиралась слабо, точнее, они (вопросы эти) всегда ставили ее в тупик. Вот, кажется, уродина из уродин — а от парней отбоя нет! А другая вроде и красивая (с Санькиной точки зрения), а парни на нее, как говорится, ноль внимания.

Себя Санька тоже относила к категории «уродин», несмотря на все заверения Ивана в обратном. А вот недавно и Андрей ее красивой назвал. В шутку, наверное?

— Ну, признавайся: ждала ведь кого-то? — повторил Андрей, заслоняя собой Саньку и все еще смеясь. — Или никого сегодня не ждала?

— Так я ведь и тебя, красавчик, не ждала! — ответно засмеялась женщина по имени Матрена. — Но раз пришел — залезай!

И тут только она сумела разглядеть, что Андрей не один.

— Это кто еще с тобой? — резко оборвав смех, спросила она недовольно.

— Это приятель мой! — крепко сжав руку Саньке (молчи, мол!), отозвался Андрей. — Алексашкой зовут.

— А мне какая разница, как его там зовут! — недовольно буркнула Матрена. — И на кой ты его припер сюда?

— Ночевать негде, — вздохнул Андрей. — Вот я и подумал.

— Ах, ты подумал! — перебила его Матрена, и голос у нее прозвучал еще более недовольно. — А меня ты спросил, прежде чем подумать? Эй, парень, ты куда?!

Это она к тому, что Санька повернулась и быстро пошла прочь.

— Обиделся, что ли?

Санька ничего не ответила. И не остановилась. Но тут ее догнал Андрей и крепко ухватил за руку.

— Не дури!

— Пусти! — прошептала Санька, но руку вырывать не стала. — Не хочу я у нее ночевать!

— Ну и зря! — не отпуская Санькиной руки, Андрей еще и за другую ее взял. — Матрена, она добрая, бескорыстная даже. язык, правда, у нее длинный.

— Ну и целуйся со своей Матреной, раз она такая добрая! — не сдержавшись, выкрикнула Санька, и голос ее предательски задрожал и сорвался. — А я. а мне.

— Тише, ты же сейчас себя выдашь! — тревожно оглядываясь в сторону кибитки, прошептал Андрей.

— Ну и выдам, тебе-то что? — еще громче крикнула Санька. — Тебе же на меня наплевать! И мне на тебя тоже наплевать, понял?

И не выдержав, расплакалась. Точнее, разревелась в голос, сама не понимая истинной причины своих слез.

— Ну, тише, тише, чего ты? — крепко прижав Саньку к себе, зашептал ей в самое ухо Андрей. — Ты самая лучшая, и никого кроме тебя мне не надобно! Не вру, вот те крест святой!

Он все продолжал и продолжал шептать что-то, совершенно уже бессвязное, а потом, обхватив голову Саньки ладонями, принялся покрывать бесчисленными поцелуями заплаканное ее лицо. А Санька вместо того, чтобы с возмущением оттолкнуть от себя этого нахала, невольно принялась отвечать на его поцелуи. И злилась на себя из-за этого, и негодовала. и ничего не могла с собой поделать.

А потом она краем глаза заметила, что Матрена, стоя неподалеку, с любопытством за ними наблюдает.

— Пусти! — прошептала она. — Хватит.

И Андрей повиновался, скорее всего, из-за того, что тоже понял: они тут не одни. Но повиновался в том лишь смысле, что Саньку целовать перестал. От себя он ее так и не отпустил. да Санька на этом особо и не настаивала.

— Приятель, говоришь? — насмешливо поинтересовалась Матрена, подходя чуть ближе. — Да нечто ж приятеля, пусть даже задушевного самого, так лобзают страстно?

Ни Андрей, ни Санька ничего ей не ответили. Они продолжали стоять рядышком, руки Андрея крепко обнимали талию девушки, и тут Санька с удивлением обнаружила, что и ее собственные руки тоже совершают нечто подобное. И, вконец на себя рассердившись, немедленно убрала руки и попыталась оттолкнуть от себя Андрея. Даже не оттолкнуть, а мягко, но настойчиво отстранить.

Это ей в конец концов удалось, но опять-таки, лишь частично. Убрав руки с талии девушки, Андрей тут же вновь беспрепятственно завладел обеими ее ладонями.

— Переночевать нам надо, — по-прежнему глядя на Саньку и только на Саньку, произнес он, обращаясь, естественно, к Матрене. — И еще поесть. У тебя найдется чего съестного?

— Найдется, отчего не найтись, — отозвалась Матрена, и голос женщины был теперь настолько мягким и благожелательным, что Санька даже удивилась столь неожиданной перемене. — Пошли, что ли, Александра. или тебя иначе кличут?

— Александра она! — опередив Саньку, сказал Андрей. — Иди, Санька, с Матреной, не бойся! А я.

— А ты? — встревожилась Санька.

— А я скоро вернусь! Коня вот только сюда переведу, Орлика моего. Чую: заскучал он без хозяина.

Глава 10

Андрея не было долго. Так долго, что Санька даже беспокоиться начала.

А перед этим Матрена досыта ее накормила. И еда была невероятно вкусной (вареная курица и добрый ломоть пирога с начинкой из печени), а еще у Матрены оказался кислый шипучий квас в глиняном узкогорлом кувшине. И едой, и квасом она щедро делилась со своей незваной гостьей. прав был Андрей, назвав хозяйку кибитки доброй и бескорыстной.

После ужина Матрена еще и соорудила для Саньки шикарную постель, основательно взбив для этого сухую солому и накинув на нее сверху кусок какого-то полотна.

— Давай, ложись! — сказала она, покончив со всеми этими приготовлениями. — Устала, чай, до смерти? Глаза слипаются?

У Саньки и в самом деле слипались глаза (уж слишком долгим и утомительным выдался сегодняшний денек), но она пересилила себя и отрицательно мотнула головой.

— Я Андрея ждать буду!

— Ну, жди! — без малейшего даже намека на ревность проговорила Матрена. — Красивый парень, верно? — Помолчала и добавила все тем же спокойным и даже чуть покровительственным тоном: — Ты тоже красивая.

Не желая углубляться в непростую эту тему, Санька просто промолчала. Но сама Матрена, видимо, не считала тему законченной.

— Ты, Санька, не подумай чего лишнего, — сказала она, на ощупь нашаривая в темноте Санькину руку и осторожно ее поглаживая. — Между нами нет ничего. И не было. Молод он для меня, да и не из таковских, чтобы на каждую бросаться. Вот почему я удивилась даже, когда он тебя целовать принялся.

Матрена замолчала, и Санька тоже молчала и ждала продолжения.

— Лет ему сколько? — спросила она, поняв, что продолжать Матрена явно не намерена.

— Это Андрею-то? Точно не ведаю, но молод он весьма!

Это Санька и без нее понимала.

— А как вы с ним познакомились?

Вопрос этот почему-то очень интересовал Саньку.

— Да случайно вышло! — Слышно было, как Матрена тяжело вздохнула, или это только показалось Саньке. — Просто однажды он меня из большой беды вызволить смог... вот так и познакомились.

Что за беда была, Матрена распространяться не стала, а Санька расспрашивать ее более подробно не решилась, опасаясь услышать что-то весьма неприятное, а возможно, даже страшное.

А потом полог кибитки откинулся, и в нее легко запрыгнул Андрей с увесистой сумкой в руке.

— Ну, как вы тут? — спросил он с некоторой тревогой.

— Нормально! — опередив Матрену, заверила юношу Санька. — За тебя, правда, волновались.

— Это она волновалась! — засмеялась Матрена. — А мне чего волноваться? А что это у тебя там в суме?

— Да так, одежка запасная. — почему-то смутился Андрей. — Ну и кое- что по мелочи. Да, вот это еще.

Пошарив в сумке, он вытащил оттуда какую-то странную плоскую бутылку.

— Хлебного вина полуштоф, — протягивая бутылку Матрене, пояснил Андрей. — Тебе!

— Это дело! — обрадовалась Матрена. — Выпью за твое здоровье, отчего ж не выпить!

Замолчав, она пристально посмотрела на Саньку.

— И за твое тоже выпью, красна девица! Да вот в чем беда: одной пить несподручно, да и непривыкшая я пить в одиночестве. Андрей, знаю, не пьет зелья этого грешного. а ты как, Санька?

— Тоже не пью! — поспешно сказала Санька.

— Ну, тогда оставайтесь тут вдвоем, а я.

Не договорив, Матрена грузно сползла на землю.

— Куда ты? — спросил Андрей. Вроде и с тревогой спросил, но одновременно с явным облегчением.

— Пойду поищу компанию повеселее!

Держа бутылку в левой руке, Матрена двинулась было прочь от кибитки, но отойдя всего несколько шагов, вновь остановилась и, обернувшись, шутливо погрозила Андрею пальцем.

— У, хитрец! Насквозь тебя вижу!

После этого пошла дальше, а Санька с Андреем остались вдвоем.

Вдвоем!

У Саньки вдруг оглушительно забилось-заколотилось сердце. и вновь эти неугомонные мурашки по коже, вновь этот странный жар внизу живота. Она все ждала, когда же Андрей, пододвинувшись ближе, крепко обнимет ее, начнет целовать, но молодой воин явно не спешил этого делать. А может, и не собирался вовсе.

Сидел неподвижно, словно истукан, лишь изредка бросая в сторону Саньки короткие взгляды. И хоть в кромешной темноте кибитки трудно было хоть что-либо разглядеть, ей вдруг показалось, что Андрей хочет что-то сообщить, тревожное что-то. Хочет и не решается.

— Случилось что? — первой нарушила Санька затянувшееся молчание.

— Даже не знаю, — отозвался из темноты Андрей. — Просто передали мне сейчас, что воевода наш тебя по всему стану разыскивает.

— Болотников?! — Голос Саньки прозвучал почти восторженно. — Сам Болотников?!

— Не к добру это! — вернул Саньку к действительности встревоженный голос Андрея. — Может, зря я Фидлеру отдал ту штуковину дивную, что в бричке твоей обнаружил.

Санька поняла, что Андрей имеет в виду мобильник, так напугавший тогда этого бесстрашного парня.

— И что? — спросила она, поневоле заражаясь тревогой молодого воина. — Что Фидлер сказал, когда ты ему отдал моб... штуковину эту?

— Ничего не сказал, — вздохнул Андрей. — В карман безразлично сунул, а после о тебе принялся расспрашивать, подробно так.

— А ты?

— А я ему все рассказал! Я ведь не знал тогда, что ты, это. что не парнишка ты вовсе.

Он умолк, и некоторое время в кибитке царило полное и абсолютное молчание.

— Зачем я ему? — первой нарушила затянувшееся молчание Санька. Она имела в виду воеводу Болотникова, и Андрей правильно ее понял.

— Не знаю, — сказал он угрюмо. — Потому и не нравится мне это!

— Мне тоже, — сказала Санька вполне искренне. — Тоже не очень нравится.

— И всего лучше, если б вовсе не нашли тебя слуги воеводы. Для тебя лучше, да и для меня. — тут Андрей замолчал на мгновение, — для меня тоже. Ведь если с тобой что-либо случится.

И вновь Андрей замолчал, не договорив, но Санька отлично поняла, чего так опасался молодой воин.

— Может, облачиться тебе в женское, — продолжал размышлять он вслух. — Я тут прихватил кое-что, должно подойти.

Он замолчал, думая о чем-то своем, но Санька тоже молчала. И все ждала, ждала чего-то.

— Или не стоит тебе переодеваться? — вновь заговорил Андрей. — Так за парнишку сойти сможешь, а в женском одеянии.

Не договорив, он лишь тяжело вздохнул и отшвырнул куда-то в сторону сумку, которую до этого в раздумьи долго перебрасывал из руки в руку.

— Ничего, Санька, все хорошо будет! Завтра мы с тобой. или ты спишь уже?

— Поцелуй меня! — прошептала Санька тихо. Так тихо, что Андрей вряд ли даже расслышал ее торопливый шепот.

Но, оказалось, расслышал, потому как, нашарив на ощупь руку девушки, Андрей поднес ее к своим губам и принялся осторожно целовать: сначала ладонь, потом все пальцы по очереди.

Это было приятно, очень даже приятно, но вовсе не то, чего с таким нетерпением ожидала Санька. Потому она в сердцах отдернула руку.

— Ты чего? — удивился Андрей.

— А ты чего?!— сердито и, одновременно, жалобно выкрикнула Санька, сбрасывая с себя курточку. Потом, почти без промедления, стащила через голову тенниску, сразу же оказавшись обнаженной по пояс. — Иди ко мне, слышишь? Ну, что медлишь, раздумываешь?! Просто иди и все. и не думай, ни о чем вовсе не думай! Ведь, может. может, это у нас последняя ночь такая, может, завтра уже.

Но Андрей даже не шелохнулся, а Санька вдруг почувствовала себя полной идиоткой. Вот же дура, до чего докатилась: сама себя парню почти незнакомому предлагать вздумала! А тут еще комары.

Казалось, не было их тут вовсе (или Санька просто не замечала прежде комариного присутствия), и вот уже целый рой над головой звенит-изгаляется.

И тенниска куда-то подевалась. и сколько Санька ни шарила руками вокруг себя, все никак не могла и не могла нащупать распроклятую эту тенниску.

А потом на ее голые плечи легло вдруг что-то теплое, большое, такое, что Санька смогла укутаться в это «что-то» почти целиком. И лишь после сообразила, что Андрей накинул ей на плечи свою суконную свитку. Да еще и крепко обхватил девушку обеими руками, не давая ей скинуть с плеч свитку, хоть такая попытка со стороны Саньки действительно имела место.

— Пусти! — прошептала она, с трудом сдерживая слезы. — Видеть тебя не желаю!

— Единственная моя! — вдруг зашептал ей на ухо Андрей. — Если б ты ведала только, что ты для меня значишь!

— Ничего не значу! — со слезами выкрикнула Санька, вновь предпринимая безуспешную попытку высвободиться из Андреевых объятий. — И ты для меня ничего не значишь, понял?!

— Неправда, значу! — продолжал шептать Андрей, осторожно прикасаясь губами к Санькиной шее. — А ты для меня все значишь, мне за тебя и жизнь отдать не жалко!

— Так почему же тогда. — начала было Санька и тут же замолчала, потому что в этот самый момент губы Андрея соприкоснулись с ее губами и слились с ними в страстном поцелуе. И Санька тут же простила Андрею все, ибо это было такое блаженство: вновь ощущать на своих губах прикосновение сухих и обветренных юношеских губ. и Санька желала сейчас лишь одного: чтобы мгновения эти, непередаваемо сладостные мгновения, длились как можно дольше, чтобы они длились целую вечность и еще немножко.

— Потому что нельзя нам так! — неожиданно прервав поцелуй, прошептал Андрей. — Неправильно это, понимаешь?

— Понимаю, — ответно прошептала Санька. — А как правильно?

— Свадьба у нас должна быть, венчание. — продолжал шептать Андрей Саньке на ухо. — И потом лишь, после всего этого. У тебя ведь еще не было никого? В том смысле, что. ну, ты поняла, о чем я?

— Поняла, — прошептала Санька. — Не было у меня никого!

— И у меня не было! И разве плохо это, что я у тебя первым буду и ты у меня первой? Разве плохо?

— Хорошо!

— Ну, вот видишь! А теперь давай спать, глупышка!

Глава 11

Санька проснулась рано, вернее, ее, сам того не желая, разбудил Андрей, внезапно усевшись на их импровизированном ложе.

— Куда ты? — сонно пробормотала Санька, дрожа от предутренней прохлады и поэтому еще тщательнее кутаясь в теплую свитку. — Сбежать от меня хочешь?

— Ну что ты придумала такое? — с ласковой укоризной прошептал Андрей, осторожно поглаживая ладонью взлохмаченные Санькины волосы. — Вернусь скоро, коня только на водопой свожу, Орлика моего.

— Ну, своди, своди! — милостиво разрешила Санька. — Только возвращайся поскорее!

Поцеловав Саньку напоследок в теплый висок, Андрей осторожно выбрался из кибитки. Слышно было, как он о чем-то задушевно разговаривает с конем. потом раздался удаляющийся стук копыт и вновь все смолкло.

Казалось бы, спать Саньке еще да спать, но сон почему-то так к ней и не воротился. Может, потому, что тревожно на душе было и очень неуютно без Андрея. Скорее бы он появился, что ли.

А пока Санька, решительно откинула свитку и, поеживаясь от холода, принялась одеваться. Натянула тенниску (теперь, несмотря на царивший в кибитке полумрак, вредная эта тенниска отыскалась почти мгновенно), потом курточку поверх накинула. Подумала немного и тоже решила выбраться из кибитки. Кое-какие дела совершить. да и умыться не помешало бы, хоть и росой. А может, и к реке сбегать, ежели не очень далеко она от кибитки. Кстати, там же и Андрей где-то, у реки.

Но когда Санька выбралась из кибитки, она сразу же остановилась в полной растерянности.

Вокруг был туман, и туман этот был такой плотности, что казался почти осязаемым. С одной стороны это неплохо (скрывал от всяческих посторонних глаз), с другой же.

Из-за тумана Санька потеряла всякую пространственную ориентацию и даже приблизительно не представляла не только расстояние до Вороньей реки, но и в какой стороне она находится.

Впрочем, роса и вокруг кибитки выпала в изобилии, так что Санька смогла основательно ею умыть и руки, и лицо. Потом она вновь забралась в кибитку и, юркнув с удовольствием под свитку, еще хранящую тепло двух человеческих тел, вторично попыталась уснуть.

И вновь без всякого результата. Да и спать Саньке уже не хотелось, и тогда она принялась размышлять.

А поразмышлять Саньке было о чем!

О том хотя бы, что всего за несколько дней пребывания в этом далеком прошлом она словно на несколько лет повзрослеть успела. Дома себя все ребенком считала, просто убеждена в этом была, да и мать всячески поддерживала Саньку в уютном этом заблуждении. А вчера вечером чего отчебучила-то? Вернее, едва не отчебучила. и хорошо еще, что Андрей в непростой этой ситуации повел себя более чем достойно.

Это казалось весьма необычным для жестокого и кровавого времени (Смутного, как назовут его позже историки), в котором Санька столь неожиданно очутилась. Иная тут существовала мораль, иные нравы были среди населения. или Санька все-таки ошибается, и во все времена имелись в сердцах человеческих и доброта, и милосердие, и высокие моральные принципы? Не во всех, разумеется, сердцах. ну, так ведь и в Санькином настоящем отморозков и моральных уродов тоже предостаточно развелось, разве что возможности вершить чудовищные свои злодеяния у нелюдей все же чуточку поменьше стало.

И тут Саньке подумалось, что Смутное время начинает, наподобие вязкой болотной трясины, затягивать ее все глубже и все основательнее. И чем дольше длиться будет пребывание в прошлом, чем глубже завязнет в нем Санька, тем труднее будет отсюда вырваться. Да и захочется ли. вон ведь вчера на полном серьезе воспринимала она искренние слова Андрея о возможном венчании, о счастливой совместной жизни.

Санька и сама еще не совсем понимала, что с ней происходит. Жизнь без Андрея казалась теперь совершенно пустой и даже бессмысленной, она и в мыслях допустить не могла своего с ним расставания. но это с одной стороны.

С другой же — Саньке по-прежнему страстно хотелось вернуться в свое собственное настоящее. и как же она будет там одна, без Андрея?

С собой его захватить, что ли?

Мысль эта, внезапно пришедшая в голову, до такой степени овладела Санькой, что некоторое время она почти верила в ее реальную осуществимость. Но потом, вспомнив про отсутствие машины времени, без которой возвращение, увы, совершенно невозможно, Санька вновь приуныла.

Значит, прежде чем строить столь далеко идущие планы, следует сначала отыскать исчезнувший аппарат. А чтобы отыскать его, нужно, в первую очередь, найти Ивана. А для этого Саньке жизненно необходимо попасть в монастырь возле Каширы. И Андрей просто обязан ей в этом помочь, если и в самом деле желает.

Желает чего? Обвенчаться с ней тут или все же рискнуть и отправиться во время, чуждое ему еще более, нежели Саньке это кровавое столетие?

И тут мысли Саньки перекинулись к Ивану. Где он сейчас, что делает? Пытается ли отыскать Саньку, или, уразумев весьма малую вероятность сего, начинает как-то приспосабливаться к окружающей действительности? И Санька даже не сомневалась в том, что у Ивана, в отличие от нее самой, все непременно должно получиться.

А может.

Нет, не может такого быть, совершенно исключено даже!

Мысль о том, что Иван, возможно, имея при себе машину времени, в одиночку попытается ее использовать. самую мысль эту Санька с негодованием отвергла. Не такой он человек, чтобы бросить Саньку в беде, тем более, что она так много для него значит.

А он для нее?

Раньше Санька об этом как-то не задумывалась. Ей просто хорошо было с Иваном, надежно, уютно. Как с братом, которого у Саньки никогда не было.

Мысль о том, что она нравится Ивану, и нравится не как сестра, не особенно доходила до сознания Саньки. Приятно было, разумеется, понимать, но не более.

С Андреем же все совершенно по-другому произошло. Как пожар, внезапно вспыхнувший в душе и мгновенно охвативший всю ее без остатка. Санька и сама не думала раньше, что такое возможно. или все это не от любви вовсе, а просто от отчаянья и ощущения полнейшей безысходности?

Санька глубоко задумалась над непростыми этими вопросами, не сразу и поняла, что вот уже некоторое время доносятся до ее ушей пронзительные человеческие вопли и хорошо различимые хлопки ружейных или орудийных выстрелов. А поняв, тревожно вскинула голову, прислушиваясь.

В это время полог кибитки широко распахнулся, в образовавшемся просвете возникло искаженное жуткой гримасой лицо Матрены.

— Тикать надо! — не проговорила даже, тяжело выдохнула она. — Разбили нас рати царские! Вдребезги разнесли!

— Куда тикать? — еще не в полной мере осознавая серьезность ситуации, прошептала испуганно Санька.

— Туда, куда все тикают! В кремль тульский! — Матрена окинула быстрым взглядом пустую кибитку. — Андрей твой где?

— Коня повел поить.

— Нашел же время!

И, помолчав мгновение, протянула Саньке руку.

— Пошли!

— Нет! — отчаянно замотала головой Санька. — Я... я Андрея ждать буду!

— Да не дождешься ты его тут! — закричала Матрена с яростью. — Другого чего дождешься, такого, что сама потом не рада будешь! А Андрей сам тебя разыщет, ежели. — тут она размашисто перекрестилась, — ежели, Бог даст, живой воротится! Ну, так что, идешь со мной али как?

— Нет! — вновь мотнула головой Санька. — Не могу я!

— Ну и пропадай, дура!

Махнув безнадежно рукой, Матрена метнулась прочь.

А Санька осталась. Не потому, что излишне смелой была: единственно из боязни разминуться с Андреем и потом никогда больше его не встретить.

Впрочем, из кибитки она выскочила почти сразу.

Туман вокруг был все таким же густым и непроницаемым, а вопли и хлопки выстрелов раздавались уже со всех сторон. И возможно, Андрей тоже сражается сейчас где-то, а может. может, его уже и вправду в живых.

— Нет! — прошептала Санька, отчаянно тряся головой. — Не хочу!

А вопли и выстрелы раздавались уже совсем неподалеку.

— Андрей! — закричала Санька, содрогаясь от ужаса. — Андрей!

— Да здесь я!

Внезапно вынырнув из тумана, он обхватил Саньку за плечи, крепко прижал к себе.

— Тише, Санька, тише! Как ты, в порядке?

— Никогда. — слова давались Саньке с трудом, она словно выталкивала их из себя, медленно, по одному. — Никогда... так... больше... не... делай! Никогда... не... оставляй... меня... больше... одну... понял?!

— Понял, понял! — пробормотал Андрей, осторожно поглаживая Санькины взлохмаченные волосы и одновременно тревожно озираясь по сторонам. — Уходить нам надо. Санька. да вот только некуда нам уходить.

— Почему некуда? — вскинув голову, Санька испуганно посмотрела на Андрея и тут только заметила на голове у него белую повязку с ярко-алым пятном в центре. — Ты. ты ранен?

— Да так, царапина. — отмахнулся Андрей. — А некуда потому, что обошла нас уже сила вражья. Считай, возле самой Тулы бой идет, неужто не слышишь?

Крики и стрельба и в самом деле постепенно отдалялись. во всяком случае, тут, возле повозок не осталось, кажется, ни души. Впрочем, из-за тумана разглядеть хоть что-либо дальше собственной вытянутой руки было довольно трудно.

— Это хорошо, что туман. — прошептала Санька, крепко держась за руку Андрея. — Туман нас сейчас ото всех скрывает!

— Из-за тумана ратники царские и смогли близко к стану нашему подобраться! — процедил сквозь зубы Андрей. — И сторожа хороши. проворонили врага на Вороньей реке. дрыхли все поголовно, вот и вырезали сонных.

Он вздохнул горестно и еще раз внимательно осмотрелся по сторонам.

— Тут нам нельзя оставаться, Санька! И к Туле двигать нельзя, не пробиться нам сейчас в крепость.

— И что же делать? — жалобно проговорила Санька. — Куда идти?

— К реке, — принял, наконец, решение Андрей. — А там видно будет!

И он не пошел даже, побежал, лавируя между повозок и таща за собой Саньку, крепко ухватив ее за руку. Впрочем, Санька и не думала сопротивляться.

— А конь твой? — внезапно вспомнила она. — Орлик твой где?

— Убили Орлика, — не оборачиваясь, бросил Андрей. — Спас он меня напоследок, пулю, мне предназначенную, в грудь себе принял!

Не зная, что и ответить на это, Санька замолчала. Так они бежали некоторое время молча, потом повозки внезапно окончились.

— А если. — Санька даже приостановилась, — если на царских ратников невзначай наткнемся?

— И что? — Андрей, обернувшись, усмехнулся невесело, пожал плечами. — По одежке и прочему убранству я средь них вполне за своего сойти смогу. Вроде ранили меня тати мятежные, а ты, мой братишка младшенький, из боя выводишь.

Тут он замолчал, окинув критическим взглядом Санькину одежду.

— А может, лучше тебя холопом моим представить?

— Еще чего? — возмутилась Санька, впрочем, тут же опомнившись, согласно кивнула головой. — Ладно, холопом так холопом. Надеюсь, ты меня не продашь потом с аукциона?

— Чего? — не понял Андрей.

Ответить Санька не успела, ибо сразу несколько конных вылетело наметом из тумана им наперерез.

— А ну стой! — крикнул один из них, широкоплечий, плотно сбитый бородач. Круто повернув лошадь, он осадил ее почти перед самым носом Андрея, выхватил из ножен саблю. — Кем будете?!

— Молчи! — встревоженно шепнул Саньке Андрей. — Я сам! — И тут же произнес: — Свои мы, не видно разве? Бердышом вот голову слегка зацепило, выводит из боя меня казачок дворовый.

Ничего на это не отвечая, всадник окинул внимательным взглядом Андрея.

— А ты из какого полка? — спокойнее, но все еще с недоверием проговорил бородач, вкладывая саблю в ножны. — Не Истомы ли Пашкова ратник?

— Его! — помедлив, сказал Андрей.

— Из дворян? — поинтересовался кто-то из всадников.

Не отвечая, Андрей лишь молча кивнул.

— Каширских или велевских?

— Из тульских, — сказал Андрей. — Соседями мы были с Истомой, деревеньки наши совсем рядом.

— А вот мы сейчас самого Истому о том и спросим! — усмехнулся в бороду передний всадник. — Потому как казачок твой дворовый — девка переодетая! Мы ведьму эту намедни вздернуть хотели рядом с дружком ее, татем поганым, да Истома почему-то разрешение на то не дал!

Говоря это, бородач в упор посмотрел на Саньку, а она, похолодев от ужаса, тоже на него смотрела. И мгновенно узнала: ведь это он тогда настойчиво предлагал ее казнить.

— Что тут у вас? — донесся из тумана властный и такой знакомый голос, приведший Саньку в состояния не ужаса даже, а самой полной прострации. — Чего застряли?

— Да вот, человека подозрительного остановили! — оборачиваясь на голос, зычно крикнул бородач. — Бает, что из полка нашего, а я его впервой вижу. Да еще с ним девка переодетая, та самая, которую мы вчера на дороге изловили.

В это время из тумана выехало еще несколько всадников, а впереди тот самый предводитель, который сначала избивал Феофана плетью, а затем велел повесить его убийцу.

А теперь выяснилось, что это и есть Истома Пашков, один из тех дворянских сынков, в решающий момент изменивших Болотникову и предательски переметнувшихся на сторону Шуйского!

— А, это ты, дочь купеческая! — насмешливо приветствовал он Саньку, как старую знакомую. — Далеко же ты забрести успела!

Голос Истомы звучал хоть и насмешливо, но совершенно беззлобно. впрочем, это ни о чем не говорило. Таким же беззлобным (а по существу безразличным) голосом он мгновение спустя может отправить ее на костер, в петлю или прямо под топор палача, отправить и тут же забыть о подобной пустяковине.

— Говорит, соседями вы были, — нерешительно доложил Истоме бородач. — Мол, деревеньки рядом. ну, и все такое прочее.

— Так и есть, — проговорил Истома, соскакивая с лошади. — Были соседями, потом воевали вместе. Из-под Кром до самой Москвы разом шли, царевича Дмитрия сопровождая. — И добавил, обращаясь уже лично к бородачу: — То, что бдительность проявил, Пахом, за это хвалю! А теперь езжайте себе дальше, а я догоню вас вскорости.

— Так ведь. — нерешительно начал бородач по имени Пахом, — девица эта ведь.

— А что девица? — с прежней насмешливостью перебил его Истома. — Для молодца красна девица — первейшее дело! А что в портках она, так баба и в портках все равно бабой остается, разве не так? А портки. их и стянуть недолго.

Всадники дружно загоготали и, поворотив коней, начали исчезать в тумане. Истома, оставшись один, все продолжал внимательно глядеть на Андрея. а Санька между тем внимательно глядела на Истому.

Это был враг, подлый предатель правого дела, и за это лишь Санька должна была относиться к нему с презрением и ненавистью. Но ни того, ни другого не было в душе Саньки. и вообще, не было сейчас в ее душе ничего, кроме пустоты и отчаянья.

— Ну, здравствуй, Андрей! — проговорил между тем Истома, подходя к молодому воину почти вплотную. — Не думал, что вновь свидеться нам придется. тем более так.

— И я не думал, Филипп, — глухо и даже с какой-то внутренней болью отозвался Андрей. — Иначе хотелось бы мне с тобой свидеться, совсем иначе.

— В бою, один на один! — закончил фразу Истома, которого Андрей почему-то назвал Филиппом. — Так ведь и теперь у тебя сабелька на боку! А я один, как видишь. воинов своих специально прочь отослал! Что мешает?

— Нет! — закричала Санька, завидев, как рука Андрея метнулась к сабельной рукояти. — Не надо! У тебя кровь из раны не остановилась еще!

Повязка на голове Андрея и в самом деле почти полностью окрасилась в алый цвет. Но, тем не менее, Андрей выхватил саблю из ножен и мягко, но настойчиво отстранил от себя Саньку. Истома тоже обнажил клинок.

На нем были шлем и кольчуга, но нападать первым он явно не торопился. Пока, во всяком случае. Просто стоял и смотрел на Андрея. и странным был пристальный его взгляд. Ни гнева, ни ненависти не было в нем, разве что сожаление. И очень много какой-то внутренней боли.

— А ведь мы с тобой, Андрюха, закадычными друзьями были, — опуская саблю, проговорил Истома. — Побратимами даже. а потом ты предал меня!

— Это не я, это ты предал! — крикнул Андрей, и голос его задрожал от гнева. — Дело наше общее предал, Дмитрия-царя. Болотникова, главного воеводу его.

— Да нет никакого Дмитрия-царя! — ответно выкрикнул Истома. — Служили мы царю Дмитрию, оба служили, а потом убили царя. вот уже год с лишним с той поры миновал! Ты тогда не был в Москве, а я был! И сам видел мертвое его тело: и как землей обезображенный труп забрасывали, и как вновь из могилы вытаскивали, дабы сжечь и пушку зарядить пеплом — все на моих глазах происходило! И если шел я с Болотниковым, то не потому, что в царя Дмитрия воскресшего верил! Ненавистен мне был царь Василий, с крыльца боярами подло выкрикнутый, — вот и хотелось скинуть его!

— Что же ты переметнулся к царю этому ненавистному? — спросил Андрей, тоже опуская саблю. — И теперь верой и правдой служишь, чин дворянского головы получил! — И добавил насмешливо: — Небось, жалеешь, что промедлил чуток и братья Ляпуновы с Самбуловым в предательстве тебя опередили? Вон Прокофия Шуйский думным боярином сделал. а тебе, как Иуде Искариоту, швырнули полковничий чин: на, мол, подавись!

Санька с замиранием сердца ожидала, что после таких оскорбительных слов Истома, конечно же, бросится на Андрея, но тот даже не шелохнулся. А когда заговорил, в голосе его чуткое ухо Саньки уловило не гнев, не обиду. одно лишь сожаление.

— Дурак ты, Андрюха, ежели и в самом деле так обо мне мыслишь! Ведь ты как никто другой знать меня должен, и то, что плевать мне всегда было на чины и звания! Я просто Москву пожалел, жителей ее.

— Пожалел он. — начал было Андрей, но Истома тут же его перебил:

— Ты вспомни, как мы с тобой на Москву шли, и на реке Лопасне князя Кольцова-Мосальского вдребезги разбили! — возвысил он голос. — Когда Серпухов заняли, а строжайше запретил воинам жителей разорять. а что Болотников с Коломной сотворил, когда приступом ее взяли?! Хуже татарвы люди его в городе лютовали! Вот и задумался я: а ежели рати эти разбойничьи в стольный град ворвутся? Вспомни письма подметные, черни московской предназначенные, с воззваниями к убийствам и разграблениям всеобщим!

Он замолчал, и Андрей тоже молчал, не спуская с Истомы ненавидящего взгляда.

— Не хочу я с тобой сабли скрещивать, ибо ты для меня хоть бывший, но побратим! — вновь заговорил Истома. — Тем более, раненый ты. да и кольчуги на тебе нет. Так что давай уходи! Отпускаю я тебя.

— И правда, пойдем! — обрадованно зашептала Санька, хватая Андрея за руку. — Пошли, пока он не передумал!

— А девку свою мне оставь! — добавил вдруг Истома, внимательно глядя на Саньку. — Ай, хороша девка, как это я вчера не рассмотрел! И ей со мной сподручнее будет. да ты и сам это понимать должен.

Андрей ничего не ответил, а Санька, отпустив его руку, испуганно глядела в глаза молодому воину. Неужто он раздумывает, колеблется, просчитывает варианты?

— Ну что ты ей можешь предложить в будущем? — продолжал между тем Истома. — Деревеньку свою на пятнадцать дворов? Так ее в казну заберут за измену твою, и ты, ежели не повесят тебя вскорости за воровство, все равно гол как сокол останешься! Ни кола ни двора у тебя, Андрюшка. а крестьянствовать ты не умеешь, да и не станешь! И только два у тебя выхода: в боевые холопы к вельможе какому-либо податься али к казакам бежать в

Дикое поле. так ведь с девкой и тут, и там несподручно тебе будет! А потому бросишь ты ее вскорости, может, даже на сносях. и будет она весь век маяться в нищете и тяготах, и будет проклинать тебя вечно за жизнь свою напрасно погубленную.

— Нет! — закричала Санька, вновь крепко ухватив Андрея за руку. — Не слушай его, Андрей! Не надо его слушать!

— А ведь прав он, Санька! — проговорил Андрей, крепко сжимая холодные Санькины пальцы. — Проиграно дело наше, и вряд ли ты со мной счастлива будешь.

— Ты. ты меня бросаешь? — не веря своим ушам, прошептала Санька. — Ты хочешь отдать меня. этому?

— Ну что ты, глупенькая! — почти испуганно воскликнул Андрей, привлекая к себе девушку. — Я только хочу, чтобы у тебя выбор был, чтоб ты счастлива потом была! Уйдешь от меня — пойму и слова обидного вслед не брошу! Со мной остаться решишь.

— С тобой! — запальчиво выкрикнула Санька. — Никто другой мне не нужен!

— Тогда.

Мягко, но настойчиво, Андрей отстранил от себя Саньку и чуть приподнял саблю.

— Тогда мне убить тебя придется! — недобро и как-то совсем невесело усмехаясь, произнес Истома, тоже принимая боевую позицию. — Ну что, начнем?

— Нет! — закричала Санька, пытаясь заслонить собой Андрея и умоляюще глядя на Истому. — Не убивайте его, пожалуйста!

— Что же ты, Андрей? — издевательски расхохотался Истома. — Девкой от боя прикрыться решил?

— Санька, отойди! — крикнул Андрей, отшвырнув девушку в сторону.

Не удержавшись, Санька упала, и в это самое время слева от нее звякнули, скрестившись, клинки.

— Прости, Санька! — глухо, как сквозь вату, расслышала она голос Андрея. — Выхода другого у меня нет. не оставил он мне никакого выхода!

Вторично звякнула сталь о сталь, потом снова и снова, но Санька ничего этого не видела, она боялась смотреть. Она бы и уши заткнула, чтобы не слышать ужасных этих звуков, но руки словно онемели и не желали слушаться. А поединок все продолжался, поединок равных соперников. впрочем, не совсем равных, ибо лишь у одного из них имелись кольчуга и шлем. А второй был, к тому же, еще и ранен.

И вдруг там, слева, все стихло. А потом послышался характерный звук падающего тела.

«Господи, только бы не Андрей! — крепко, до боли, зажмурившись, мысленно взмолилась Санька. — Не хочу его терять, Господи. не дай мне его потерять!»

— Санька!

Это был голос Андрея, и Санька наконец решилась открыть глаза. И, радостно вскрикнув, вскочила на ноги.

Андрей стоял вполоборота к ней с окровавленной саблей в руке, а у ног его, лицом вниз, неподвижно лежал Истома.

— Санька! — повторил Андрей и вдруг покачнулся. — Маленькая моя. прости.

Он выронил саблю, сделал шаг в сторону Саньки и вновь остановился. Левая рука Андрея была в крови и бессильно повисла, на рубахе с левой стороны тоже виднелись кровавые пятна.

— Андрей! — прошептала Санька, и в это время Андрей тяжело рухнул на землю. — Андрей!

Бросившись к юноше, Санька упала на колени подле его неподвижного тела. Некоторое время с ужасом и надеждой всматривалась в мертвенно-бледное, враз изменившееся лицо юноши, умом понимая, что произошло нечто необратимо-страшное, но упрямо не желая поверить в это.

— Андрей! — не крик даже, дикий звериный вопль сам по себе вырвался из груди Саньки. — Очнись! Да очнись же ты!

Схватив Андрея за окровавленные отвороты рубахи, Санька принялась изо всех сил его трясти. Била по щекам, неистово целовала в быстро холодеющие губы.

— Убиенного не оживить, девка! — послышался вдруг позади Саньки хриплый срывающийся голос. — Убегай лучше сама!

Вздрогнув, Санька обернулась.

Истома Пашков, чуть приподняв голову, смотрел на нее в упор. По уголку рта у него стекала вниз тонкая струйка крови.

— Да ты, видно, и впрямь ведьма! — прохрипел Истома, давясь и сплевывая на измятую траву темные кровавые сгустки. — Одежка на тебе дивная, лик красоты невиданной, да и смерть за тобой по пятам, словно привороженная, ходит.

Он замолчал, а Санька, опомнившись, вскочила на ноги и, наклонившись, ухватила с земли окровавленную саблю Андрея. Впрочем, ухватить ухватила, да почти сразу и выронила, уж больно тяжелой оказалась она для тонких Санькиных рук.

— Добить меня решила? — вновь прохрипел Истома, кашляя кровью. — Так ведь я и так уже мертвый, на суд Божий иду. Андрей меня там ждет. побратим мой и враг мой лютый.

Замолчав, Истома обессиленно ткнулся лицом в землю, но вновь с трудом приподнял перекошенное от нестерпимой боли лицо.

— Беги, девка! — прохрипел он тихо, еле слышно. — Ведьма ты или не ведьма, Бог тебе судья! Беги. ежели мои люди тебя схватят.

— Истома! — послышался из тумана чей-то встревоженный крик. — Чего у тебя там?

— Беги, дура! — повторил Истома.

И Санька побежала. Сама не ведая куда, она просто мчалась сквозь поредевший туман, прочь от страшного места. А позади уже грохотали копыта, и разве убежать пешему от конных.

— Вон она! — послышалось за спиной у Саньки. — К реке, к реке оттесняй ведьму!

Впереди, в просветах тумана и в самом деле тускло сверкнула река, но это не улучшило, наоборот, значительно ухудшило Санькино положение. Подступы к воде были топкими настолько, что Санька тотчас же провалилась почти по колено в мутную жижу. А топот копыт слышался все ближе, вот-вот всадники должны ее настигнуть.

Но тут что-то изменилось за спиной Саньки, что-то непонятное начало происходить там. Грянули почти одновременно два выстрела, дико заржала лошадь. А потом вновь послышались эти ужасные звуки, когда сабля ударяет о саблю.

Там, позади, шел бой, в этом не было ни малейших сомнений.

С трудом вызволив ноги из болотной топи, Санька обернулась и сквозь редкие клочья тумана смогла разглядеть, как сгрудилось на небольшом клочке земли несколько десятков всадников, как взлетают над головами сражающихся блестящие сабельные клинки. Несколько человеческих тел уже лежало неподвижно на земле да билась, качаясь по траве и судорожно дрыгая ногами, подраненная лошадь.

Ожидать окончания боя Санька не стала. Кто бы там с кем ни сражался, ничего хорошего со стороны возможных победителей ее не ждало, а потому, выбравшись на сравнительно сухую поверхность, Санька задала такого стрекача, что ветер в ушах засвистел.

— Стой, ведьма! — послышался вдруг позади хрипловатый торжествующий крик, и, обернувшись на бегу, Санька увидела все того же бородача по имени Пахом. Вырвавшись из схватки, он мчался теперь вслед за беглянкой и в правой руке его тускло поблескивал окровавленный клинок. — Стой, ведьма, не уйдешь! — продолжал вопить Пахом, уже отводя руку и примериваясь для удара.

И еще один всадник с обнаженной саблей мчался вслед за Санькой чуть позади первого. впрочем, на Саньку и одного Пахома было более чем достаточно.

Но тут случилось нечто невероятное. Настигнув Пахома, второй всадник взмахнул саблей и. Пахом оказался без головы. Голова его покатилась куда-то в траву, а тело еще продолжало по инерции мчаться на бешено храпящей лошади прямо на Саньку, и рука безголового мертвеца все еще сжимала саблю..

Вскрикнув от ужаса, Санька даже присела. и в этот момент на нее рухнул с лошади обезглавленный труп Пахома, опрокинул в траву, поливая липкой горячей кровью.

— А-а-а! — завизжала Санька, пытаясь сбросить с себя мертвеца. но тут второй всадник, соскочив с лошади почти на полном ее скаку и отшвырнув ногой в сторону мертвое тело, наклонился и подхватил Саньку на руки.

Был он высокий, широкоплечий и, по всему видно, невероятно сильный, ибо держал Саньку в руках так легко и небрежно, словно она вообще невесомой была. А по алому плащу, свисающему с плеч почти до самой земли, по позолоченному шлему с белыми перьями Санька узнала Болотникова. Точнее, поняла, что это он.

Опущенное забрало шлема Болотникова скрывало верхнюю часть лица, так что Саньке видны были лишь темные с проседью усы да коротко подстриженная бородка прославленного воеводы. Да еще глаза сквозь прорези, внимательно и с каким-то даже недоумением смотревшие на Саньку.

А потом она потеряла сознание. Резко и разом, будто сорвалась мгновенно в черную бездонную пропасть.

Глава 12

Открыв глаза, Санька не сразу поняла, где она и что с ней произошло. Лежала на чем-то мягком, заботливо была укрыта. Над головой деревянный потолок, потемневший от времени, и стена напротив тоже деревянная, из грубо отесанных, толстых бревен. Окошко в стене одно, вроде и небольшое, а стеклышек в нем множество. Да и не стеклышки это (уж слишком мутные), слюда скорее.

— Очнулась? Ну и слава тебе, Господи!

Вздрогнув, Санька повернула голову и увидела Матрену, сидящую рядом на короткой деревянной скамье и глядящую на нее с жалостью и одновременно с тревожным любопытством.

И сразу же вернулась память.

— Андрея убили! — прошептала Санька и заплакала.

— Поплачь, милая, поплачь!— сказала Матрена и вновь замолчала.

Санька плакала долго и безутешно, а Матрена все так же молча сидела

рядом. Потом она наклонилась к Саньке и проговорила решительно и почти грубо:

— Ну, поплакала и будет! Слезами горю не поможешь.

— Где мы? — все еще всхлипывая, спросила Санька.

— В крепости тульской. Давай я тебе лучше слезки вытру, негоже красавице такой заплаканной быть.

Проговорив это, вроде и почтительно, но и с какой-то непонятной насмешкой, Матрена принялась утирать заплаканное Санькино лицо куском белой ткани.

— Вот видишь, уже лучше! Только глазоньки твои слишком блестят. ну да это ничего! Это ему даже понравиться должно.

— Кому — ему? — выхватив из рук Матрены белую эту утирку, Санька швырнула ее на пол. — О ком это ты?

— О воеводе нашем, о ком же еще! — нараспев проговорила Матрена (и вновь слова ее прозвучали и почтительно, и с насмешкой). — Это он тебя сюда доставил, а мне велел всячески за тобой присматривать. А как очнешься — о том скорехонько ему доложить.

— Зачем?

Вместо ответа Матрена лишь усмехнулась многозначительно.

— Зачем? — повторила Санька, и сердце у нее тревожно забилось. — Что ему от меня надо?

— Да нечто ты не знаешь, чего мужику от красной девицы завсегда надобно?

— Что?!

Сбросив покрывало, Санька вскочила на ноги и тотчас же, испуганно вскрикнув, вновь юркнула в постель.

Она была абсолютно голой. Ничего из одежды, даже трусиков.

— Где?.. — закричала Санька, как можно плотнее закутываясь в покрывало. — Одежда моя где? И кто меня раздевал, ты?

— Я, милая, я! — зашептала Матрена, торопливо кивая головой. — И раздевала, и обмывала. а одежка твоя полностью в негодность пришла из-за крови да грязи болотной. После новое убранство тебе справят, а пока. Да ты и без одежки хороша. понимаешь, о чем я толкую?

В это время натужно заскрипела отворяемая дверь и в комнату не вошел, а скорее втиснулся боком высокий широкоплечий мужчина. Возле двери он остановился, и Санька тотчас же признала своего спасителя, хоть ни плаща, ни шлема на нем, естественно, не было. Да и кольчуги тоже.

— Как она? — спросил мужчина, обращаясь к Матрене, которая, вскочив с места, принялась почтительно ему кланяться. — Очнулась?

— Очнулась, батюшка! — медленно, нараспев ответствовала Матрена, не переставая кланяться. — И уж как ждала твою милость!

— Оставь нас! — отрывисто бросил мужчина, и Матрена, поклонившись в последний раз, опрометью выбежала из комнаты, плотно затворив за собой дверь. А мужчина, подойдя чуть ближе, вновь остановился, внимательно глядя на Саньку. И она тоже смотрела на него испуганными, широко раскрытыми глазами.

Это был Болотников, человек из легенды, кумир Санькиных детских лет, но теперь, глядя на него, ничего, кроме ужаса и отвращения, Санька не испытывала.

Впрочем, ничего уродливого или отталкивающего в лице Болотникова не было. Мужественное и даже привлекательное лицо зрелого, не старого еще человека. Лет сорока, от силы сорока пяти, никак не больше.

Но от одной только мысли, что сейчас этот человек примется стаскивать с себя одежду, потом, откинув в сторону покрывало, уставится на ее обнаженное тело... от одной только мысли об этом Саньке стало не по себе. А о том, что должно произойти после, она и вообще не думала. И в то же время хорошо понимала, что выбора у нее нет и через все это, увы, придется пройти. Через отвращение, унижение, боль.

И Санька решила покориться неизбежному. А потом умереть. Как можно скорее и по возможности безболезненно. Яду у кого-нибудь попросить быстродействующего? А ежели не дадут яду, тогда.

Тогда — в петлю! Или кинжалом по горлу.

Но Болотников явно не собирался торопить события (удовольствие максимально растягивал или еще по какой причине?). Правда, подойдя вплотную к постели, он опустился на скамью, на которой раньше сидела Матрена (Санька тотчас отпрянула к стенке, крепко зажмурилась да еще и испуганно съежилась под покрывалом), но этим пока дело и ограничилось. А потом.

— Ну, здравствуй, Санька! — произнес вдруг Болотников. Помолчал немного и добавил: — Долго же мне пришлось тебя разыскивать! Без малого тридцать лет.

Это прозвучало настолько странно и даже невероятно в устах знаменитого полководца, что Санька не поверила своим ушам. А может. может, она просто ослышалась?

— Ты все еще не узнаешь меня? — не проговорил даже, прошептал Болотников.

Догадка, настолько невероятная, что никак не могла быть правдой, слепящей молнией озарила на мгновение мозг Саньки.

— Иван?!

Словно со стороны услышала Санька собственный свой голос, чужой и совершенно даже ей незнакомый. Почувствовала странное оцепенение, охватившее всю ее без остатка. и удивительное ощущение полуяви-полусна.

Так не бывает, так просто не должно быть!

Впрочем, то, что очутилась она внезапно во времени, на четыреста с лишним лет отстоящем от собственного рождения, ведь это тоже из разряда событий невероятных.

И все же такое смогло произойти!

— Это... это ты, Иван?

Болотников ничего не ответил, а Санька, наконец, осмелилась открыть глаза. И жадно принялась искать такие знакомые черты на суровом огрубевшем лице Болотникова.

— Трудно меня узнать, правда? — словно прочитав потаенные мысли Саньки, Болотников усмехнулся невесело и добавил: — А ведь я искал тебя тогда. Долго искал.

— Я тоже искала! — прошептала Санька. — Я думала, что ты. что ты где-то неподалеку от меня очутился.

— Так и случилось, — вздохнул Болотников. — Совсем неподалеку! Правда, с разницей в тридцать лет.

И вскочив, он вдруг с такой силой ударил ногой по скамье, на которой только что сидел, что та разлетелась вдребезги.

— Проклятая штуковина! — И добавил, искоса взглянув на враз побледневшую Саньку и виновато при этом улыбаясь: — Напугал тебя, извини!

Санька ничего не ответила, да и что было отвечать. Она отыскала Ивана, но разве это был Иван?! Разве такой представляла она свою с ним встречу?

Пусто было на душе и тоскливо. И надежды вернуться в привычный свой мир уже не оставалось, ни малейшего даже проблеска надежды.

Поглощенная тягостными раздумьями, Санька не сразу обратила внимание на то, что Иван, усевшись осторожно на самый краешек постели, что-то ей говорит, точнее, рассказывает о чем-то.

—...а потом в монастырь меня занесло, — вполголоса говорил Иван.

— Тут неподалеку, возле Каширы. Монахи меня приютили, накормили, предлагали в обители навсегда остаться, только я все еще тебя отыскать надеялся. И тогда один монах, молодой, ненамного меня старше, посоветовал одежку сменить: выдал кафтан, портки, сапоги юфтевые, а мою одежку в сундук запрятал. Пускай, говорит, полежит пока одеяние твое диковинное. А в то время возьми да и заверни в монастырь князь Андрей Телятевский со свитой.

— Андрей?! — вздрогнув, прошептала Санька.

— Князь Андрей Телятевский по прозвищу Хрипун. Монах тот меня ему и представил как сироту-недоросля из дворянского рода Болотниковых. Есть, оказывается, в этих местах такой обедневший род, так монах мне фамилию немного удлинил, а имя и отчество прежними оставил. А князю я чем-то приглянулся, и предложил он мне в боевые холопы к нему податься.

— В холопы? — вновь прошептала Санька, думая о своем.

— В боевые холопы, — поправил ее Иван. — Это вроде дружины княжеской. А потом.

— Потом к казакам на Дон. — тихо продолжила Санька, — татарский плен, турецкая галера. Венецианцы освободили, мог в Европе остаться, да потянуло на родину.

— Постой, откуда ты. — вскочив, Иван с изумлением уставился на Саньку. — Впрочем, чему я удивляюсь, — проговорил он, вздохнув, — ты и должна все это знать! — И добавил глухо и почти невнятно, глядя куда- то себе под ноги: — Ты ведь и то, как и когда мне умереть предстоит, знать должна.

Санька ничего не ответила. Врать не хотелось, сказать же правду. О поражении, вынужденной сдаче в плен, подлом вероломстве Шуйского. О том, как ослепили, как в прорубь тайно спихнули. Ивана?! Ее Ивана?!

— И правильно, и не говори ничего!

— Ваня! Ванечка!

Вскинувшись на постели, Санька схватила Болотникова за руки и уткнулась мокрым от слез лицом в его широкие твердые ладони. Покрывало при этом сползло почти до пояса, обнажив грудь, но Санька, казалось, этого даже не заметила.

И она уже не боялась Болотникова, ведь это был Иван, Ваня, Ванечка! Иван, который так любил ее когда-то и которого так любила она сама!

Как брата, которого у нее никогда не было.

— Санечка! Девочка моя единственная!

Опустившись на колени, Иван чуть наклонил голову и осторожно дотронулся губами до взъерошенной Санькиной макушки. Его борода при этом щекотала ей шею, но это было нисколечко не противно, немного непривычно, и только.

— Девочка моя! — шептал Иван, продолжая и продолжая целовать спутанные пряди Санькиных волос. — Я ведь уже всякую надежду потерял тебя отыскать! Да и понимал, что не один я старею. Даже бояться стал с тобой встречи, хотел, чтобы ты осталась в сердце моем молодой. И услышал Господь молитвы мои.

В это время с треском распахнулась входная дверь и Санька увидела троих вооруженных людей, один за другим вбежавших в комнату. У нее тотчас испуганно екнуло сердце, но все трое почтительно остановились у входа.

— Воевода!

— Ну, что еще? — вскакивая на ноги и хмурясь, обернулся к вошедшим Болотников. При этом он постарался, как мог, заслонить собой Саньку, а она, опомнившись, вновь юркнула под покрывало, натянув его до самого подбородка. — Что врываетесь, как тати полуночные? Случилось что?

— Вои царские на приступ было пошли, но отбиты с большим для себя уроном! — весело доложил один из вошедших, молодой курчавый паренек с белозубой усмешкой и выпуклыми ласково-маслянистыми глазами. Он, кстати, как вошел, так и вперился в Саньку откровенным, нагло-ласкающим взглядом.

— Многих убитыми потеряли, еще более раненых с собой уволокли, — угрюмо добавил сосед паренька, седой, длиннобородый, с плохо зажившим шрамом через всю щеку. — А у нас потерь, почитай, и не было никаких!

— Отбили приступ — это молодцы! — сказал Болотников нетерпеливо и искоса взглянул на Саньку. — За это хвалю! Или еще о чем доложить хотели?!

Вошедшие помялись немного, переглянулись нерешительно.

— Тут вот какое дело. — запинаясь, проговорил длиннобородый. — Князья Шаховский и Телятевский напомнить повелели.

— Повелели? — наливаясь кровью, рявкнул Болотников. — Они мною повелевать смеют?

— Нам повелели, — тут же поправился длиннобородый. — Напомнить повелели твоей милости, что военный совет ты им назначил сегодня после полудня! И царевич Петр о том же просил тебе напомнить.

— Помню я о совете! — буркнул Болотников и вновь покосился на Саньку. Потом перевел взгляд на наглого паренька, по-прежнему не спускающего с Саньки откровенно жаждущего взгляда. Нахмурился. и паренек, почуяв неладное, быстренько отвел глаза.

— Так что передать князьям и царевичу? — спросил длиннобородый.

— Передайте им. — Болотников замолчал на мгновение, задумался. — Передайте, что совет сей на завтрашнее утро перенести надобно! Занят я весьма, понятно?

— Понятно, — вразнобой отозвались вошедшие и, многозначительно при этом переглянувшись, вышли гуськом. А Болотников, выглянув следом, зычно крикнул кому-то (охране своей, скорее всего):

— Не впускать никого! Головы оторву!

Вернувшись и плотно затворив за собой дверь, он вновь подошел к постели, опустился на самый ее краешек.

— Такие вот дела, Санька! — проговорил он, глядя себе под ноги. — Одолели нас рати царские, в кремле тульском крепко заперли! А тут еще провианта маловато, ну да ничего! Посланы гонцы в Литву, к Дмитрию, дабы на выручку шел! Или. — запнувшись на мгновение, Иван в упор посмотрел на Саньку, — или не придет к нам помощь? Только это скажи!

— Я домой хочу! — вместо ответа, жалобно пролепетала Санька. — К маме хочу! Мне рано еще умирать! И жить тут мне страшно!

И уткнувшись лицом в подушку, она расплакалась. Горько, навзрыд.

— Девочка моя! Если б я знал, как. если бы я только мог тебе помочь в этом.

Вновь опустившись на колени и отвернув в сторону край покрывала, Иван принялся покрывать бесчисленными поцелуями Санькины волосы, шею, обнаженные плечи.

— Санька, Санечка! — бормотал он, и голос его был полон горечи. — Ты же самой судьбой предназначена мне была, самой судьбой! И что ж она сделала с нами, судьба-судьбинушка? Как же разнесла она нас с тобой во времени, подлая!

Иван целовал ее долго, руки его постепенно отодвигали в сторону покрывало. и вот уже Санька ощутила щекотание его усов и бороды у себя на спине, потом еще ниже, и это было довольно неприятно. Зарывшись лицом в подушку и крепко сжав зубы, Санька пыталась вернуть то мимолетное ощущение, когда сквозь огрубевшие черты взрослого и много повидавшего в жизни мужчины вдруг взглянуло на нее такое знакомое и такое юное лицо Ванюши. но ощущение это, увы, не пожелало вновь воротиться. Те трое, так некстати ворвавшиеся в комнату, спугнули его, порушили что-то, пусть неосязаемое и необъяснимое, но весьма и весьма важное.

А тут еще так некстати вспомнилось об Андрее.

— Не надо! — Оттолкнув от себя Ивана, Санька вновь по самую шею закуталась в покрывало. — Зачем это сейчас?

— Вот именно, незачем!

И Санька, и Иван почти одновременно обернулись на голос.

— Фидлер? — голос Болотникова задрожал от гнева. — Тебе что тут надо?

Невысокий плотный человечек средних лет и весьма ординарной наружности ничего на это не ответил, лишь устало и одновременно с явным облегчением усмехнулся. В руке человечек держал какой-то довольно объемный сверток.

— Да вот, шел мимо.

— Вон пошел!

Иван вскочил на ноги, рука его привычным жестом метнулась к поясу. впрочем, там не было сейчас ни сабли, ни даже кинжала.

Тогда Болотников, сделав стремительный шаг вперед, ухватил человечка за отвороты кафтана, крепко встряхнул и даже приподнял чуть над полом.

— Не переходи межу, лекарь! Я тебя ценю, ты то ведаешь. но всему есть межа!

— Не надо горячиться, Ванюша! — проговорил, а вернее, прохрипел полузадушенно человечек по имени Фидлер, и голос его с явственно различимым акцентом был на удивление спокоен и даже невозмутим: — Ты ведь тоже хочешь, чтобы Александра, любовь твоя первая и единственная, в собственное свое время беспрепятственно воротиться смогла?

— Что?! — растерянно и как-то по-детски проговорил Иван, опуская Фидлера на пол. — Откуда ты... да кто ты на самом деле?

— Кто это? — закричала Санька, вскидываясь в постели. Придерживая покрывало у груди, с ужасом смотрела она на незнакомца. С ужасом и невнятной еще надеждой. — Скажи, кто это?

— Фидлер это, — медленно, словно через силу, проговорил Иван.

— Фидлер? — переспросила Санька. — А кто это, Фидлер?

Она уже слышала ранее эту фамилию, вот только никак не могла вспомнить: где и когда.

— Лекарь он. — сказал Иван, переводя взгляд с Фидлера на Саньку. — Лекарь иноземный. В Калуге подослал его Шуйский, дабы меня отравил, страшную клятву в том взял с лекаря. Но прибыв ко мне, сразу же Фидлер открылся чистосердечно, на нашу сторону перешел. И вот с той поры.

— Он сказал, что может. — Санька даже задохнулась от волнения, — что может вернуть.

— Об этом чуть позже! — Повернувшись к Саньке, Фидлер почтительно и в то же время насмешливо ей поклонился. — А покамест держи одежку свою!

И он бросил сверток на постель, прямо к ногам Саньки.

— Одевайся, а мы отвернемся пока. Оба, и я, и Ванюша!

Иван, что удивительно, протестовать против столь вольного к себе обращения не стал, и они действительно отвернулись почти одновременно. А Санька трясущимися руками принялась разворачивать сверток. Джинсы, курточка, тенниска, кроссовки. носочки, трусики даже. все ее, личное.

Или не совсем ее?! Уж больно новой и даже неношеной выглядит одежда, да и кроссовки тоже.

— Все правильно, Александра! — словно прочитав ее мысли, сказал, не оборачиваясь, Фидлер. — Не твое это, но в точности каким твое было, когда вы с Иваном к сараю тому злосчастному шли. А вот телефон в кармашке твой собственный. впрочем, не стоит его пока доставать, бесполезен он в данной конкретной ситуации.

— Кто ты? — повторил Иван, глядя в упор на Фидлера.

— После все объясню! — сказал Фидлер все так же невозмутимо. — Ты как, оделась уже, Александра? — добавил он, обращаясь к Саньке. — Оборачиваться можно?

И не дожидаясь разрешения, повернулся в сторону Саньки. Впрочем, она, вполне одетая, в этот момент натягивала на ноги кроссовки.

— Ну что ж, — Фидлер удовлетворенно кивнул головой. — Все в порядке, а я боялся с размерами не угадать. Пошли тогда.

— Куда? — хмуро поинтересовался Иван, не сводя при этом с Саньки печальных глаз.

— В каморку одну, — пояснил Фидлер, первым выходя из комнаты.

Иван, чуть помедлив, двинулся было следом, но у самого выхода остановился и пропустил вперед Саньку.

А потом они долго шли по темным и донельзя запутанным коридорам, два раза спускались куда-то вниз по узким деревянным лестницам, которые не только ужасно скрипели, но еще и шатались под их шагами.

И везде толпились и о чем-то переговаривались хмурые вооруженные люди. Впрочем, завидев Болотникова, они тотчас же замолкали и почтительно расступались.

— Сюда! — сказал Фидлер, останавливаясь у одной, почти неприметной двери и отворяя ее. — Прошу в мои пенаты! Впрочем, они не совсем мои.

Комната за дверью оказалась не слишком большой и к тому же полутемной, освещаемой лишь небольшим оконцем, расположенным у самого потолка. И мебели тут не было совершенно, одни лишь широкие деревянные лавы, тянущиеся вдоль стен. А на одной из лав сидел кто-то в темном одеянии и, кажется, дремал, низко опустив голову.

— Прошу! — повторил Фидлер. — Барышня, вы первая!

Чуть поколебавшись, Санька вошла в комнату, Иван за ней. Последним вошел Фидлер и не просто затворил за собой дверь, но еще и запер ее, с усилием задвинул толстый деревянный засов.

— Зачем это? — глядя на засов, отрывисто бросил Иван. — Боишься кого?

— Не то чтобы боюсь, Ваня! — мотнул головой Фидлер. — Просто гости непрошеные нам ни к чему сейчас, потому как.

— Феофан! — перебивая Фидлера, пронзительно вскрикнула Санька, до этого внимательно пытавшаясь рассмотреть сидящего на лаве. — Феофан!

Она бросилась к Феофану (а это и в самом деле оказался он!), ухватила за обе руки, сильно встряхнула. — Давай же, просыпайся!

Некоторое время внимательно смотрела в неподвижно-застывшее лицо монаха, потом резко повернулась к Фидлеру.

— Почему?

— Хороший вопрос, — сказал Фидлер, глядя на Саньку все с той же непонятной насмешкой. — А еще ты должна спросить, откуда он тут вообще взялся. Или тебе это неинтересно?

— Кто это, Феофан? — хмуро поинтересовался Иван, с откровенной неприязнью вглядываясь в сгорбленно-неподвижную фигуру монаха.

— Тоже хороший вопрос, — одобрительно кивнул головой Фидлер. — И я сперва именно на него отвечу.

Он подошел к Феофану, деликатно, но настойчиво отстранив в сторону Саньку.

— Вообще-то, у этого человека несколько имен. Одно из них, Гай Ювентал, ничего вам обоим не скажет, потому не буду на нем пока останавливаться. Второе имя, Феофан, хорошо известно Александре (тут Фидлер, прервав на мгновение свою речь, сделал учтивый полупоклон в сторону Саньки, на что она не среагировала), но совершенно неизвестно Ивану, так что пока и это имя оставим в покое. А вот третье имя, вместе с фамилией и отчеством, Иван тоже должен был слышать когда-то, в далекой юности. а уж тем более ты, Александра. Орлов Николай Петрович. тебе это о чем-либо говорит?

— Орлов Николай Петрович. — послушно повторила Санька. — Это моего папу так зва.

Не договорив, она замолчала, растерянно и даже несколько испуганно разглядывая неподвижную фигуру Феофана.

— Это. это. это и есть.

— Совершенно верно! — вновь склонился в полупоклоне Фидлер. — Другими словами: именно так!

— Разбудите его! — закричала Санька, умоляюще глядя на Фидлера. — Пожалуйста, разбудите его!

— Зачем?

Фидлер задал этот вопрос с таким откровенным равнодушием, что Санька даже растерялась.

— Затем, что. — проговорила она, запинаясь, — ...что мне очень многое нужно ему сказать, о многом спросить, если только. — Тут она вновь запнулась и, помолчав немного, добавила почти жалобно: — Если это и в самом деле мой отец.

— Это и в самом деле твой отец, — проговорил Фидлер. — Даже не сомневайся в этом.

— Но почему тогда. — Санька взглянула на Феофана настороженно и почти враждебно. — Почему он тогда.

Не договорив, Санька замолчала.

— Знаешь, в твоем незаконченном вопросе сразу несколько «почему», — улыбнулся Фидлер. Впрочем, улыбнулся одним только ртом, глаза его оставались прежними: холодными и совершенно равнодушными. — Первое — почему он бросил вас тогда и сбежал еще далее в прошлое? Второе — почему не признал тебя при первой же вашей встрече? Не в том смысле, что не признал в тебе свою дочь, а в том, что так и не понял, из какого ты времени сюда заявилась. Кстати, отсюда возникает и третье «почему»: как получилось, что самым первым человеком, которого ты встретила в прошлом, оказался человек, тоже не принадлежащий к этому времени, к тому же еще — твой отец? Видишь, сколько вопросов сразу ты мне задала?

Ничего на это не отвечая, Санька лишь молча смотрела на Фидлера.

— Хочешь услышать ответы на свои вопросы? — проговорил Фидлер, кладя Саньке руку на плечо.

— Хочу! — сказала Санька.

— Убери руку! — внезапно рявкнул Иван из-за спины Саньки, да так, что она даже вздрогнула от неожиданности.

— Ну вот, опять девочку напугал! — сказал Фидлер, укоризненно качая головой. Руку с Санькиного плеча он, впрочем, убрал. — Ох уж мне эти военачальники! Все бы им орать да командовать! Ну да ты привык к этому за столько лет, да, Ванюша?

— Я тебе — не Ванюша! — не проговорил даже, прорычал Иван, с откровенной ненавистью глядя на Фидлера. — Я для тебя — Иван Исаевич, запомни это, пес иноземный!

Фидлер, ничего не отвечая, лишь склонил голову в полупоклоне, который при желании можно было счесть и почтительным, и издевательским. Впрочем, Иван, словно опомнившись, решил не обострять обстановку.

— Дурацкая ситуация! — уже почти спокойно проговорил он, нервно расхаживая взад-вперед по комнате. — Дураком полным себя чувствую. или, скорее, лишним тут.

— А ты и есть лишний тут, Ваня!

Фидлер вскинул правую руку, в которой что-то вдруг ярко блеснуло. и Иван, покачнувшись, медленно осел на пол.

— Иван!

Санька бросилась было к Болотникову, но Фидлер ухватил ее за руку.

— Пустите! — закричала Санька, тщетно пытаясь высвободить руку. — Отпустите сейчас же!

— Ты хочешь вернуться домой или нет?! — отпуская руку Саньки, заорал вдруг Фидлер ей прямо в лицо. — Маму свою хочешь увидеть?!

— Хочу! — прошептала Санька, не трогаясь с места.

— Тогда стой спокойно и ни во что не вмешивайся!

Фидлер подошел к Болотникову, наклонился над ним.

— Это сон, — сказал он, внимательно глядя на Саньку. — Просто сон и ничего кроме. Так надо, понимаешь?

— Понимаю, — прошептала Санька, хоть понимала далеко не все.

— А теперь слушай внимательно. И не перебивай!

Проговорив это, Фидлер замолчал, но Санька тоже молчала.

— Твой отец, Орлов Николай Петрович. — вытянутой рукой Фидлер указал на Феофана, — есть дезертир Гай Ювентал, комендор третьего разряда второго защитного пояса Земли, тайно покинувший свой пост и решивший сбежать в прошлое. А дабы мы не смогли проследить траекторию его побега по биотокам мозга, Гай применил так называемое стирание собственной памяти, установив соответствующий прибор в аппарате временного скольжения.

— В машине времени. — не сдержавшись, прошептала Санька, но Фидлер нисколько не рассердился.

— Что ж, можно и так назвать этот аппарат! — равнодушно кивнул он головой. — Кстати, вам с Иваном крупно повезло в том смысле, что перемещались во времени вы, находясь подле аппарата, а не внутри него. Иначе вам тоже основательно память замутило бы.

Фидлер замолчал, и Санька тоже молчала, ожидая продолжения.

— Но вернемся вновь к твоему отцу, Александра. Удирая в прошлое, допустил он все же одну промашку. впрочем, и промашкой это назвать нельзя, скорее неразрешимой дилеммой. Ему бы по прибытии аппарат уничтожить, да как сделаешь это при стертой памяти? Не до аппарата ему было. взглянул на него отрешенным взором да и побрел себе куда глаза глядят. А аппарат пожужжал-пожужжал и вновь в свое времечко воротился. Дабы нам путь указать, где искать беглеца.

Проговорив это на одном дыхании, Фидлер вновь замолчал, внимательно глядя на Саньку.

— Понятно излагаю?

— Вполне, — сказала Санька. — Но почему тогда.

Не договорив, она замолчала.

— Почему тогда мы несколько лет твоего папу не трогали, если с самого начала знали о его точном местонахождении? — закончил за нее Фидлер. — Почему дали тебе на свет появиться? Ты ведь об этом спросить хотела?

Санька ничего не ответила.

— Впрочем, если бы мамы ваши тогда не поссорились, — задумчиво проговорил Фидлер, — вряд ли у Клавдии, подруги маминой закадычной, роман этот нелепый случился с шабашником заезжим. И тогда. Что тогда, Санька?

И вновь Санька ничего не ответила.

— Ивана бы не было, друга твоего, — ответил сам на свой вопрос Фидлер. — А еще кого не было бы?

«Болотникова! — промелькнуло в голове у Саньки. — И его не было бы, ведь Болотников — это и есть Иван!»

— Правильно мыслишь! — одобрительно кивнул Фидлер. — Действительно, прославленного воеводы Болотникова тоже не было бы совсем в истории российской, так, что ли?

Ничего на это не отвечая, Санька лишь молча кивнула.

— Видишь, как интересно получается! — улыбнулся (и вновь одним только ртом, без участия глаз) Фидлер. — И династия Шуйских удержалась бы на российском престоле, а после смерти престарелого Василия царем стал бы, не будучи отравленным, племянник его дальний, Михаил Скопин-Шуйский, молодой и талантливый, весьма укрепивший державу и значительно расширивший ее границы. И правили бы Шуйские, а не Романовы, кстати, куда дольше правили бы. такая вот альтернативная история исподволь вырисовывается.

— Почему альтернативная? — прошептала Санька, потрясенно глядя на Фидлера. — Эта и должна была быть основной историей, если бы мой папа. если бы он.

Не договорив, она замолчала и с еще большим потрясением взглянула на спящего Феофана.

— Вот именно, должна была быть! — подхватил Фидлер. — Но почему же тогда история пошла именно так, как пошла? Болотников. Смутное время. Романовы... события 1917 года... рождение твое и Ивана в начале двадцать первого столетия... рождение Гая в далеком будущем. Наши ученые мужи, специалисты по альтернативным вариантам развития человечества, провели тщательное исследование, дабы выяснить сей парадокс.

— Выяснили? — спросила Санька, хоть ей на самом деле все это совершенно безразлично было. Домой бы поскорее, к маме.

Но торопить Фидлера она боялась. А ну как рассердится да и оставит ее здесь.

— Ничего не выяснили, — вздохнул Фидлер. — Лишь то доказать удалось, что прошлое влияет на будущее не столь прямым, сколь таким вот опосредованным образом. И вспыхнувшее в начале семнадцатого столетия бунтарское движение просто обязало комендора Гая Ювентала из далекого двадцать восьмого столетия дезертировать в прошлое и сделаться составной его частью. И когда мы поняли это, то решили не мешать событиям вершиться так, как то природой и задумано было. И аппарат вновь в ваше время направили. Чтобы у твоего отца при виде его память начала восстанавливаться и он, испугавшись за вас с матерью, не стал дожидаться патруля — которого, кстати, никто и не собирался за ним высылать, — а рванул еще дальше в прошлое. А потом.

В это время в дверь забарабанили, и Фидлер, замолчал, оглянувшись.

— Воевода у тебя, лекарь? — послышалось из-за двери.

— Нет его тут! — крикнул Фидлер, подходя к двери вплотную. — Ушел!

— Понятно!

Когда за дверью все стихло, Фидлер вновь вернулся к лаве с Феофаном.

— Времени мало! — проговорил он озабоченно. — Или ты что-то еще спросить хочешь?

Санька хотела спросить, как могло получиться, что самым первым встречным оказался именно ее отец. То, что он не распознал в ней человека из будущего, — это вполне объяснимо: вновь память начисто потерял, и она к нему так и не возвратилась. Но вот то, что она встретила именно его. или это Фидлер специально так подстроил?

Но спросить об этом она немного опоздала. Что-то сверкнуло перед глазами, вспышка какая-то зеленоватая. и вот уже посреди комнаты.

Нет, это была совершенно другая машина времени, побольше. Такая же дырчатая, с такими же темными стеклами, но выше значительно и раза в три шире. Да и то, нескольких пассажиров она должна будет отсюда увести: ее, Фидлера, Феофана.

А как же Иван?

Санька подошла к Ивану, опустилась подле него на колени.

— Ванечка! — прошептала она, гладя Ивана по густым волосам, изрядно тронутым сединой. — Как же я там без тебя буду? И что я тете Клаве скажу?

— А вот об этом не беспокойся! — послышался у нее за спиной голос Фидлера. — Ничего тебе говорить не придется.

— Почему? — Санька обернулась и увидела, что Фидлер уже успел загрузить в аппарат беспамятного Феофана. — Почему не придется?

— Потом объясню! — нетерпеливо проговорил Фидлер. — А теперь залезай!

— А Иван? Что с ним дальше будет?

— А ты разве не знаешь, что случится потом с Болотниковым? — спросил Фидлер все тем же равнодушным тоном.

«Ослепят его, потом слепого в проруби утопят», — молнией пронеслось в голове у Саньки.

— Ваня! Ванечка!

Захлебнувшись слезами, Санька обхватила бесчувственное тело Ивана обеими руками, прижала к себе.

— Я с тобой останусь! Не брошу тебя одного, Ванечка! Я все тебе расскажу о будущем. спасу тебя, постараюсь спасти.

— А вот это как раз то, чего я никак допустить не могу! — раздался голос Фидлера, ровный и равнодушный, как всегда. — Изменение прошлого. да ты и сама понимаешь.

— Что? — обернувшись, Санька уже безо всякого страха и даже с вызовом посмотрела на лжелекаря. — Что я должна понимать?

Зеленая вспышка ударила Саньку по глазам, и она сразу же словно провалилась куда-то. Как и тогда, когда Иван спас ее на берегу реки Вороньей. впрочем, никакой вспышки тогда не было, а был самый обыкновенный обморок.

Эпилог

— Ну, просыпайся, просыпайся!

— Что?

Санька открыла глаза и первое, что увидела, это лицо Фидлера, низко над ней склонившееся. И удивилась тому, что Фидлер не стоял и не сидел, а просто парил в пространстве. Впрочем, ни стоять, ни сидеть тут было не на чем — вокруг, куда ни взгляни, простиралась зеленоватая мерцающая пустота. А когда Санька посмотрела себе под ноги, то поняла, что и она тоже парит невесомо в странной этой пустоте. И Феофан тоже в ней неподвижно висел. и лишь теперь Санька отчетливо смогла разглядеть не совсем еще затянувшийся, рваный шрам у него над правым ухом.

Раньше этого шрама не было.

— Где мы? — спросила Санька, обращаясь, естественно, к Фидлеру.

— Хороший вопрос, — в привычной своей манере отозвался тот. — Жаль только, что ответа на него, увы, не существует. Мы теперь как бы вне времени и пространства.

— Вне времени и пространства. — машинально повторила Санька, но тут новая тревожная мысль неожиданно пришла ей в голову. — А как же мы тут без воздуха? Чем мы дышим сейчас? Или тут есть кислород? И долго мы так висеть будем?

— Знаешь, Александра. — произнес задумчиво Фидлер, — это вовсе не те вопросы, которые тебя должны в данный момент волновать. И еще.

Он замолчал, словно раздумывая о чем-то своем.

— Я ведь мог и не приводить тебя в чувство сейчас, — сказал он после недолгого молчания. — Очнулась бы у себя дома, и дело с концом. Но почему-то захотелось еще немного поболтать с тобой напоследок. Не бойся, приставать к тебе, как некоторые другие, я не собираюсь!

— А я и не боюсь! — немного запоздало встревожилась Санька и, переведя взгляд на неподвижное тело Феофана (она так и не смогла заставить себя называть его иначе), спросила: — А с ним что будет?

— С твоим отцом? — Фидлер вновь задумался на мгновение. — Да ничего особенного! Даже не накажут. Совершат омоложение, память восстановят в полном объеме. и вновь в строй! Хорошие комендоры нужны, а он был одним из лучших!

— Вы ему расскажете обо мне? — Санька посмотрела на Фидлера почти умоляюще. — О том, что я его дочь?

— Зачем? — Фидлер пожал плечами. — Чтобы он вновь попытался в прошлое улизнуть, дабы с семьей воссоединиться? И потом. неужто ты думаешь, что мы именно эту часть его памяти будем восстанавливать? Не было у него никакой семьи, никогда не было! Ни тебя, ни матери твоей. и даже этих лет монашеских! Все это начисто у него из головы вычистят.

— Папа!

Санька попыталась приблизиться к неподвижному телу Феофана, но ничего у нее не получилось. Она даже с места сдвинуться не смогла.

— Папочка!

Вытянув руку, Санька кончиками пальцев почти коснулась мертвенно бледной щеки Феофана.

— Папочка, если ты меня слышишь сейчас, знай, что мама все эти годы только о тебе и думала! И все время ждала. и сейчас еще ждет! И очень тебя любит! А может.

Повернув голову к Фидлеру, Санька посмотрела на него умоляюще.

— Нет, Александра! — опередив ее так и не заданный вопрос, проговорил Фидлер. — Извини, что прочитал твои мысли.

— Но почему? — воскликнула с горячностью Санька. — Мы приспособимся там, у вас! Мама — хороший медработник, я. — тут она замялась на мгновение, — я тоже пригожусь, вот увидите!

Она замолчала в ожидании, но Фидлер так ничего и не ответил. И тогда Санька добавила с еще большей горячностью:

— Просто я не смогу в нашем времени без Ивана! И на тетю Клаву как мне сейчас смотреть?

— Понимаешь, Александра, — проговорил Фидлер медленно, словно обдумывая каждое слово. — Несколько причин имеются для того, чтобы я отказал тебе. Но я лишь одну из них назову. А для начала скажи, как тебе тот мир показался, который ты только что покинула? Хотелось бы тебе в нем навсегда остаться?

— Нет! — Санька резко мотнула головой. — Никогда бы я там не смогла жить! Страшный мир! Жестокий и безжалостный!

— Жестокий и безжалостный. — повторил Фидлер задумчиво. — Что ж, возможно, ты и права, с жалостью и милосердием там явный дефицит. И все же, поверь мне на слово, Александра, год, что я провел там, показался мне годом райского блаженство! И это так и есть по сравнению с тем кошмаром, в который я вынужден теперь возвращаться и в который ты так неосмотрительно мечтаешь попасть.

— Кошмаром? — Санька смотрела на Фидлера с явным недоверием, и это еще мягко сказано. — Ваше будущее, оно. — проговорив это, Санька запнулась. — Оно что, пострашнее Смутного времени?

— Именно так! — кивнул головой Фидлер. — Но более подробно я тебе ничего объяснять не буду. Во-первых, не поймешь, во-вторых. ни к чему это сейчас! Тем более, что ты, очнувшись, ничего так и не вспомнишь. Ни нашего с тобой разговора, ни своего удивительного путешествия в прошлое.

— Как это? — голос Саньки задрожал и сорвался. — Почему это — ничего не вспомню?

— Почему? — Фидлер вдруг улыбнулся Саньке. В первый раз он так улыбнулся: искренне, дружелюбно и с каким-то даже непонятным сочувствием. — Да потому, что нельзя иначе! Ты уж извини, но я.

— Нет! — что было силы, закричала Санька. — Я не хочу! Это нечестно!

Зеленая вспышка вновь ударила болезненно Саньку по глазам, и она снова провалилась в привычное уже черное безмолвие.

* * *

Открыв глаза, Санька некоторое время лишь удивленно осматривалась по сторонам.

Что это с ней? Уснула, что ли?

За окнами уже темнело, а когда она прибежала от Ивана и, бухнувшись в кровать, неожиданно разревелась, день был еще в полном разгаре. И вот плакала, плакала. и уснула.

В коридоре послышались шаги, и в комнату вошла мать.

— Проснулась, доча? — спросила она ласково. — А я пришла, смотрю: спишь. Не стала будить.

— Иван не заходил? — спросила Санька, ощутив вдруг неясную тревогу в душе.

— Не видела, — сказала мать. Потом помолчала немного и добавила: — Тетя Клава заходила. Спрашивала: не у нас ли Иван?

— Давно заходила?

Тревога в душе росла, неясная какая-то тревога, непонятная.

— Да еще. — мать посмотрела в окно, — еще светло было! Теперь, наверное, уже дома Иван твой.

— Наверное. — сказала Санька и, легко соскочив с кровати, подошла к письменному столу. — Уроки делать надо. А то скоро Иван прибежит списывать, а у меня еще ничего не готово.

— Балуешь ты его, своего Ванюшку! — улыбнулась мать. — Ладно, не буду мешать!

Мать вышла, а Санька, усевшись поудобнее, раскрыла учебник физики. Стала читать условие первой задачи, и это привычное действо легко и быстро вытеснило из головы Саньки все лишнее, в том числе и непонятную тревогу. Ну подумаешь, с Иваном немножко поссорилась, накричала на него сгоряча. Ничего страшного. странно только, что Иван до сих пор не пришел мириться.

Он всегда приходил мириться первым, несмотря на то, что именно Санька первой его обижала.

Content

Авласенко Геннадий Унесенные временем