Дана Арнаутова

Подари мне пламя. Часть 1

ЧЕРНИЛЬНАЯ МЫШЬ

Пролог. Чернильная мышь

Кофе, кофе, кофе… Не то третья, не то четвертая чашка за вечер. Но не пятая: после пятой начинает ломить виски, а сейчас голова не болит, разве что во рту поселился противный железистый привкус. Вода в Западном районе плохая, никаким кофе не перебить, тем более дешевым. Зато можно сделать еще чашку и закончить проклятый диплом. Обязательно сегодня! Завтра последний срок платы за квартиру, да и туфли купить пора. Ходить в полусапожках всю весну еще куда ни шло, но не в начале же лета? Скоро на улицах начнут коситься и хихикать…

Маред откинулась на скрипнувшую спинку стула, потерла глаза, в которые словно песку насыпали. Закрыла очередную книгу, из которой перенесла данные в список использованной литературы. Интересно, все ли преподаватели Королевского Университета уже знают ее почерк? Ровный, четкий, округлый, но с уверенным твердым нажимом — так пишут нотариусы, такому почерку ее научил отец. Да, наверное, знают. Но всегда можно сделать вид, что она лишь переписчица студенческих работ, по традиции предоставляемых в рукописной форме. Традиции — основа Королевского Университета, как не устают твердить господа преподаватели и лэрд декан.

А своевременная оплата учебы — самая, пожалуй, незыблемая из традиций. И кого Маред обманывает? Если даже за летние вакации сделать дюжину дипломов, работая, как крестьянская лошадь, на оплату семестра все равно не хватит. Десять тысяч… И надо думать, чем платить за обучение дальше. Да, она сама виновата, не рассчитала. Получить осложнение от обычной простуды и проболеть всю весну — это умудриться надо. И пришлось, в конце концов, идти к дорогому частному врачу, чтобы преподаватели на лекциях не морщились недовольно от ее кашля.

Да еще квартира, в дешевом районе, но отдельная и с ванной, студенческая форма, еда и абонемент в библиотеку. Фониль, без которого пришлось бы назначать встречи, бегая за клиентами и теряя драгоценное время. Оплата астерона для старенького вычислителя и омнибус по утрам… Вот и влипла, как муха в патоку. Не рассчитала. Бросить правоведческий факультет Королевского Университета после четырех лет обучения! И куда она пойдет? В посудомойки? Или в какую-нибудь контору секретаршей?

Слезы так и просились на глаза, но Маред решительно поморгала. Она задолжала всего за семестр. Вот об его оплате и надо думать. Может, не варить кофе? Еще несколько строчек — и все! Правда, строчки плывут перед глазами, но писать она, кажется, может и с закрытыми веками, научилась… Да будут благословенны преподаватели, требующие от студентов столько самостоятельных исследований: без работы ей не остаться, даже если… Нет, никаких если! Она заплатит. Вот получит сегодня деньги от Изабель Кармайкл и заплатит за квартиру. Купит туфли — сапожник с Каштановой улицы делает скидку на хорошую, почти не ношеную обувь. А от овсянки еще никто не умер, даже если есть ее не только на завтрак, но и на ужин.

Маред дописала последние пять пунктов в список литературы, лизнула и торопливо потерла промокашкой чернильное пятно на большом пальце, иначе потом не отмыть. И так вечно руки в чернилах, не зря ее дразнят Чернильной Мышью. Мозоль на указательном, хоть и совсем затвердевшая, побаливала… Где же взять еще десять тысяч? А ведь кому-то эта сумма кажется смешной, ее соученики оставляют столько за пару вечеров в игорном доме или салонах модных портних, спускают на скачках или вот еще, последнее увлечение столицы — мобилеры. Металлические лаковые монстры, урчащие и пахнущие смазочным маслом… Ох, не о том она думает, совсем не о том.

Готовый диплом лежал на столе, аккуратные красивые строчки на последней странице подсыхали, и Маред прикинула, что успеет все-таки выпить кофе. До Старого города не близко, потом еще возвращаться, а Изабель вряд ли предложит чаю.

После целого дня за столом даже три шага до кухонного угла показались удовольствием. Маред сполоснула джезву, налила воды и скупо отмерила кофе. Не глядя, повернула ручку, и астероновая плита тихонько загудела, быстро раскаляясь и светя на стену алым отблеском вделанного кристалла. Вот и еще расходы. Газ был бы куда дешевле магического элемента, но газ…

Синие язычки, резкий запах, ровное гудение… Одна мысль об открытом пламени стянула внутренности узлом. Вот же… Опираясь на раковину, Маред глубоко вдохнула раз, другой… Отдышавшись, вернулась к столу и бережно убрала диплом в кожаную папку. Надо с этим что-то делать. Ой, надо! А то так и придется всю жизнь от каждого подсвечника шарахаться, не говоря уж о зажигалках, газовых горелках и просто каминах.

Спохватившись, она кинулась к плите. Успела! Пока кофе остывал, торопливо скинула домашнее платье, сняла с вешалки форменное, служившее заодно и выходным. Тоже надо бы сменить на что-то полегче, но это подождет. Все равно летом она будет сидеть дома точно так же, как и осенью, зимой, весной…

Кофе горчил. Крепкий дешевый кофе — никакого вкуса, лишь бы взбодриться — отдавал горечью поражения. Все экзамены на «превосходно», четыре курса яростной учебы наперегонки с теми, кто с детства мог позволить себе лучших учителей. Любые подработки! За эти четыре года она написала дипломов, курсовых работ, эссе и контрольных не на одну группу! И декан ставил в пример всему курсу прилежание тьены Уинни, что, конечно, было приятно, только любви однокурсников не добавляло. Но плевать, ее и так не любили бы. Кто она такая? Нищая сирота, дочь провинциального адвоката и, по совместительству, нотариуса. Мышь Чернильная, Библиотечная Гусеница, свод законов ходячий…

Ох, как изощрялись в остроумии те, кто и близко не приближался к ее баллам за сданную сессию. Маред терпела. Старалась не замечать взглядов и шепотков, пропускала мимо ушей ядовитые советы купить новое платье и сходить, наконец, к парикмахеру. Ах, какие славные ботинки, почти незаметно, что они старше хозяйки. Милочка Уинни, на Портовом рынке, говорят, по четвергам распродажа, там даже вы сможете подобрать себе что-то по карману.

Она терпела. Иногда ночью, обхватив себя за плечи и съежившись под одеялом, плакала в подушку. Зато утром — кофе, омнибус, мраморные ступени Университета. Зато преподаватели благожелательно улыбались при встрече и ставили зачеты по результатам семестровой работы, не требуя сдачи предмета. Чтобы у Уинни не было конспектов? Чтобы Уинни не была готова к любому семинару или коллоквиуму? Шутить изволите, коллеги! А те, кто в глаза и за глаза смеялся над ее чинеными ботинками, ближе к сессии начинал узнавать, сколько выскочка Уинни берет за контрольные. И это помогало держаться дальше.

Пусть она не может носить платья от дорогих модисток и приезжать на занятия в мобиле с личным шофером, но отец гордился бы ее баллами. Как и тем, что его дочь учится на факультете, куда девушкам еще недавно было немыслимо даже поступить. Боги, храните королеву Хельтруду, издавшую «Указ о благонамеренных девицах, склонных к учению». Маред Уинни выдержит все. Маред Уинни будет не просто адвокатом или нотариусом, а первым королевским стряпчим в юбке, даже если придется просидеть оставшийся год учебы на сухом хлебе и воде. Лишь бы сейчас достать проклятые десять тысяч.

Проверив, выключена ли плита, Маред сполоснула чашку, стараясь, чтобы брызги не попали на платье. Надо было раньше это сделать, но задумалась, а оставлять грязную посуду нельзя. В Западном районе полчища тараканов, дай слабину — и от мерзких тварей не избавишься. Поморщившись, надела ботинки. Хорошо, что ночью прохладнее, можно сделать вид, что она просто боится простуды. Хотя кого это обманет? Изабель еще ничего, она взбалмошная и больше думает о юношах и нарядах, чем об учебе, но, вроде, не злая. Маред она обычно просто не замечала, пока не требовалась очередная работа. И уж точно не травила, как некоторые другие.

А еще она неплохо платила, хотя не всегда в срок. Не от жадности, просто искренне не понимала, как это кто-то может нуждаться в деньгах. Семья Изабель тоже не отличалась родовитостью, зато владела изрядной долей столичных верфей. Когда указ королевы позволил девушкам из порядочных семей получать образование, то единственную наследницу записали на самый престижный факультет, не особо спрашивая, чувствует ли та призвание к правоведению. Самой Изабель в Университете нравилось только множество молодых людей вокруг, зато уж этим она наслаждалась от души.

Маред сбежала по лестнице, еле освещенной единственным газовым рожком, вышла на улицу. Совсем недалеко остановка омнибуса, но стоит ли тратить деньги на билет? Ходить здесь одной приличной девушке и днем-то не стоит, но если сэкономить, можно купить к будущей овсянке немного молока или копченого сыра. А грабители… Что с нее взять-то, кроме папки с дипломом, которая ни одному вменяемому грабителю даром не сдалась?

Поколебавшись, она все-таки свернула к остановке. Сейчас начало одиннадцатого, Изабель наверняка не спит, но столь поздний визит уже неприличен. Лучше бы подождать до завтра, только с тьеды Кармайкл станется укатить на пикник или в гости на весь день. Нет уж, так рисковать Маред не может!

Глава 1. Даблион за десять тысяч

Примерно через полчаса Маред спрыгнула с подножки омнибуса, зацепившись, второпях, и едва не порвав юбку. Обошлось, только юбка непристойно взлетела до колен, и какой-то прохожий нахал залихватски присвистнул.

Покраснев, Маред перебежала улицу и шмыгнула к воротам знакомого особняка. Пришлось еще объяснять снисходительно цедящему слова швейцару, что ее ждут. Да, тьеда Изабель так и сказала — в любое время. Нет, просто доложите, будьте добры.

Наконец, ее пропустили. Еще на дорожке, ведущей от ворот к дому через аллею стриженых кустов, Маред увидела причину сомнений швейцара. У Кармайклов были гости. Пять или шесть экипажей стояло сбоку от дома, на дверцах некоторых даже поблескивали гербы, а из дома слышалась музыка. Значит, Изабель точно не до нее. Ну и пусть! Она же не на прием напрашивается. Отдать работу и получить деньги — дело нескольких минут. Изабель даже проверять ничего не нужно, потому что плохих дипломов Маред Уинни просто не делает. Да и не смогла бы наследница верфей ничего проверить — что ее рыжая головка с прической от лучших парикмахеров столицы понимает в экономических особенностях правления Годфруа Пятого?

Швейцар, все еще сомневаясь, передал Маред с рук на руки экономке: сухопарой особе с вечно поджатыми губами. Зато экономка знала ее в лицо и хотя бросила неприязненный взгляд на злосчастные ботинки, слегка запыленные после мостовой Западного района, все же проводила Маред в библиотеку, пообещав пригласить тьеду Изабель.

Оставшись одна, Маред положила папку на стол и не удержалась, подошла к ближайшей полке и ласково провела рукой по темным корешкам с золотым тиснением. Показалось, что теплые кожаные переплеты отозвались, разве что за рукой не потянулись, но это, конечно, глупости… Изабель как-то обмолвилась, что отец по случаю купил библиотеку у разорившегося лэрда. Целиком, по весу, как мануфактуру или муку. Что и говорить, практичный человек тьен Кармайкл. Только книги у него выглядят, как сироты в хорошем приюте: чистенькие, выстроенные по росту и бесконечно одинокие. Разве действительно читающий человек поставил бы рядом руководство по управлению сукновальней и мемуары знаменитого полководца только потому, что у них переплеты похожи? Интересно, сама Изабель читает хоть что-то, кроме романов в ярких обложках, на которых мускулистые красавцы обнимают томных дев?

А вот и она, легка на помине. Влетевшая в библиотеку рыжеволосая красавица с растрепанными кудрями так и просилась на обложку пресловутого романа. Скинув туфли на высоченном каблуке, Изабель упала на диван у стены, поболтала ногами, так что нежно-сиреневый шелк пышной юбки заплескался в воздухе, и томно сообщила:

— Ох, устала!

Ну, еще бы. Финальные аккорды рамбиде, приглушенные стенами, доносились даже сюда. Маред выразительно глянула на папку, лежащую на столе. Не дождавшись, пока сладко потянувшаяся Изабель соизволит заинтересоваться, взяла диплом и сунула его почти под самый хорошенький носик с конопушками.

— Тьеда Кармайкл, ваша работа.

— О! Ты сделала! — всплеснула руками Изабель, и Маред насторожилась.

Удивление в голосе рыжей красотки было слишком уж нарочитым, будто она никак не ожидала увидеть заказ так скоро.

— Спасибо, милочка Уинни, спасибо, дорогая!

Вскочив, Изабель закружилась по библиотеке с папкой, держа ее на вытянутых руках. Надо отдать Кармайкл должное, с танцами у нее получалось куда лучше, чем с историческим правом.

— Пожалуйста, — вежливо ответила Маред. — Вы заплатите чеком или наличными?

Лучше бы чеком, конечно. Возвращаться домой с кругленькой суммой в кармане после полуночи — точно не лучшая идея.

— А, да… конечно… — рассеянно отозвалась Изабель, небрежно кинув папку на стол и подскакивая к открытому окну, из которого слышался шум подъезжающего экипажа. — Как хочешь, дорогая, только чуть попозже, ладно?

— Как… попозже? — выдохнула Маред, глядя на полуобнаженную спину Изабель, помахавшей кому-то внизу рукой. — Вы же говорили — сегодня.

— Сегодня я никак не могу!

Сдвинув тяжелую темно-зеленую штору вбок и обернувшись, Изабель надула губки, став похожей на обиженную девочку.

— Ну прости, дорогая! Представляешь, я купила такое платье! Ах, ты не представляешь! Оно потрясающее! Папенька сказал, что теперь целых две недели не даст мне денег. Ничего, все равно я успела заказать к нему сумочку… Ты же подождешь, правда? А через две недели я первым делом пришлю тебе деньги! Дай только адрес. Или, если хочешь, приезжай сама, мы как раз будем устраивать пикник. Я тебя приглашаю. Ну, не будь такой букой!

Пикник… Две недели… Маред вцепилась пальцами в край стола, у которого стояла. В глазах потемнело. Она же обещала, дура рыжая! Сказала, что деньги есть. Да Маред могла бы за это время написать два-три простеньких эссе и контрольную для юного лэрда Гленна с факультета истории! И хотя бы расплатиться за квартиру!

— Изабель, — в отчаянии она назвала соученицу по имени, чего с клиентами себе никогда не позволяла. — Я не могу ждать. Мне… нужны эти деньги…

— Но всего две недели!

В огромных синих глазах Изабель под крашеными пушистыми ресницами, стояло искреннее удивление: как это кто-то не может подождать две недели.

— Я же правда не могу отдать, — добавила она почти жалобно. — Папенька очень сердится! Я еще проиграла триста крон в триколь, но мне просто не повезло… Прости, Маред, мне очень жаль. Я заплачу, правда-правда!

Триста крон — обещанная плата за диплом. Просадить триста крон в триколь, партия в котором длится не больше пары минут. Да Маред за квартиру платит сто двадцать пять в месяц!

Бессильная ярость встала комом в горле, непроходящей усталостью заныли спина и плечи. Никогда Маред не умела ни требовать, ни просить. На глаза сразу наворачивались глупые позорные слезы, дыхание перехватывало, и голос начинал дрожать и срываться… Это было мерзко и стыдно, так стыдно… Вот и сейчас она бы лучше просто повернулась и ушла, но тогда придется просить хозяйку об отсрочке, а эта бабища вновь начнет вопить на весь дом, что могла бы сдать эту квартиру порядочной девушке, с деньгами и не жгущей свет по ночам.

Это было еще хуже, и Маред решилась.

— Завтра, Изабель! — сказала она противно звонким и тонким голосом. — Ты найдешь деньги завтра! Попроси у матери, у кого хочешь. А если нет, я… пойду к мэтру Бюзье, твоему куратору. С исходными материалами, черновиком и списком литературы. Ты же знаешь мэтра Бюзье, он зануда еще тот. И что будет с твоей защитой, сама понимаешь! Да ты потом еще год будешь его пересдавать, и это твоего папеньку точно не обрадует!

— Ты! Ты этого не сделаешь! — взвизгнула Изабель, кидаясь к столу, хватая лежащую между ними папку и прижимая ее к груди. — Гадкая Уинни! Я же сказала, что заплачу!

— Заплатишь, — подтвердила Маред застывшими почему-то губами. — Завтра. И только попробуй куда-нибудь уехать.

Отвернувшись, она сморгнула предательскую радужную пелену в глазах. Еще не хватало расплакаться перед этой… этой… Да для нее триста крон — партия в триколь, сама сказала, а Маред писала этот диплом две недели. Днем — в библиотеке, чихая над пыльными фолиантами времен Годфруа Пятого и набирая черновой текст на вычислителе, а потом вечерами — дома, правя, выверяя каждый абзац и лишь затем перенося на чистовик.

— Я пришлю за тобой Эмми! — выпалила Изабель и кинулась мимо Маред к выходу из библиотеки.

Сунув ноги в туфли, она выскочила за дверь, унося с собой проклятый диплом, а Маред смертельно захотелось кофе. Плевать, что уже ночь. Кофе всегда помогает, когда плохо. Отец очень любил его и варил сам, не доверяя экономке. Он и Маред с детства приучил к настоящему пролансийскому напитку: черному, горькому и крепкому до густоты. А вот Эмильен кофе не любил, он пил только сидр и всегда смеялся над его крепостью…

Отойдя от стола, она подошла к окну, подставляя горячие щеки ночному ветерку, глянула на черные крыши карет, лаково блестевшие в лунном свете. Снизу все так же доносилась музыка, теперь уже лерданс, легкий, будто прозрачный. Изабель пригласила ее на пикник, надо же… Хороша же она будет на пикнике в коричневом форменном платье и старой зимней обувке.

Теперь стесняться было некого, и Маред позволила себе тихонько всхлипнуть. Очень тихо, гораздо тише, чем звучал лерданс, и один-единственный раз, зная, что иначе просто расплачется. Еще не хватало идти потом через весь дом с распухшим носом и красными глазами. Хватит того, что щеки пылают — хоть омлет на них пеки, как смеялся отец.

Глубоко вздохнув, Маред шагнула от окна — и услышала треск. Глянула вниз и чуть не зарыдала. Да что за вечер такой! Юбка, вроде уцелевшая при прыжке с омнибуса, зацепилась за шляпку гвоздя, торчащую из кресла рядом. И теперь по шву зияла огромная дыра, которую едва сдерживала единственная нитка. В панике схватив подол, Маред попыталась хоть как-то подтянуть стежки. Ну что же это такое? Нитка застревала в жестком сукне, никак не желая растягиваться обратно, пока Маред не разорвала ее в нескольких местах и не связала кончики, соорудив подобие крупных стежков, держащих два куска ткани вместе.

И когда в коридоре послышались мужские голоса, она не сразу сообразила, что так и стоит с задранной почти до пояса юбкой. Голоса были совсем близко, Маред заметалась, пытаясь одновременно опустить юбку, выбраться из-за проклятого кресла, перегородившего ей проход, привести в порядок растрепавшиеся, как назло, волосы… Да она выглядела, как чучело посреди поля! Краснощекое растрепанное чучело в мятом драном платье! Кое-как одернув непослушный подол, Маред шмыгнула за широкую штору, и замерла там, дрожа от стыда. Хоть бы не увидели! Бригита милосердная, хоть бы прошли мимо или поскорее ушли… И ее же будет искать экономка! — с опозданием поняла Маред, отчаянно вжимаясь в стену.

— Я дал вам такую простую задачу! — раздраженно проговорил мужчина, проходя вглубь библиотеки, его шаги гулко раздавались по паркету, такие же быстрые и злые, как слова. — У него нет ни охраны, ни сигнальной системы! Сам хозяин уехал за город на неделю, а даблион… он просто лежит! На подставке! В гостиной! А проклятый фаталист смеется и говорит, что если украдут — это судьба. Мол, будет знать, что везение закончилось. Сам напрашивается! И вы морочите мне голову, говоря, что не можете справиться? За что я вам плачу? Я и так выдал аванс, но остальное — только после работы! Десять тысяч крон — это вам не шуточки, извольте за них потрудиться!

Десять тысяч? Маред стояла за шторой, еле дыша и превратившись в слух. Они обсуждали ограбление! В доме тьена Кармайкла, его гости… Это не сам тьен, его картавый голос Маред как-то слышала. А человек в библиотеке говорил гораздо выше, притом с брезгливой презрительностью, будто терпеть не мог собеседника, но вынужден был с ним общаться.

Второй забубнил, явно оправдываясь, но слишком далеко, чтобы Маред могла расслышать слова.

— Довольно! — рявкнул тот, что ближе. — Результат после денег! И не смейте появляться мне на глаза. Это приличный дом, не хватало еще, чтоб нас тут запомнили вместе. Идите и сделайте свою работу.

Точно, ограбление. Хотя нет, кража. Взлом и хищение особо ценного имущества. В голове Маред мелькали соответствующие статьи уголовного права, но как-то бесстрастно, словно костяшки на счетах. Большие старинные счеты стояли в кабинете у отца. Деревянная рама с потемневшими от времени деревянными кругляшками на бронзовых проволочках. Отец высчитывал на них плату за услуги, и костяшки сухо и звонко щелкали, совсем как подошвы туфель незнакомца, раздраженно меряющего шагами паркет библиотеки.

Маред зажмурилась. Если ее здесь найдут… Нет, ей ничто не угрожает… наверное. Не станут же ее убивать только за то, что она услышала разговор? А если сейчас уйдут — она и лиц их не увидит. Но… надо же что-то делать? Рассказать полиции! И кто ей поверит? Ее слово против слов наверняка достопочтенного гражданина, иной не оказался бы в гостях у тьена Кармайкла.

Второй снова что-то сказал, негромко и упрямо. Маред услышала его шаги, медленные и тяжелые. Человек прошел к середине библиотеки, обронил еще несколько слов, совсем тихо.

— Вон! — закричал вдруг первый. — Не смей мне угрожать! Подавись своим авансом и только посмей что-нибудь ляпнуть об этом деле! Забудь, слышишь?

Тяжелые шаги направились прочь, скрипнула дверь, и Маред осталась наедине с тем, кто пытался заказать кражу. Даблион? Это же просто старинная монета. Золотая, да, но — десять тысяч? Не может одна монета стоит десять тысяч крон! Или может? Ей как-то заказали исследование по нумизматике. Тема далекая от обычного круга работы, но платили неплохо, и Маред согласилась. Заказчик остался доволен, а она узнала много интересного о производстве монет. Старинные и редкие монеты весьма дороги. Десять тысяч крон… Сумма вызывала болезненную глухую тоску, прямо осязаемую. Эта тоска сворачивалась где-то внутри под ложечкой, покусывала, отравляя мысли и чувства.

— Прошу прощения, тьен Оршез, — раздался вдруг голос экономки, и Маред едва не сползла от ужаса по стенке. — Вы не видели здесь молодую тьену в коричневом платье?

— А? Нет, — отрывисто сказал мужчина, и экономка, извинившись, удалилась.

Маред перевела дух. И тут невезение, весь вечер преследовавшее ее, вернулось с новой силой.

— Тьену? — недоуменно проговорил мужчина. — Хм…

Дрожа, Маред слышала, как он прошел по библиотеке, заглянув за высокие полки с книгами. Если бы она могла решиться — и выскочить мимо него! Подобрать подол, рвануть в коридор… А дальше что? Поднять шум и заявить, что этот Оршез — вор? Да кто ей поверит?

— Хм… — послышалось совсем рядом. — Ах, вот как!

Замерев, Маред опустила глаза и чуть не застонала — край юбки предательски торчал снизу из-под кресла.

— Маленькая птичка шпионит?

Штора рывком отдернулась в сторону. Перед глазами Маред мелькнула крепкая мужская рука, круглое лицо с низким лбом и мясистым носом, темные, глубоко посаженные глаза.

— Так-так…

Отступив на шаг, мужчина в дорогом сером камзоле, богато расшитом позументом, разглядывал ее, словно диковинную зверюшку.

— Пустите! — сказала Маред тем же отвратительно жалким голосом, что и в разговоре с Изабель. — Я ничего не слышала!

— Совсем ничего? — прищурился мужчина, ощупывая взглядом ее всю с головы до ног.

Маред словно увидела себя его глазами: глухое темное платье, скрывающее формы, дешевые чулки и потертые ботинки, простой узел волос с выбившимися прядями и лицо без малейшего следа косметики, зато в красных пятнах стыда.

— Я гостья тьеды Изабель, — выпалила она, не зная, что еще сказать. — Пустите — или я буду кричать!

— Правда? И что именно? — усмехнулся Оршез или как его там. — Я на вашу невинность не посягаю. А вот вам, дорогуша, придется доказать, что вы не воровка.

— Что? — не поверила ушам Маред, держась за злополучное кресло и пытаясь расправить второй рукой непослушную юбку. — Я ничего не крала!

— А вот это еще вопрос, — подмигнул ей мужчина. — Что вы тут делаете, ну? Быстро говорите!

— Ничего! — вспыхнула Маред. — Я пришла к Изабель! К тьеде Кармайкл! И зашла… поправить платье…

— В библиотеку. За штору, — осклабился Оршез. — Ну-ну, детка… Больше похоже на то, что ты собиралась стянуть что-нибудь. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. Это ведь форма студентки? Ты из этих… благонамеренных девиц? — передразнил он слова указа, рассматривая Маред с каким-то новым выражением, откровенно оценивающим и в то же время задумчивым.

— Не ваше дело, — огрызнулась Маред, ободрившись и сообразив, что ничего по-настоящему плохого ей этот негодяй не сделает.

Она, конечно, не может доказать, что он вор, но и его слова недорого стоят.

А потом Оршез, придя к какому-то мнению, прищурился и вкрадчиво — так ему самому, наверное, показалось — спросил ее:

— Раз уж вы все слышали, дорогуша, не хотите ли подзаработать?

— Что? — вспыхнула Маред, не сразу сообразив, что ей предлагают, а поняв — пришла в ужас. — Я не воровка!

— А кто говорит о воровстве? Просто маленькая дружеская шутка.

— За которую вы хотели заплатить десять тысяч? Хотя не так это и много за семь лет тюрьмы!

— Тихо, дурочка, не кричи, — поморщился Оршез. — И не строй из себя святую невинность. Ты же бедна, как церковная мышь — думаешь, не видно? Подруга Изабель, говоришь? Стоит мне сказать словечко, и ты вылетишь из этого дома да еще заработаешь репутацию шлюхи впридачу. Если я, например, скажу, что ты ко мне приставала и просила денег за услуги.

— Вы… не посмеете, — прошептала Маред, безуспешно пытаясь отступить, но получилось только вжаться в стену.

— Боюсь, что посмею. Или нет, лучше я скажу, что ты не просто приставала ко мне, а соблазнила. И только потом попросила денег. Ты ведь не девица, а? Миленькая вдовушка…

Его взгляд уперся в кольцо на пальце Маред, потом мазнул по груди под платьем, и Маред показалось, что ее погладили грязной липкой рукой. Музыка внизу сменилась мягким плавным ровенто, Маред чувствовала чужой взгляд и не могла даже крикнуть. Горло перехватило, она представила, что придется рассказывать тем, кто прибежит на ее крик. Про деньги, юбку, шторы… И все эти взгляды, недоуменные, презрительные, жалостливо-брезгливые…

— Ну что? Соглашайся. Только подумай, сколько симпатичных платьишек ты сможешь купить на десять тысяч крон. Вылезешь из этого убожества, причешешься, накрасишься и поймаешь нового муженька.

— Пустите… — глухо сказала Маред.

Она напряглась всем телом, готовясь закричать, броситься на мерзкую тварь, сделать хоть что-нибудь, но тут в коридоре послышались голоса.

— Десять тысяч, — прошептал Оршез. — Полновесных новеньких крон. Таких сладеньких, м-м-м… Всего за одну старую монетку! Это даже и не кража, дорогуша. Разве справедливо, что кто-то может блистать на балах, как наша дорогая Изабель, а кто-то ходит в начале лета в ботиночках, которые вот-вот порвутся?

Маред смотрела в темные маленькие глазки, жадно прилипшие к ее лицу. Смотрела — и не могла заставить себя сказать нет. Он говорил мерзости! Отвратительные, грязные, непристойные… И все же это была правда. Она всего лишь хотела заработать немного денег. Две недели не вставала из-за книг, мечтая, как заплатит за квартиру, купит еды и новые туфли, будь они прокляты! А хорошенькая избалованная богачка проиграла ее оплату в триколь! И она-то закончит Университет, получив диплом, который заработала для нее Маред. Диплом, который ей даже не нужен, как не нужны книги ее отцу!

А Маред не станет королевским юристом. Она вообще никем не станет, потому что хочет быть только правоведом, другой судьбы ей не нужно, да вот только и сама она никому не нужна, ни одному человеку на свете. И можно учиться хоть до обмороков — без десяти тысяч за семестр это бесполезно.

«Что же вы со мной делаете? — хотелось ей закричать. — Почему так несправедливо, так обидно и больно жить? Кому-то балы, восхищенные взгляды и весь мир в подарок, а мне мозоли на пальцах, красные от бессонницы глаза и работа с утра до ночи и с ночи до утра. Да и той не дают!»

А даблион… Старый золотой кругляшок — и семестр учебы на другой чаше весов. Вот так вот просто, за один гадкий поступок, от которого потом самой будет стыдно и противно, семестр оплачен! А там она бы выкрутилась как-нибудь!

Маред поморгала. Слез не было, глаза просто горели от усталости.

— Почему вы сами не возьмете? — прошептала она, ища хоть какой-то повод, чтобы отказаться, и уже понимая, что сдалась. — Если это так просто…

— А не хочу владельцу врать, — весело сказал Оршез, глядя на нее понимающим взглядом. — Он же сразу заподозрит. Спросит: «Ты?» А я прямо-то соврать не смогу. Вот если у кого-то купить-забрать, то и дело совсем другое. Ты потерял, я нашел. Какие претензии? Вот не поверишь, дорогуша, я ведь честно хотел выкупить. Немалые деньги предлагал. Уж куда побольше десяти тысяч. Ну что она ему? Безделушка! А мне для коллекции… Впрочем, дорогуша, это уже тебя не касается. Твое дело маленькое. Войти в нужный дом, открыть замок — я тебе кодовые цифры скажу — и принести мне монетку. Ну что, поладили?

Маред глубоко вдохнула, как в детстве, перед прыжком в ледяную воду. Стены библиотеки еле заметно мерцали и плыли вокруг, подмигивали блеском позолоченных корешков. Решись — и мир станет совершенно иным, как и ты сама. Откажись — и всю жизнь, набирая бумаги в какой-нибудь конторе, будешь корить себя за упущенную возможность. Что же вы со мной делаете? Изабель, Оршез, ректорат Университета… Я же просто хочу жить и исполнить свою мечту! Даже не в подарок ее получить, а заработать. Собственным умом, трудолюбием, терпением… Я учиться хочу. И выбраться из Западного района, с его вездесущими тараканами, портовой вонью и вечной постылой овсянкой.

— Десять тысяч, — проговорила она, слыша свой голос со стороны, как чужой. — Никаких чеков, только наличные. Принесете в людное место, я скажу — куда.

— Вот и отлично, дорогуша. Вот и договорились!

Оршез с издевательской галантностью отодвинул перед ней кресло, подал руку, от которой Маред дернулась, как от мохнатого амбарного паука — со страхом и гадливостью.

Тик-так, тик-так… Огромные напольные часы тикали так громко, что, казалось, их и на улице должно быть слышно. Даже музыка снизу не могла перебить их назойливый ритм. Тик-так. Вот так, Маред Уинни, вот так. Рискнешь или нет? Выпитый за день кофе стоял в горле, перекрывая его тяжелой маслянистой горечью.

«Все равно пожалею, — подумала Маред. — В любом случае. Но лучше жалеть о том, что сделала, чем о том, что упустила. Дайте мне один-единственный шанс, и я больше никогда в жизни не нарушу закон. Хотя бы один шанс, пожалуйста!»

Она шагнула от окна — навстречу неизбежному, каким бы оно ни было.

* * *

Густой травяной запах массажного масла плыл по комнате, перекрывая аромат женских духов. Распустив шнуровку на черном шелковом корсете, тоненькая и гибкая, как ивовая веточка, блондинка скинула его, оставшись обнаженной по пояс, и опустила руки вдоль пышной черной же юбки. Алекс капнул в ладонь душистое зеленоватое масло, отставил бутылочку в сторону и смочил вторую ладонь. Почувствовал, как всем телом вздрогнула под прикосновением девушка. Масленые ладони скользили легко, не задерживаясь на безупречно гладкой коже. Но напряженные мышцы под его пальцами расслаблялись слишком медленно, девушка даже дышала с трудом.

— Успокойся, — мягко попросил Алекс. — Ты пришла сюда сама. Еще не поздно все отменить. Хочешь?

Девчонка испуганно замотала головой и глубоко вдохнула. Странно, обычно протеже Анриетты ведут себя гораздо свободнее. Теперь ясно, почему Анри просила выступить с этой крошкой именно его, кто-то другой наверняка напугал бы девочку еще до начала представления. Еще несколько минут Алекс размеренными движениями втирал масло в ее спину и плечи, затем промокнул блестящую, едва заметно порозовевшую кожу полотняной салфеткой.

Не поворачиваясь, девушка протянула руку, нащупала на стуле корсет и, надев, неловко зашнуровала на груди. Пальцы ее заметно дрожали, дыхание было неровным. Мягкий шелк лег на тело идеально, обрисовывая высокую грудь, но оставляя открытыми белоснежные фарфоровые плечи. Черное шло девушке настолько, что не хотелось отводить взгляд, любуясь хрупкой фигуркой, как произведением искусства…

Повернувшись, девушка подняла на Алекса взгляд светло-голубых глаз. Короткие светлые прядки выбились из высокой прически, скулы горели лихорадочным румянцем, а глаза блестели, словно были полны слез, но нет, это просто свет от массивного канделябра падал так. На мгновение она показалась Алексу похожей на Незабудку. Ту, которой он когда-то ее встретил. Но Незабудка даже тогда была гораздо чувственнее и точно знала, чего хотела. Эта тоже знает, иначе Анриетта не выпустила бы ее на сцену с таким номером, но какая же она пока невинная с виду.

Несколько минут они молча стояли напротив, глядя друг другу в глаза. То, что их объединяло, обычный человек назвал бы пороком и безумием. Да, это было именно так, но сейчас безумие казалось единственно возможным, а остальной мир — порядочный и правильный — рухнул в темную бездну, клубящуюся внизу, в общем зале, водоворотом алчных глаз, жаждущих тел, раскаленного дыхания. И когда Алекс почувствовал, что между ними протянулась и дрожит невидимая струна понимания и сопричастности, он понял, что выступление будет прекрасно. Понял, как иногда в суде, выходя с финальной речью, знал безупречным чутьем, что выиграет, просто не сможет проиграть. Ради этих мгновений победы и власти стоило жить!

— Ты прекрасна, девочка моя, — сказал он ласково. — Ты мне веришь?

— Да, мастер Алекс, — прошептала она, не сводя с него восторженных, исступленно сияющих глаз. — Душой и телом. Прошу, сделайте это…

В нижнем зале клуба собралось уже полно народу. Нет, конечно, всего несколько десятков, но для небольшого, обшитого темными дубовыми панелями и слабо освещенного несколькими лампами помещения и это показалось много.

Алекс прошел через торопливо расступающуюся толпу, не удостоив никого из гостей приветствием. Отнюдь не от надменности, просто действо, предстоявшее ему сейчас, требовало полной сосредоточенности. Позади тенью скользила девушка, не поднимая глаз от полированного паркета, в котором, как в зеркале, отражались силуэты людей вокруг. Шепот, жадные взгляды, запах духов, спиртного, разгоряченных тел… Показалось, что у кого-то из гостей зрачки на мельком увиденном лице блеснули алым. Ничего странного, ночной народ любит такие развлечения.

Он поднялся на сцену, слыша за спиной легкие шаги спутницы, которая остановилась одновременно с ним. До зрителей у подножия сцены было шагов десять — вполне достаточно, чтобы повернуться и сказать тихо, только для них двоих:

— Мы все еще можем уйти. Ты уверена, что хочешь?

— Да! — выдохнула девушка и шагнула к свисающему с потолка длинному ремню с петлей на конце. Замерла под ним. В зале вдруг стало тихо, как волшебству.

— Благородные лэрды и леди, — темным горьким медом потек из угла сцены низкий голос Анриетты. — Прошу и требую тишины. Пусть тот, кто не желает видеть представление, уйдет сейчас. Пусть тот, кто желает, смотрит почтительно и благодарно. У нас один закон: нет закона превыше страсти. Слушайте, смотрите и храните тайну этих двоих, как свою собственную.

Алекс глубоко вздохнул, отвешивая залу короткий резкий поклон и снова поворачиваясь к сцене. Закатал рукава вызывающе простой белой рубашки без единого лоскута кружева. Кнут в ладони казался живым существом: хищным, недобрым, готовым в любое мгновение развернуться и прянуть вперед, к живой плоти. Впиться, рассечь до кости, упиваясь кровью. Крекер — кисточка на конце кнута — был срезан, но и без него узкий ремень-фол выглядел жутко.

Девушка стояла под петлей покорно, даже улыбалась залу. И зрители жадно облизывали ее глазами, ожидая…

Намотав конец кнута на руку, чтобы не мешал, Алекс шагнул к девчонке, обнял за плечи, встав лицом к лицу, взял за запястья. Поднял их вверх, продел в петлю и слегка затянул ремень, проверив, чтобы не слишком туго. Потом провел по плечам и бокам, медленно, напоказ — и вытащил из-за пояса юбки край корсета, чтоб он был хоть немного свободнее. Зал, понявший это по-своему, отозвался глухим стоном-ахом. Девушка только плотнее сжала губы, и без того уже побледневшие, но не дернулась, позволяя. Все-таки сверху шелк прилегал к плечам слишком плотно, а ведь корсетом, как предполагалось, дело не обойдется.

— Ты моя, — услышал он собственный голос, роняющий слова с бесконечной властностью, и девушка затрепетала, подаваясь навстречу этому голосу всем телом. — Душой и телом. Помни это и верь мне.

— Я вам верю, хозяин, — тихо донеслось вслед, когда Алекс уже отходил на несколько шагов для удобного замаха.

А потом кнут, размотанный с локтя, все же лег в ладонь. Удобно лег, плотно. Плетеная рукоять не давила, не скользила, прильнув к руке прямо-таки ласково. Словно выпрашивая, чтобы ее поскорее пустили в дело. Зал тихонько гудел, без слов, едва ли не одним только дыханием и утробным тяжелым стоном ожидания. Размах оказался удачным, не зря он вчера провел час в саду поместья, сбивая кончиком этого самого кнута венчики цветов на клумбах. Это как плавать: раз научишься — уже не забудешь. И только нужно примериться к новому… инструменту.

Черная молния метнулась вперед, свистнув — зал ахнул в голос! — но кончик кнута, мелькнув совсем рядом с плечами жертвы, щелкнул и вернулся обратно, стелясь по воздуху куда медленнее, с явным разочарованием. И еще раз! И еще! Кнут облизывал воздух вокруг привязанной девушки, примерялся, пробовал на вкус расстояние между охотником и дичью, страх и вожделение, разливающиеся вокруг. А потом, когда в стоне зала послышалось уже разочарование, щелкнул точно так же, как раньше, но что-то треснуло — и черный шелк на спине разошелся длинным разрывом от самых лопаток.

Толпа откликнулась дружным скулящим выдохом. Кнут снова взметнулся в воздух. Разрез! И еще… Кончик кнута вспарывал шелк, как острие ножа, пока еще не задевая кожи. Зал скулил и подвывал. А Алекс будто застыл в странном тягучем безвременье, где был только он — и она, выгнувшаяся, ожидающая удара.

Как там говорил мастер Галли, учивший его владеть кнутом? «Покажите им кровь. Немного, совсем чуть-чуть. Много крови хуже, чем совсем без нее. Когда крови много, на ее фоне теряются чувства. Дайте той, кто служит вам палитрой для рисунка, двигаться свободно, но следите, чтобы кнут ложился туда, куда велите вы, а не наугад на бьющееся в путах тело. Если нужно, прервитесь, подойдите, приласкайте… Дайте понять вашей хрупкой драгоценности, что вы рядом, что между вами не только боль, но и удовольствие. Удовольствие, разделенное на двоих…»

Кнут снова взметнулся в воздух, срывая остатки черных лохмотьев с плеч девушки, обнажая белоснежные плечи, маленькую торчащую грудь и узкую спину. Следующий удар оставил алую полосу вдоль ложбинки позвоночника. Потом — еще одну. И еще…

Когда несколько отметин уже грозили пересечься между собой, Алекс остановился. Перевел дыхание, стряхнул сладкую истому возбуждения.

Рядом, совсем близко и бесконечно далеко, бесновались зрители. Раскрасневшиеся, вспотевшие, разгоряченные. Облизывали губы кончиком языка, не отрывая от сцены жадного взора, подаваясь вперед…

Удар. И еще… Жестокие, болезненные, они не рвали тонкую нежную кожу, а лишь оставляли на ней все новые и новые огненные укусы-отметины. Девушка, вздрагивая при каждом ударе, сначала глубоко и резко дышала, потом начала постанывать, и в каждом следующем стоне слышалось все меньше боли, все больше удовольствия. Снова удар! Гибкое тело, такое нежное на вид, с неожиданной силой выгнулось, девушка хрипло крикнула, как раненая птица, и обмякла, бессильно повиснув на ремне.

Подходя к ней, опустившей голову так, что обнаженные предплечья закрыли лицо от толпы, Алекс слышал возбужденное гудение зала. Встав сзади и как можно ближе, он сунул рукоять кнута за пояс, мягко потянул девушку за плечи, уложил её себе на грудь, а потом, щелкнув пряжкой ремня, подхватил на руки.

— Ты прекрасна, — шепнул с полной, совершенной искренностью, легонько целуя влажный от пота висок с прилипшей прядкой. — Моя сладкая девочка… Это было великолепно.

Глубоко вздохнув, девчонка прильнула к нему в неге, и Алекс понес ее за кулисы, не оборачиваясь на толпу под сценой. Анриетта была права — девочка создана для «Бархата» и станет одним из его украшений. Как же удачно он вернулся! А ведь хотел провести день рождения за городом, сбежав от гостей и поздравлений. Но Анри намекнула, что после представления дома его ждет сюрприз. И, возможно, этот день рождения будет куда интереснее обычных светских раутов по случаю именин.

Глава 2. Мышеловка для леди

Еще совсем недавно ей казалось, что самая большая сложность в жизни — это не оплаченный дурехой Изабель заказ. Порванное платье, стоптанные башмаки, крики домовладелицы… Какой мелочью все это казалось теперь! И как она могла согласиться?

Маред съежилась на заднем сидении легкого летнего ландо тьена Оршеза, беспомощно глядя на стремительно летящие за окном картины. Ночь в Старом городе отличалась от ночи в Западном районе, как сказочная принцесса от своей потерянной в детстве сестры-нищенки. Разноцветные огни фонарей и окон, леденцово-яркие гирлянды вывесок, музыка из ночных заведений, нарядные прохожие и шуршащие мимо по мостовой мобилеры — Маред словно попала в совершенно другой город. Здесь даже пахло иначе: вместо печного дыма, гари из портовых труб и непреходящей вони уличных канав — дурманной липовой сладостью, шлейфом женских духов и мужской ароматной воды, сигарами, ванилью и чем-то еще, что Маред могла только вдыхать, не зная, как назвать. Запах роскоши, свободы, удовольствия…

А она, прижавшись к мягкой стенке чужого экипажа, слушая ровный ритмичный цокот копыт и стискивая сумочку-кошелек на поясе, чтоб хоть чем-то занять руки, чувствовала себя самозванкой. Только в сказках бедная сестрица находит богатую родню, раскрывающую ей объятья. В сказках да в романах… Маред всегда знала, что жизнь на сказку не похожа, отец постоянно твердил ей об этом. И теперь не могла поверить, что всего одна ночь, даже меньше — пара часов этой ночи — могут сделать то, что не получилось у нее месяцами тяжелой работы. Десять тысяч за одну монетку? Только за то, чтобы подняться по лестнице, набрать цифры на замке, зайти в чужой дом…

Дальше воображение отказывало, потому что Маред просто не могла представить, как должен выглядеть дом, хозяин которого держит монету ценой в десять тысяч в гостиной, как простую безделушку. У них дома в гостиной стояли фарфоровые статуэтки пастухов и пастушек, по вторникам и субботам Маред стирала с них пыль, не доверяя пожилой подслеповатой служанке, их единственной прислуге. Но тем статуэткам цена была несколько крон…

В голову лезла всякая ерунда, впереди маячил коротко стриженый затылок тьена Оршеза, вырастающий прямо из высокого воротника камзола, и Маред старалась не смотреть на этот наглый самодовольный затылок, словно тьен мог почувствовать ее взгляд. Набрать цифры, войти в дом… А швейцар? Прислуга? Ах нет, это не особняк! Какая она дура, Оршез ведь сказал, что это квартира в доходном доме. Не таком, разумеется, как тот, где живет она сама. Хозяин монеты снимает апартаменты для джентльменов, у него несколько комнат в огромном трехэтажном здании возле набережной. И прислуги нет, этот человек любит уединение. Как состоятельный тьен может обходиться без прислуги, Маред не понимала, но Оршезу поверила. Все-таки врать было совсем не в его интересах. Оршезу нужна монета, и его указания были достаточно подробными и толковыми.

Маред снова передернулась, с трудом отгоняя желание рвануть на себя ручку экипажа и выскочить на мостовую. Как же страшно и стыдно! Она не воровка, никогда в жизни ей в голову не приходило взять чужое! И что ей делать потом, неужели всю жизнь жить с осознанием того, что цена ее учебы — преступление?

— Вы там не замерзли, дорогуша? — не оборачиваясь, спросил Оршез, и Маред замотала головой, потом сообразила, что ее не видят, и выдавила из пересохшего горла:

— Нет, благодарю… Долго еще?

— Почти на месте. Все запомнили, красотка?

Хоть бы не издевался! Какая она ему красотка! Маред вспыхнула, но тут же прикусила губу, сдерживая отповедь. И правда, с чего Оршезу относиться к ней с уважением? К воровке-то…

Экипаж остановился, напоследок прошуршав упругими каучуковыми шинами, один из пары чудесных серых в яблоках меринов громко фыркнул. Оршез сидел, не шевелясь, и Маред, поняв, что никто не собирается предлагать ей руку, сама повернула рукоять негнущимися пальцами, толкнула дверцу и неуклюже выскочила на тротуар.

— Может, вас все-таки подождать?

В свете как назло яркого фонаря тьен Оршез выглядел просто образцом респектабельности, но Маред упрямо мотнула головой. Она, конечно, дура, но не настолько. Отправиться с монетой прямо к почтенному тьену, положившись на его щедрость и благородство? Ну уж нет.

— Позвоню сама.

Пожав плечами, Оршез наклонился вперед, что-то говоря кучеру, скрытому от пассажиров за глухой шторкой, и через пару мгновений ландо тронулось дальше. Маред отчаянно проводила его взглядом, потом обернулась на громаду ярко освещенного дома в паре дюжин шагов от себя. У каждого из пяти роскошных парадных стояли закрытые кареты, легкие ландо и даже надменно красивые мобилеры. У второго, нужного ей, их было особенно много… Или ей кажется, что больше? Что толку гадать, она даже не знает, сколько здесь квартир.

По привычке подхватив многострадальную юбку, хотя здесь тротуар перед домом блестел чистотой, Маред прошла по широкой дорожке между экипажами, чувствуя, как теплый ветер дует в спину, шевелит волосы на затылке и висках.

Голова кружилась… Ничего, это просто страх. Она выпила слишком много кофе, а ела последний раз еще в обед, и то второпях. Спокойнее, надо вести себя спокойнее… Она справится, правда ведь? Быстро и тихо сделает задуманную гадость — и уйдет.

Тяжелая дверь подалась на удивление легко: петли здесь смазывали на совесть. Маред прокралась по темно-зеленой ковровой дорожке между кадками с большими цветами, покосилась на дремлющую за стеклянной стеной консьержку. Приготовилась соврать, но консьержка спала крепко, не проснувшись от ее осторожных шагов.

«Этажом выше живет некая Розалия, гадалка. Сомнительная личность, зато посетители у нее бывают в любое время дня и ночи. Вы, дорогуша, своим визитом никого не удивите», — снова прозвучал в ушах лениво-уверенный голос Оршеза. Ему легко говорить, сам-то не пошел!

Маред на цыпочках взбежала по лестнице, остановившись только на первой площадке, откуда ее уже не было видно снизу. Оршез — мерзавец. Да, он подробно описал ей квартиру и назвал секретный код замка. На бумажке не написал, но уж на память Маред никогда не жаловалась и семь цифр запомнила с первого раза — было бы что запоминать. Но, главное, про комнаты и мебель почтенный тьен говорил как человек, видевший их. Значит, бывал здесь. Да и сам Оршез упоминал, что не раз пытался купить монету у владельца. У человека, которого знал, который принимал его в своем доме. Какой же мерзавец… Как бы ни хотелось заполучить красивую редкую безделушку, но воровать у знакомого? Может, даже у друга?

А сама? «Но я не для коллекции, — попыталась оправдаться перед собственной грызущей совестью Маред. — Эти деньги мне нужны, как никогда в жизни. Да и хозяина монетки я не знаю, а его сувенир — мое единственное спасение».

Вот и нужная лестничная площадка. Замерев, подобно охотничьей собаке в стойке, перед массивной дверью из полированного дуба, Маред прислушалась. Показалось, или снизу кто-то поднимается? Код… Семь цифр торчали в памяти болезненно, как заноза. Маред неловко провернула блестящие бронзовые колесики замка, механизм негромко щелкнул. Толкнула дверь, за которой было тихо и темно. Переступая порог, она еще пыталась не спешить, но кровь стучала в висках, мешая сосредоточиться, а сзади совершенно точно кто-то поднимался!

И она скользнула внутрь прихожей, прикрывая за собой дверь. Та предательски захлопнулась, а Маред оказалась в густой темноте, пахнущей какими-то благовониями, цветами, смесью духов, сигарного дыма, спиртного… Откуда? Откуда здесь столько запахов?

Рванувшись назад, Маред уперлась спиной в закрытую дверь, но мгновенно в ее плечи кто-то вцепился, с другой стороны подхватили под руки, потащили, хихикая в ухо, почти внесли и поставили, в полной же темноте, на пушистый ковер.

— Сюрпри-и-и-и-и-из! — пропела-проорала хором чуть ли не сотня глоток, так ей показалось.

Вспыхнул яркий свет. Маред прикрыла лицо руками, оглушенная, перепуганная, но вокруг хлопали пробки шампанского, звенели бокалы, и сбежать… Куда сбежать? Как?

— Ого… — проговорил кто-то в стремительно наступающей тишине. — Да это не наш сюрприз. Это чей-то другой… Леди, вы кто? И что здесь делаете, позвольте узнать?

— Алекс, это к тебе?

Голоса снова было загомонили, кто-то бесцеремонно отвел руки Маред от лица, потянул ее за ладони, разворачивая…

— Ну, раз леди явилась в мои апартаменты, значит, ко мне, — сказал негромкий, но как-то очень четко разрезавший шум голос — и стало тихо.

Маред открыла глаза, щурясь от яркого света. В якобы пустой квартире огромную гостиную заполняла толпа разномастного народа. То ли карнавал, то ли вечеринка, но на какой вечеринке могут позволить себе так выглядеть? Женщины и совсем юные девушки в вычурных нарядах: одни в роскошных бальных платьях, другие в костюмах пажей или служанок. Мужчины в камзолах и мундирах, как положено в приличном обществе, но вот мелькнул обнаженный торс, будто у древней статуи, и никого это, кажется, не шокировало. А там у стены пара юношей, разодетых в яркие тряпки, которые и одеждой-то назвать язык не повернется. Невольно взгляд зацепился за странную деталь, и Маред обомлела от ужаса: на шее миленькой шатенки, одетой горничной, красовался широкий кожаный ошейник, поводок от которого держала высокая худая женщина в мужском камзоле и бриджах! Бригита милосердная, куда она попала? Что это за вертеп?

— Алекс, — все так же негромко представились ей откуда-то сбоку и почему-то именем вместо фамилии, да еще и неполным. — Хозяин этой квартиры, именинник. А вы, я так понимаю, мой подарок?

Маред повернулась на голос. Сердце ухнуло куда-то в подгибающиеся колени и затрепыхалось там. Влипла! Все-таки влипла… Вас же не должно быть дома!

К счастью, хватило ума не ляпнуть это вслух. Она спокойно — насколько могла — посмотрела в прищуренные серебристо-серые глаза. Взгляд у хозяина даблиона был тяжелый. Маред сглотнула слюну, чувствуя, как сразу пересохло во рту, и выдавила:

— Прошу прощения, здесь какая-то ошибка. Боюсь, я перепутала квартиры…

Вокруг все молчали, глядя на нее с интересом, и отступать было совершенно некуда. Еще раз сглотнув и обмирая от стыда, Маред продолжила:

— Еще раз прошу прощения за беспокойство. Я пришла к тьене Розалии, но… перепутала. Дверь была не заперта…

«Вот сейчас он отправит кого-нибудь к этой гадалке — а та скажет, что знать меня не знает и не ждала. Бригита, помоги!»

— Бывает, — коротко бросил Алекс.

Он, единственный в комнате, сидел на диване, закинув ногу на ногу, покачивая в пальцах стакан с чем-то золотистым и прозрачным. Высокий, черноволосый, лет тридцати пяти или немного старше, непривычно для столицы загорелый и коротко постриженный… Одет хозяин квартиры тоже был странно: в простые темные брюки и свободную белую рубашку с расстегнутым воротником, непристойно обнажающим шею и часть груди. Не почтенный тьен, а авантюрист какой-то!

За спиной хлопнула дверь: кто-то вошел — и по гостиной прокатился гомон. Маред обернулась, с трудом отведя взгляд от хозяина апартаментов. Посреди гостиной шагах в трех за ее спиной стояла белокурая красавица с распущенными по спине и плечам чудесными локонами, ярко накрашенная и одетая во что-то прозрачное, шуршащее при каждом движении и держащееся на нескольких золотистых ленточках. Ох, разврат какой… Это и есть… подарок?

— Ну… — дрожащим голосом проговорила Маред, — я пойду? Полагаю, вы ждали не меня, а эту… леди… И раз все выяснилось…

— Может быть, — слегка протянул Алекс, наклонив голову набок и внимательно рассматривая Маред. — А может — и нет. Видите ли, я точно помню, что дверь была закрыта. Мы как-то не ждали незваных гостей, совсем наоборот. И это делает ваше появление очень любопытным. Или вы хотите сказать, что тьена Розалия назвала вам код моего замка? При всем уважении к ее пророческому дару, позвольте усомниться.

По спине Маред словно просыпалась ледяная крошка. Вокруг плеснуло смешками, тихими репликами. Хихикнула даже блондинка в ленточках. Щеки Маред снова запылали от стыда и злости, она выдохнула, непонятно что собираясь сделать, но ей и слова сказать не дали.

— Нет, полиция пока лишняя, — улыбнулся Алекс в ответ на вопрос откуда-то из-за спины. — Сам разберусь.

— Помочь, Алекс? — оживился разбойничьего вида мужчина в темном мундире и с гладко выбритой головой. — Может, поиграем?

Маред передернуло. Они что, собираются… Да нет, быть не может! Или… может? НО здесь вокруг люди, она будет кричать.

— Пожалуйста, позвольте, я просто уйду, — попросила она, снова с отвращением слыша, как дрогнул голос. — Я же ничего не сделала.

— С этим стоит поспорить, — меланхолично отозвался Алекс, уделяя больше внимания стакану, чем Маред. — Все-таки дверь определенно была замкнута. Тим, проводи нашу незваную гостью ко мне в кабинет. Мы с ней побеседуем.

— А подарок? — произнес кто-то с искренним огорчением? — Лэрд Корсар, мы же старались! Это лучшая танцовщица столицы!

— Думаю, — мягко и хищно улыбнулся Алекс, — подарок я уже получил, причем замечательный. Благодарю, друзья мои. Мне очень приятно. Эта прекрасная дева с удовольствием станцует для вас. Развлекайтесь, не ждите меня.

Кто-то из толпы залихватски свистнул, совсем как уличный мальчишка, кто-то рассмеялся высоким звонким голосом. И все смотрели на нее! Маред втянула голову в плечи, безуспешно пытаясь съежиться, стать незаметной… Ну вот почему нельзя провалиться сквозь пол? И что же теперь с ней будет?

Тяжелая рука легла ей на плечо, и Маред вздрогнула, но страшный тип в мундире всего лишь подтолкнул ее к выходу, а потом негрубо, но не оставляя даже шанса вырваться, довел до кабинета. Маред перешагнула порог, встала у стены. Следом вошел Алекс, дернул за шнур, и маленькая астероновая лампа залила кабинет ослепительно ярким светом. Поморщившись, хозяин потянул за шнур еще раз — свет стал гораздо слабее и мягче.

Не выпуская из рук стакана, Алекс опустился в низкое кожаное кресло у письменного стола, лениво глянул через плечо Маред на Тима, или как его там, и велел:

— Выверни ей сумочку.

Ловко сорвав сумочку с пояса Маред, бритоголовый тряхнул ее над столом, высыпав нехитрое содержимое. Ключ с медным брелком-бабочкой, носовой платок и фониль оказались в круге света перед хозяином квартиры. Маред, сжав губы, молча ждала.

— Благодарю, Тим, можешь идти.

Дверь за спиной Маред безнадежно щелкнула замком, совсем как ловушка. Мышеловка для глупой Чернильной Мыши…

— Присаживайтесь, тьеда, — мягко попросил ее Алекс, указывая кивком на второе кресло у стола. — И рассказывайте.

— Тьена, — буркнула Маред, пытаясь собраться хоть с какими-то мыслями.

— Как скажете, — легко согласился хозяин квартиры, приглядевшись к ее руке с вдовьим кольцом. — Итак, тьена… простите, не знаю вашего имени.

— Я уже все сказала, — упрямо повторила Маред. — Это вышло случайно.

Поколебавшись, она села в кресло под тяжелым пристальным взглядом, к которому любезный тон его обладателя шел не больше, чем бархатные ножны к мясницкому топору.

— Вы случайно открыли дверь, выставив на замке код. Случайно вошли в незнакомую квартиру этажом ниже. Случайно пришли именно в тот вечер, когда меня не должно было быть дома, — бесстрастно перечислил Алекс. — Я поверил бы в одну случайность, но не в три. Случайно здесь только то, что мои друзья решили устроить мне праздничный сюрприз, и он совпал с вашим… визитом. Я хочу знать, зачем вы пришли. И кто вас послал, разумеется.

— Никто, — тихо сказала Маред.

В голове каруселью крутились страницы Большого Кодекса Наказаний, мелькали составы преступлений с цифрами возможных сроков. Бригита мудрая и справедливая… Что ей можно предъявить?

— Незаконное проникновение в частное жилище, кража с причинением значительного ущерба, предварительный сговор — не сами же вы мой код угадали, — словно отвечая на ее мысли, спокойно перечислил Алекс. — Рассказать, на сколько это потянет?

— Кражи не было, — едва слышно проговорила Маред. — И сговор… вы не докажете. Я… случайно угадала код. Перепутала квартиру. Вы ничего… не докажете.

Алекс удивленно поднял брови.

— А вы нахалка, тьена. И вдобавок разбираетесь в уголовном праве. Имеете опыт общения с полицией? Или…

Он присмотрелся к ней с новым интересом, совсем как тьен Оршез незадолго до этого, и медленно, с удовлетворением человека, видящего любопытную загадку, спросил:

— Форма настоящая? Это легко проверить, так что врать не советую. Неужели Королевский Университет теперь готовит воров? Точнее, воровок…

Маред сжалась в кресле, глядя на собеседника с ужасом. А тот все с той же опасной мягкостью продолжил:

— Я задал вам вопрос. Или вы предпочитаете отвечать полиции? Форма — настоящая? Факультет правоведения?

— Да… — выдохнула Маред и с отчаянием обреченной выпалила: — Хотите вызвать полицию — вызывайте! Про свою… вечеринку вы им тоже расскажете? И как с подарком меня перепутали? А ваши гости пойдут в свидетели?

— Наха-алка, — с явным удовольствием протянул Алекс, поднося к губам стакан. Глотнув, потянулся, поставил его на столик. — Кошечка показывает коготки? Ну-ну… Что ж, в чем-то ты, девочка, права. Моим гостям светиться перед полицией не с руки. Да и мне тоже. Только тебе это не поможет. Сама подумай: сейчас ночь, и до утра, пока прибудет следователь, тебя отправят в камеру к обычным воровкам, нищенкам и шлюхам. А при моих связях… В общем, с такой нахальной милашкой там очень многое может случиться. И возможно, что уже утром тебе окажется не до разоблачений. Веришь?

Он подался вперед, улыбаясь весело и азартно, явно наслаждаясь происходящим.

— Поверь мне, девочка, попасть в тюрьму, хоть и ненадолго, будет ужасной глупостью с твоей стороны. Особенно, если ты действительно студентка. Но есть и другая перспектива…

— Какая? — почти всхлипнула Маред, не в силах отвести взгляд.

Вместо ответа ее собеседник взял фониль, покрутил его в пальцах и бросил в ящик стола. Потом продолжил, роняя слова спокойно, почти скучающе:

— Допустим, я тебя просто отпущу, чтобы не расстраивать своих друзей возможной оглаской. Из Университета, конечно, придется уйти. Согласись, воровке не место в этой профессии. Если посмеешь остаться, я пущу такие слухи, что после обучения тебя ни в одну вшивую купеческую конторку не возьмут даже поломойкой. Разве что очень далеко от столицы! И то, для правильно запущенных слухов расстояния не существуют. А слово Александра Монтроза стоит дорого. Ты обо мне, случайно, не слышала?

Монтроз?! Так вот почему его так назвали в гостиной — лэрдом Корсаром! Темные боги… Маред задохнулась глотком воздуха. Она пыталась обокрасть Александра Монтроза? Хозяина юридического дома «Корсар»? Одного из дюжины королевских стряпчих? Дура, трижды три раза дура! И винить же теперь некого…

— Вижу — слышала, — удовлетворенно кивнул Монтроз.

Из гостиной даже сквозь плотно запертую дверь доносилась музыка, там вовсю развлекались. Маред вспомнила местную публику — и содрогнулась. И это гости королевского стряпчего, оплота законности? А сам хозяин! Приходилось ей слышать о закрытых клубах для аристократов, где процветали немыслимые пороки, но такие места принадлежали ночному народу, как в столице вежливо называли вампиров. У нежити нет морали и понятий о приличии, как нет бессмертной души. Но люди! Бригита милосердная, ведь Монтроз не врет. Ее просто не выпустят отсюда…

И без того красные щеки запылали еще сильнее, губы мгновенно пересохли. Маред представила, что с ней сделают в полиции, если она хотя бы намекнет, что королевский стряпчий Монтроз… Да ему слово стоит обронить — и ее сотрут в порошок! Но… если бы он собирался вызвать полицию, то уже вызвал бы. Значит, об этом можно не думать. Это он ее просто пугает, как пугал возможным скандалом Оршез. Второй раз она на такую уловку не попадется. А вот вторая угроза — это серьезно. Ее вышвырнут из Университета. Если Монтроз пожелает — найдут к чему придраться и вышвырнут. Тем более что денег на оплату все равно нет. Мерзавец Монтроз… Какой же негодяй! Но… он прав. Маред сама виновата во всем. Только… чего же он хочет? К чему ведет?

— А третий вариант какой? — изо всех сил стараясь не сорваться в бесполезные слезы, проговорила Маред.

— А ты уверена, что есть третий вариант? — деланно удивился Корсар и тут же рассмеялся. — Ну да, есть. Умница. Только прежде чем я его назову, ответишь на один вопрос. Что ты должна была сделать или украсть?

Он расслабленно откинулся на спинку кресла, не сводя с Маред блестящих глаз и откровенно рассматривая ее. Выглядело это не так мерзко, как у Оршеза, потому что во взгляде Монтроза не было презрения, но тем… опаснее. Маред облизнула сухие губы. Говорить или нет? Оршезу она ничем не обязана. Тот ее вообще заставил, если начистоту. Хотя и сама хороша… Сказать? Или нет?

— Я тебе, пожалуй, помогу с моральными терзаниями, — тихо сказал Монтроз. — Если будешь молчать, возможен еще и третий вариант. С участием кого-нибудь из нашего клуба. Например, Тима, как он и предлагал с самого начала. Тим очень любит симпатичных девушек. Правда, после общения с ним они перестают быть такими симпатичными… Ты любишь грубых мужчин, девочка? Сомневаюсь в этом. Значит, говори. И поверь, тебя саму сдали бы без малейших раздумий.

— Даблион, — решилась Маред. — Я… должна была взять даблион.

На душе было мерзко, словно она окунулась в грязь по уши, и теперь она стекает с лица, мерзкая, вонючая. Монтроз смотрел с удовлетворением, в котором Маред теперь чудилась явная нотка презрения. Извращенец проклятый. И он, и его друзья. Разве ему понять? Сам-то, наверное, счета деньгам не знает! Но уговорить собственную совесть не получалось: никто сюда Маред силой не тянул. Могла бы отказаться!

— Понятно, — усмехнулся, наконец, Монтроз. — Я-то думал… неважно. А это просто чокнутый Эдвард со своей манией заполучить мой даблион? Сдал тебе код и прислал сюда. Прелесть какая. Ну, спасибо, девочка, порадовала.

Он улыбался холодно и жестко — Маред сразу поняла, за что этого человека прозвали Корсаром. И посочувствовала: себе и несчастному Эдварду Оршезу, пожалуй. Такой на рею уже не вздернет, не принято это в просвещенном пятом веке от Конца Тьмы, но и пакости не простит. А Оршез, как ни крути, задумал именно пакость.

— Третий вариант, — напомнила она. — Вы обещали.

— Разумеется, — откликнулся Монтроз, возвращаясь к прежнему ласково-насмешливому тону. — Я сам тебя накажу. Без участия полиции, лэрда декана и кого-либо еще.

— Накажете? Как?

Монтроз пожал плечами, посмотрел на стакан, потом снова на Маред — равнодушно, почти скучающе.

— Для начала — выпорю. И не смотрите с таким ужасом, тьена студентка. А чего вы ждали за воровство? Или все-таки предпочитаете полицию? Разбирательство, суд и тюрьму?

Маред помотала головой, не в силах вымолвить ни слова — горло перехватило спазмом.

— Ну и правильно. Если вы первый раз решились на такое, то есть шанс, что поможет. А вот потом…

Он покачал стакан с темным золотом в руке.

— Потом — вы проведете со мной остаток этой ночи. Должен же я получить компенсацию за беспокойство?

Потерянный было дар речи вернулся — от возмущения. Маред вспыхнула от ушей и до кончиков пальцев на руках, словно по жилам вместо крови полился кипяток. Вжалась в кресло, приготовившись вскочить, и выпалила:

— Да как вы смеете! Я не такая! Я…

— Так в этом и интерес, — хмыкнул Монтроз, не переставая ее рассматривать. — Вы же видели эту прелесть, что мне преподнесли? Очаровательна, правда? И наверняка скучна до одури, как всякая продажная женщина. А с вами, моя радость, все будет по-настоящему. Невинной девушке я бы подобное не предложил — слишком много мороки. Но вы-то вдова. Притом не простолюдинка, а все-таки тье, значит, болтать об этом приключении не будете — побережете репутацию. И терять вам, учитывая обстоятельства, решительно нечего. Придется, правда, потерпеть, привычки в постели у меня весьма… экстравагантные. Но уж точно не страшнее пяти-шести лет в Шестронской женской тюрьме. Ничего с вами от одного раза не случится. Зато будете спокойно учиться дальше: без полиции, без проблем, с чистой репутацией…

— Я не… шлюха, — повторила Маред, стиснув пальцами подлокотники кресла. — Лучше вызывайте полицию!

Монтроз, поставив стакан на стол, легко поднялся из кресла, будто развернулась тугая пружина. Шагнул к Маред, наклонился, опираясь ладонями о подлокотники. Маред замерла, как перед хищным зверем, едва дыша. А в нем и было что-то от крупного хищника. Серебристо-серые глаза оказались совсем напротив, пахнуло горьковато-свежей душистой водой и бренди, а из-под всего этого пробивался еле уловимый запах мужского тела, и Маред чуть не заскулила от страха и отвращения.

— Полагаешь, это лучше? — тихо-тихо спросил Монтроз. — Ты хоть видела, что такое тюрьма? На грязных нарах с товарками по камере или в караулке у охранников тебе понравится больше? Глупая девчонка, за тебя же никто не заступится. Думаешь, Эдвард Оршез не сумеет откупиться или свалить все на тебя? И учти, что мне стоит пообедать с королевским обвинителем — и ты пожалеешь, что на свет появилась.

— Не надо…

Губы не слушались. Маред вдруг поняла, что происходит: вот прямо здесь и сейчас. И никак это не остановить, словно в страшном сне, когда руки-ноги не слушаются. Дура. Какая же она дура. И поздно жалеть и каяться…

Жесткие горячие пальцы вздернули ей подбородок кверху, не позволяя опустить глаза. Монтроз — Корсар проклятый — медленно и размеренно продолжил, роняя каждое слово, будто гвоздь забивал:

— Не надо? Я тебя сюда не звал, глупая девчонка. Ты сама захотела: то ли легких денег, то ли еще чего. А за все надо платить. Выбирай: твое будущее или одна ночь. Что, смелости не хватает? Боли боишься? Или мораль не позволяет? О морали и порядочности надо было думать раньше, когда шла воровать. А теперь скажи спасибо, что я буду один. Делиться не люблю, так что больше тебя пальцем никто не тронет. И если будешь умницей, то утром уедешь домой, а не на тюремные нары.

Маред замотала головой, пытаясь вырваться. К глазам подступили слезы, но она представила, как презрительно скривится проклятый ублюдок и извращенец — и слезы высохли, не успев брызнуть. Боль? Да не боится она боли! Но как же это мерзко! Стыдно, грязно, отвратительно…

— Не хочу, — проговорила она чужими, застывшими, как на морозе, губами. — Пожалуйста, не заставляйте. Я не хочу.

— А тебе и не обязательно хотеть, — промурлыкали ей жарко в самое ухо, обдавая его горячим дыханием. Пальцы снова сжимали подбородок, теперь просто не давая отстраниться. — Главное, что хочу я. Очень хочу. Будешь моим подарком на день рождения, девочка.

Пальцы легко и равнодушно толкнули ее, исчезая, Маред сжалась в кресле, ненавидя себя, как никогда в жизни. За глупость, за жадность, за то, что сдалась. Сдалась ведь!

— Тебе нужно в ванную? — безразлично поинтересовался Корсар и, дождавшись, когда она помотает головой, протянул руку в отвратительной пародии на учтивость: — Тогда идем.

Подняться из кресла оказалось невозможно. Совершенно невозможно. В горле встал плотный горький ком — куда тяжелее, чем от кофе — и Маред подумала, что ее сейчас вырвет. А ноги точно не удержат.

— Даже не думай, — ласково предупредил ее Монтроз. — Я не верю женским истерикам и считаю лучшим средством от них пару пощечин. Если и правда плохо — сходи в ванную, тебя проводят. Позвать прислугу?

— Нет, — выдавила Маред.

Она встала сама, но каблук зацепился за совершенно гладкий ковер. Маред едва устояла на подгибающихся ногах, невольно схватившись за подставленную ладонь. Тут же выпустила ее, словно обожглась.

— Осторожней, — хмыкнул ее мучитель. — Не делай такое лицо, словно идешь на заклание. Просто слушайся — и все будет хорошо.

«Не будет, — с абсолютной ясностью подумала Маред. — Уже никогда ничего не будет хорошо. Или хотя бы так, как было. Ненавижу. Все равно, что он со мной сделает — ненавижу. И убью… когда-нибудь. Не знаю, когда и как, но убью. А сейчас просто придется потерпеть. Это не со мной. Это все просто происходит не со мной, — повторяла она привычную с детства успокоительную мысль. — Я выдержу. Главное, чтобы там не было огня. Ведь не будет же, правда?»

Она зло скинула опустившуюся на плечо ладонь Монтроза, шарахнулась к стене.

— Не трогайте меня! Сама пойду!

Глава 3. Форс-мажор на фоне канделябра

В спальне Монтроза было тихо и темно. Теплый свет сочился сквозь кремовый стеклянный колпак изящного бра и ложился только на кровать, оставляя комнату в шоколадной полутьме. «Как на сцене», — подумала Маред, привычно отметив краешком сознания, что лампа — астероновая. Зато у изголовья кровати над специальной полочке для мелочей стоял подсвечник на дюжину свечей, и вот он-то Маред не понравился совсем. Тонкие красные столбики воска, такие невинные, обычные… Маред сглотнула и отвела от них взгляд, с тоской подумав, что вот бы этим подсвечником — да лэрда королевского стряпчего по голове. Маленький, тяжелый, так и просится в ладонь… Но на сегодня она уже достаточно натворила глупостей, не хватало только случайное убийство к ним добавить. В доме, где между ней и выходом толпа гостей, отлично запомнивших Маред в лицо. Еще и фониль остался в кабинете Монтроза, его не забрать, а по личному номеру кристалла ее найдут в тот же день.

Маред вдохнула — глубоко, как могла, — и выдохнула, не решаясь сделать шаг от двери в полутьму комнаты.

— Так и будешь там стоять? — поинтересовался Монтроз.

Сам он, пройдя в спальню, первым делом подошел к шкафчику в углу и добавил бренди в стакан, из которого тянул весь вечер по глоточку. Затем опустился в глубокое низкое кресло на границе сумрака и полной тьмы, развалившись там с ленивой грацией тигра. Для довершения сходства светлые глаза совершенно по-звериному поблескивали из темноты. Стакан, поставленный на широкий подлокотник, ловил отблески света, золотясь, и таким же золотом поблескивала крупная монета, которую Корсар крутил в пальцах, так что кругляш то скрывался в ладони, то вновь выныривал на свет. Проклятый даблион, цена ее глупости…

— Если мне придется повторить приказ или вопрос, ты об этом пожалеешь, — предупредил Монтроз.

Голос его был мягок и сладок, он словно растекался, обволакивая, ласкал слух, но Маред помнила, как легко в этой мягкости прорезается сталь.

На негнущихся ногах она сделала шаг вперед, еще один. Встала перед креслом в свете бра, падающем из-за спины и немного сбоку. Голова была ясной и пустой до омерзения, словно и вправду все происходило не с ней, а где-то далеко и с кем-то другим. Так же ясно, холодно и зло она подумала, что ни за что не будет просить пощады и объяснять, что не хотела воровать. Толку-то? Никто ее здесь не пожалеет, уж точно не этот высокомерный ублюдок, привыкший получать все, что захочет. Вот не будет просить! И сама, без приказа, ничего делать не станет. Мало ему продажных женщин, захотелось порядочную? Вот и получит… порядочное бревно.

Губы Монтроза тронула улыбка. Взяв стакан, он медленно глотнул, не сводя глаз с Маред.

— Раздевайся.

Стакан тихонько стукнул о полированное дерево подлокотника. Блеснул раскаленным угольком дублон.

Маред сжала губы, с трудом подняла взгляд, заставляя себя смотреть мимо черноволосой макушки. Наклонившись, сняла ботинки вместе с чулками, взялась за платье. Пуговицы лифа расстегивались легко, форма студенток изначально кроилась и шилась так, чтобы снимать её без горничной. Неловко подхватив непослушными пальцами подол, Маред второй раз за вечер потянула его наверх, путаясь в жесткой ткани. Скомкала широкую юбку, зло рванула и выскользнула из расстегнутого платья, оставшись в одной рубашке, корсете и коротких, всего по колено, панталонах. Только не смотреть ему в глаза! Только не смотреть… Бригита милосердная, слава тебе, что это чудовище хотя бы не получит ее девственной. Иначе, стань он ее первым мужчиной, проще и легче было бы умереть.

Замерев с тяжелым платьем в руках, Маред оглянулась вокруг, ища, куда его положить. На ковер бросить, что ли? И потом возвращаться домой в мятом? Боги, какие глупости лезут в голову… По спине побежал холодок, словно она уже осталась и без рубашки. Потом зазнобило всю.

Монтроз молча смотрел, как она расстегивает крючки корсета, и только когда Маред совсем застывшими пальцами вцепилась в ворот рубашки, разомкнул губы:

— Хватит пока.

А лучше бы сразу. Стоять перед чужим мужчиной в белье, которое покупала год назад для первой брачной ночи, было даже унизительнее, чем голой: ведь не объяснишь, что ушивала рубашку в талии и укорачивала панталоны, чтобы понравиться мужу. Маред перевела дыхание, стараясь делать это незаметно, опустила руки вдоль тела. Взгляд Корсара — привязалось же прозвище — блуждал по ее телу, ощущаясь почти как прикосновение: лицо, шея, грудь, живот, ноги… И назад, снизу вверх.

— Приятно видеть, что я не ошибся с выбором, — уронил он равнодушно. — Расставшись с этим кошмаром цвета больной мыши, вы гораздо лучше выглядите. Кто только придумал одевать молодых женщин и девушек в подобное извращение?

Это он про ее форму? Маред сама удивилась глупой детской обиде, плеснувшей изнутри, но только плотнее сжала губы.

— Лучше бы вы носили траур, — продолжил Корсар все с той же отвратительной размеренной неторопливостью. — Черное идет всем. Ну, почти всем. Вам точно пошло бы. Странно, что такая красивая вдова не нашла новой партии. Давно потеряли супруга?

— Не ваше дело, — прошипела, не выдержав, Маред.

…Короткие каштановые волосы сминаются под ее ласковыми пальцами. Эмильен лезет с поцелуями, и пуговица на его жилете цепляется за вышивку на ее лифе. Эмильен смеется, выпутывая серебряную бусину пуговки из ниток, и его волосы щекочут шею Маред короткими прядями… Они вспыхнули, как бумага, окружая удивленное испуганное лицо жутким ореолом, и крик длился, длился… Тихо, Маред, не надо! Не думай, просто не думай… Этого не было, не было, не было…

Что-то Монтроз у нее на лице все-таки разглядел и даже понял, наверное. Хмыкнул, чуть меняя позу, потягиваясь:

— Пожалуй, не мое. Прошу прощения. А теперь приступим к делу. Иди сюда.

Он протянул руку ладонью вверх, поманил. Маред послушно сделала последние шага три к креслу, так же старательно глядя мимо выступающего из тьмы лица, услышала небрежное:

— На колени.

Она опустилась на колени, чувствуя толстый пушистый ворс ковра. Теперь избегать взгляда стало куда труднее. Так что Маред просто закрыла глаза, когда уже знакомое тепло чужой руки легло ей на подбородок, приподнимая его, и жесткие пальцы погладили по щеке.

— Глаза не закрывай, — послышался совсем рядом ненавистный тихий голос. — Посмотри на меня.

Да чтоб ты провалился! Маред с усилием разлепила мокрые почему-то ресницы, глянула в мерцающие, словно расплавленным серебром наполненные радужки глаз. Близко, как близко… Ладонь Корсара легла ей на спину, обжигая сквозь тонкую ткань рубашки, нажала между лопаток, заставляя согнуться, почти уткнувшись лицом в темные брюки. Маред попыталась было удержаться, но ладонь поднялась выше, пригнула голову, не позволяя отдернуться.

— Ты можешь называть меня мастером, — спокойно и почти ласково сказал Монтроз. — Это достаточно вежливо и не так интимно, как все остальное. Поняла? Тогда повтори.

Маред с удовольствием сообщила бы лэрду пару более подходящих ему названий, вспомнив словечки, которыми обменивались дома пьяные конюхи. Но решила не дерзить. Пусть наслаждается — от этого ее точно не убудет.

— Да… мастер.

— Хорошо.

Ладонь тяжело и властно давила на затылок, второй рукой Монтроз обхватил ее за плечи, прижимая, потом кончики пальцев прошлись по ложбинке позвоночника: нежно, невесомо лаская через ткань, так что мурашки побежали от основания шеи к самой пояснице.

Круги, спирали, дорожки… Маред прикусила губу, чтобы не дернуться от странного ощущения и все-таки не сдержалась:

— А побыстрее нельзя?

В ней словно проснулся злой маленький тролль, как называла это в детстве нянюшка, когда Маред вдруг начинала дерзить и перечить. Подлый тролль выбирал именно такие моменты, когда лучше было бы как раз помолчать. Вот и теперь стыд пополам со страхом рвался из Маред неуместными и даже опасными колкостями. Едва давление ослабло, она отстранилась, подняла голову, с вызовом глядя в прищур серых глаз.

— Или у вас ничего иначе не получится?

— Не терпится? — усмехнулись узкие губы. — Ничего, успеешь.

Никак его образ не складывался из отдельных черт, рассыпался, ускользая. Глаза — вот они. Холодные, скучающие, серый лед… Только на дне тлеет опасная безуминка, и лучше не всматриваться, иначе рискуешь всерьез испугаться. Губы — резко очерченные, без малейшего намека на нежность или капризность. Излом бровей, высокие скулы, прямой нос с едва уловимой горбинкой. Вот он весь, королевский стряпчий Монтроз, лэрд Корсар, а взгляни — и целого не видно. «Но я тебя запомню, — пообещала про себя Маред. — Хорошо запомню, и когда-нибудь придет мое время. Ну, чего тянешь, сволочь?»

Словно откликаясь на ее мысли, Корсар снова улыбнулся. Оттолкнул легонько и поднялся, оставив Маред на коленях. Вытянул из своих брюк ремень, сложил его вдвое и похлопал по ладони.

— Розги подошли бы лучше, — сообщил доверительно. — Но кто же знал, что понадобятся? Впрочем, за ними можно послать. Хочешь?

Маред закусила губу, чтоб не ляпнуть еще чего-нибудь. Страх и злость кружили голову, стучали молоточками в висках. Пугаешь, да? Иди ты к демонам, скотина! Я не ребенок, чтобы бояться ремня или розог. Темная глубокая ярость поднималась откуда-то изнутри, грозя перелиться через край, мешаясь с таким же темным ужасом.

Корсар с оттяжкой ударил себя по ладони — силу отмеряет?

Теперь пересохло и во рту. Маред молча встала, повинуясь жесту, подошла к кровати. Чужие ладони бесцеремонно легли на плечи, разворачивая и подталкивая.

— На колени, — подсказал ненавистный голос, который она теперь узнает из тысячи. — Животом на кровать. Тебя в детстве не пороли?

— Нет, — огрызнулась Маред и снова не удержалась: — У меня в семье мужчины были нормальными.

Против ожидания, Корсар не разозлился, из-за спины послышался его тихий смешок.

— Молодец, девочка. Не люблю, когда сразу становятся послушными.

Не дожидаясь повторного приказа, она легла на постель животом, упираясь коленями в ковер, сцепила пальцы перед собой.

— Панталоны, — все так же равнодушно прозвучало сзади. — Сама снимешь, или помочь?

Сволочь. Гад. Мерзавец… Сжав зубы так, что они даже заныли, Маред стянула панталоны, спустив их пониже и уткнувшись горящим лицом в мягкое покрывало.

— Итак, правила такие. Я бью — ты считаешь. Вслух. Громко. И после каждого удара говоришь: «Я никогда больше не буду воровать». Это все-таки наказание, а не игра, если помнишь. Играть будем потом…

И снова на последней фразе он понизил голос, так ласково, обещающе, что Маред передернуло от омерзения.

— Ничего не хочешь спросить?

— До скольки… считать? — выдавила она, чудом не всхлипнув.

— Хороший вопрос. Молодец. Скажем… до семи. По разу за каждый год в Шестромской тюрьме, которой ты избежала. Выгодная сделка, верно? И не вздумай ругаться, кричать и дергаться. Иначе — добавлю.

Воспитатель, чтоб его баргест сожрал! Первый удар обжег так внезапно, что дыхание перехватило. Не от боли даже — боль пришла потом — а от стыда. Потому что проклятый Монтроз вслух заставлял признать то, что хотелось скрыть даже от самой себя, забыть, как случайно сделанную неловкую глупость, притвориться, что ничего не было. А теперь скрыть и забыть не получится. Она воровка. И платит именно за это.

— Считай, — ровно напомнили сзади.

— Раз, — проговорила Маред и, переведя дух, добавила: — Я никогда не буду воровать.

Ремень обжег снова. И еще. И еще. Шипя от боли сквозь зубы, Маред все-таки считала, выкрикивала проклятое признание в воровстве, ненавидя себя за это, а потом снова считала. Потом поняла, что сбилась. Семь ударов оказались совершенно бесконечными. Сволочь, тварь… Это она сказала вслух? Вроде нет.

Корсар хмыкнул, останавливаясь.

— Ты сбилась, девочка. Это не по правилам. Начнем заново?

Что, опять?! Зад горел огнем, Маред чувствовала, как по щекам текут слезы. Она, конечно, не кричала — еще чего — но рука у Монтроза была тяжелая, и бил он всерьез, не для вида. Только не снова! Корсар молчал, выжидая. И Маред, не отрываясь от душного бархата покрывала, помотала головой. Облизнула сухие губы.

— Не надо. Пожалуйста.

— Мы остановились на шести. Это будет седьмой, — бесстрастно прозвучало сзади.

Удар! Маред еле успела стиснуть зубы и плотнее прижаться к кровати.

— Семь!

Я не разрешал тебе кричать, — сухо сказал Монтроз. — И ты дважды не повторила про воровство. Это тоже не по правилам.

Маред замерла, прижавшись к кровати. Да он же издевается! А она, дура, еще просила…

— Три раза сверху. И хватит с тебя, пожалуй.

Три раза? Это можно вытерпеть. Надо же, оказывается, как быстро она учится терпеть. И как это противно. Но лучше порка, чем… Чем то, что будет потом.

Но вместо удара Монтроз наклонился к ней, просунул руку под смятую задранную рубашку и погладил бедро Маред изнутри. Медленно и очень умело, безошибочно найдя самое чувствительное место, от которого сразу побежали мурашки по всему телу. Это было не больно, только стыдно до одури, так что она напряглась, с трудом терпя касание наглых пальцев, и изо всех сил стиснула бедра, не пуская руку Монтроза дальше, пока тот, хмыкнув, не брал ладонь.

Последние три удара прошли гораздо легче. То ли Монтроз удовлетворился ее покорностью и бил слабее, то ли она уже не чувствовала боли, заглушенной стыдом и унижением. Напоследок, бросив ремень, — Маред с облегчением услышала, как звякнула пряжка, — Корсар еще и погладил ее по спине. Лениво, небрежно, как нашкодившую кошку или собачонку. Наказал — приласкал…

Судя по мягким шагам, Монтроз отошел куда-то вглубь спальни, но почти сразу вернулся. Маред, понимая, что повернуться все равно придется, не стала дожидаться приказа. Оторвалась от покрывала, еле расцепив закаменевшие пальцы, натянула панталоны, одернула задранную рубашку и села на кровать, обняв себя за плечи. Обернувшись и скользнув взглядом по ее рубашке и поморщившись, Монтроз ничего не сказал. Вместо этого он щелкнул массивной кремневой зажигалкой, поджег свечи в маленьком канделябре у кровати и выключил бра.

Ужас накатил ожидаемо, но от этого не менее сильно. Маред еле отвела взгляд от дрожащих золотых язычков, а Монтроз еще и не торопился гасить зажигалку, любуясь — сволочь! — огнем, делая его то маленьким, почти не страшным, то высоким и широким, так что в висках у Маред болезненно заломило, а в животе зашевелился холодный скользкий спрут.

— Ты любишь свечи?

— Нет, — сказала Маред чистую правду.

— Жаль. А я вот люблю огонь. Он прекрасен. Кстати, в таком освещении ты смотришься еще лучше, только сними эти дурацкие тряпки. Вместо них наденешь вот это.

Он поднял то, что держал в другой руке. Широкие наручники с длинной цепью. Массивные браслеты обшиты кожей, начищенная цепь поблескивает… Маред сглотнула.

— Вы это серьезно?

— А ты сама как думаешь? — поднял брови Корсар. — Раздевайся, ложись на кровать и руки вверх вытяни.

Окончательно провалившись в тягучий бесконечный кошмар, Маред стянула через голову рубашку и сняла панталоны, оставшись голой. Было уже не стыдно и не страшно — почти. Главное, у изголовья горели свечи. Целый канделябр, штук шесть: теперь и не взглянуть, чтобы посчитать. И приблизиться к ним было совершенно невозможно, даже невозможнее, чем выполнить приказ лечь. Но теперь, уже столько вытерпев, отступать было поздно, да и некуда. Вот только свечи…

Маред подумала, не попросить ли мучителя вернуть свет от бра, но это значило признаться в слабости. И еще неизвестно, не решит ли Монтроз это использовать? Нет уж. И решившись молчать до последнего, она легла. Не к самому изголовью и подальше от той стороны, где стоял канделябр. Ну, свечи… Подумаешь… Они же стоят. Далеко. Просто сами по себе. А что с той стороны тянет теплом и запахом горячего воска с какими-то душистыми добавками, так это тоже можно вытерпеть, если не смотреть. Это куда проще вытерпеть, чем зажигалку в руках Монтроза. Которую тот, налюбовавшись, положил на кресло рядом со стаканом. Маред облегченно вздохнула, стараясь, чтоб это было незаметно. И вообще, ей сейчас будет не до свечей.

Монтроз сел рядом. Одним щелчком замкнул на правом запястье Маред наручник и, протянув цепь через резную спинку кровати, приковал левую руку. Подергал наручники, проверяя.

— Не жмет?

— О, что вы, все замечательно, — съязвила Маред.

— Вот и хорошо, — улыбнулась невозмутимая сволочь.

Маред закрыла глаза, но по щеке тут же легонько похлопала ладонь.

— Открой глаза, девочка. Я хочу, чтобы ты меня видела.

Подняв тяжелые веки, Маред с трудом вдохнула, уставившись мимо Корсара в темноту спальни. Спокойствие предательски исчезло, изнутри снова накатывала паника и липкий горячий стыд. Привязаны только руки, но она все равно беспомощна, и как же это страшно, оказывается.

— Ноги раздвинь. Вот так. И в коленях согни. Хорошая девочка. И очень красивая.

Лицо уже горело не хуже онемевшего и пылающего зада. Щеки, уши, шея… Эмильен звал ее красоткой, но он любил и видел в ней что-то особенное. Нет, Маред и до него не считала себя уродиной, но мужского внимания всегда избегала. Мужчины опасны, а она беззащитна. Рядом с Эмильеном она не боялась ничего, но теперь… Теперь Маред была только рада стать как можно незаметнее, и в Университете это отлично получалось. Кто обращает внимание на Чернильную Мышь? Только тот, кому срочно нужна контрольная работа.

А Монтрозу она нравилась. Он держал лицо непроницаемым, смотрел равнодушно, как на пустое место, но глаза — Маред видела — блестели от желания. Корсар ее хотел — и это страшило. А еще его наклонности… Настоящий мужчина, порядочный и достойный любви, должен быть ласковым и нежным. Все-таки женщины — хрупкие существа, об этом твердили все вокруг. Монтроз пугал почти как пламя. В детстве отец однажды повез Маред на море: врач посоветовал. Она была мала и запомнила только, как первая же волна подхватила ее и потащила за собой в море, крутя, как щепочку. Вот такой волной был Корсар Монтроз…

— Ну что, девочка. Скажи что-нибудь, — велел Монтроз, усаживаясь рядом.

Усмехнувшись, он заглянул ей в глаза, небрежно и легко поцеловал. Одна рука ласково и совсем не страшно взъерошила растрепавшиеся волосы Маред, а вторая легла ей между раздвинутых ног, не позволяя сжать их.

Маред молчала. Ее обволакивал чужой запах: теперь куда меньше тянуло одеколоном и сильнее — самим Монтрозом: сильным, здоровым мужским телом. Запах свежести от его волос, теплое дыхание на шее и лице Маред, умелые и совсем не грубые пока прикосновения. Стыд мешал осознать происходящее, и это было даже хорошо, потому что Маред не хотела его осознавать, но Корсар прикасался к ней совсем не так, как Эмильен. Тот даже в страсти был нежен и почти робок, у него никогда не было таких отвратительно властных манер. Эмильен… вот бы получилось представить, что она с ним. Может, тогда это не будет изменой?

Маред закрыла глаза — теперь уже на законных основаниях, потому что ее снова поцеловали: властно, горячо и очень умело. Невольно подчиняясь наглым губам, Маред приоткрыла рот и тут же протестующе мотнула головой — внутрь скользнул кончик языка Монтроза. Гадость какая! Она отстранилась. Попыталась, точнее. Руки не пустила цепь, а голову — ладонь Корсара. Вторая… Вторая хозяйничала у нее между ног, и Маред сначала хныкнула, а потом тихонько заскулила от ощущений, которые сама не смогла понять. Больно? О нет! Точно не больно! Горячо, очень горячо. И что-то тянет внутри живота, поднимаясь все выше, разливаясь по телу кипятком стыда. Пальцы Корсара гладили ее медленно и совершенно бесстыже, находя такие местечки, о которых она сама никогда и не думала. Вот они обвели самое сокровенное, потайное, которого Эмильен никогда не касался, щадя ее порядочность… Всхлипнув, Маред неожиданно для себя расслабилась и даже чуть-чуть развела ноги… Тут же, откликаясь на это движение, ласкающий ее палец нащупал что-то… какое-то место, скользкое и плотное, как нераспустившийся бутон… Маред захлебнулась глотком воздуха — ее насквозь пронзила маленькая горячая молния. Протестующе охнув, она снова дернулась — но кто бы позволил? Снова поцелуй, беззастенчивый, хозяйский — и вот уже чужой язык во рту ласкает ее губы изнутри…

Оторвавшись от губ Маред, Корсар улыбнулся торжествующе, дал ей отдышаться, не прекращая гладить и мягко тереть внизу, прошептал:

— Нравится, девочка моя? Я же вижу, что нравится. Давай, попроси. Попроси сделать тебе хорошо.

Еще мгновение назад потерявшуюся в ощущениях Маред словно окатило холодной водой. Попросить? Думаешь, я разомлею от твоих поцелуев? И сама, по своей воле… Сволочь, чтоб тебя! Да лучше бы ты не ласкался, а просто, молча… Нет, тебе поиграть надо!

Набрав полную грудь воздуха, она приподнялась, насколько позволяла цепь и выдохнула в лицо Монтрозу:

— Пожалуйста. Прошу вас… Идите вы сами к кому-нибудь на…мужское достоинство! Ма-а-астер…

Изумление, промелькнувшее на лице Монтроза, дорогого стоило. Может, даже, всего того, что с ней сейчас сделают. Но Маред уже было все равно. За такое не жалко и опять ремня получить. Или просто ударит?

Но Монтроз даже не попытался поднять на нее руку. Просто отпустил, прекратив ласкать. Сел рядом, улыбнулся. Весело и ласково, словно получил комплимент. И вот ту Маред впервые стало по-настоящему страшно. А королевский стряпчий, наклонившись к ее лицу, сказал четко и ясно, сверкая серебром совершенно сумасшедших глаз:

— Не хочешь по-хорошему, да? Что ж, тогда будет по-моему. Кажется, ты забыла, кто здесь подарок на день рождения.

Вот дура языкастая… Замерев, Маред смотрела в глаза мужчины, понимая, что сама напросилась на неприятности. Может, извниться? Поздно. И глупо. Она глубоко вдохнула, пытаясь расслабиться. Не помогло: живот скрутило судорогой страха. Монтроз ее пару мгновений молча смотрел на нее, потом легко и гибко встал с кровати. Не шевелясь от ужаса, Маред смотрела, как он возвращается с жуткого вида плетью из черной кожи, разлохмаченной на несколько хвостов… А это что? Кляп?!

— Я вот думаю, — совершенно обыденным тоном сказал Монтроз, снова присаживаясь рядом, — затыкать тебе рот или нет? С одной стороны — стоит. В гостиной не слышно звуков из спальни, но криков я сам не люблю. С другой — вдруг тебе захочется сообщить, как ты сожалеешь о своей наглости и глупости? Попросить прощения, предложить искупить вину… Обидно было бы лишить тебя такой возможности. Что скажешь, девочка?

— Вы… — беспомощно выдохнула Маред.

— Что я? Говори, раз уж начала.

— Вы заигрались, лэрд Монтроз. Я… виновата, знаю. Но вы-то что сейчас делаете? Это же… изнасилование…

Монтроз усмехнулся, небрежно протягивая блестящие черные полоски между пальцами.

— А ты пойдешь в полицию, девочка? И расскажешь все в подробностях? Как сама согласилась расплатиться за воровство, сама разделась, легла… Думаешь, тебя пожалеют? Сядешь за воровство да еще с клеймом шлюхи впридачу.

— Сволочь, — тихо, но очень отчетливо сказала Маред.

— Еще какая. Но для тебя это ничего не меняет.

Он ласково провел ладонью по животу Маред, вызвав у нее спазм отвращения, погладил бедро.

— Ну чего было дергаться? Получила бы удовольствие. А теперь будет больно…

В дверь постучали. Тихонько, неуверенно… Досадливо дернувшись, Корсар встал, подошел к двери и, приоткрыв, выглянул в коридор. Маред, растянутая на кровати, слышала только неразборчивый бубнеж.

— Сами разобраться не можете? — холодно поинтересовался ее мучитель. — Скажи Незабудке, чтобы отправлялась домой. С ней я завтра поговорю. И до утра меня не беспокоить.

Захлопнув дверь, он вернулся, присел на кровать рядом с Маред, мягко улыбнувшись.

— Прости, что отвлекся. Продолжим?

Маред промолчала. Можно было бы снова съязвить, но что толку? Монтроза это только забавляет. Лучше уж молчать. И безопаснее, наверное. Возбуждение злости ушло, сменившись тупой тоской и отчаянием. Будет бить? Наверное… Ну и пусть. Изнасилует? Да, похоже… Что толку сопротивляться, если этим делаешь сволочи только приятнее?

— Э-э-э, девочка, да ты совсем кураж потеряла, — обеспокоенно протянул Корсар, вглядываясь в ее лицо. — Хотя я сам виноват, затянул. Что, так страшно? Я с тобой разговариваю.

Маред только плотнее сжала губы.

— Нахальства хватило ненадолго?

Он погладил ее о щеке.

— Интересно, ты хорошая студентка? Или еще одна охотница на приличных женихов, только не на балах, а в Университете? Ну-ка, понятие форс-мажора, быстро!

Охотница? На женихов?!

— События, чрезвычайные, непреодолимые, не зависящие от воли и действий участников соглашения, — возмущенно выпалила Маред, облизала губы и продолжила, набрав воздуха, на одном дыхании: — Которые не могут быть предусмотрены, предотвращены или устранены.

— Умница, — удивленно сказал Корсар. — Дальше?

— В результате наступления таких обстоятельств одна из сторон договора поневоле причиняет убытки другой. В Королевском кодексе гражданских дел форс-мажору соответствует понятие непреодолимой…

— Силы, — закончил Корсар. — И правда, умница. Так что же ты дергаешься, девочка? Это всего лишь форс-мажор.

Поймал, мерзавец! Маред дернулась, уворачиваясь, насколько позволила цепь, но было поздно. Мужское тело прижало ее к постели всем весом, колено Монтроза раздвинуло бедра, пальцы одной руки вплелись в волосы, удерживая, не давая убрать лицо. Наклонившись, Корсар поцеловал ее жестоко, яростно, до боли впиваясь в губы и явно наслаждаясь сопротивлением. Оторвался, глянул с удовлетворением на пытающуюся отдышаться Маред. Промурлыкал, как сытый зверь:

— Форс-мажор, девочка, это когда ничего не можешь сделать. Вот как ты сейчас. Так что расслабься и будь умницей — дешевле обойдется.

Он улыбнулся, чуть сдвигаясь вперед. Маред от души, но безуспешно попыталась влепить ему головой в нос. Дернулась, вырываясь, не жалея скованных рук — запястья обожгло болью.

— Лежи тихо, девочка. Боли ты не боишься? Это от неопытности. Жаль, нет времени поиграть с тобой по-настоящему. Научить бояться и наслаждаться этим… А ведь тебе понравилось. Там, внизу, ты стала такая мокрая и горячая, так дрожала… Целовалась со мной, ноги раздвигала… Хорошая девочка, послушная. Или просто истосковалась по мужчине?

— Сука!

Маред взвыла, пытаясь выдрать руки из наручников, выгнулась, на мгновение приподнимая телом Корсара. Шалея о ненависти, плюнула в ледяные серые глаза, но слюна из пересохшего рта только брызнула. Улыбнувшись, Корсар медленно, напоказ вытерся, продолжая удерживать ее за волосы.

— Надо же, какие слова знают порядочные женщины. Вот такой ты мне больше нравишься. Баргест с ней, с плеткой. Во второй раз уже неинтересно. Ноги раздвигай.

Не дождавшись, сам двинул коленом, втиснул второе. Гладкая темная ткань брюк прошлась по ее обнаженной коже. Маред, обнаженную и распятую, еще мучительнее опалило стыдом, хотя только что казалось, что больше некуда. Не расстегивая пуговиц, Корсар через голову стянул рубашку, а вот с ширинкой вышла заминка. Маред дергалась изо всех сил, ожидая, что ее вот-вот ударят, а одной рукой у Монтроза с брюками ничего не получалось. Наконец, отпустив ее волосы, Корсар сел на колени, расстегнул брюки, но вдруг остановился и склонил голову набок.

— Пожалуй, чего-то не хватает. Чисто эстетически сцена несовершенна. Ты, конечно, очень хороша, но еще одна деталь не повредит.

Протянув руку в сторону, он вынул из канделябра тонкую красную свечу. Онемев, Маред смотрела, как приближается, мерцая, язычок пламени. Только не это… Не надо…

Наклонив свечу, Монтроз капнул воском на грудь Маред, расплавленная струйка потекла дальше, к соску, потом на живот, застывая кроваво-алой змейкой. Больно. Но не слишком — вполне терпимо…

— Не надо, — прошептала Маред, не слыша сама себя.

Кап… кап… кап… Огонек задрожал. Почти погас и снова выровнялся. Монтроз не смотрел на нее, завороженно любуясь язычком пламени. Пламени…

Ночная улица, ветер в опущенное стекло. Мобилер едет быстрее экипажа, или это только кажется? Эмильен счастлив, и Маред тоже — его счастьем, разделенным на двоих. Она честно пытается вникнуть в его рассказ, но слишком много научных слов, слишком быстро он говорит, захлебываясь словами. Что-то про изменения в двигателе, про патент, который принесет ему славу и обеспечит их семью. Маред кивает, опьяняясь его радостью и возбуждением. Но когда ее муж достает из-под сиденья бутылку, она со смехом отказывается. Пить из бутылки на улице? Она порядочная замужняя женщина, в конце концов! И ты бы лучше следил за дорогой, милый. Ну и что, что ночь и никого нет?

Он почти не пьян, так, слегка — начал праздновать еще за ужином. И дорога пуста… Ей не нравится эта новая бутылка, но сегодня день его триумфа, мобилер идет плавно и быстро. Смех, пряди ее волос веют по ветру, лезут ему в лицо… Откуда вывернул этот мальчишка? Визг тормозов — не успеть — мобилер заносит, крутит, крутит и выбрасывает — в выросшее из темноты дерево! Тьма… Маред с трудом открывает глаза. Она не пристегнута. Это против правил, но ремень вчера сломался. Рядом Эмильен — навалился на руль, бессильно свешивается рука в клетчатой рубашке. Лицо… Почему у него такое лицо? И пламя. Маленький огонек — откуда? Откуда в мобилере огонь? Ревущий зверь, жрущий обивку — откуда? Кто-то тянет дверцу, вытаскивает ее из машины. Маред кричит, отбивается. Она сама вылезет! Эмильен! Там же Эмильен! Короткие пряди вокруг его головы вспыхивают сразу — ореолом. Пламя рвется из мобилера, догоняя ее, пламени мало одной добычи, а Маред все еще пытается вырваться из рук того, кто тащит ее подальше. Раскаленный ветер бьет в спину — и ночь на мгновение исчезает.

— Не надо! Нет! Нет! Нет!

Она выла и билась, начитсто забыв про наручники, орала, срываясь на хрип, ничего не видя и не слыша вокруг.

— Уберите огонь! Уберите! Уберите!

И очнулась, лишь когда поняла, что — все. Запаха горячего воска — нет. И огня — тоже нет. Свечи потушены. Комнату заливает астероновый свет бра, чистый, спокойный. А ее обнимают руки Монтроза. И на запястьях никаких наручников.

— Не надо огня, — прошептала Маред. — Пожалуйста. Я все сделаю. Правда, все. Что скажете. Только огня не надо…

Лицом она уткнулась в плечо Корсара, прямо в обнаженную кожу, пахнущую горько и тепло. Прижалась, едва сдерживаясь, чтобы не заскулить. Горячие жесткие ладони Монтроза медленно гладили ей спину, плечи, бока.

— Пожалуйста, — беспомощно повторила Маред. — Я все сделаю.

— Все — это очень много. Никогда такого не обещай.

На плечи Маред легло бархатное покрывало. Не отрывая рук, Монтроз закутал ее, прижал плотнее.

— Ты боишься огня, девочка? Предупреждать надо. Я бы не стал… Хотя — понимаю. Ну, тише… тише…

Эта неправильная, неожиданная доброта оказалась еще хуже жестокости. Боль можно терпеть, ласку от того, кого боишься и ненавидишь — невыносимо.

Маред дернулась, вырываясь, но с таким же успехом можно было рвать цепь наручников. Вон они — валяются. Страх еще накатывал судорогами, но уже легче, стихая. И было стыдно до жути, до темноты в глазах. От собственной наготы, от ощущения чужих рук и губ, до сих пор чувствующихся на теле. Вообще — от человека рядом. Вот чего ему еще? Неужели все начнется снова?

— Так, девочка… Эй, не засыпай! Тебе сейчас нельзя спать, после обморока — вредно…

Отпустив Маред, он встал и вышел. В глазах действительно темнело, уже по-настоящему, дыхание сбивалось. Маред плотнее замоталась в покрывало, подтянув колени к груди, прижалась к спинке кровати. Плохо-то как в этот раз. Приступы ужаса накатывали и раньше, университетский целитель говорил, что надо лечиться, но в студенческой больнице мастеров душеведения не было… Она просто сменила газовую плиту на астероновую, это было проще, быстрее и дешевле. И держалась подальше от огня. Ничего, пройдет. Сейчас поспать бы…

Спать не дали. Проклятый Монтроз растолкал, приподнял, к самым губам поднес горячую чашку.

— Ну-ка, пей. Пей, говорю. Давай, девочка. Потом поспишь.

— Как… потом? Вы меня домой… обещали — едва ворочая языком, проговорила Маред.

— Куда тебе сейчас домой? Четвертый час, самая охота для ночных. Мало тебе на сегодня приключений? Здесь ляжешь. Не бойся, никто тебя не тронет. Вот так… еще глоток…

В чашке был чай, душистый, приятно сладкий и не очень крепкий. Маред глотала с удовольствием, а вот на подсунутые трюфельные конфеты с ужасом замотала головой. Липкие же, в горле застрянут.

— Ладно, не надо, — согласился Монтроз. — Пей тогда. Сладкое успокаивает.

— Я… домой хочу. Вы обещали.

С тоской вспомнилось, что домой Корсар ее обещал отпустить утром и только позабавившись. Но, похоже, игривое настроение у ее мучителя пропало — и то хорошо. Неудачный из нее вышел подарочек. Негодный. Пусть потребует возврата денег или замены на качественный экземпляр.

Маред едва не хихикнула, представив, как можно было составить претензию в полном соответствии с Торговым Кодексом. По всем правилам! А ведь это… странно…

— Вы мне что в чай налили?

— Ничего особенного, ликера чуть-чуть. Что, повело? Не бойся, так лучше будет. Обещал — отпущу. Но лучше бы тебе остаться. Надеюсь, глупостей не наделаешь?

Это он о чем? О полиции? Нет, не такая же она дура. А, понятно. Если Маред вдруг решит смыть позор ценой жизни, как пишут в романах, и оставит письмо с указанием причин… Вот тогда у лэрда Монтроза и впрямь могут быть неприятности. Принуждение к непристойным действиям, насилие… Ох, Бригита милосердная, не ночь, а сплошная юридическая практика.

— Домой хочу, — упрямо повторила Маред. — А насчет глупостей — это не дождетесь.

В голову било теплое и горячее, тело расплывалось, как плохо застывшее желе. Язык, напротив, совсем сорвался с привязи. Подумав, Маред добавила:

— Я еще вам… цветочки принесу. На могилу. Вы какие… любите?

— О, это правильный подход, — усмехнулся Монтроз, вытаскивая у нее из пальцев пустую чашку. — Тогда я спокоен. Можешь розы принести, белые. Только очередь отстоять придется. Не спи, значит, а то здесь оставлю.

Он бесцеремонно повернул лицо Маред к свету, всмотрелся в глаза.

— Голова кружится? Тошнит?

— Нет, — с трудом проглотила Маред лезущее на язык, что тошнит ее только от лэрда Монтроза. — Совсем нет.

— Ну, раз совсем… Посиди еще чуть-чуть, у меня гости расходятся.

Теперь в полуоткрытую дверь шумели веселые голоса, раздавался явно хмельной смех. Монтроз куда-то делся, потом вернулся, ушел снова. Маред в оцепенении сидела на кровати, понимая, что надо встать, одеться — сил не было. Зато и страх со стыдом тоже пропали. Вот сейчас Монтроз мог бы делать с ней, что угодно, как с куклой. О, а вот и он.

— Как, полегчало? Давай все-таки останешься? До утра. Даю слово, что не трону.

Маред напряглась, просыпаясь.

— Нет!

Проклятый ублюдок присел перед ней на корточки, снова заглянул в глаза.

— Нет, так нет, успокойся. Тогда надо одеться. Экипаж я тебе дам, но ехать в покрывале — это как-то слишком, правда? Мой-то кучер болтать не будет, а вот твои соседи наверняка неправильно поймут. Они, конечно, спят давно, а вдруг кто-то выглянет…

Он говорил и говорил, без всякого смысла, монотонно, не давая уснуть и успокаивая Маред голосом, как нервную лошадь. Работал у них как-то на конюшне грумом такой умелец: хоть злую собаку, хоть испуганного коня мог уговорить. Вот и Монтроз болтал что-то, а его руки тем временем натянули на Маред рубашку и платье, застегивали пуговицы, поправляли что-то…

Очнувшись, Маред сама одернула юбку. Панталоны и корсет так и лежали возле кресла, на них сил уже не было. И Монтроз, покосившись, промолчал. Сквозь пустые апартаменты, пропахшие ароматами вечеринки, они прошли, так же не говоря ни слова. Маред села в ландо к заспанному хмурому кучеру, едва шевеля губами, назвала адрес. Если тот и удивился, что ехать придется в Западный район, то промолчал. На Монтроза она не смотрела, говорить тоже было не о чем. Внутри медленно отпускала туго натянутая все это время струна.

Все зря. Она ехала по городу, глядя на мелькающие редкие огни витрин. Денег нет и не будет. За учебу и квартиру платить нечем, вся эта гадость случилась напрасно…

Еле переставляя ноги, она поднялась по лестнице, долго попадала ключом в замочную скважину. Войдя, сорвала платье без обычной аккуратности: вряд ли форма ей еще понадобится. Хотелось плакать, но сил не было и на это. Дура… Какая же ты дура, Маред Уинни, Мышь Чернильная…

Наконец, она расплакалась, уткнувшись лицом в подушку — и сама не заметила, как уснула.

Глава 4. Предложение, от которого трудно отказаться

Пробуждение было отвратительным. Никогда Маред не подозревала, что в теле столько мест, которые могут болеть. Начиная от запястий, на которых обнаружились уже подсохшие ссадины и заканчивая, почему-то, бедрами, икрами и спиной, словно она провела целый день в седле. А самым ужасным, конечно, было то, про что стыдно даже подумать… Неловко повернувшись, Маред вскрикнула от боли и замерла.

Место пониже спины горело огнем, саднило и чесалось. О, как мучительно оно чесалось при полной невозможности даже притронуться! Всхлипывая от боли и обиды, Маред все-таки упрямо поднялась и поползла в ванную. Первым делом — вымыться! Словно можно смыть боль и стыд вместе с памятью о мерзких чужих прикосновениях…

Мутное старое зеркало в ванной честно отразило растрепанные темные волосы, круги под красными глазами и опухшие щеки. Вот теперь она, пожалуй, была бы в полной безопасности от любых домогательств: особа из зеркала вызывала лишь одно желание — бежать от нее подальше.

— Ну и страшны вы, милочка, — сказала Маред отражению. — Хуже баньши…

Отражение молча согласилось, а Маред подумалось, что будь она баньши, все ночи отныне посвящала бы исключительно пению под окнами лэрда Монтроза, чтоб ему быстрее получить новое место обитания и много-много белых роз. Под мраморным памятником с гербом. Хотя эта мразь, того и гляди, восстанет из гроба вампиром…

Осторожно переступив бортик ванны, Маред решительно включила ржавый кран под самым потолком.

Труба немедленно загудела, затряслась и хрипло взвыла, как оборотень на луну. Тьфу, да что же сплошь нечисть лезет в голову? Скорчившись под струей ледяной воды, Маред зажмурилась. Намокшие пряди липли к лицу и плечам, и уже неважно было, что местной водой голову мыть не стоит — волосы потом жесткие и словно липкие, сколько ни промывай. Обычно Маред раз в неделю разорялась на пару монеток за ведро хорошей воды — только для волос. Но сейчас ей было все равно, как будет выглядеть прическа.

Холодная, пахнущая железом и тиной вода била в поднятое вверх, к крану, лицо, стекала по плечам, груди, спине. Зад, словно ставший отдельной частью тела, пылал, и даже мыло не помогло, от него защипало еще сильнее. Задыхаясь, Маред обняла себя за плечи, дрожа всем телом, кожа давно покрылась пупырышками, а датчик на стене тревожно мигал, сообщая, что недельная норма воды на исходе. Ну и плевать! Почему нельзя промыть мозг? Выскоблить память обо всем, что делала она — и что делали с ней.

Закоченев окончательно, она кое-как промыла волосы, вытерлась большим полотенцем и вышла, измученно вспоминая, осталось ли в шкатулке с лекарствами хоть что-то подходящее. От кашля там точно что-то было, а вот от подобного? Нет, вряд ли. Размотав полотенце, она осторожно провела пальцами по распухшей коже, нащупав заметные рубцы. Придется идти в аптеку. Иначе сидеть она точно не сможет, а деньги все еще нужны.

Мысль о деньгах отозвалась глухой тоской и смутной болью, как от застарелого ушиба. Маред привычно глянула в окно, определяя время по солнцу. Сейчас оно цеплялось за шпиль Обсерватории, далеко миновав иглы астероновых башен, собирающих магическую энергию в восточной части города. Значит, время около полудня. Давно она не позволяла себе встать так поздно.

Маред содрогнулась, вспомнив лихорадочные сны, больше похожие на бред. В горячечных видениях она снова неслась по ночной улице в мобилере мужа, а впереди жутким золотым цветком распускалось пламя. Эмильен вдруг обернулся Корсаром, а Маред запуталась в одеяле и кричала, не в силах выбраться… Она с силой провела по лицу ладонями, стирая всплывшую из глубин сознания жуть, вяло подумала, что стоит купить и снотворного — раз уж собралась в аптеку. Или можно обойтись? Подумаешь, кошмары… Сами пройдут. И вдруг поняла, что уже с минуту в уши лезет пронзительный звон дверного звонка. За четыре года жизни Маред в этом доме звонок включался раз в месяц, возвещая приход хозяйки. Ой, плохо-то как!

Она заметалась по комнате, торопливо влезая в платье и одновременно пытаясь собрать растрепанные мокрые волосы в подобие узла. Сейчас тье Румстронг начнет требовать деньги — а денег-то и нет. Ладно, пару дней крикливая хозяйка подождет, а потом… потом придется съезжать. Наверное, придется.

На чулки времени уже не оставалось, да и все равно тье Румстронг не оценит ее стараний выглядеть прилично. Заколов мокрые волосы на затылке, Маред кинулась в прихожую — долго ждать хозяйка не любила — поспешно открыла дверь, даже не глянув в глазок.

Однако вместо хозяйки на пороге маялся тощий парнишка в униформе и с надписью поперек груди: «Доставляем на крыльях».

— Тье Уинни? — воспрял духом паренек, увидев Маред, и вежливо подергал полосатую же кепчонку.

— Да…

— Так это, пакет вам. Извольте принять и это… расписаться.

Пакет? Ей? Маред приняла немаленький, но легкий пакет из оберточной бумаги, поставила подпись на листке, протянутом ей пареньком, и покрутила в руках пакет, пока мальчишка, протараторив благодарность, умчался вниз по лестнице, даже не дожидаясь чаевых. Оно и к лучшему — у нее теперь каждая монетка на счету.

Закрыв дверь, Маред вернулась в комнату. Еще раз оглядела пакет: имя и адрес ее.

Решительно сорвала упаковочную ленту и развернула бумагу. Корсет! Ее корсет и панталоны, оставшиеся у Монтроза на квартире. Приглушенно охнув, Маред выронила аккуратно сложенные вещи на пол, и из них вывалился ее же фониль. Во всех красках представилось, как Монтроз брезгливо собирает ее вещи, держа кончиками пальцев, складывает… Или он поручил это прислуге? Больше похоже на то: очень уж умело сложены были вещички. Еще хуже. Что подумает прислуга о женщине, способной уехать от мужчины без корсета и панталон? Известно что!

Маред с отвращением глянула на валяющиеся вещи. Их она больше ни за что не наденет! Это ведь каждый раз придется вспоминать, как снимала под наглым ленивым взглядом лэрда королевского стряпчего?

А вот фониль… Фониль было жалко. Новый ей точно не купить, да и не связан он ни с чем таким, всего лишь пролежал у Корсара в столе.

Маред подняла верное старенькое устройство, на котором давно облупилась краска и металл корпуса пошел пятнами. Экран размером с половину ее ладони пару лет назад треснул, но звонить это не мешало, и в остальном фониль работал исправно. Вот и сейчас в уголке экрана светились крошечные конверт и колокольчик.

Маред нажала кнопку рядом с колокольчиком, глянула на высветившееся имя. Изабель! Звонила ночью, часа через два после того, как Маред ушла.

Обратный вызов тихонько звякнул, и через несколько минут Маред услышала сонный голос:

— Да? Вы с ума сошли беспокоить меня в такую рань… О, Маред!

Томный голос несказанно оживился, и тьеда Кармайкл затараторила:

— Маред, милочка, ну куда же ты пропала? Я звонила-звонила! Ты же говорила, что тебе нужны деньги! Я нашла! Ну, разве я не прелесть, скажи?

— Прелесть, — едва шевеля губами, подтвердила Маред, с тоскливой ясностью думая, что триста крон Кармайкл все равно ее не спасут, но хотя бы позволят немного продержаться до… чего?

— Ну вот! — ликующе завопила Изабель! — Нам надо увидеться! Через два часа я еду в город за покупками. Встретимся в «Золотой чашке», дорогуша! Пока-пока… Ах, да, совсем забыла! Один из папенькиных гостей тебя спрашивал. Кто такая, где живешь… Тьен Оршез, знаешь такого?

— Оршез? — насторожилась Маред. — Что он хотел?

— Понятия не имею, — фыркнула в трубку Изабель, одновременно объясняя кому-то, что платье нужно лиловое, а не зеленое, она уже вчера выезжала в зеленом… — Но я ему про тебя ничего не сказала. Во-первых, это неприлично — рассказывать мужчине про женщину — так маменька говорит. А во-вторых, он противный. И неженатый. Так что был бы он подходящим знакомством, я бы об этом знала, а маменька его даже к чаю не пригласила…

— Спасибо, — перебила Маред водопад слов. — Изабель, если он опять спросит, ради Бригиты, скажи, что ты меня не знаешь, очень прошу!

— О, ты не хочешь с ним встречаться? И правильно! Он гадкий, как таракан! Совсем тебе не пара… Все, поняла, я тебя не знаю. Будь здорова, милочка!

Маред села на кровать, поморщившись от незабываемых ощущений и тоскливо глядя на умолкнувший фониль. Оршез ее все равно найдет, это только вопрос времени. И что тогда? Она опять окажется между молотом наковальней?

На кнопку рядом с конвертиком она уже нажимала больше для порядка. Опять, наверное, сообщение из магазина писчебумажных принадлежностей, что у них скидки. Но письмо оказалось из Университета. Подписано — тьеном Кольвари, счетоводом, которому она дважды в год вносила плату, подписывая чек. Тьен Кольвари писал, что…

Маред перечитала еще раз, думая, что ошиблась. Нет, все верно. «Благодарим вас, тьена Уинни, за своевременную оплату…»

Оплата внесена? За семестр?! Маред негнущимися пальцами набрала номер счетной канцелярии, пролепетала что-то и услышала привычно сухой голос Кольвари, что все верно, плата за истекший семестр внесена, Королевский Университет счастлив приветствовать почтенную тье… Кажется, он решил, что Маред просто проверяет, дошли ли деньги. Как был сделан перевод? Разумеется, чеком. Хм, нет, имени отправителя не имеется, только инициалы. А и М. Да, разумеется, чек оформлен законнейшим образом, выплата уже подтверждена банком. Приятного дня, тье Уинни…

Маред выключила фониль, пребывая в полнейшей прострации. Оплата? И инициалы — А и М? Александр Монтроз?! Но… зачем? Чего он теперь от нее потребует взамен? И как же Оршез, который наверняка захочет отомстить за то, что она его выдала? Впрочем, встреча с Оршезом пока выглядела далекой, а вот Монтроз… Он знает ее адрес и имя! И явно намерен продолжить какую-то игру, сделав очередной ход.

Маред снова включила фониль, нашла перечень абонентов. На букву М в недлинном списке красовался Монтроз А. Самая подходящая для него буква! Мразь, мерзавец… Неужели откупился за вчерашнее? Хотя с чего бы ему откупаться, вряд ли такие умеют сожалеть о сделанном. Но как быстро! Всего за полдня выяснить все и успеть заплатить! И даже номер предусмотрительно оставил. Это что же, он копался в ее фониле?!

Чувствуя, как злость смывает обычную робость, Маред нажала вызов. Фониль прозвенел три раза, и ее решимость почти исчезла с той же стремительностью, что и появилась, но тут в трубке прозвучал низкий мягкий голос:

— Доброго дня, тьена.

— И вам… того же, — едва сдерживаясь, ответила Маред. — Что все это значит, лэрд Монтроз?

В трубке хмыкнули.

— Неправильный вопрос. У вас еще одна попытка, потом я вернусь к работе, с вашего разрешения.

Маред слегка прикусила губу, приходя в себя. Ох, как же хотелось сказать что-нибудь этакое… Но она сдержалась и нехотя выдавила:

— Где и когда мы можем поговорить?

— А вот теперь верно! Завтра, в два часа дня. Ресторация «Азимут». Скажите швейцару, что вас ожидает лэрд Монтроз.

— До встречи, — буркнула Маред, нажимая кнопку.

Бросив фониль рядом с собой на кровать, она сплела пальцы на колене, боясь лишний раз шевельнуться.

Вот так, значит? Что ж, подобные Монтрозу добычу не упускают, даже если дают ей ненадолго убежать. Как кот убирает когти, чтобы охота на перепуганную мышку стала интересней. Но делать нечего, надо идти. А сейчас — спешно сушить волосы и в город. Изабель обещала деньги, которые стали сейчас еще нужнее. Туфли! И аптека! И… не будет же она завтра в ресторации обедать за счет лэрда Монтроза?

* * *

Девчонка появилась ровно в два, и это говорило в ее пользу: Алекс терпеть не мог необязательности. Заранее предупрежденный метрдотель провел ее к столику, ненавязчиво направляя, но ни в коем случае не торопя, позволяя рассмотреть интерьер. Посмотреть в «Азимуте» было на что. Лучи точечной подсветки выхватывали из полумрака модели кораблей на специальных стойках, старинный штурвал на стене, абордажные крючья и оружие, оставляя столики в уютной полутени. Она и смотрела, невольно задерживаясь через каждые несколько шагов.

А сам Алекс в это время рассматривал ее. Двигалась тьена Уинни неуверенно, и не только из-за последствий их встречи. Судя по тому, как придерживала пальцами юбку и прижимала локтем сумочку, она явно стеснялась своего наряда. Последнее, кстати, совершенно напрасно. Когда-то учитель хороших манер объяснил Алексу отличие респектабельного заведения от изысканного. В респектабельном месте не окажется плохо одетого человека, там сумеют дать понять, что не рады его видеть. Но в месте действительно изысканном ни к одному гостю не проявят неуважения, как бы он ни выглядел. А ресторация «Азимут» была безупречно изысканным местом.

Однако девчонка об этом не знала. Сегодня она выглядела немногим лучше, чем ночью, разве что из-под подола вместо ботинок выглядывали туфельки. Но прекрасные мягкие волосы оказались скручены на затылке в скучный узел, да и платье было то же самое, на редкость убогое даже для студенческой формы, создатели которой думали исключительно о благопристойности. Что ж, эффект их стараний вышел обратным: унылая серо-зеленая тряпка вызывала немедленное желание ее содрать. И если белокожую блондинку вроде Незабудки такой цвет хоть как-то бы пощадил, делая всего лишь невзрачной, то золотисто-смуглая тьена Уинни выглядела в нем болезненно-серой. А вот в обычной белой рубашечке от нее глаз нельзя было отвести.

Девушка — ну не мог Алекс всерьез думать о ней, как о взрослой женщине — подошла к столику. Встав навстречу, он поклонился, дождался, пока тьена Уинни осторожно опустится на стул, и тоже сел. Со стороны идеальная осанка гостьи казалась естественной, но на мгновение Алекс почувствовал укол вины. Теперь, когда знал гораздо больше… Ну, ничего, сидеть пару дней будет затруднительно, однако гордость тьены пострадала куда больше, чем ее аппетитная попка. Управляться с ремнем Алекс умел и был уверен, что кожу не повредил ни одним ударом, а синяки пройдут. Но как же хороша!

Высокая, лишь немного ниже его самого, девчонка явно росла не в той семье, где несчастных будущих красавиц затягивают в корсет едва ли не с младенчества. В высшем свете ценятся женщины-«рюмочки», но Алекс всегда предпочитал естественную плавность форм. И понятно, почему Маред Уинни не пользуется особым успехом. Слишком высокая, слишком неловкая и застенчивая в движениях, слишком смуглая. Ни следа аристократической бледности и томности, последние лет сто не выходящих из моды благодаря вампирам. Никакой хрупкости, вызывающей желание защитить и уберечь прекрасное создание от тягот жизни… Зато, несмотря на скованность, Маред Уинни излучала такую жизненную силу…

— Рад видеть вас снова, — сказал Алекс, примеряя улыбку, как оружие перед началом дуэли примеряют к руке.

Из полумрака бесшумно соткался вышколенный официант, почтительно протягивая меню. Алекс взял тонкую папочку, просмотрел мельком, снова глянул на девушку. Та хмурилась, изучая свой экземпляр, вряд ли ее сейчас интересовали изыски местной кулинарии. Нервничает? Или просто нет денег? И, как назло, в меню для дам не указаны цены.

— Хвосты лангустов в тесте, салат из морских гребешков с козьим сыром и белое вино — полагаюсь на выбор вашего сомелье, — перечислил Алекс. — Тьена?

— Фрикасе из белых грибов и стакан апельсиновой воды.

О да, денег у нее точно нет. И сейчас не время настаивать на роли покровителя. Чуть пережмешь — рыбка сорвется с крючка, она и так напугана обстановкой и новой встречей, вон как нервно комкает салфетку.

— Попробуйте яблочный пудинг, — посоветовал Алекс. — Здесь его готовят по рецепту повара самой королевы.

— Фрикасе из грибов и апельсиновую воду, пожалуйста, — упрямо отозвалась девчонка.

Положив меню на стол, она в упор взглянула на Алекса, стоило официанту отойти.

— Зачем вы заплатили мой долг Университету? И не говорите, что это не вы, я узнавала.

— Я и не собирался отрицать, — улыбнулся Алекс. — Мне так захотелось.

Девчонка зло сверкнула глазами. Красивыми глазами, необычными. При смуглой коже и вьющихся темных волосах глаза ожидаешь увидеть шоколадно-карие, как у енохианок или аравиек. Но нет, никакого, к счастью, приторного шоколада. Светло-светло-голубой цвет. Не наивная бирюза, как у Незабудки — пронзительно ясный арктический лед. Редкость какая…

— Прекратите меня рассматривать!

— Постараюсь, — усмехнулся Алекс, — хотя обещать не могу. Я ведь уже говорил, что вы красивы, а я люблю смотреть на красивое.

Рядом вырос официант с подносом — девчонка вздрогнула. А под глазами-то тени. Что, ночь бессонная?

— Я вас ни о чем не просила…

— Что ж, тогда вы мне ничего и не должны, — пожал плечами Алекс. — Давайте все-таки пообедаем, а поговорим за десертом. Я только что из суда и голоден, признаться. Приятного аппетита, тьена Уинни.

— Взаимно, лэрд Монтроз.

Маред — Алекс с удовольствием примерил к ней необычное имя и остался доволен — ковыряла фрикасе, уставившись в тарелку, и жевала, явно не ощущая вкуса. Потом вовсе поворошила ароматную нежную массу и отложила вилку, потянувшись за водой.

— Вы зря так переживаете, тьена, — негромко сказал Алекс. — У меня к вам предложение, которое вы вольны принять или отказаться. Последнее — без всяких последствий, даю вам слово.

— Какое предложение?

Вместо ответа Алекс подцепил вилкой сочный кусочек лангуста, неторопливо прожевал и запил вином. Несомненно, шеф-повар «Азимута» сегодня был в особенно удачном расположении духа.

— Вы же понимаете, что я не смогу отдать вам эти деньги, — тихо проговорила Маред, глядя мимо Алекса и снова комкая в пальцах салфетку.

— Разве я сказал хоть слово о деньгах?

За пару столиков от них заливисто рассмеялась женщина, хохотнул мужчина. И без того напряженная девушка вздрогнула, едва не уронив стакан. Что же ты такая нервная, девочка? И почему боишься огня? Служба безопасности юридического дома проделала отличную работу всего за полдня, хотя ее начальник, поднятый с постели в седьмом часу утра, очень сдержанно отозвался о манере лэрда давать задания. Ничего, справились. Выяснили достаточно, чтобы Алекс мог сделать свой ход. А вот про огонь там не было… И про то, почему у вдовы неплохо обеспеченного тьена одно-единственное приличное платье, да и то — форма. И манжеты этого платья изрядно поношены и хорошо знакомы с утюгом, которым отпаривают сукно, чтоб не лоснилось. Это Алекс хорошо помнил по своему опыту: когда у тебя всего один приличный камзол, над ним трясешься больше, чем над собственной шкурой. Шкура что, она зарастет. Впрочем, хватит воспоминаний.

Так же неторопливо доев, Алекс положил прибор, слегка откинулся на высокую спинку стула. Дождался, пока официант уберет тарелки и вернется.

— Сегодня я выпью кофе. Сделайте по-восточному, с пряностями. Тьена Уинни?

— Кофе, — отозвалась девчонка, даже не глянув в меню и уточнила, сумрачно глянув на официанта. — Черный, без сахара. И покрепче, не дамский.

Еще пару минут они просидели в молчании. Маред расправила измятую салфетку и не слишком старательно складывала из нее какую-то фигурку, уткнувшись взглядом в стол. В такой позе было хорошо видно, что ресницы и брови у нее совершенно не накрашены и вообще на лице никаких следов косметики. Это было непривычно — в окружении Алекса женщины тщательно следили за собой — но, пожалуй, мило и приятно. Ему никогда не нравился вкус помады, да и тушь не потечет в самый неподходящий момент.

Он еще раз окинул взглядом фигуру девушки, совершенно не старавшейся принять кокетливую или хотя бы привлекательную позу. Чуть обожженную ясеневую столешницу покрывала резьба, изображающая старинную карту. Вот ее-то Маред и разглядывала с таким упорством, словно в жизни не видела ничего интереснее пунктиров морских течений и розы ветров. И лишь дождавшись, пока на столе появятся дымящиеся чашки из белоснежного фарфора, смешивая запахи кофе и чая, подняла на Алекса умилительно мрачный взгляд.

— Итак, — мягко сказал Алекс, сделав маленький глоток и отставив слишком горячий чай. — Позвольте для начала рассказать то, что я о вас знаю.

Поймал взгляд, в котором к мрачности начало примешиваться удивление, и продолжил, размеренно роняя слова:

— Тьена Маред Уинни, в девичестве Крепель, вдова тьена Эмильена Уинни, погибшего в прошлом году в результате катастрофы мобилера. Родилась в семье тьена Джулиуса Крепеля, нотариуса в городе Мюво. Городке, если точнее, я с трудом нашел вашу родину на карте. Полагаю, для такого города нотариус — важная фигура, но родных у вас нет. Магический дар отсутствует, наличие нелюдской крови на протяжении восьми поколений не установлено. Обычная человеческая семья, весьма респектабельная, тьен Крепель был награжден Королевской медалью за тридцать лет беспорочной государственной службы. Вы поздний ребенок, и ваше рождение стоило жизни матери. Отец больше не женился и умер, когда вам было пятнадцать, так что по «Указу о благонамеренных девицах» вы получили право на внеочередное зачисление в Университет, чем и воспользовались, успешно сдав экзамены на факультет правоведения. Думаю, немало удивили лэрда декана: обычно сироты из хороших семей идут на менее сложные факультеты, да и там учатся лишь пока не выйдут замуж. Ну, все равно, указ нашей великой королевы очень мудр, если позволяет стольким девушкам устроить судьбу. Но вы, даже несмотря на замужество, учебу не бросили, а овдовев, и вовсе посвятили себя ей безраздельно. Проучились четыре года из положенных пяти, дающих право на звание бакалавра юриспруденции. Ваша экзаменационная книга великолепна: ни одного экзамена ниже двенадцати баллов из двенадцати. Сейчас вам двадцать, и лэрд декан отзывается о вас, как об идеале студентки, только сожалеет, что вы не мужского пола и аспирантура для вас закрыта…

— И все это, — не выдержала девчонка, сначала покраснев, потом опять побледнев и принявшись терзать многострадальную салфетку, — вы узнали за одно утро?

— Ну, — позволил себе Алекс снисходительную усмешку, — добывать и использовать информацию — это мой хлеб. Но большая ее часть не представляла из себя никакого секрета. Ею охотно поделился ваш декан.

— Он… Он не имел права!

— Формально — да. Но будьте снисходительны, милейший лэрд действовал из лучших побуждений. Видите ли, мой юридический дом иногда берет на стажировку способных студентов. Обычно выпускников, но иногда и после четвертого курса. Лэрд декан искренне рекомендовал столь способную и старательную студентку. По его словам, тьена Уинни обеспечивает письменными работами всех недорослей своего факультета и еще пары-тройки смежных. Все всё понимают, но, разумеется, закрывают глаза. Кстати, сколько дипломных работ вы написали за четыре года, тье Уинни?

Девчонка всерьез задумалась — прелесть какая. Потом нерешительно пожала плечами.

— Ну-у… семьдесят-восемьдесят, наверное… Я не считала, но…

— Верю, — кивнул Алекс. — Примерно по двадцать в год. Вообще-то, обычным студентам положено тратить на них год целиком, но у преподавателей ни разу не возникло претензий к качеству, и это о многом говорит. И, полагаю, кроме дипломных вы пишете много чего по мелочи?

— Какое это имеет значение? — девчонка посмотрела с вызовом, и только пальцы, нервно то мнущие, то разглаживающие салфетку, выдавали ее с головой. — Сами говорите, что все всё знают.

— Решающее. Будь вы симпатичной дурочкой, которая пошла на ограбление ради оплаты счетов за новое платье, наш разговор был бы совершенно другим. И мое предложение — тоже. Кстати, как вы умудрились влезть в долги? Сирот же обучают почти бесплатно.

— Я вышла замуж, — после некоторой заминки нехотя отозвалась Маред. — В начале третьего курса. И… потеряла льготы. А через месяц…

— Соболезную.

Так, значит, мужа она действительно любила. Или хотя бы думала, что любит: голос дрогнул и совсем не напоказ побелели пальчики на салфетке. Осторожнее, Алекс, осторожнее…

— А его родственники? Они вам не помогают?

— Они считали этот брак ошибкой.

Вызов в голосе, но какой же усталый.

— Человеческая глупость безгранична, — небрежно сообщил Алекс. — Полагаю, когда добьетесь успеха, они о вас вспомнят. Главное, в этот момент сами не окажитесь глупы. Ладно, все ясно. Но третий курс и часть четвертого вы все же оплатили, да и до этого как-то выкручивались. Даже льготное обучение требует средств. За дипломы так хорошо платят?

— Я продала дом.

Так… Значит, все мосты сгорели за спиной. Теперь — только вперед. Алекс окончательно убедился в успехе своего предложения, хоть и испытал неуместное чувство, подозрительно похожее на жалость. Ну, в конце концов, заставлять он никого не собирается. Игра есть игра.

Маред наконец оставила истерзанную салфетку, обратив внимание на кофе. Поднесла чашку к губам, осторожно глотнула и даже вздохнула глубже от удовольствия, на миг прикрыв глаза.

— Так что же вы хотите мне предложить, лэрд Монтроз?

— Стажировку, разумеется.

Алекс тоже отпил как раз остывшего до нужной температуры чая.

— Вы умная девушка, Маред Уинни. Умная, талантливая и старательная. Хорошее сочетание и весьма редкое. Я предлагаю вам контракт. Не торопитесь только возмущаться, вскакивать и уходить. Уж один обед с вами я точно заслужил, о чем бы ни шла речь.

— Если вы думаете…

— Я не договорил, — ровно сказал Алекс. — Перебивать собеседника — это не просто неучтиво, но еще и неразумно. Всегда дослушивайте до конца, тьена. И, возможно, какие-то вопросы задавать уже не понадобится, а ваш собеседник скажет больше, чем вы рассчитывали услышать. Итак, я предлагаю вам контракт. Прежде всего, о тех деньгах, что я заплатил вчера, речь больше не пойдет нигде и никогда. Считайте, что выиграли их в лотерею или получили в дар лично от Бригиты — мне все равно. Однако осенью вам придется заплатить за следующий семестр, потом еще за один, а получение собственного диплома обойдется в круглую сумму. Подарки преподавателям в знак уважения, сборы на экзамены и выпускной бал… Поверьте, все это дорого. Денег, насколько я понимаю, у вас нет. Возможности взять в долг — тоже, иначе вы не полезли бы ко мне за дублоном. Так как же вы собирались выкручиваться до того момента, как назло себе познакомились с дражайшим тьеном Оршезом? Той еще скотиной, между нами говоря. Кстати, он вас не беспокоил?

— Н-нет… Я собиралась работать.

Голос у девчонки снова дрогнул, и она поспешно отпила кофе.

— Хороший ответ, — тепло улыбнулся Алекс. — Я не издеваюсь, это действительно так. Но мы оба знаем, что из этого бы ничего не вышло. Столица нашего славного королевства — дорогой город. А бросить Университет, чтобы работать… С вашим умом, тьена Уинни, это преступление. Я предлагаю оплатить последний год вашей учебы: университет, квартиру и все расходы. Вдобавок, вы получите достаточную сумму, чтобы в этом году не надрываться, делая работы за богатых недорослей, а спокойно учиться и думать о собственной карьере. Возможно — я не обещаю, но для меня возможно многое — удастся что-то придумать с аспирантурой… Погодите, я еще не все сказал.

Алекс понимающе улыбнулся, глядя в окаменевшее лицо Маред. Только в глазах — умных красивых глазах — полыхало ледяное пламя. Девчонка стиснула зубы, выпрямившись, едва сдерживаясь, и Алекс расчетливо потянул паузу. А когда Маред дрогнула, уже открыв рот — продолжил:

— Как я уже говорил, мой юридический дом берет на практику способных студентов. Причем независимо от их происхождения, состояния и крови. Это не благотворительность, мне нужны талантливые сотрудники, способные оценить выпавший шанс и вцепиться в него зубами и когтями — фигурально выражаясь. Я один из двенадцати королевских стряпчих, и вы знаете, что это такое для репутации моего предприятия. Юридический дом «Корсар» входит в полдюжины лучших стряпчих контор королевства, хотя я начал меньше двадцати лет назад, а остальным пяти уже по паре веков, если не больше. И я предпочитаю сам воспитывать тех, кто будет со мной работать. Хотя некоторые уходят на вольные хлеба. С хорошей репутацией, налаженными связями и дружбой лэрда Монтроза, если смогли ее заслужить. Это нормально, не все хотят работать на другого человека, и лучше хороший друг, чем плохой работник. А моя дружба дорогого стоит… Что вы собирались делать после окончания Университета, тье Уинни?

— Работать…

— В нотариальной конторе, как отец? Здесь или дома? При всем уважении к вашему упорству, тьена, а я умею ценить упорство, вам не пробиться. Вам не простят, что вы небогаты, не имеете связей и, в конце концов, не мужчина. А носить начальнику кофе и переписывать бумаги — это не ваш уровень. Я вам не льщу, и лучшее тому доказательство — мое предложение. После года работы в «Корсаре» и с моими рекомендациями вас примут в любую солидную контору — и не девочкой при кофейнике, а настоящим работником.

Алекс прервался, поднес к губам чашку, покатал на языке пряную душистую горечь. Кофе он не любил, предпочитая чай, а вот сегодня заказал. От девочки тогда, в постели, пахло так же: горькой пряной сладостью с кофейным оттенком. Так пахло, что у него голову снесло, и неизвестно, каким чудом он смог остановиться… Нет, когда девчонка закричала — ясно. А вот потом, когда она просила… Опустив ресницы, Алекс рассматривал темную жидкость на дне чашки. Я ведь тебя не отпущу, девочка. Даже если сейчас взбрыкнешь, как норовистая и необъезженная кобылка, и уйдешь — все равно не отпущу. Разница только в условиях. Ну, давай, отказывайся.

— Что скажете, поинтересовался он вслух, опуская чашку на стол.

На тьену Маред жалко было смотреть. И в другое время Алекс бы ей непременно посочувствовал: за выданное в такой ситуации определение форс-мажора и отпаренные манжеты уродливой формы. И все она понимала, умная девочка, замечательная студентка. Понимала — и все-таки отчаянно хотела верить, что чудеса бывают. Что ей предложат мечту — и ничего не потребуют взамен.

— Хорошо…

Голос Маред сорвался. Она отпила кофе, как воды, облизнула губы и повторила:

— Хорошо… я поняла. И что взамен?

— Одно лето, — уронил Алекс. Помолчав, пояснил нарочито будничным тоном: — Сейчас начало юниуса. Если вы примете мое предложение, то проживете это лето у меня дома. Со всеми вытекающими последствиями, разумеется.

Маред молчала. Он, оценив это молчание, продолжил:

— Я не говорю, что это будет весело и приятно. Надеюсь, тьена, у вас нет романтичных представлениях о негодяях, непременно влюбляющихся в несчастных совращенных жертв. Впрочем, вы кажетесь разумной девушкой. Я не собираюсь в вас влюбляться или хотя бы жалеть. Но ничего невыносимого тоже не будет. У меня достаточно опыта, чтобы не причинить вреда в постельных играх, даже когда они далеко выходят за рамки общепринятого. И я не люблю собственно боль, мне больше нравится послушание. Так что от вас требуется только одно: слушаться и ублажать меня по первому требованию. Так, там и тогда, когда я захочу. Это будет обидно, противно и немного больно. Зато этим же летом я устрою вас к себе на работу, чтобы посмотреть, на что вы способны. Это будет та жизнь, о которой вы мечтали, когда писали десятки чужих дипломов. Прекрасное жалованье, уважительное отношение, перспективы продвижения по службе. Мне глубоко безразлично, юбку или штаны носят мои работники — я ценю ум и преданность. И если вы продержитесь рядом со мной лето, не сбежав, то станете обычным сотрудником, и я никогда не напомню вам о цене, которую вы заплатили.

Девчонка молчала. Тоскливо, безнадежно, вода пальцем по выжженным линиям на столешнице и смотря куда-то мимо Алекса невидящими глазами. Лицо ее на глазах осунулось, став совсем юным, под глазами еще сильнее проявились тени. Да, девочка, я сволочь и негодяй. Я исключительная сволочь. Если согласишься — пожалеешь. Не согласишься — пожалеешь тем более. Вывести бы тебя сейчас из этого темного прохладного зала, посадить в мобилер и прямо там, вжав в сиденье, зацеловать. До соли на губах — от крови, до соли на щеках — от слез. Чтоб дернуться не могла и не смела. Чтобы задыхалась, плакала беспомощно, а потом сама подставляла губы и смотрела пьяными глазами, как я тебе задираю юбку, стягиваю чулочки, опускаю сиденье… Что ж ты со мной творишь, девочка? Ох, лучше откажись.

— Нет, прошептала Маред.

Скомкала снова расправленную салфетку. Глянула Алексу в лицо, бледная, отчаянная и яростная.

— Нет, слышите? Ничего мне не надо…

— Слышу, — ровно отозвался Алекс. — Но это не имеет ни малейшего значения. Вы и не могли согласиться сразу. Если бы вы согласились, моя дорогая Маред, я бы отвез вас куда-нибудь в отель, развлекся, а потом выкинул, заплатив обычную таксу хорошей шлюхи.

Он улыбнулся на глазах еще сильнее бледнеющей Маред.

— Все правильно, девочка. Ты молодец. Пошлешь меня подальше в праведном негодовании, уедешь домой. На омнибус хотя бы деньги есть? Будешь все лето работать, заработаешь гроши. Может, каким-то чудом и продержишься год. Ты на отличном счету и все-таки сирота, да еще и мужа потеряла… Тебе вполне могут вернуть льготы или хотя бы снизить оплату. Закончишь обучение, найдешь работу. Может, даже, останешься на кафедре местной диковинкой. И будешь писать работы уже не для студентов, а для преподавателей и аспирантов. И всю жизнь, поверь мне, девочка, будешь ненавидеть двух людей. Меня, за то, что поманил другой жизнью, и себя.

— Нет, — обреченно повторила Маред. — Я выберусь. Сама…

— Не исключено, — безразлично пожал плечами Алекс. — Советую найти пожилого состоятельного вдовца. Непросто, но выполнимо, если обратиться к хорошей свахе. Может, тебе повезет, и муж будет не против, чтобы ты работала. Это будет куда безопаснее и приличнее, чем иметь дело со мной. Ты даже сможешь врать себе, что не продалась, а стала респектабельной женщиной.

Он усмехнулся. Достал бумажник, бросил на столешницу пару крупных купюр.

— Прости, мне пора. Но все твои «нет» сейчас неважны. Конечно, ты не могла согласиться. Я буду ждать ровно неделю. Номер моего фониля у тебя есть. Подумай хорошенько, умная девочка Маред Уинни. Это была бы честная сделка. И выгодная. Я предлагаю тебе то, что больше никто и никогда не предложит. Целая жизнь — за несколько недель. И если надумаешь — позвони.

Встав и выйдя из-за стола, он не удержался. Проходя мимо окаменевшей на стуле девчонки, наклонился, тронул теплое плечо под слегка шершавой тканью, пробежал пальцами вдоль ключицы, шепнул, наклонившись, в ухо:

— А будешь думать, вспомни, какой ты была жаркой и мокрой там, внизу. И как было бы замечательно, если бы я все решил за тебя, а ты могла просто прикинуться невинной жертвой…

Убрав руку, он ушел, не оглядываясь. На улице, где солнце после полумрака «Азимута» сияло почти до боли в глазах, прищурился, постоял минутку, поставим лицо горячим ласковым лучам. Сел в мобилер, оставленный у обочины тротуара.

В зеркало заднего вида было хорошо видно, как девчонка вышла из ресторана и прошла по тротуару совсем близко неуверенной ломкой походкой. Замерла, осматриваясь, потом медленно побрела к ближайшей остановке омнибуса, вцепившись в нелепо провинциальную сумочку из дурно выделанной кожи.

«Откажись, девочка, — холодно, ясно и почему-то очень тоскливо подумал Алекс. — Откажись, сотри мой номер. Да, я действительно могу купить кого угодно. Почти кого угодно, дело только в цене. Докажи мне, что это не так, что не все женщины продаются. Если через неделю ты не позвонишь, клянусь, я извинюсь и подарю все, что предлагал. Будет и учеба, и работа в „Корсаре“. Только откажись. Прошу тебя».

Он тронул обтянутый ягнячьей кожей руль, повернул ключ в замке зажигания и мягко тронул новенький «Элеганс» с места.

Глава 5. Визиты, приятные и не очень

Мобилер плавно поплыл вдоль тротуара. Алекс потер пальцами виски, подумав, что поспал явно маловато для такого насыщенного дня. Пожалуй, надо позвонить секретарше и попросить перенести встречу, назначенную на конец рабочего дня. Все равно с новым клиентом что-то неладно, слишком он настаивал на немедленной встрече по совершенно пустяковому делу. А за сегодня и завтра служба безопасности проверит его и, возможно, найдет причину такого внезапного рвения. Заодно пусть продолжат копать прошлое Маред Уинни — пригодится. Что же у нее с огнем? Смерть мужа? Но там авария мобилера, а они ведь почти никогда не взрываются, если астероновый сердечник исправен…

Тренькнул фониль, тихо и ненавязчиво. Алекс достал его свободной рукой, глянул на высветившееся имя, нажал кнопку ответа.

— Да, Мэтью, я тоже рад тебя слышать. Прекрасно, благодарю… Если снова о том же самом, то не вижу смысла, прости… Нет, Мэтью, я не продам «Корсар». Ни тебе, ни кому-либо еще. И сумма не важна… Да, в принципе… Да, я понимаю… Нет, Мэтью, это окончательный ответ. Он еще в первый наш разговор был окончательным, как будто ты меня плохо знаешь… А вот этого не надо!

Пару минут он держал в пальцах замолчавшую трубку, потом на ощупь набрал номер и дождался звонкого:

— Мой лэрд? Чем могу служить?

— Доброго дня, моя Незабудочка. Бери экипаж и приезжай в поместье. И попроси выходной на завтра, пожалуй…

Дома, как и положено, все было в полнейшем порядке. Предупредив экономку, что ждет тьеду Бёрнс, Алекс поднялся в спальню, налил в бокал-сниффер на три пальца коньяку и опустился в кресло. Вдохнул густой аромат, медленно распространяющийся от согретого теплом ладоней бокала, и запретил себе думать о Маред Уинни: хватает более важных проблем.

Ах, Мэтью, Мэтью, что ж ты творишь, поганец. Вот и верь в дружбу. Вместе ведь начинали в лихие годы послевоенного Великого Взлета, вытворяя такое, от чего сейчас мороз по коже, если вспомнить. Вместе заводили знакомства, строили собственное предприятие — одно на двоих, как на двоих делили иной раз единственный бутерброд или несколько печеных картофелин от уличного разносчика. Вместе учились выбирать правильную вилку для рыбы, чтоб не краснеть на деловых обедах в Гильдии. Вместе провернули несколько отличных дел, после которых торговый дом «Виадук» Монтроза и Корригана резко пошел в гору. Сама ее величество изволила отметить заслуги перед империей в восстановлении изрядно потрепанной войной экономики…

Когда сын Мэтью лежал в лучшей клинике Лундена и маги-целители боролись за его жизнь, Алекс примчался из Лютеции, бросив серьезный контракт — уже свой личный контракт, не партнерский — и успел на похороны. Передозировка фейской пыльцы, легкие двадцатилетнего парня сгорели изнутри. Три дня они вместе с Мэтью пили в опустевшем особняке Корриганов, где раньше всегда толклись друзья Виктора, его однокурсники по Университету и какие-то вовсе непонятные личности, которых всегда полно вокруг богатых наследников с дурью в голове. Алекс наравне с постаревшим сразу на двадцать лет Мэтью хлестал бренди, слушал и молчал, больше всего боясь открыть рот и рассказать другу все, что знал про его избалованного гаденыша-сына. Ничего хорошего из этого рассказа точно не вышло бы, да и Виктору уже было все равно, а его отцу — нет. Он хотел помнить о сыне только хорошее, и Алекс молчал.

Потом было еще несколько сделок. Бизнес Мэтью рос, репутация Алекса не отставала. К тому времени они давно и вполне по-дружески разошлись, но помогали друг другу словом и делом, пока не оказалось, что деловой форум Лундена не так уж и велик, а им обоим все теснее рядом. Мэтью осваивал новые сферы, прибирал к рукам умелых юристов. Алекс поначалу только посмеивался: его сотрудников переманить не удавалось никому. Умных сотрудников, конечно. А дураки — кому они нужны? Когда Мэтью намекнул на слияние, Алекс отшутился. И потом, когда начальник службы безопасности положил на его стол доклад — не поверил.

Он тогда позвонил Мэтью, спросил напрямую. И старый друг не стал скрывать, что хочет «Корсар». Предложил хорошую цену: не просто справедливую — щедрую. Сказал, что оставит во главе филиала и сделает младшим партнером: кто, кроме Алекса, так знает людей и дела? Корриган хотел то, на что Алекс потратил всю сознательную жизнь, во что вложил душу, как бы банально это ни звучало. «Прости, Мэтью, — сказал ему Алекс в решающем разговоре. — Я не буду ходить в одной упряжке ни с кем, даже с тобой. А уж тем более с чужими удилами во рту».

Мэтью, и без того крупный, кряжистый, как матерый медведь, а на четвертом десятке изрядно располневший, шумно вздохнул: «Ты же понимаешь, Алекс. Все уже решено. У меня партнеры, они не поймут, если я отступлю. А ты один». «Да, я один», — согласился Алекс, не добавляя, что раньше их всегда было двое. И правда, что за сантименты могут быть в делах?

Они сидели в «Азимуте», любимой ресторации Монтроза. Мэтью терпеть не мог рыбную кухню, но сам предложил встретиться здесь, неловко пытаясь задобрить бывшего партнера. Или это казалось, что неловко? Медведь — зверь хитрый и стремительный, каким бы неуклюжим ни выглядел. Алекс не обманывался насчет Корригана: бывший друг — самый опасный враг. «Ты подумай, Алекс, — тяжело отдуваясь, повторил Мэтью. — Хорошенько подумай, слышишь?» «Да я уже подумал, — спокойно и легко улыбнулся Алекс. — И вроде бы неплохо подумал. Не выйдет, Мэтью. „Корсар“ я тебе не отдам».

А сегодня вот еще звонок. Последняя попытка? Предупреждение? Все сразу, похоже. Мэтью пытается сберечь остатки совести, дать последний шанс. И даже цену не снизит, можно быть уверенным. Монтроз ему бы и в самом деле пригодился, такими работниками и партнерами не разбрасываются… Но лишиться «Корсара?»

Алекс представил, как подписывает документы на продажу фирмы, а потом они с Мэтью, как в старые добрые времена, за бокалом коньяка обсуждают, с чего начать совместное дело. Картинка упорно расплывалась в воображении, а вместо нее почему-то четко виднелось, как он приходит в контору Корригана, улыбается старому другу и достает из кармана револьвер…

Алекс хмыкнул, допив коньяк. Поставил пустой бокал на столик, откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову. В дверь тихонько постучали, потом приоткрыли…

— Позволите, мой лэрд?

— Входи, моя прелесть.

* * *

Нужный омнибус Маред едва не пропустила. Задумалась, невидящим взглядом смотря куда-то вдоль улицы, и очнулась только когда услышала звонок к отправлению. Запрыгнула на подножку под негодующее шипение кондуктора о шальных девицах, рассеянно и виновато улыбнулась, пробираясь на дальнюю площадку, где снова замерла, одной рукой вцепившись в сумочку, а другой — в кожаную петлю поручня.

Омнибус тронулся, покачиваясь из стороны в сторону, пассажиров было немного, и Маред стояла на площадке почти в одиночестве, жадно дыша горячим воздухом из приоткрытого окна — день оказался не по сезону жарким. Да еще форма из плотного сукна… Но на приличное платье, в котором было бы не стыдно сходить в ресторацию, после покупки туфель и нового корсета денег уже не осталось: Маред и так долго сидела вчера вечером, по одной раскладывая монетки на кучки, а потом рассчитывая, где можно оставить поменьше, а на чем экономить совсем нельзя.

Проклятый Монтроз был прав: для нее и омнибус — немалый расход. Ну и пусть! Все равно то, что он предлагал — немыслимо! Да что он вообще о себе возомнил? Что титул и деньги дают право на… что угодно? Она не кочан капусты в лавке зеленщика, в который можно ткнуть пальцем и попросить доставить на дом. А Монтроз… он смотрел на нее даже хуже! Капусте-то все равно, что с ней будет, а она, Маред, человек! Живой человек! Ну и что, что небогатый и обычная тье?

По спине бежали горячие струйки пота, корсет казался чем-то средним между рыцарской броней и пыточным инструментом… А Изабель носит легчайшие воздушные платья, шелестя пышными многослойными юбками… Маред прикусила губу, привычно запретив себе даже думать о том, что у кого-то жизнь лучше. Не на что ей жаловаться! Она молода, здорова, прекрасно образована… ну, почти уже образована. И у нее все еще будет, что бы ни говорил наглый лэрд с жадным взглядом.

А как он смотрел… Вспомнив этот взгляд, Маред поежилась, будто жара на мгновение исчезла. Наверное, так Оршез бы смотрел на монету, которую не смог заполучить: с вожделением и до отвращения по-хозяйски. Так, словно она, Маред, а не монета, конечно, уже сдалась на его милость. И эта вечеринка… Непристойно одетые, а то и раздетые мужчины и женщины, блеск в глазах, влажные губы и румяные щеки. Запахи духов, дорогого табака и алкоголя, смех, игривые голоса… Да там все было пропитано похотью, как йольский пирог — сладким кремом. Неудивительно, что лэрд королевский стряпчий решил, будто все женщины — такие.

— Западный район! — выкрикнул кондуктор единственную остановку в этой части города, и омнибус притормозил.

Маред показалось, что все пассажиры взглянули на нее с удивлением: кому это понадобилось выходить здесь? Оторвав от петли влажную ладонь, она пробежала по проходу и торопливо соскочила со ступеньки омнибуса, едва не зацепившись каблуком новых, еще не привычных туфель. В последний момент сумочка едва не уехала с омнибусом, застряв между створками двери, Маред отчаянно дернула ее на себя и вырвала, но давно потертый с одного боку ремешок лопнул — пряжка отлетела куда-то в сточную канаву…

Да что за день такой?! Проклятая неуклюжесть… Маред с тоской взглянула в безоблачно-синее небо, с которого жарило солнце, грозя превратить каменный город в большую духовку. Сейчас бы в реке ополоснуться, как дома. Но Темез только считается красивейшей рекой королевства, а на деле — та еще помойка. Нет, в предместьях вода еще чистая и берега действительно красивы, а вот то, что течет по самому городу, уже больше напоминает сточные воды то ли со свиной фермы, то ли из лаборатории алхимика.

Ладно, вот доберется до квартиры — и в ванну! Запустит в счетчик пару крон, наберет воды до краев, и будет отмокать, сколько захочется…

Неприветливая и грязная улица привычно петляла, но за четыре года Маред выучила здесь каждый поворот и с закрытыми глазами сказала бы, где можно вляпаться в лужу подтекающей канализации, а где из-за забора кидается злая собака. Дома высились рублеными серыми коробками, чахлые полоски газонов перед ними уже пожелтели, несмотря на начало лета и влажную весну: городские испарения душили все, чему полагается расти и зеленеть. Даже липы, буйно цветущие на бульварах Старого города, здесь торчали перед домами изможденными старухами, не торопясь покрываться листвой.

Маред миновала портняжную мастерскую и бакалейную лавку, сглотнув слюну и покосившись на витрину. За пыльным стеклом лежали подсохшие, но все равно аппетитные кольца копченой колбасы и высилась горка марципанов. Подумала, что на что-то одно вполне может разориться, а то салат из красивой, но смертельно дорогой ресторации уже куда-то провалился, судя по бурчанью в желудке. Нет, можно и обойтись. От сладкого и копченого портится цвет лица, вот!

Некстати вспомнилась Изабель, упоенно лопающая одно пирожное за другим и просто-таки сияющая этим самым цветом лица, но бакалея уже осталась позади со всеми своими соблазнами, а впереди показался дом…

Пройдя десяток шагов по дорожке между неизменно чахлыми клумбами с парой умирающих кустиков, Маред поднялась на крыльцо, взялась за ручку массивной двери.

— Какая встреча, моя дорогая тьена…

Раздавшийся сзади голос был знаком и до отвращения мерзок. Втянув голову в плечи, Маред обернулась, подавив первое желание забежать в холл и закрыть за собой дверь на гордость тье Румстронг — тяжелый засов, который выдержал бы даже удар тарана.

— Вы… — беспомощно проговорила она чужим голосом, делая шаг вбок и замирая возле двери, обещавшей только ложную надежду на спасение, раз уж Оршез нашел, где Маред живет.

— Я… — осклабился толстяк, — разглядывая ее с тем же презрительным, но цепким вниманием, что и в прошлый раз. — Прекрасно выглядите, дорогуша. Люблю женщин, не склонных к лишним переменам.

Насмешкой в его голосе и взглядом, брошенным на платье Маред, можно было отравить всех тараканов этого дома, да еще и на подвал с крысами хватило бы.

— Боюсь, не могу ответить взаимностью, — огрызнулась Маред с отчаянием обреченной. — И вполне обошлась бы без продолжения знакомства.

— Девочка дерзит? — вкрадчиво поинтересовался Оршез, ставя ногу на ступеньку и вдруг оказываясь опасно близко. — А вам не кажется, дорогуша, что вы мне кое-что должны?

— Я? Вы с ума сошли! Пустите!

Он и вправду был близко, слишком близко… Маред не успела дернуться в сторону двери — и плевать на скандал! — как Оршез грубо и очень ловко схватил ее за локоть жесткими сильными пальцами.

— Пустите! — с ненавистью прошептала Маред, глядя в маленькие глазки, что могли бы принадлежать злобному кабану. — Нет у меня ничего! Я… не смогла… Не получилось…

— Ах, не получилось, — осклабился Оршез, придвигаясь все ближе. — Бедная девочка… Тупая сучка, у которой не хватило ума проверить, дома ли хозяин. Да ты хоть знаешь, дрянь, в какие неприятности меня втравила?

— Пустите… Я закричу…

— Только попробуй! Монтроза ты умаслила, но со мной такое не пройдет. Не смогла, значит? А уехать под утро в его экипаже — смогла? Что хлопаешь глазами — я ждал возле дома. Три часа сидел, как последний болван! Чтобы какая-то шлюха меня…

Не пытаясь больше ничего сказать, Маред отчаянно пнула его ногой, путаясь в юбке и жалея, что сменила верные ботинки на легкие туфли. Удар вышел совсем слабым, да и бить стоило гораздо выше, как учил ее Конопушка Майкл, сын их грума. Но тогда Маред не носила корсет и плотную юбку.

— А вот за это я с тобой особо поговорю, — с исказившимся лицом пообещал Оршез, таща ее с крыльца. — Ну-ка, пошла в эки…

Распахнувшаяся дверь едва не ударила его в лицо, чувствительно задев по руке.

— Поли-и-иция! Поли-и-иция!

Голос тье Румстронг, вывалившейся из двери, показался Маред музыкой фей.

— Отойди от нее, негодяй! — потребовала величественная в праведном гневе тье, толкая Оршеза бюстом, по размерам и форме достойным украсить бушприт королевского фрегата.

Голос у тье Румстронг тоже наводил на мысли о флоте. О корабельной сирене, например. Вдобавок сегодня на ней было особенно нарядное платье: красное, в лиловых и желтых цветах размером с ладонь, и неудивительно, что Оршез отшатнулся от такого впечатляющего зрелища, выпустив руку Маред.

— Вы посмотрите на него, добрые люди Лундена! Среди бела дня приставать к почтенной женщине, добропорядочной вдове! Думаешь, коли в экипаже приехал, так тебе тут все можно?

Гнев тье Румстронг набирал обороты. Маред, вжавшись в угол между дверью и перилами крыльца, даже предпочла бы, чтоб домохозяйка вела себя потише… Но Оршез отошел на шаг, потом на второй…

— Мерзавец! Чтоб у тебя руки отсохли! Чтоб тебя наизнанку вывернуло и перекособочило! Житья от вас нет, честной женщине по улице не пройти! Полиция! Полиция-я-я! Да где их, дармоедов, носит, когда в кои-то веки нужны? Ну, ничего, и без них справимся!

Подобрав юбки, тье Румстронг парой шагов слетела с крыльца, надвигаясь на Оршеза с неотвратимостью Дикой Охоты, и тьен не выдержал. Помянув сквозь зубы сумасшедшую бабу, он боком двинулся по дорожке, пытаясь сохранить видимость достоинства.

— Это я-то сумасшедшая? Ах ты, сморчок! Это я-то баба? Мерин холощеный! Сала протухшего кусок! Да чтоб тебе только с баньши обниматься!

Уперев руки в мощные бедра, обтянутые ало-желто-лиловым, тье Румстронг еще с минуту стояла на дорожке, выкрикивая вслед позорно сбежавшему тьену подробности его бесславной жизни, происхождения и непристойных пристрастий. Потом повернулась к онемевшей и боящейся шевельнуться Маред:

— Ну, что встала, девочка? Иди наверх или куда ты там шла. Этот гриб червивый сюда больше не вернется, а если посмеет — ты меня только кликни. Или я не вижу разницу между девкой и приличной женщиной? Кого он вздумал за руки хватать? Да еще у меня на крыльце! Здесь приличный дом, а не бордель какой-нибудь… Иди и учись, раз уж такая твоя судьба.

— Спасибо, тье Румстронг, — дрожащими от накатившего вдруг страха и стыда губами проговорила Маред. — Спасибо вам. Благослови вас Бри-ги…

— Иди уж, — хмыкнула хозяйка. — Совсем лица нет, вон, как побелела. Чаю выпей, что ли. Сидишь по ночам, все учишься… Смотри, высохнешь — никто снова замуж не возьмет. А ты же еще молодая, куда тебе вдовье колечко всю жизнь таскать. Эх, дурехи, вы, дурехи…

Она величественно поплыла по дорожке прочь от Маред, вскоре скрывшись за забором. Маред же, переведя дух, мышкой шмыгнула в холл и помчалась по лестнице наверх, надеясь, что военные действия тье Румстронг в защиту ее добродетели не привлекли внимания всего дома. Напрасные надежды, конечно, такого развлечения местные злые языки не упустят.

Когда дверь квартиры защелкнулась позади Маред, она в изнеможении скинула туфли, уронила на кровать сумочку и упала на стул. Светлые боги, благословите почтенную тье Румстронг. А ведь Маред даже имени ее не знает — никогда в голову не приходило спросить. Но как стыдно и неприятно! Теперь пересудов не оберешься, да и отсрочка временная — Оршез еще вернется. Или подкараулит ее в другом месте, не будет же она вечно отсиживаться под крылышком грозной тье домовладелицы. Нет, это просто маленькая удача, не больше. Что делать? Бросить Университет, платить за который нечем, и бежать из Лундена? Ведь о том, чтобы принять предложение Монтроза, и речи быть не может, верно?

Маред глянула в окно на плавящиеся в мареве силуэты башен и тихонько, бессильно и зло заплакала.

* * *

Флория проскользнула в дверь совершенно бесшумно, не стукнув остреньким каблучком, не шелестя пышной юбкой светло-бирюзового платья, больше подходящего для вечернего приема, чем для частного визита. Впрочем, она всегда одевалась чуть-чуть наряднее, чем позволял этикет, и Алексу это нравилось. Ведь она одевалась для него. И раздевалась — тоже.

Прокравшись сначала по паркету, а потом по роскошному циньскому ковру, она сбросила туфельки и опустилась на колени возле кресла Алекса. Глянула из-под полуопущенных ресниц на пустой бокал, затем на Алекса, мгновенно оценила… Умница же. Знает, что днем хозяин без особых причин в одиночку не пьет. Склонила голову так, что несколько платиновых прядей, расчетливо выбившихся из прически в античном стиле, упали на лицо, оттеняя безупречность линии скул.

— Доброго дня, моя Незабудочка, — мягко сказал Алекс. — Ну, рассказывай. Что ты изволила устроить на моей вечеринке и, главное, зачем?

— Простите, хозяин…

— Я тебе велел рассказывать, а не просить прощения, — еще мягче напомнил Алекс. — Последнее ты еще успеешь.

Он уронил руку на хрупкое плечико под бирюзовым шелком, погладил. Как всегда восхитился продуманностью образа нежной целомудренной девочки — и это в двадцать шесть лет! Хотя на вид Флории с трудом можно дать больше семнадцати, если не заглядывать в глаза. Статуэточка фарфоровая…

Впервые увидев изящное белокурое чудо на очередном приеме, устроенном Шэннон, Алекс едва не возмутился присутствию ребенка. Но потом разглядел, что девица, тянущая разноцветный коктейль, не так уж и юна. Откровенное розовое платье и черные кружевные перчатки до локтя — вызывающее и почти смешное сочетание, но ей почему-то шло. Впрочем, на приемах Шэннон трудно было кого-то удивить странным нарядом, это была их изюминка: карнавальный стиль, балансирующий между пошлостью и изысканностью.

— Кто ее покровитель? — на правах старого друга поинтересовался Алекс у Шэннон.

Как раз в этот момент чудо поправило обрамляющий лицо белоснежный локон, сверкнув в сторону Алекса неприлично большими голубыми глазищами.

— Нравится? — усмехнулась Шэннон. — Временно — никто. Прежний уехал в Лютецию, и девочка ищет нового. Познакомить вас?

— А ты уверена, что мои предпочтения придутся ей по вкусу? — усмехнулся в ответ Алекс.

— Вполне, — равнодушно бросила Шэннон. — Ты не смотри, что она выглядит нежным цветочком — характер у крошки еще тот, не говоря уж о запросах к содержанию. Но дисциплину понимает и в постели — огонь.

— Сама проверяла? — шутливо поднял бровь Алекс. — Хорошо-хорошо, поверю на слово.

Шэннон подвела его к девице, при их приближении скромно опустившей взгляд.

— Флория, милочка, позволь представить тебе лэрда Александра Монтроза. Он мой давний и хороший друг. Лэрд Монтроз — тьеда Флория Бёрнс.

— Рада знакомству, — хрустальным голоском поздоровалась Флория, не поднимая глаз.

— Простите, я вас оставлю. Уверена, лэрд Монтроз будет прекрасным собеседником.

Шэннон отошла к другим гостям — у хозяйки приема забот всегда хватает. Алекс еще несколько мгновений изучал Флорию, пока не заметил, что та, в свою очередь, кидает на него кокетливые взгляды из-под пушистых ресниц, словно и не разглядывала до этого в открытую.

— У вас чудесные глаза, тьеда Бёрнс, — улыбнулся Алекс. — Не лишайте меня удовольствия видеть их сияние.

— Благодарю вас, лэрд. Прошу, зовите меня просто Флория.

— Флория? — Алекс попробовал имя на вкус: ей идет, но слишком слащаво и безлико. — Нет, я буду звать вас Незабудкой. Это вам подходит гораздо больше, моя прелесть.

Через час они вместе уехали с приема к Алексу домой. Незабудка была мила, послушна, достаточно умна и настолько умела в постели, что даже для него оказалась приятным сюрпризом. Как и говорила Шэннон, она более чем стоила своих требований. Как тогда, так и сейчас, спустя три года, проведенных вместе…

— Ну, так что? Долго мне ждать рассказа?

Голос Алекса уже приобрел опасную мягкость, и Флория напряглась.

— Это все Аманда, мой лэрд. Я виновата, знаю, но она такое несла…

— И что же?

— Про вас! И про ту… девушку… Пожалуйста, мой лэрд, не заставляйте меня повторять. Там рядом были Дебора и Мэг, спросите у них. Иначе получится, что я наговариваю на Аманду.

— Да ты просто добрая фея и образец добродетели, — насмешливо сказал Алекс. — Я спрашивал Дебору и Мэг. И спрашивал Аманду. Она уже попросила прощения и будет наказана своим покровителем. А мы сейчас о тебе говорим, Незабудочка. Ты зачем ей в волосы вцепилась? Мне пришлось извиняться перед тьеном Бри за ущерб его фаворитке. Как думаешь, я очень люблю извиняться за чужие проступки?

— Я виновата, мой лэрд! Простите, хозяин…

Раскаяние так и сочилось из голоса Незабудки, голову она склонила еще ниже, почти касаясь щекой колена Алекса. Актриса!

— Виновата, — подтвердил Алекс, лениво поглаживая плечи женщины, рисуя круги и спирали кончиками пальцев и вдыхая тонкий сладкий аромат от ее волос и кожи. — Что, наказания захотела? Соскучилась?

— Нет, хозяин! Я же знаю, вы не любите, когда нарочно…

— Вот это верно, Незабудочка моя.

Пальцы Алекса скользнули по обнаженной шейке и жестко стиснули подбородок Флории, приподнимая лицо.

— Я тебе говорил, чтобы не смела ревновать, — напомнил он. — Или не помнишь наш договор?

— Я не…

Договорить она не успела — Алекс небрежно провел подушечкой большого пальца по губам, стирая с них глянец помады.

— Не торопись. Хорошенько подумай, прежде чем начинай мне врать. Подумала?

— Да, — выдохнула Флория. — Простите. Я виновата.

— Вот так-то лучше, — тепло улыбнулся Алекс. — Я понимаю, ты расстроилась, когда я уединился с той девушкой. Но за то, что вела себя недостойно моей фаворитки, будешь наказана. Я подумаю — как именно. Ты ведь раскаиваешься?

— Да, хозяин!

Улыбкой Незабудки — раскаивается она, как же, паршивка наглая — можно было осветить бальный зал. В гостиной так точно стало светлее. Алекс вернул руку на изящную спину, обтянутую шелком.

— Вот и хорошо. Потому что если еще раз устроишь скандал на людях, можешь искать себе нового покровителя, — безмятежно сообщил он, не переставая поглаживать.

Под пальцами вздрогнуло, напряглось. Качнулись светлые прядки вокруг лица. Алекс смотрел в расширившиеся зрачки Незабудки — спокойно, мягко, ласково.

— Я… больше не буду… Простите…

В хрустале голоса явно проявилась трещина — вот теперь все всерьез. Вот теперь — правильно.

— Раздевайся, — спрятал Алекс улыбку в уголках губ. — Посмотрим, как будешь искупать вину.

Он окончательно задернул плотные шторы и поджег свечи в канделябрах у кровати, затем подошел к шкафчику в углу, прищурился, выбирая, пока за спиной шелестело платье. А ведь в чем-то Незабудка права, не стоило уединяться с тьеной Уинни так вызывающе. Гости, Флория… Хотя как раз Флория не имеет ни малейших прав ревновать, об этом они договорились давным-давно, и своим правом на посторонние связи Алекс пользовался крайне редко. Ну, не считая Анриетты, но то особое дело. Что ж, наказание будет чуть менее суровым и гораздо более приятным, чем стоило бы после такого прилюдного безобразия.

Он отложил выбранные инструменты на столик у кровати, обернулся. Незабудка замерла, оставшись в едва прикрывающих верх бедер панталончиках, придерживая их на талии и всем видом показывая, что готова расстаться по первому слову.

— Снимай, — кивнул Алекс в ответ на этот преданный и жадный взгляд.

Полупрозрачная батистовая тряпочка упала к стройным щиколоткам, Флория переступила через нее, невинно улыбнувшись.

— Ложись на живот.

Два полных канделябра озаряли спальню ярким теплым сиянием. Алекс вздохнул. С Флорией — можно и при свечах. Но что толку врать самому себе? Хочется — другую. Не фарфоровую статуэтку, красиво снимающую кружева и вышитый батист, а золотисто-смуглое тело, пахнущее пряным и горьким. «Идите вы сами к кому-нибудь на мужское достоинство, ма-а-а-а-астер», — вспомнилось совершенно не к месту.

Алекс улыбнулся, и Флория, принявшая это на свой счет, просияла. Отточенным движением подняв руку, она вытащила заколку, и волосы рассыпались по плечам и спине. Жемчужно-фарфоровая кожа, платиновый шелк мягких локонов. Тонкие выступающие ключицы и совершенные очертания небольшой груди. Синева глаз, исполненная одновременно наивности и нахальства. Что ж, девочка моя, ты тоже хороша. И ты-то знаешь, что нужно твоему хозяину. Вот и дай мне это к обоюдному удовольствию.

Словно отвечая на его мысли, Незабудка облизала губки, откровенно смотря Алексу в глаза, подошла к кровати и легла на живот. Медленно и бесстыже раздвинула ноги. Холмики круглого упругого зада белели даже в живом желтом свете. Руки она согнула в локтях и уложила перед лицом, уткнувшись подбородком в подушку, но перед этим тряхнула головой, так что волосы рассыпались эффектным ореолом. Картина! Неприличная, но до чего же соблазнительная! Умеет же…

Алекс взял со столика приготовленную плеть. И опять некстати вспомнился ужас в глазах Маред Уинни. Глупышка. На самом деле, плеть только выглядела страшновато. Обычный ремень, вытянутый Алексом из брюк, бил гораздо сильнее, а плетью он бы ее только погладил пару раз. Да хватит же о Маред Уинни!

Невольное раздражение передалось рукам. Первый удар лег чуть вкось, но Алекс сразу выправился, и потом все пошло замечательно. Флория-Фло, Незабудочка моя… Красивая, послушная. Главное — послушная. И от души наслаждающаяся происходящим. Под мягкой кожаной плетью, оставляющей светло-розовые полоски, она откровенно всхлипывала, постанывала в подушку, ерзала, подставляя зад и повиливая им.

И Алекс позволял ей все — пока позволял. Пусть разогреется.

Потом, решив, что достаточно — Незабудка уже в голос поскуливала — отложил плеть, сел рядом, запустил пальцы в гладкие блестящие волосы, на которых так эффектно играли отблески свеч.

— Нравится? Соскучилась… Бедная моя девочка, совсем я тебя забросил, да? Ты скучала, Незабудочка моя?

— Да, хозяин, — выдохнула его женщина. Пожалуй, одна из лучших женщин, которые ему когда-либо принадлежали.

Ноги она так и не сдвинула, так что кроме зада плеть наверняка доставала и внутреннюю часть бедер. Зато теперь под пальцами Алекса Флория выгибалась и едва не мурлыкала.

— Ну, тогда покажи, как скучала, — предложил тем же ласковым тоном Алекс.

Просунув ладонь под живот, он поднял женщину на четвереньки, погладил животик и округлые стройные бедра. Осторожно скользнул пальцами в самое сокровенное, истекающее горячей скользкой влагой. Ахнув, Незабудка двинулась навстречу, пытаясь насадиться на его пальцы. Алекс не позволил, придержав ладонью. Погладил, лаская упругий бутончик и внутренние губки, сильнее толкнулся пальцами внутрь, в тугую плотную глубину. На этот раз умница Фло изо всех сил старалась стоять спокойно, только прогнулась в спине и мелко дрожала всем телом.

Вытащив пальцы, Алекс вдохнул аромат разгоряченной женщины, чувствуя, как собственное возбуждение дает знать. Взял со столика каучуковое дилдо, в совершенстве повторяющее мужскую плоть, приставил к скользкому входу, надавил.

— А теперь сама, хорошая моя. Давай, назад, на меня…

Подчиняясь, Незабудка действительно подалась назад и немного вниз.

— Не могу, — прохныкала она. — Пожалуйста…

— Плохо стараешься, — спокойно сказал Алекс. — Давай еще раз.

Он снова надавил, чуть сильнее. И еще раз. Подумал, что выбрал великоватый экземпляр, а Флория недели полторы у него не была. Потом-то будет в самый раз, а вот для начала… Ничего, потерпит, ей нравятся крупные размеры. Продолжая поглаживать снизу нежный плоский животик, снова спустился к горячей скользкой щелочке и приласкал самое чувствительное место, набухшее под его пальцем.

Ахнув, Незабудка подалась назад…

— Вот так-то лучше, — промурлыкал Алекс, глядя, как темный каучук входит в тело. — Хорошая девочка, умничка.

Дождавшись, пока дилдо войдет на нужную глубину, он опустил его основание и взял хлыст. Тонкий гибкий хлыст, жесткий, не чета отбитой для мягкости многохвостой плети.

— Значит, соскучилась… Упасть не вздумай.

Примерился, покачал в воздухе — и полоснул по розовой попке. Флория сдавленно всхлипнула, дернулась, сжимая телом дилдо. Выждав секунды три, Алекс украсил алым следом вторую половинку зада.

— Забыла, как себя следует вести. Забыла ведь, правда?

Флория вскрикивала в такт ударам, дрожала, но уклониться и не думала, все сильнее сжимая бедра. Алекс размеренно и спокойно клал удары, следя, чтобы полоски не пересекались, и продолжал:

— Хорошая моя, послушная… Умная девочка… Забыла, что твое дело — ублажать хозяина. А все остальное — тебя не касается. Так?

— Та-а-а-ак… Пожалуйста…

— Пожалуйста — еще? Или пожалуйста — хватит? — поинтересовался Алекс, прерываясь.

Незабудка ошалело помотала головой.

— Пожалуйста… Ох, пожалуйста… Как хотите!

Ее шатало, руки, упирающиеся в подушку, дрожали. Хмыкнув, Алекс опустил хлыст и тронул основание дилдо, торчащее между бедер женщины, нащупав там небольшую кнопку. Нажал, вызвав отчетливый всхлип — каучук загудел, мелко вибрируя.

— Ну, это уже неплохо, прелесть моя. Это уже правильное поведение. Ложись на спину. Нет, не так, повыше на подушку. Во-о-от…

Тихо потрескивающие свечи заливали кровать золотистым маревом. Незабудка, растрепанная, с красными щеками и распухшими губами, была настолько не похожа на недавнюю фарфоровую куколку, что у Алекса перехватило дыхание. Нахалка улеглась на подушку спиной, как и было велено, зато ноги согнула в коленях, бесстыдно показывая торчащее между ними дилдо. Облизнула пересохшие губы, поерзала на скомканных простынях.

— Хозя-яин…

Усмехнувшись, Алекс встал с кровати, неторопливо разделся под взглядом лихорадочно блестящих глаз. Не смея шевельнуться без разрешения, Флория ерзала исполосованным задом по простыням, едва слышно постанывая сквозь приоткрытые губы и поминутно облизывая их.

Подойдя к изголовью, Алекс встал на колени перед лицом Незабудки. Не торопясь, переставил ногу, нависнув над женщиной. Шепнул, глядя в истомленную синеву под слипшимися ресницами.

— Давай, Незабудочка. Порадуй меня…

Влажные губы кольцом обхватили его плоть. Выгнувшись назад, Алекс почти замер, только бедрами слегка подаваясь навстречу. Ох, Флория… Сладкая, умелая, всегда готовая на что угодно, лишь бы доставить ему удовольствие. Вот и сейчас так старается, словно от этого жизнь ее зависит, а не просто оплата очередного счета от портнихи Ну, давай же… Волна возбуждения подхватила его, понесла, смывая все, случившееся за последние дни. Хлопоты, тревоги — все растворилось, оставляя лишь упругие губы, тугой язычок, нежность и жар…

Обхватив руками его бедра, Незабудка и правда старалась изо всех сил. Алекс чувствовал, как она дрожит и подается навстречу. Совсем рядом, у локтя, горели свечи, обдавая теплом, плавясь и плача прозрачными каплями воска. Потрескивая… И опять некстати всплыло в памяти наваждением: «Не надо огня. Пожалуйста. Я все сделаю. Правда, все. Что скажете. Только огня не надо…»

Вскрикнув, Алекс вылетел в звенящую пустоту. Содрогаясь в сладких судорогах, качнулся назад и несколько мгновений тяжело дышал, изливаясь в жадно принимающий его ротик. Потом, опустившись рядом, обвил рукой шею Незабудки, что покорно и умоляюще всхлипывала, нежно поцеловал в испачканные губы. Другой рукой вытащил дилдо, уронив его на кровать, и очень медленно, ласково обвел распухшие потайные губки и вход внутрь. Лаская разгоряченную нежную плоть все глубже, слизнул соленую дорожку с щеки Флории, прошептал в самое ухо, ловя губами мочку:

— Девочка моя, красавица… Все замечательно… Я очень благодарен…

Вскрикнув, она выгнулась, стискивая бедрами его руку, насаживаясь на пальцы, сжимая их внутри себя в сладких спазмах. Обвила руками шею Алекса, пряча лицо у него на груди…

Потом они лежали, обнявшись, прижавшись друг к другу. Мокрые, скользкие от пота, пропитавшиеся запахом друг друга. Закинув бедро на ногу Алекса, Флория приникла к нему, распласталась, обняла, положив головку ему на плечо. Таяла в истоме, целовала, тычась губами в плечо, как слепой щенок.

— Никогда не смей меня ревновать, — тихо сказал Алекс. — Я дорожу тобой, ты моя, только это и важно.

— Я ваша, — томно прошептала фарфоровая женщина-девочка.

Трещали, оплывая, свечи в высоких канделябрах. Где-то за плотно закрытыми дверями и задернутыми шторами на маленькую усадьбы опускался вечер, а еще дальше, в городе, на бульварах пахло липой. Прижав к себе гибкое послушное тело, Алекс все сильнее понимал неправильность происходящего. Почему после удовольствия, оставившего приятную истому и расслабленность во всем теле, так пусто и холодно на душе? Незабудка, его драгоценная куколка, такая красивая и покорная, была безупречна, как и всегда. Она просто не была той женщиной, которая до темноты в глазах требовалась Алексу.

Глава 6. Предложение, от которого отказаться нельзя

Как и следовало ожидать, кофе закончился ночью, когда все бакалейные лавки Западного района уже надежно спрятались за тяжелыми ставнями и коваными решетками. Глядя в почти пустую жестянку, Маред с грустью подумала, что на бульварах в центре города кофейни не закрываются до рассвета. Но теперь уж ничего не поделаешь: отправляться туда в такое время — безумие. Темный Час длится с трех ночи до пяти утра, и в это время любой человек — законная добыча ночных охотников: оборотней, фейри, вампиров. Любой, не укрывшийся вовремя под крышей. Вламываться в дома или выманивать людей наружу Ночному народу запрещено Пактом о Темном Часе, так что даже хрупкие стеклянные домики дорогих кофеен — отличная защита для искателей острых ощущений от ночных прогулок. Но ей-то что до этого? Сама виновата, что забыла купить!

Маред налила в турку воды, высыпала последние крупинки кофе и щелкнула кнопкой плиты. Вспомнила, что надо бы поесть. Мало ли, что не хочется. Сделала пару бутербродов, забрала вместе с готовым кофе в жилую часть комнаты и поставила тарелку на стуле у кровати. Продавленная металлическая сетка привычно скрипнула под весом тела. На мгновение показалось, что она забыла выключить плиту, Маред даже дернулась проверить, но тут же вспомнила, как нажимала кнопку второй раз. Нервы шалят. Глупо, она же не утонченная леди из дамских романов, чтобы позволять себе такое.

Бутерброды, даже смоченные кофе, застревали в горле, но желудок давно сводило от голода, и Маред заставила себя съесть черствый хлеб с ломтиками подозрительно потемневшей колбасы. На вкус колбаса оказалась лучше, чем на вид, а может, Маред просто была слишком голодна. Телу-то на душевные переживания плевать. Да и какие там переживания? Как будто первый раз на нее смотрят, как на дичь для мужской охоты. Правда, шлюхой поработать раньше не предлагали.

Желудок скрутило жестоким спазмом. Едва успев добежать до уборной, Маред скорчилась над сиденьем отхожего места, выворачиваясь наизнанку. Потом долго, тщательно чистила зубы, полоскала рот… Наконец устало дбрела до кровати, укрылась пледом и подумала, что сейчас что угодно отдала бы за чашку кофе. Баргест с ними, с бутербродами, а вот кофе хочется смертельно, да и просто горячего бы… И как же мерзко!

Вроде бы она уже очнулась от прострации, навалившейся после возвращения домой, да и истеричностью никогда не страдала. Сделала уборку в комнате, вымыла с уксусом продуктовый шкаф, сложила белье для прачечной… Мелкие дела отвлекали, и она сама понимала, что прячется за них, чтоб не думать. Пряталась, пряталась… И вот только сейчас осознание накрыло, руша преграды лицемерного разума.

Ну, мерзость, да… И что теперь, жизнь кончена? Глупости какие! Никакой контракт она, разумеется, заключать не будет, а вот подумать, как жить дальше — необходимо. Кое в чем лэрд Монтроз, наглый мерзавец, был все-таки прав. Если пойти к декану и попросить разрешения на ежемесячную оплату, неужели тот откажет? Ведь сколько раз ставил прилежание Маред в пример. Тут же некстати вспомнилось, как Монтроз небрежно говорил о декане, будто о старом знакомом, и Маред передернуло: не дай Бригит, чтобы Корсар использовал это знакомство…

Итак, нанести визит к декану. Как жаль теперь утраченных льгот на обучение! Когда она писала отказ от королевской помощи в связи с замужеством, жизнь казалась прекрасной, а будущее — обеспеченным. Она так верила будущему мужу! Да у нее бы язык не повернулся заговорить о брачном контракте… Ладно, хватит об этом. У нее целое лето впереди! Что-нибудь получится!

Под стареньким шерстяным пледом было тепло и уютно. И думалось четко и ясно, без лишней слезливости и тревоги. Правда, непрошеные мысли так и лезли в голову, но Маред решила, что вот сейчас обдумает их — и все. Ясно же, что это мысли, про которые никто не узнает.

Да, предложение Монтроза выглядело, как подарок от феи-крестной. Целый год отдыха от ежедневной работы, отнимающей каждую свободную минуту. И практика в «Корсаре»! Ведь прав сиятельный мерзавец, снова прав. Ей всегда удавалось гнать прочь тревожные раздумья, что мало кто из почтенных правоведов захочет взять на работу женщину, да еще и без опыта. Но мысли эти никуда не девались, возвращаясь снова и снова, так что Монтроз безошибочно ударил по больному месту. А после практики в таком респектабельном месте можно устраиваться куда угодно — репутация у фирмы высочайшая.

Сама она даже мечтать о подобном не осмелилась бы, но слухи о стажировке у лэрда Монтроза как-то слышала. Счастливчикам, получившим приглашение на практику, бешено завидовали! Ах, если б она так позорно не сглупила с кражей даблиона! Если бы не встретилась с Монтрозом первый раз — так! Хотя… Что бы изменилось?

Маред, наконец согревшись от мелкого озноба, перевернулась на спину, вытянулась под пледом и продолжила размышлять.

Допустим, тогда ей могли бы предложить стажировку законно. Был такой шанс? Может, и был. Если Монтроз говорит правду, что ему безразличен пол его сотрудников. Ему наверняка указали бы на Маред в числе лучших студентов! А теперь даже думать об этом бесполезно — шанс упущен. Правда, Монтроз положил на нее глаз, едва увидев, так что неизвестно, чем бы обернулась эта стажировка. Ну, что теперь об этом думать? Назад ничего не вернешь. Теперь лэрд Корсар видит в ней только шлюху, которую можно купить за деньги. Или все же нет? Ведь он предложил стажировку! Ей, Маред, женщине! И хвалил ум и трудолюбие. Неужели все это лишь приманка в мышеловке?

Вспоминать было неприятно, но Маред, находя в этом странное болезненное удовольствие, все же извлекла из памяти голос, интонации, взгляд. И подумала, что Корсар наверняка играл с ней. Как опытный кот, играючи, загоняет глупого мышонка. Был то мягок и вежлив, то подчеркнуто равнодушен, прямо до презрительности. Как будто разговаривал с двумя разными женщинами. И одна, с которой Монтроз говорил о работе, ему нравилась. Зато со второй — о постельном договоре — ему говорить было едва ли не противно. Ох, да что толку травить себе душу! Не будет у нее этой работы! Не будет!

Откинув плед, Маред вскочила и подбежала к окну, распахнув его и жадно глотнув холодного воздуха. Щеки горели, как тогда… в проклятых апартаментах… Что там говорил Корсар? Что Маред понравилось? Мерзавец, мерзавец, мерзавец! Потому что… это было стыдно, гадко, противно, но в какой-то самый ужасный момент показалось, что и вправду нет ничего страшного. Она свободная женщина, которой некому хранить верность, а добродетель… В наш-то век упадка морали? Только все равно это было насилие! Ну, почти… Принуждение — так уж точно.

Опираясь локтями о подоконник, она жадно дышала ночным воздухом, под холодом скрывающим привычную дневную вонь. Смотрела в темноту за окном и снова лихорадочно дрожала, не закрывая, однако, фрамугу. Ну почему эти мысли просто не закончатся? Она ведь ни за то не согласится, это понятно. Так почему просто не перестать об этом думать? Ей двадцать, вся жизнь впереди. Это замуж надо выйти до «двух девяток», как говорится, а делать карьеру — самое время позже. И она все равно ее сделает. Позже, конечно, чем выпускники-мужчины, но сделает. Это вопрос времени, ума и трудолюбия…

«А еще денег и связей. И штанов вместо юбки — безжалостно напомнил внутренний голос, почему-то предательски говорящий со знакомыми лениво-наглыми интонациями. — Честолюбивые юристы со всем выше перечисленным выходят из стен университета каждый год, и все приличные места давно поделены на двадцать лет вперед. Нотариальная контора — еще далеко не худший вариант. А вы, милочка Уинни, можете до старости ждать, пока судьба подкинет еще шанс, почище».

Ночь пахла не липой, как на бульварах, а дымом, мокрыми кожами и слегка — помойкой. Сиял огнями центр города, а еще вдалеке еще одна россыпь рукотворных звезд затмевала звезды настоящие на другой окраине, восточной. Там высились башни астероновых фабрик — основа промышленности Империи.

Но Маред с ее второго этажа лучше всего был виден кусок внутреннего дворика с мусорной кучей, вывалившейся из переполненного бака. И вдруг стало до слез ясно, что никогда-никогда ей не выбраться из этой жуткой квартирки с вездесущими тараканами и мусорной вонью в окно.

А еще жалко до слез стажировки в «Корсаре». Стоит лишь подумать, что кто-то получит такой шанс — ее шанс!

Но и это не самое отвратительное. А самое — в том, что Монтроз был прав. Она воровка и шлюха, потому что согласна была на все, лишь бы отпустили.

Маред едва не застонала от омерзения и ненависти, вспоминая, как горячие жесткие пальцы гладили ее тело, умело и бесстыдно прикасались там, где никто, никогда… И как ей это чуть было не показалось приятным… Все! Хватит!

Дрожь стала еще сильнее. С силой захлопнув окно, Маред кинулась к висящей на вешалке сумочке, достала фониль. Открыла список контактов, от волнения не попадая пальцами по значкам. Хватит уже издеваться над собой! Монтроз А., юр. дом «Корсар»… «Удалить». И подтвердить! Все!

С души свалилась могильная плита — не меньше. Маред почти услышала грохот, с которым она рухнула. Интересно, соседи не проснулись?

Глупо улыбаясь, Маред села на диван, закуталась в плед, обняв руками колени. Никакого контракта! Вот вам, светлейший лэрд королевский стряпчий! Ищите себе другую шлюху. Подавитесь своей практикой… Улыбка свела скулы, превращаясь в в гримасу. «Будет больно и противно… Жизнь, о которой ты мечтала… Какой ты была жаркой и мокрой…»

Голос Корсара не отпускал, вцепившись в сознание. Маред сжалась в комок, еще сильнее обхватив колени.

— Ненавижу. Ненавижу вас! Какое вы имеете право так поступать с людьми? Не знаю, как, но я вам это еще припомню!

Звук собственного голоса в тишине квартиры казался тусклым и чужим. Слова не помогали. Она сама согласилась, сама! А этот мерзавец еще и пожалел ее! Скот! Чаем отпаивал, обнимал, предлагал остаться… А потом предложил продаться! Тварь… Назло ему сделаю карьеру и найду способ его уничтожить. Хоть как-нибудь! И все на этом, теперь уже точно. Спать надо. А завтра — опять работать и написать прошение декану.

Тело ныло, словно она опять училась верховой езде. Неужели от переживаний можно так устать? Еле двигаясь, Маред заставила себя встать, добралась до раковины и вымыла чашку, чтоб не оставлять ее в поживу тараканам. Умылась, легла… Сон словно рухнул на нее сверху: тяжелый, густой, липкий, как чай, которым потчевал Монтроз. Но это уже был последний отблеск, и потом Маред провалилась в дремоту, не думая уже ни о чем.

А через три дня ей позвонили из канцелярии факультета.

Маред звонка, конечно, не ждала, ведь прошение о льготах было подано всего день назад, а дела такого рода разбирались коллегией Университета неспешно до умопомрачения. И все же приятный мужской голос учтиво попросил зайти к декану, так что в Университет Маред летела, как на крыльях. И жестоко обманулась в ожиданиях. Величественная тье Армитин, личный секретарь декана, недоуменно вскинула изящно выщипанную и подведенную бровь, качнула высокой башенкой прически и с подчеркнутым вниманием просмотрела список аудиенций. После чего с холодной вежливостью сообщила, что тье Уинни определенно не назначено. И кто мог ей позвонить — неизвестно. Возможно, глупая шутка?

Маред старательно улыбнулась, приседая в реверансе, поблагодарила и вышла за дверь — что еще оставалось делать? А покинув серомраморную громаду Университета и пройдя уже пару улиц, вдруг услышала за спиной:

— Тьена Уинни?

Голос был вежливый, с прекрасным столичным выговором, и Маред медленно обернулась, нарушая правила этикета в пользу любопытства. На мгновение кольнула тревога — вспомнился Оршез — но что с ней могло случиться посреди респектабельного района на оживленной улице? Вон, и полисмен на углу бдительно взирает…

У кромки тротуара стоял невысокий полноватый мужчина в отлично пошитом, но каком-то блеклом камзоле. Рядом раскинула летний тент небольшая кофейня, и солнечные лучи, проходя через полосатую оранжево-зеленую ткань, словно по контрасту окрашивали лицо незнакомца в клоунские цвета.

— Тьена Уинни! Прошу прощения, что представляюсь вам подобным образом. Тьен Герберт Чисхолм к вашим услугам. Не уделите ли мне время для разговора?

— Да, конечно… — растерянно отозвалась Маред. — Рада знакомству, тьен Чисхолм. Но…

— О, вот эта кофейня замечательно подойдет! — с явным облегчением отозвался тьен Чисхолм, с легким поклоном предлагая Маред присесть за легкий деревянный столик. — Уверяю, если бы не важность разговора, я бы вас не побеспокоил.

Маред расправила платье и послушно опустилась на такой же деревянный стул, выкрашенный белым. Кофейня была совершенно пуста, но на повелительный оклик тьена Чисхолма из кухни выглянул официант.

— Тьеда Уинни, прошу разрешения угостить вас чем-нибудь.

— Не извольте беспокоиться, тьен, — с решительной вежливостью отказалась Маред и повернулась к официанту: — Мне чашку кофе, будьте любезны. Черный, без сахара.

— Кофе в такую жару? — удивился Чисхолм, смахивая салфеткой капли пота с влажного лба. — Ах, здоровье молодости! Мне стакан яблочного сидра. И еще раз прошу прощения за настойчивость. Вы, наверное, уже теряетесь в догадках? Видите ли, я, некоторым образом, ваш коллега. Служу юрисконсультом в одной очень уважаемой компании…

Он парой глотков осушил чуть ли не половину высокого стакана сидра, перевел дух, поставил стакан на столик и неожиданно пронзительно глянул на Маред.

— Прежде всего, позвольте вас уверить, что миссия, возложенная на меня, никоим образом не доставляет мне удовольствия.

Помолчал, отведя взгляд и смотря мимо настороженно застывшей Маред, и продолжил спокойно:

— Так уж сложилось, нас с вами, дорогая тьена Уинни, очень нужно обсудить то, что произошло на дне рождения лэрда Монтроза.

Маред, уже приготовившаяся к какой-то гадости, все-таки не удержалась от короткого судорожного вздоха.

— Да-да, — кивнул с виновато-грустной миной тьен Чисхолм, — я все знаю о том отвратительном преступлении, жертвой которого вы стали. Поверьте, дорогая тье, мне жаль. Очень!

— Мне тоже, — уронила Маред, когда молчание стало совсем уж долгим, лихорадочно пытаясь сообразить, что же известно тьену Чисхолму. Явно ведь не все, раз он подразумевает… А что он подразумевает-то? — Но я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Ну что вы, тье!

Пухлая рука тьена Чисхолма дернулась, словно он хотел положить ее на руку Маред, но тут же отдернулась, разумеется. Зато в голосе прорезалось искреннее сочувствие:

— Я действительно все знаю. Вы поступили… неосторожно. Молодость, отчаяние, положение беззащитной вдовы! Вам не к кому было обратиться за помощью… Но это, с позволения сказать, наказание… Отвратительно! Совершенно отвратительно — и так похоже на Александра Монтроза. Вы далеко не первая, для кого встреча с этим человеком кончается… ужасным образом.

«Еще один благотворитель? После Оршеза и Мотроза мне только этого не хватало, — подумала Маред, едва сдерживаясь от истерического хихиканья. — И все прямо жаждут мне посочувствовать и помочь…»

— Не знаю, что вам… известно, — сказала она вслух, — но не думаю, что вас это касается.

— Ошибаетесь, моя дорогая тье, — с укоризной посмотрел Чисхолм. — Это касается и меня, и вас, и еще многих людей. Разве вы не считаете, что Монтроз должен быть наказан?

— Понимаю, — вздохнула Маред, действительно понимая все и про неожиданный звонок, и про мотивы тьена Чисхолма. — Послушайте, тьен…

Кофе, к которому она еще не успела притронуться, пах далеко не так как в «Азимуте», но тоже неплохо. Однако во рту прочно поселился кислый привкус, окрашивающий все, и даже кофе его, пожалуй, не смыл бы.

— Я не знаю, откуда вы все знаете и на кого работаете, — продолжила Маред, стараясь говорить уверенно, — но ваша вражда с лэрдом Монтрозом — ваше дело. Я не пойду в полицию.

— Просто спустите ему это с рук? — совершенно иным, деловым тоном поинтересовался Чисхолм, откидываясь на спинку стула.

— А это — мое дело.

Маред все-таки не удержалась от глотка кофе — промочить пересохшее горло.

— Наше, — вкрадчиво поправил ее Чисхолм. — И я далек от мысли советовать вам идти в полицию. В данных условиях это неразумно. Вы и вами это понимаете, верно? Такой опытный юрист, как Монтроз, от ваших обвинений камня на камне не оставит, а вас выставит в таком свете, что… Нет, полиция — это не выход. Но мы… мы можем вам помочь.

— Кто — вы?

— А вот это совершенно неважно, — улыбнулся Чисхолм и допил оставшийся сидр. — Важно лишь то, что мы не намерены портить вашему мучителю репутацию по мелочам. Мы собираемся ее уничтожить. И вы, дорогая тье, в силах этому посодействовать.

— Без полиции?

— Без полиции, ручаюсь!

Он сидел на стуле, обмякнув и даже расплывшись, от подмышек по светлому тонкому летнему камзолу расползались пятна пота, а Маред почему-то стало холодно — она даже передернулась.

— Боюсь, я не могу себе позволить вмешиваться… в такое.

— О, без полиции — еще не означает, что преступным путем, — понимающе откликнулся Чисхолм. — Не беспокойтесь, тье, никто не собирается скомпрометировать вас еще сильнее. Ваша помощь будет бесценна, а своих сотрудников мы бережем и вознаграждаем.

— Уже сотрудников? Разве я давала вам повод думать, что согласна?

Маред поднялась, вытащила из сумочки кошелек, поискав взглядом официанта.

— Уже уходите? Советую задержаться.

А вот это было сказано так, что Маред изумленно взглянула на сидящего. Чисхолм ответил ей холодным жестким взглядом, окончательно сбросив маску то ли доброго дядюшки, то ли старшего коллеги. Затем вытащил из-под стола руку с пачкой бумаг, нет — камерографий!

Новенькие снимки, напечатанные на лучшей глянцевой бумаге, веером разлетелись по столу. Маред взглянула. В висках заныло пронзительно и мерзко, как тысяча комаров, дыхание на миг перехватило… На верхней камерографии она стояла в одной рубашке и панталонах в спальне Монтроза. На второй — уже на коленях рядом с его кроватью. Рубашка бесстыдно задрана, ноги и зад вызывающе белеют на темной ткани покрывала. Алые рубцы на снимке кажутся черно-вишневыми…

Выглядело это… Но не хуже, чем на других снимках, где Корсар уже приковал ее к изголовью постели. Сам он, кстати, на камерографиях тоже присутствовал, но как-то так, что лица не было видно или оно оказывалось в тени. Зато Маред была снята с совершенной тщательностью. На коленях с руками, заложенными за голову. Распятая на кровати. Укутанная в одеяло, но с голыми лодыжками и таким лицом, что без пояснений все понятно.

— Никаких подделок, сами видите, — любезно пояснил Чисхолм. — Даже экспертиза Паучьей службы признает подлинник, не говоря уж о полиции.

Маред резко выдохнула, поняв, что все это время не могла перевести дыхание. Вдохнула снова странно тяжелый густой воздух.

— Вы же знаете, что ничего не было… — собственный голос опять был жалким и чужим.

— Конечно, знаем, — согласился Чисхолм, подливая в стакан сидр из оставленного кувшина. — Но какое это имеет значение? Хотите уйти, дорогая тье Маред? Вы совершенно свободны, идите. Через пару часов эти камерографии лягут на стол вашему декану. И сами понимаете…

— Хватит, — все теми же чужими губами проговорила Маред, стараясь не смотреть на глянцевый веер снимков. — Чего вы хотите?

— Для начала успокойтесь. Вы попали в отвратительную историю, что правда, то правда. Но начали ее сами, так что строить оскорбленную невинность смысла не имеет. Вы же умная женщина, тье Уинни. Помогите нам — и все обойдется. Или вам есть за что любить Монтроза? Он лишь по чистой случайности не надругался над вами, и то как посмотреть…

— Что. Вы. Хотите? — повторила Маред.

— Без околичностей? — усмехнулся Чисхолм. — Примите его предложение.

— Что?!

От неожиданности Маред едва не свалила рукавом кофе.

— Именно так, — размеренно подтвердил Чисхолм. — Вы должны принять его предложение, устроиться в «Корсар», стать своей в его доме. Своей во всех смыслах, к сожалению. Монтроз будет считать вас собственностью — пусть. Это ненадолго. Когда придет время, вы получите инструкции. Ничего особенно сложного. Вы их выполните и освободитесь от Корсара. Ему станет не до вас, уж поверьте.

— А вы не боитесь, что я все расскажу? — тускло поинтересовалась Маред, всерьез рассматривая такой вариант.

— Кому? Монтрозу?

Тьен Чисхолм рассмеялся густым звучным смехом, на диво искренним.

— Моя дорогая Маред… Если бы я считал вас дурой, то не пришел бы к вам с таким предложением. Допустим, расскажете. И что? Кроме декана эти снимки могут оказаться в почтовых ящиках ваших соучеников и соучениц. Или уж прямо в редакциях газет, из тех немногих, что могут напечатать подобную непристойность. Ваше прелестное тело они в нужных местах прикроют, а вот лицо — точно нет. И как лэрд Монтроз вас от этого защитит? Если предположить, конечно, что он захочет… Думаю, в таком деле его будет волновать собственная репутация, а не ваша.

— Вы…

Маред запнулась, уронив руки на стол, почти касаясь пальцами ярких блестящих прямоугольников. Чисхолм, хмыкнув, сгреб их, перевернул, оставив на столе, но лицом вниз.

— Не стесняйтесь, дорогая тье, договаривайте. Обругайте меня, что ли. Я не обижусь. Мне вас действительно жаль, поверьте…

Голос у него был обволакивающий, мягкий, исполненный сочувствия. Теперь, пожалуй, искреннего, а не напускного, как в начале разговора. Или нет? Словно обертки с йольского подарка с тьена Чисхолма слетали маски — одна за другой. Оставляя — что? Думать еще и об этом Маред было невмоготу, так что она просто подняла взгляд и посмотрела в непроницаемое лицо, исчерченное веселыми цветными отблесками.

— Почему… я?

— Вас он выбрал сам, — просто объяснил Чисхолм. — Лишнего не доверит, но и подозревать будет меньше, чем кого-то другого. Подобраться к Монтрозу на службе не так уж сложно, а вот дома… Домой он очень редко кого-то приводит. А чтобы пригласить жить… Вы видели его фаворитку? Нет? Ну, неважно… Эта девушка с ним уже несколько лет, но до сих пор на положении служанки, прибегающей по вызову. Или дрессированной собачки. Да вы и сами видели, как легко Монтроз унижает и использует людей. Вам ли его жалеть, Маред?

— Я не жалею… Просто…

— Вам нелегко, знаю. Смиритесь с тем, что выбора у вас нет. Мир власти и денег — жестокий мир, милая Маред. И вы, и я не более чем пешки в его играх.

Чисхолм снова налил сока, покрутил стакан в толстых пальцах.

— Никто не позволит вам отказаться, понимаете? Такую возможность, как свой человек рядом с Монтрозом, упустить нельзя. Утешайтесь тем, что зато вы сполна отплатите ему за обиду.

— Отплачу? Вы хоть понимаете, что он будет со мной делать? Я…

Маред с отвращением слышала свой жалобный голос, но все-таки продолжала:

— Я никому ничего не скажу. Найдите кого-нибудь еще, пожалуйста… У вас же есть деньги… Ради Брититы, он же извращенец!

Чисхолм смотрел на нее молча, и в выцветших голубоватых глазах под белесыми ресничками Маред почудилось сочувствие.

— Отпустите меня, прошу. Я не смогу. Даже если соглашусь — не выдержу! Да меня тошнит от одной мысли о лэрде Монтрозе, я не смогу притворяться!

— Вам и не нужно, — тихо сказал Чисхолм. — Думаете, Монтроз не понимает этого? Вы для него ценны именно тем, что не похожи на его обычных женщин.

И он все равно вас не отпустит. Это вопрос времени. Если откажетесь, он придумает что-то другое. Возможно, куда более жестокое, чем попытка вас купить. Моя дорогая Маред, лэрд Монтроз привык получать все, что хочет. За ним след поломанных судеб, принуждение, шантаж и насилие. И если бы не мы, то вы остались бы с ним один на один. Это ваш единственный шанс выпутаться из этой истории целой и невредимой. Кстати, он обещал взять вас на работу и позаботиться о будущем? Очень скоро у Монтроза не станет его знаменитого юридического дома. Точнее, он будет уже не его. И останетесь ли вы там работать, будет зависеть уже не от него.

— Вот как? — вымученно улыбнулась Маред. — Хорошо, я все поняла. Или вы делаете из меня шлюху в глазах всего Лундена, или я становлюсь ею по-настоящему, но тихо? И чем вы лучше Монтроза, тьен Чисхолм? Он будет развлекаться, а вы снимать сливки. Если он меня разоблачит, то сотрет в порошок, а вы снова ни при чем?!

— Тише, тише… Ох, до чего нервные девицы пошли… Вот, глотните-ка сидру…

Чисхолм чуть ли не силой всунул в дрожащие пальцы Маред стакан, отмахнулся от выглянувшего из кухни официанта.

— Кричать-то зачем? Да, все именно так. От первого до последнего слова. Я негодяй и подлец, разумеется. Только выбора у вас нет, моя дорогая. Слышите? Монтрозу вы интересны с чистой репутацией. Малейшее пятнышко — и он вас к своему драгоценному «Корсару» на пушечный выстрел не подпустит. А вот развлечется все равно с превеликим удовольствием. Только тогда уже не будет ни Университета, ни службы у королевского стряпчего, ни репутации. Ничего не будет, моя милая тьена Маред. Поэтому вы уж потерпите…

Маред подняла стакан к губам, но так и не смогла отпить: зубы стучали о край. Так же ловко вынув стакан из ее пальцев, Чисхолм заглянул ей в лицо.

— А будете умницей — не пожалеете. Он вам сколько времени на размышление дал? Тьена Уинни? Маред! Я к вам обращаюсь.

— Не… де…лю…

— Вот и славно. Позвоните ему, назначьте встречу. Ничего не изображайте, он и так поймет, что вам нехорошо и гадко. Пусть, это правильно. Поторгуйтесь только. Потребуйте гарантий безопасности, например. Вы ведь боитесь, это тоже правильно и понятно. Пусть обещает, что не станет вас огнем пугать и все такое…

— Перестаньте, — попросила Маред, съежившись на стуле, будто вокруг мела вьюга, а не дул теплый летний ветерок. — Хватит. Я поняла…

— А раз поняла — то и хорошо. Не бойтесь, Маред. Если все обернется совсем уж плохо, мы вам поможем. Без присмотра не останетесь.

Лучше бы он этого не говорил. Если присмотр и будет, то уж точно не ради безопасности Маред.

— И… что мне делать?

— Ничего. Пока — ничего. Живите, работайте в его конторе, извлекайте максимум пользы. Мы вас сами найдем и скажем, что нужно. И без глупостей, Маред, очень вас прошу. Главное, не вздумайте поверить Монтрозу. Вы для него игрушка на несколько недель. Побалуется и выкинет…

Голос человека напротив еще нудел что-то, но Маред, сжавшись внутри в комочек всем своим существом, только ждала, пока это закончится. И дождалась. Чисхолм, поняв, что толку от нее больше не добиться, вздохнул и встал.

— Ладно, вы и вправду умная девушка, сами разберетесь во всем.

— Номер, — бесцветно сказала Маред.

— Мой?

— Монтроза. Я его стерла…

— А, конечно!

Взяв салфетку, Чисхолм достал карандаш, быстро написал на ней номер, не заглядывая в фониль, подвинул к Маред. Сжав в руке мягкий листок бумаги, Маред тоже поднялась и, не глядя на человечка в мятом камзоле с пятнами пота, вышла из-под навеса. Мельком подумала, что надо бы расплатиться за кофе, но возвращаться оказалось невмоготу. Ничего, Чисхолм заплатит. Камерографии ему наверняка дороже обошлись…

Перед глазами стоял туско мерцающий золотом кружок даблиона, крутился в длинных пальцах. Потом пальцы стали короткими и толстыми, а монету сменил стакан сидра. Мерзавцы… Какие же все мерзавцы… Во что она угодила?

Добредя до сквера, Маред села на скамейку, сложила руки на коленях и уставилась на гладь пруда, идущую рябью под легким ветерком. Думать не хотелось. Хотелось перевести время назад, как на волшебных часах в сказке, и никогда не видеть Оршеза, королевского стряпчего Монтроза, Чисхолма… Только не выйдет. Нельзя повернуть время вспять. Никогда…

* * *

Фониль зазвонил во время совещания с главами отделов. Увидев на экранчике имя, предусмотрительно введенное в память, Алекс извинился и вышел в коридор, на ходу нажимая кнопку ответа с удивившей его самой торопливостью. Стоя у окна, слушал тихий бесцветный голос, уже примеряясь, что переместить в расписании, а что отменить вообще — и чувствовал себя странно. Вместо привычного горячего азарта и предвкушения удовольствия — сожаление… Не так надо было. Дольше, мягче, бережней. Но — время. Его в последние годы перестало хватать на многое, и вот сейчас точно некогда было возиться с красивыми ухаживаниями.

Предупредив секретаршу, Алекс сел за руль обожаемого темно-синего «Драккаруса», любимой игрушки и незаменимого средства успеть везде вовремя. Мельком подумал, что машина слишком приметная для встречи с женщиной, но Маред Уинни, к счастью, совершенно не известна в свете. Еще одно несомненное достоинство забавной девочки…

Тьена Уинни, как и было уговорено, ждала его на Адмиральском бульваре, у фонтана памяти Оуэна ап-Гилмора. Дождалась, пока Алекс мягко притормозит рядом с тротуаром, выйдет и откроет дверь, молча опустилась на сиденье, опустила руки на колени, обтянутые этой ее невыносимой суконной формой. Алекс только глянул на заострившиеся сероватые скулы, на круги под глазами — нехорошие, темные — и понял, что в «Азимут» они сегодня не поедут. Роскошная ресторация — совсем не то, что нужно сейчас измученной девчонке, уставшей от экономии и постоянных напоминаний о собственной бедности. К счастью, подходящее место он знал и сам любил там бывать время от времени.

Крошечная то ли ресторация, то ли кофейня пряталась в дальнем углу Друидского парка, заслоненная от случайных посетителей дубовой аллей и густыми кустами. Алекс всегда удивлялся, как хозяина угораздило выстроить кофейню в таком месте, куда могут заглянуть только знающие о ее существовании — совсем непохоже на поступок разумного содержателя заведения. Пока не обнаружил, что кофейня далеко не всегда стоит на месте: иногда можно было пройти аллею вдоль и так и не найти аккуратный поворот выложенной песчаником дорожки… Кто бы ни строил это место, защищая его эльфийскими чарами, дело он знал…

Сейчас кофейня была привычно пуста. Наглые жирные утки качались на глади маленького пруда рядом с единственной беседкой, толстый чернявый хозяин-енохианин полировал тряпкой и без того идеально чистую столешницу. Выслушав короткий заказ Алекса, он кивнул и тут же исчез среди кустов, окружающих беседку, будто растворившись в них.

Маред, так и не сказавшая ни слова с момента их встречи, добрела до беседки, тут же забилась в угол длинной скамьи, не глядя на севшего напротив Алекса, и уставилась на уток так, словно в жизни не видела ничего интереснее. Надо же, все-таки позвонила. На пятый день ииз отпущенной недели. Это было и хорошо — решила сама, не дожидаясь конца срока — и плохо. Алексу хотелось, чтоб девчонка устояла. Он уже почти придумал, что будет делать дальше. Обещание, данное себе, о котором тьена Уинни даже не знала, он бы выполнил. Стажировка в «Корсаре», учеба — это все понятно. Однако оставить тьену Уинни в покое он не обещал. И так едва с ума не сошел за полчаса в мобилере, мельком поглядывая на тонкий профиль, четко очерченный овал лица с пухлыми губами, линию груди… Сумасшествие какое-то! Ничего, девочка моя. Ты здесь, это главное. Теперь только бы не спугнуть.

Вынырнувший из кустов хозяин снял с подноса дымящиеся чашки с кофе и чаем, блюдца с печеньем, сахарницу. Маред едва заметно облизнула губы, не обводя взгляда от пруда.

— Благодарю, мне ничего не хочется.

— Верю. А чтобы вас жалели, тьена Уинни, вам хочется? — ровно поинтересовался Алекс и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Раз уж вы избрали мужскую профессию, позвольте говорить с вами не как мужчина с дамой, а как один юрист — с другим, пусть и юным. Вы совершеннолетняя, полностью отвечающая за себя тье. Если вы здесь, значит, таково было ваше решение. Ваши мотивы никого, кроме вас, не касаются, но если вам нравится чувствовать себя жертвой коварного негодяя, то это без моего участия, будьте добры.

— Я…

Вскинувшись, девчонка тут же осеклась, глянула с хмурой безнадежностью. Что ж, глаза уже немного ожили — и это достижение. Алекс кивнул.

— Вы здесь. Этого достаточно, чтобы я сделал определенный вывод. Полагаю, вы уже все решили, но есть вопросы, условия, просьбы — так? Это безусловно верно и логично, тье Уинни. И я не тот, кто станет осуждать вас за выбор, к которому сам подталкивал. Просто запомните на будущее, что в любой ситуации выглядеть нужно не жертвой, а деловым партнером: это выгоднее.

— Я запомню, — глухо пообещала Маред, уставившись теперь, для разнообразия, на стол. — Непременно. Благодарю за совет, лэрд Монтроз. И давайте поговорим о деле.

— Я вас слушаю, — отозвался Алекс.

Отломив кусочек печенья, он запустил его в пруд, прямо перед клюв ближайшей утки. Вытянул ноги, откинулся на спинку скамьи. Ждать пришлось с минуту, не меньше, потом Маред разомкнула губы, снова облизав их.

— Допустим… Допустим, я соглашусь. Но у меня действительно есть вопросы…

— Разумеется, — спокойно согласился Алекс, кидая еще пару кусочков в стайку собравшихся уток, почуявших поживу.

— Какие у меня гарантии, что вы выполните обещанное? И какие гарантии, что… к концу договора я буду жива, здорова и не скомпрометирована?

— А вам не кажется, тье, что безопасность следовало бы поставить на первое место? — с интересом спросил Алекс. — Это так, к слову…

— Если бы я думала о безопасности больше всего, меня бы здесь не было, — огрызнулась Маред, невольно косясь на лениво подбирающих подачку уток. — Так что же?

Она неплохо держалась, изо всех сил стараясь остаться спокойной при разговоре, о котором обычная порядочная женщина и помыслить не смогла бы — Алекс оценил это спокойствие. Только плечи были напряжены и на виске билась тонкая жилка, да губы, похоже, сохли. Алекс отмечал это краем сознания, той его частью, что привыкла учитывать состояние женщины при особых постельных или клубных играх. Так — хорошо, а так — слишком больно или напряженно… Девушка была еще не на грани, но уже измучена всерьез. Сейчас бы ее в горячую ванну, потом массаж, а потом… Алекс стер мгновенно вставшую перед лазами картину и слегка наклонился вперед:

— Тьена Уинни, что вы знаете о закрытых клубах для удовольствий?

— Что мне о них знать не положено! — отрезала Маред, едва заметно порозовев щеками.

— Вам и на кражу со взломом идти не стоило, — усмехнулся Алекс. — Неосведомленность в темной стороне жизни еще далеко не равна порядочности. Объясню вкратце: это место, где мужчины и женщины могут найти пару на ночь, а утром либо продолжить отношения, либо расстаться. И самое главное, там могут найти пару те, у кого особые вкусы. Например, быть грубым в постели. Или принимать чужую грубость. Заметьте, я не говорю о борделе, где у одного из участников нет выбора. Здесь все происходит исключительно по согласию. И тот или та, кто подставляется под хлыст, хочет этого не меньше, чем тот, кто хлыст берет. Это понятно?

Девушка молча кивнула, заливаясь краской до ушей. Кинув быстрый взгляд на Алекса, все-таки взяла чашку, осторожно пригубила кофе и зажала ее между ладонями, вглядываясь в темную поверхность, словно видела там что-то, кроме жидкости.

— Тогда поймите и другое: если бы я калечил своих фавориток, у меня бы их не было. В наших кругах слухи разлетаются быстрее, чем на бирже. В клубы же приходят за удовольствием.

— Это не наш случай, — тихо, но не без ехидности отозвалась девчонка.

— Не наш, — улыбнулся Алекс. — Но вам вполне может понравиться. И не торопитесь говорить, что этого быть не может. Может. Речь не о том. Я предлагаю вам стать не любовницей, а фавориткой по найму. То есть прислугой с определенными обязанностями. Не любовь, а работа. Это понятно?

Кивок был совсем легким, но он был. Медленно и ровно Алекс продолжал:

— Вместо удовольствия и заботы вы получаете деньги и престижную работу. А я имею право требовать того, что захочу, независимо от ваших желаний и представлений о морали. Это справедливо?

Девушка снова кивнула, упорно вглядываясь в кофе, словно мечтая нырнуть в чашку. Алекс вздохнул:

— Маред, посмотрите на меня.

— Что?

— Вы собираетесь жить со мной в одном доме, спать в одной постели и принимать мои ласки. А сами не можете на меня посмотреть? Просто взгляните мне в лицо, пожалуйста.

Не спугнуть, только не спугнуть… Неужели ничего не выйдет в этот раз?

Маред с явным усилием подняла голову и с вызовом посмотрела ему в глаза, плотно сжав губы. Алекс опять кивнул, стараясь смягчить взгляд.

— Хорошо. И выпейте все-таки кофе. Здесь его прекрасно готовят, судя по запаху. Так вот, тье Уинни, я обещаю вам максимальную безопасность, насколько это будет сочетаться с моим удовольствием.

— Мне не нравится эта формулировка, — с трудом разомкнула губы Маред.

— Прекрасно. Придумайте свою. Вы же собираетесь быть юристом?

Алекс усмехнулся про себя. Да-а-а-а-а… Поиграем, девочка. Ты же гордишься собой? Своими знаниями, упорством, трудолюбием? Гордишься и правильно делаешь. Только еще не знаешь, как легко тебя на это поймать.

Он отпил из чашки все еще горячий душистый чай, щурясь от удовольствия, и продолжил:

— Вы претендуете на место в «Корсаре», тье Уинни. Так покажите, чего стоите. Испытательный период — неделя. Будете жить в моем доме и работать над договором. Стандартный контракт на работу плюс все необходимые поправки и дополнения. Разумеется, неустойки и функциональные обязанности. Список моих требований получите в ближайшее время.

— Издеваетесь? — неуверенно предположила Маред, вглядываясь в его лицо гораздо внимательнее, чем до этого.

— Ничуть. За неделю вы поймете, можете ли выдержать мои требования в постели и во всем остальном. А я узнаю, на что вы годитесь как юрист. Уж с рабочим контрактом, хоть и не совсем обычным, на четвертом курсе положено справляться.

Маред смотрела на него пристально и, пожалуй, оценивающе. В изумительно красивых глазах — наконец-то! — разгорался огонек азарта. Ах, какая добыча… Хороша наживка, правда? Разве может идеальная студентка, мечтающая о карьере, упустить такой случай показать себя?

Алекс перевел дух и слегка расслабился. Нет, рано… Теперь она не встанет и не уйдет, но это еще только начало. Давай, малышка, твой ход…

— Но… вы же знаете, что я не переношу огонь? — осторожно уточнила девушка. — Вы… обещаете? Что…

— Это даже не подлежит обсуждению, — кивнул Алекс. — Глубокий внутренний страх — не предмет для игр. Обещаю, что использовать огонь ни в коем случае не стану. Ни в каком виде. Кстати, вы только этого боитесь?

— Да, — напряженно отозвалась Маред и глотнула кофе. Больше для того, чтобы спрятать дрожащие губы за чашкой, конечно, однако потом глотнула еще и еще, медленно, смакуя и лишь потом глотая. В самом деле так любишь кофе? Запомним и это. Через неделю, девочка моя, я буду знать о тебе гораздо больше!

— Вот и хорошо, — сказал он вслух. — Я уже говорил, что жалеть вас не собираюсь, но это — другое. Кстати, вас не беспокоит сердце? Или какие-то другие сложности со здоровьем?

— Нет…

Алекс кинул в рот крошечное рассыпчатое печенье, запил остатками чая. А девочке надо бы поесть всерьез, вид у нее действительно нездоровый. Но ведь откажется от обеда. И денег ей сейчас не дашь. Значит, надо забирать ее домой. И чем быстрее, тем лучше, пока не передумала. А там уже приручать понемножку, как дикого зверька…

Алекс достал из жилетного кармана часы, глянул.

— У меня скоро важная встреча, боюсь, придется пока на этом закончить. Во сколько за вами заехать?

Специально сделал тон спокойно-обыденным: не вопрос, встречаемся ли вообще, а уточнение — когда. Все ведь решено, верно? Решено… Маред смотрела на него молча, высоко подняв голову и лихорадочно блестя сухими глазами. Умная, красивая, сильная… Идеальная игрушка. Жаль, все-таки, что позвонила. Но это твой выбор, девочка.

— Тье Уинни?

Маред молча пожала плечами, отведя, наконец, взгляд.

— Тогда вечером, — буднично сообщил Алекс, вставая. — Можете взять вещи, но только самое необходимое на один-два дня. Одежду и все остальное я вам куплю. Ждите меня в девять вечера. Куда вас отвезти сейчас?

— Никуда, — с горькой усталостью сказала девчонка, поднимаясь из-за стола и расправляя юбку. — Здесь неподалеку станция омнибуса. Если позволите, я дойду сама.

Алекс молча поклонился, решив не давить слишком сильно — еще сорвется. Посмотрел вслед удаляющейся по аллее девушке, еще пару минут постоял, дыша лесной свежестью. Потом вытащил фониль:

— Сид, здравствуй. Где и когда? Прекрасно, подъеду.

Сел за руль, однако снова глянул на часы. Время привычно поджимало, но не настолько, чтобы спешить изо всех сил. Даже запас оставался. Предвкушение сладко заныло, сразу же сменившись сожалением. Не сегодня. Нельзя вот так — сразу. Или можно? Девочка и так напугана. Но удержаться… Тонкий профиль, жилка на виске и другая, под тонкой смуглой кожей шеи…

Алекс сглотнул слюну, тронул педаль мобилера. Нельзя. Рано. Хоть пару дней надо подождать… Кровь била в виски, в паху ныло и тянуло. Заехать, что ли, домой к Незабудке? Это как раз по пути. Давно у них не случалось ничего внезапного, малышка обрадуется. А вечером зато можно будет удержаться от глупостей. Алекс открыл окно — в салоне все еще витал едва уловимый пряный запах чистого, разгоряченного жарой женского тела, не позволяя думать о делах. Ворвавшийся в окно воздух изгнал его, как опытный друид — призрака, но Алекс успел глубоко вдохнуть, ловя последние отзвуки аромата.

Глава 7. Встречи, разговоры и отсрочка приговора

День сегодня выдался, что ли, такой… парковый?

Остановив «Драккарус» прямо у ворот, благо на площадке перед парком не было ни одного экипажа, Алекс вышел из мобилера, напоследок проурчавшего сытым зверем и сонно притихшего под причудливой вязью кованой решетки. Повернул ключ в замке, опустил связку в карман и заодно глянул на часы: до встречи с тьеной Уинни оставалось еще немало.

Усмехнувшись собственному нетерпению, он неторопливо пошел по дорожке, уходящей вглубь парка. На светло-коричневую и кремовую плитку под ногами ложилась кружевная тень от нависающих ветвей, ветер шелестел листьями, и все вокруг дышало умиротворением, словно в сказочном королевстве, заснувшем по прихоти злой ведьмы. Разве что в кустах звонко чирикали какие-то птахи, даже не думая дремать…

Невысокий человек в светло-серой рубахе и чуть более темных брюках поднялся навстречу Алексу со скамейки, скупо улыбнулся краешками губ, но руку пожал крепко. Снова сел, и Алекс опустился рядом, принял прохладную бутылку — на такой-то жаре — и одним движением сорвал пробку. Что ж, рядом с кем-то из Дивного народа просто положено случаться чудесам, пусть и таким скромным, как не нагревшееся летним днем пиво. Кстати, Сид, хоть и полукровка, умеет намного больше, чем показывает, Алексу ли не знать. Пиво — это так… мелочь… Привычный ритуал встречи.

— Как дела? — поинтересовался он, сделав первый глоток.

— Как обычно, — пожал плечами Сид. — Зачем звал, Корсар? Выпить не с кем?

— Не с кем, — согласился Алекс. — Вот не поверишь… На коньяк, виски — сколько угодно собутыльников, а пива — не с кем.

— Угу. Бывает.

Несколько минут они сидели молча, потягивая темное прохладное пиво. Откинувшись на спинку удобной деревянной скамьи и лениво вытянув ноги на дорожку, Алекс ждал.

— Что случилось-то? — наконец поинтересовался его собеседник.

— Ничего. Пока — ничего. Но чую: случится обязательно.

— Угу… Ну, раз чуешь… От меня что нужно? У тебя и так овчарок целая свора.

— Вот свору и хочу проверить первым делом. Я тут кое-кому отказал… Теперь жду ответного хода. Деньги в этом деле большие крутятся. Даже для меня большие. А где деньги, там обязательно гнилье выплывет. Вот и хочу знать, кто чем дышит рядом со мной.

— Овчаркам своим, значит, не веришь? — прищурился Сид.

— Я сейчас никому не верю, — отозвался Алекс.

— Как будто раньше верил. Проверять по полной? Все подвалы перетряхивать?

Алекс молча кивнул. Сид, хмыкнув, наклонился, достал из-под скамейки, где вроде только что было пусто, еще пару бутылок, и следующие минут десять они сидели молча, глядя на пустую аллею. Алекс чувствовал, как медленно отступает напряжение. Может, не вся тревога ушла разом, но изрядная часть — точно.

— А если не туда влезу? — лениво поинтересовался Сид. — Ты, кстати, как, все тем же балуешься?

— Все тем же, — усмехнулся Алекс. — Ничего, лезь. Перед законом я чист, никого не принуждаю… А баловство — это баловство.

— Ну, смотри, — бросил Сид, пожав плечами. — Тогда буду искать.

Алекс достал приготовленный заранее ключ-камень с досье на верхушку «Корсара», отдал Сиду. Тот небрежно сунул кристалл астерона в карман, встал. Алекс молча пожал протянутую ладонь, жесткую, с набитыми мозолями. Тоже поднялся. Кивнул на прощание и, не оборачиваясь, ушел, чувствуя спиной тяжелый внимательный взгляд. Между лопатками чесалось и свербело, но Алекс знал, что Сид это не со зла. Просто Кон Аннуин, Пес Аннуина, лучший сыщик Лундена, только что встал на след. Пока — на его след, Алекса, но потом круги пойдут шириться…

Сев в мобилер, Алекс снова глянул на время. Шесть вечера. Еще три часа до девяти. Три длинных часа…

* * *

Лучше бы Монтроз забрал ее с собой прямо из парка. Было бы проще, наверное. А так ожидание превратилось в пытку. Первые пару часов Маред просто металась по комнате, не понимая, как и почему согласилась. О нет, она прекрасно помнила, что шла на встречу именно для того, чтобы согласиться, но то, как легко это прошло… Или не легко, а просто стремительно и неуловимо?

Вместо дорогущей ресторации, где Маред в прошлый раз сидела, как на иголках, Монтроз привез ее для разговора в крошечную кофейню. Был мил и спокоен, отвечал на вопросы, слегка иронизировал и вообще вел себя на удивление учтиво. Похоже, заманивал. Поверить в это было куда проще, чем в его нормальность… Наткнувшись бедром на угол стола, Маред зашипела от боли и, наконец, остановилась. Глянула на часы. Долго еще… Точно, лучше бы сразу — как в реку с головой. К горлу опять подкатывала пошлая истерика. Как она выдержит два-три месяца, если от обычного прикосновения лэрда Монтроза ей хочется отпрыгнуть и завизжать? Там, в парке, он ей всего лишь ладонь на пальцы положил… Маред передернуло.

Отогнав воспоминания, она сварила кофе, подумав, что надо бы действительно чего-то поесть. Все-таки последние пару дней она едва ли не одним кофе и питалась. И даже не потому, что не было денег, совсем наоборот. Бригита ли запоздало сжалилась над ней или просто так вышло, но деньги появились.

На другое утро после встречи с Чисхолмом объявился юный лэрд Гленн, очаровательный повеса, не глядя выкладывающий золото за возможность не корпеть над учебниками, и Маред с воодушевлением принялась за работу. Несколько заказов от юного лэрда, еще пару от его приятеля и сокурсника, такого же любителя занятий… Маред блаженствовала, строча исторические эссе и сожалея лишь о том, что подобная благодать имеет обыкновение быстро заканчиваться. А подсчитав гонорар, с удивлением поняла, что обогатилась на весьма кругленькую сумму. Раньше бы!

Но, конечно, сном и временем на приготовление еды пришлось изрядно пожертвовать, а ходить в бакалею она опасалась: везде чудился призрак тьена Оршеза. Да и есть не слишком-то хотелось, от переживаний у нее всегда пропадал аппетит, а пять дней до звонка Монтрозу дались нелегко.

Маред решительно распахнула дверцу шкафчика, вспоминая, что принес младший отпрыск тье Румстронг, которого она вчера просила сбегать в лавку. Сухое печенье, несколько вялых яблок, банка маринованной селедки — кусочки сморщились и выглядят в рассоле очень тоскливо… Нет, есть решительно не хотелось!

Забрав чашку, она села на кровать и поняла, что надо отвлечься. Просто чтоб не сойти с ума. А отвлекаться лучше всего задачками, этому ее с раннего детства научил отец. Не в духе — позанимайся. Прочти историческую хронику, выучи дюжину франкских слов, реши сложный пример с процентами. Это всегда помогает. Особенно от дурного настроения и капризов. Отец терпеть не мог детские и женские капризы. Сразу становился холоден, брезгливо кривил губы, хмурился, и Маред готова была перерешать все задачки в учебнике и выучить франкский словарь с начала до конца, лишь бы в его ледяных глазах снова появилась хоть тень одобрения.

Итак, задача. Кто же снял проклятые камерографии? Оршез был уверен, что лэрда Монтроза в тот вечер не будет дома, да и сам Монтроз это подтвердил. Он сказал, что друзья из клуба решили сделать ему сюрприз. Видимо, вечеринка с упакованной, как подарок, девицей и была сюрпризом? Тогда, значит, камерографии сделал кто-то из этой компании. Тот, кто знал о вечеринке и имел доступ в спальню. Никто, конечно, не мог предугадать, что глупая Чернильная Мышь явится воровать даблион — Маред поежилась от гадостного воспоминания. Значит… Значит, на камерографиях Монтроз должен был быть с танцовщицей! Интересно, можно ли считать, что заказал танец и поставил камеру один и тот же человек? Нет, пожалуй…

Скорее, кто-то воспользовался ситуацией, причем дважды. Сначала решил заполучить компрометирующие снимки, потом сообразил, что внезапный интерес лэрда к новой игрушке гораздо выгоднее, чем встреча со случайной танцовщицей. Но кто был настолько близок, чтобы иметь доступ в спальню? Ох, да кто угодно! Принести вино или свежие цветы, просто заглянуть мимоходом… Об этом думать бесполезно, все равно она никого не знает из окружения Монтроза.

Маред глотнула еще горячий кофе, поджала под себя ноги и обняла колени руками — в этой позе ей всегда хорошо думалось. Сама собой напрашивалась, прямо в голову лезла идея рассказать все Монтрозу. Может, в благодарность лэрд отменит контракт? Не надо ей ни работы, ни денег, только отпустите… Ох, вряд ли.

Вспомнилось, как смотрел на нее Корсар в парке. Прятал взгляд под ресницами, щурился, но все равно глядел горячо, жадно. А ведь сколько красивых девушек было на той вечеринке, и, наверняка, многие из них были бы счастливы такому вниманию. Угораздило же его остановить выбор на Маред! Что за невезение… Не отпустит. По крайней мере, пока не добьется своего. В лучшем случае попытается помочь избежать шантажа, но как? Стоит Чисхолму воспользоваться камерографиями — скандал неминуем. И тогда хоть в петлю, хоть в воду. Потому что для юриста репутация важнее, чем для невесты. После такого ее даже в захудалую нотариальную контору не возьмут…

Нельзя. Нельзя рассказывать. Монтроз просто не сможет защитить ее, даже если захочет. А его самого, кстати, на снимках видно не было. Может, конечно, ей показали не все снимки, но, скорее, дело в другом. Чисхолм упомянул, что его хозяева хотят отобрать у лэрда его юридический дом. Значит, портить репутацию самого лэрда им невыгодно: скандал вокруг Монтроза бросит тень и на репутацию фирмы. Это тоже выглядит логично.

Допив кофе, Маред отставила чашку, снова съежилась на продавленной, каждой вмятиной знакомой кровати, укрыла колени пледом. Ее знобило, виски ломило тупой болью. Нервы все-таки… Нет, истерика сейчас ни к чему. Да и потом — тоже. Вот, кстати… Не попытаться ли довести Монтроза до того, что тот сам выгонит Маред? Слезы, капризы, глупости… Заманчивая мысль! Только хозяевам Чисхолма это вряд ли понравится, да и неизвестно, как справляется с капризами своих любовниц лэрд Монтроз. Уж точно не задачки задает… Что же делать-то? Терпеть?

Стиснув зубы, Маред вытащила себя из-под пледа, неохотно встала с кровати. Собираться же надо. Что ей там сказали про вещи? На пару дней, а потом все будет куплено? Может, лэрд еще и благодарности за щедрость ожидает?

Но условие выполнить легко — вещей у нее мало до смешного. Форму она наденет в дорогу, а единственное приличное домашнее платье — в чемодан. Туда же белье, чулки, салфетки и шкатулку с мелочами. Вычислитель… Маред замерла посреди комнату с любимым стареньким вычислителем в руках. Без него совсем никуда, но вдруг ей придется бежать от лэрда? Может, даже среди ночи. Очень даже вероятно! Что бы там ни пел соловьем лэрд, как довольны его любовницы, Маред сможет вытерпеть далеко не все. И бросить вычислитель на произвол судьбы невозможно: там все ее работы, камерографии отца, матушки и их дома. Камерографии Эмильена! Потерять все это невозможно, немыслимо, это все, что осталось от прошлой жизни.

Подумав, Маред достала ключ-камень, недавно купленный для кого-то из заказчиков и не пригодившийся. Вставила металлический брусочек с окошком для астерона в разъем вычислителя и тщательно скопировала все: от снимков и музыкальных записей до архива своих работ. Проверила, что вся информация на месте, спрятала ключ-камень в дальний уголок тумбочки, завернув в платок, и лишь тогда с тяжелым сердцем отправила вычислитель в чемодан. Что еще? Полотенце? Зубную щетку? Купленные зачем-то года два назад шпильки для завивки, которыми она так и не воспользовалась? Их-то зачем!

Пальцы бездумно хватали и крутили какие-то мелочи, перебирали, кидали… Шампунь брать? Вот же…

Оставив чемодан в покое, Маред заставила себя сесть спокойно. Неделя испытательного срока… Допустим, она выдержит. Значит, надо оставить тье Румстронг письмо или зайти к хозяйке лично и объяснить, что жилица никуда не пропадает, а всего лишь какое-то время погостит… у подруги, например. За квартиру теперь заплачено, портящихся продуктов в шкафчике не осталось, белье она перестирала вчера и уже сняла… Это все мелочи. Просто от одной мысли снова оказаться в полной власти Корсара что-то внутри стягивается в узел. Впрочем, и Чисхолм не лучше. Чтоб они все друг друга сожрали, как крысы в бочке… Маред вздрогнула — на столе тренькнул фониль.

Протянув руку, она увидела на экранчике время — и имя. Что, уже? Лэрд Монтроз безупречно точен. Прикусив губу, Маред нажала на кнопку. Выслушала несколько слов, одеревеневшими губами ответила. Подхватила легкий чемодан, сунула фониль в сумочку и вышла из квартиры, едва попав ключом в замок. На негнущихся ногах прошла мимо тье Румстронг, топчущейся в холле, спохватилась, вернулась и предупредила, что уезжает.

Да, ненадолго. За город. К подруге по университету. Тье Румстронг величаво одобрила: вон какая Маред бледненькая, ей непременно нужно отдохнуть подальше от чада Западного района. И пусть не сомневается, комната останется за ней, даже если тьена Уинни загостится.

Маред с трудом улыбнулась. Знала бы почтенная хозяйка, куда и зачем она едет — была бы такой милой? Хорошо, что не знает. И лучше бы лэрд за ней не заезжал: мобилеры здесь и так редкость несказанная, а уж такой дорогой — повод для пересудов надолго.

Может, Монтрозу хватило такта прислать за ней экипаж? Или хотя бы не приезжать самому?

Увы… Уже знакомый темно-синий «Драккарус» она нашла глазами сразу, стоило выйти из дома и пройти по дорожке на улицу. Лэрд собственной персоной стоял у мобилера, терпеливо ожидая и оглядываясь по сторонам с очень странным выражением лица. Не брезгливым или любопытным, как можно было ожидать от аристократа в таком месте, а, скорее, задумчивым. Будто попал в знакомое, но давно не виденное место и пытается понять, что здесь изменилось.

Даже идущую по дорожке Маред он увидел не сразу, явно вздрогнув от неожиданности. Потом, спохватившись, прошел несколько шагов ей навстречу и забрал чемодан под любопытными взглядами пары прохожих.

Чемодан отправился в задний багажник мобилера, настолько не соответствующего всему вокруг, что это даже представить было трудно. Глубокая синева лака, сверкающий металл, стекло окон — и пыльная мостовая с редкой чахлой травкой… Маред задрала подбородок выше, мрачно подумав, что стыдиться своего жилья не будет. Вот ни за что! Не бульвар, конечно, зато ей собственная, трудом оплаченная комнатка куда милее роскошных апартаментов Монтроза…

Она замялась у задней дверцы, но Монтроз с равнодушной учтивостью открыл перед ней переднюю. Ехать рядом? Вспомнилась просьба лэрда в парке посмотреть на него. Ну да, значит, делить с ним постель ты согласна, а сесть рядом в мобилер — противно? Дура…

Облизав постоянно сохнущие губы, Маред нырнула в салон, прижимая к себе сумочку, на которую Монтроз покосился, но ничего не сказал. Он вообще выглядел уставшим. Может быть, едет с работы? Вот и хорошо. Чем сильнее лэрд устал — тем для нее лучше. И разговаривать, похоже, не в настроении? Еще удачнее! Хоть в чем-то их желания совпадают.

Заставив себя чуть-чуть расслабиться и дышать глубже, Маред посмотрела в окно. Мобилер не столько ехал, сколько плыл над мостовой, неровности дороги совершенно не чувствовались. Словно сидишь дома, только там нет такого уютного кресла. Монтроз по-прежнему молчал, за окном мелькали улицы Западного района, из окна мобилера выглядящие непривычно и еще более убого. Потом Западный район кончился, они выехали на бульвар Принца Гвидиона, и Маред спохватилась, что апартаменты Монтроза совсем в другой стороне. Но спрашивать не решилась, дожидаясь, пока он сам нарушит молчание.

— Вам нравится Лунден?

От неожиданности Маред все-таки вздрогнула. Разомкнула слипшиеся и неприятно горячие губы:

— Это очень красивый город, лэрд.

— Банальный ответ, — хмыкнул Монтроз, не отрываясь взглядом от дороги — за окном летели центральные улицы и движение стало куда оживленнее.

— Боюсь, ничего более оригинального я не придумаю, — вежливо сообщила Маред. — А вам нравится?

Поговорить, значит, все-таки придется. Хорошо — тема разговора обычная, о погоде и красотах Лундена можно говорить свободно.

Монтроз пожал плечами, не взглянув на Маред.

— Странный город. Кажется, что знаешь его до последнего камешка — но непременно подкинет сюрприз. Можно всю жизнь прожить в Лундене и не встретить человека, который живет в соседнем квартале. А можно встретить того, кого ни за что не ожидаешь здесь увидеть…

Голос у него был безразличный до отвращения. И слова текли ровные, необязательные. Разговор из вежливости, ни о чем. Даже отвечать, судя по всему, не нужно. Маред и не ответила, отвернувшись к окну.

Они уже пересекли центр и направлялись, судя по всему, в Мейд Вэл. А как же апартаменты, в которых все и началось? Впрочем… если Монтроз везет ее в какое-то другое место, это к лучшему. Про камерографии признаваться нельзя, а снова оказаться под прицелом камеры — хуже не придумаешь.

Окно мобилера слегка искажало краски и вместе с густеющими сумерками красило пейзаж за окном в серо-синие тона. Но даже так можно было любоваться аккуратными двухэтажными коттеджами. Ажурные решетки заборов кокетливо показывали клумбы и ровные дорожки, в некоторых дворах играли дети и пили чай на верандах нарядные дамы… Маред словно попала в другой мир и с угрюмым отчаянием цеплялась за остатки гордости. Ну и что? Она тоже когда-то жила так. Может, ее провинциальный дом и не похож на картинку из детской книги сказок или фигурку на торте, но там тоже были клумбы, конюшня с легкой двуколкой и вечерами отец выходил в беседку перед домом выпить полстакана бренди…

Вцепившись в сумочку с кое-как пришитым ремешком — пряжка так и сгинула в канаве — Маред молча ждала, даже не пытаясь угадать, который из пряничных домиков принадлежит лэрду Монтрозу. Да и не угадала бы: с улицы обиталище Корсара почти ничем не выделялось. Разве что забор был повыше и почти глухой, украшенный решеткой только по краю, да и та больше напоминали пики, чем кружево.

Ворота, как по волшебству, распахнулись и снова сомкнулись за въехавшим мобилером. Маред увидела двор, окаймленный неизбежными клумбами и рабатками, потом особняк — небольшой, но куда более изящный, чем ожидала. Вместо пастельных красок и завитушек — серый песчаник и строгие линии.

Остановив мобилер, Монтроз вылез первым, открыл дверцу перед Маред и предложил ей руку. Помог выбраться, негромко велел подбежавшему пареньку в ливрее отнести вещи лэди наверх. Маред хмуро проводила свой чемодан взглядом, только сейчас подумав, что в особняке наверняка полно прислуги, для которой она будет… понятно кем.

— Идемте, — негромко и как-то мягко предложил Монтроз.

В сумерках и при свете фонарей его глаза отливали серебром и вроде даже мерцали. Нет, показалось.

Оказавшись внутри, Маред замерла. Высокий просторный холл заполнили растения в деревянных кадках, и над каждой горел астероновый светильник, закрепленный на стене, потолке или изогнутом кронштейне. Глянец широких и узких листьев, бархат разноцветных лепестков… Монтроз так любит цветы?

— Это не мое, — хмыкнул тот, будто прочитав мысли Маред. — Экономка занимается. Кстати, разрешите вас представить. Тьена Эвелин, хозяйка этих джунглей. И фея-покровительница остального дома. Тьена Маред Уинни…

Появившаяся из зарослей высокая женщина с королевской осанкой присела в реверансе. Собранные в высокий узел каштановые волосы с проседью, иссиня-белый фартук на строгом темно-коричневом платье, белоснежное полотенце в слегка испачканных землей руках. Маред мгновенно почувствовала, что у нее самой обувь пыльная, на юбке — складки, а прическа далека от совершенства. Хозяйка джунглей сдержанно кивнула.

— Добрый вечер, мой лэрд. Тьена Уинни, добро пожаловать.

Под непроницаемым взглядом Маред вернула реверанс. Показалось, или глаза экономки неуловимо потеплели?

— Тье Эвелин, покажите моей гостье комнату, будьте добры. Тье Уинни, у вас полчаса перед ужином.

Стискивая ремешок сумочки, как утопающий — веревку, Маред прошла под смыкающимися над головой листьями пальм и поднялась наверх по широкой парадной лестнице, следуя за ровной спиной и покачивающейся башенкой прически. Прошла по длинному коридору, старательно запоминая количество дверей и их расположение. А она еще сбежать думала в случае чего! Это не апартаменты в центре Лундена, отсюда без экипажа и посторонней помощи не выберешься. Еще и прислуга будет следить за каждым ее шагом. Интересно, экономка знает об извращенных вкусах хозяина?

— Ваша комната, тьена Уинни, — сообщили ей очень вежливо у очередной двери. — Позволите разобрать вещи?

— Благодарю, я сама, — поспешно ответила Маред. — А-а-а…

— Ванная комната в конце коридора, последняя дверь. Прислать горничную?

Слегка присев в реверансе после решительного отказа Маред, тьена Эвелин удалилась. Маред осторожно толкнула дверь из полированного бука, шагнула вперед, нащупала у двери кнопку — под потолком засиял астероновый светильник. Слава Бригите, никаких будуаров — обычная комната. Небольшая, уютная, безупречно чистая. Окна выходят во двор — плохо. На двери хлипенькая задвижка — осаду здесь явно не выдержишь. В проеме окон — большое, от пола до потолка, зеркало.

Маред хмыкнула, оглядывая себя. Сияющее стекло готовно отразило бледное взъерошенное нечто с кругами под глазами и пылающими щеками. Странный вкус у лэрда Монтроза… Еще и платье мятое. То, что в чемодане, ничуть не лучше, притом слишком простенькое для этого дома.

Настроение испортилось окончательно. Достав расческу, Маред ожесточенно разодрала спутавшиеся пряди. Заново свернула обычную тугую ракушку, закрепила шпильками и отправилась в ванную комнату. Ох, ничего себе… Это что, душ? Но зачем столько рычажков и кнопок? А это? Неужели ванна? Огромная, круглая, слишком большая для одного человека…

Щеки полыхнули еще сильнее. Маред осторожно открыла холодную воду и от души умылась. Как смогла, разгладила платье и протерла влажной салфеткой туфли, на этом справедливо решив, что больше ничего сделать не успеет. И отправилась вниз.

Столовая в особняке Монтроза оказалась такой же роскошной и сияющей, как все остальное. Белоснежная вышитая скатерть, серебро и фарфор столовых приборов. А вот стол почему-то, небольшой. Монтроз появился следом за нерешительно топчущейся Маред, отодвинул ей стул и сел сам — напротив. Еще одна странность. В доме лэрда нет лакеев? Или ему просто нравится самому ухаживать за гостями, пренебрегая этикетом?

Экономка принялась снимать крышки с блюд, и Маред невольно сглотнула слюну. Пюре. Тушеное мясо в соусе. Судя по запаху — утка с какими-то восточными пряностями. Салат из невесомо тонко порезанной капусты, ветчины и зеленого горошка. Свиная отбивная. Запеченная в тесте рыба. Крошечные рулетики из тонкого теста, начиненные чем-то непонятным… Ох, только бы в животе не заурчало…

— Приятного аппетита, — пожелал Монтроз.

Маред в ужасе глянула на серебряный прибор у своей тарелки. Почему так много вилок? У них был приличный дом, вполне респектабельный, и, конечно, ее учили этикету, но пользоваться большим столовым прибором за обычным ужином? Для чего эти ложечки? А этот странный нож?

Она в панике взглянула на вилку в руках Монтроза. Положить себе того же, что и лэрд? Лучше бы голодной осталась, честное слово. Она терпеть не может рыбу! А утка так пахнет…

— И вам тоже…

Маред обреченно скопировала меню Монтроза. Но кусочек ненавистной рыбы, положенной в рот, растаял там, как по волшебству. Маред неожиданно почувствовала, что у нее кружится голова. Столовая плыла перед глазами, искрясь радужными бликами на тарелках, блюдцах и вазочках, желудок свело острой резью. Она вдохнула поглубже, преодолевая судорогу. Дура. Нужно было перекусить дома. И вообще, есть почаще.

Монтроз, словно не замечая ее замешательства, налил в хрустальный стакан что-то светлое, мутноватое, подвинул ближе к Маред. Она покорно глотнула. Минеральная вода с лимоном — какое счастье!

После двух-трех глотков и рыба с салатом никаких неудобств уже не доставляли. Маред ела, не забывая следить, какими приборами пользуется Монтроз, и стараясь, чтоб это было как можно незаметнее. От утки так и пришлось отказаться, потому что нужную вилку она бы сейчас ни за что не выбрала из трех почти одинаковых. И рулетики не стала брать. Нет, завтра же найти руководство по этикету и выучить весь проклятый Большой прибор! Хорошо лэрду — он к подобному привык с детства.

Зато мысли о вилках, ложечках и салфетке замечательно отвлекали от того, что будет потом, совсем скоро и все ближе. Задумавшись, Маред не расслышала все такого же негромкого вопроса.

— Что, простите?

— Чаю или кофе?

Маред напряглась.

— Ничего, благодарю.

— Как скажете. Тогда, полагаю, хватит сидеть перед пустыми тарелками. Идемте, я покажу вам дом.

Маред покорно поднялась вслед за Монрозом. Осмотреть дом? Можно ставить все содержимое ее банковского ключ-камня, что осмотр закончится спальней.

Едва переставляя ноги, она плелась за Монтрозом, то ли не замечающим ее состояния, то ли не желающим замечать. Гостиная и библиотека оформлены старинными картами, моделями кораблей на полках и картинами. На картинах — море. Море в хорошую погоду, море в бурю, море в туман… А где же фамильные портреты? В библиотеке — книги! Стеллажи до потолка, кожаные и тканевые переплеты, никакой подборки по цвету и размеру! Маред глянула на ближайшую полку — одни лишь налоговые кодексы в разных изданиях. Идеально! Да в другом доме она бы здесь и жила! Еще гостиная, бильярдная… Лестница наверх.

Ну вот, кто там сомневался? Спальня Монтроза оказалась напротив и немного наискосок от ее собственной, но по другую сторону лестницы. Всего несколько шагов — удобно. Маред на негнущихся ногах вошла следом, замерла у двери.

— Проходите, — хмыкнул Монтроз, наливая себе что-то в низкий пузатый бокал и ставя бутылку на столик у кровати. — Я бы предложил вам коньяка, но это не дамский напиток. Хотите вина, ликера?

— Нет, благодарю.

Голос предательски сорвался в писк. Маред вскинула подбородок, еще сильнее выпрямившись, под пристальным взглядом лэрда заставила себя отойти от порога и опустилась в кресло.

— Тогда и я не буду, — спокойно сказал Монтроз, делая один глоток и отставляя бокал, до половины налитый темно-янтарной жидкостью. — Может, позже… Как вам мой дом?

— Великолепно. Особенно цветы и книги.

— Я так и думал, что вы оцените библиотеку, — улыбнулся Монтроз. — Там есть несколько уникальных изданий — я потом покажу. Люблю все уникальное… Точно не хотите выпить?

Желудок свело судорогой, голова закружилась. Вот так сразу, от одного простого слова. Во рту мгновенно пересохло, и Маред с тоской подумала о кислой минералке, оставшейся в столовой. Да она бы сейчас и воды Западного района выпила…

Она помотала головой.

— Тогда пересядьте на кровать, — так же просто и обыденно сказал Монтроз.

Сердце стукнуло, упало куда-то вниз и там заколотилось так, что еще чуть — и выскочит. Маред молча встала и прошла к кровати, села, сепив пальцы на коленях, чтоб не тряслись. Ох, надо было соглашаться на коньяк. Теперь уже глупо думать о приличиях.

Словно отвечая на ее мысли, Монтроз подошел, мягко ступая по ковру, скинул обувь, встал коленями на край кровати и повернулся, оказавшись за спиной Маред. Положил ей на плечи ладони — Маред напряглась всем телом, чтобы не отдернуться. В животе медленно и тягуче сворачивалась спираль страха. Почему он тянет? И как это будет? Опять ремень? Плеть? Или что-то похуже?

Ладони Монтроза очень медленно скользнули по ее плечам вниз, вернулись назад, начали осторожно поглаживать напряженные до боли мышцы плеч и шеи. Потом мягко потянули Маред назад, так что ей пришлось откинуться и упереться спиной в грудь сидящего сзади лэрда. Через платье прикосновение пальцев чувствовалось не так, как на голой коже, но не менее остро, а спине сразу стало горячо. Маред попыталась отодвинуться, но этого ей, конечно, не позволили.

Наоборот, Монтроз прижал ее сильней, умело разминая плечи, потом пальцы скользнули на шею, нащупали там что-то — и Маред чуть не вскрикнула от прокатившейся по телу дрожи. Выгнулась невольно, дернулась — и снова оказалась прижатой к горячему твердому телу Монтроза. Все так же молча тот передвинул ладони вперед, гладя ключицы, потом начал рисовать круги на груди Маред то одними подушечками пальцев, то всей ладонью. Сидеть, напрягаясь, было уже неудобно, спина затекла, и Маред не стала бессмысленно сопротивляться, когда ее голову притянули к чужому плечу. Лишь невольно вздохнула чуть глубже, когда ладони Монтроза вернулись вверх, на плечи и шею.

Не произнеся ни слова, лэрд ласкал ее кожу неторопливыми прикосновениями, жесткие подушечки пальцев гладили чуть-чуть щекотали ее то за ухом, то под кромкой поднятых вверх волос, и внутри Маред нарастало томительно-сладкое постыдное ощущение, которое хотелось стряхнуть — но не получалось. Чтобы его прогнать, Маред вспомнила первую их встречу, ремень, жадные требовательные поцелуи Монтроза — но стало только хуже. А может — пусть? Раз деваться ей некуда…

Чужие пальцы расстегнули ей лиф платья, недовольно потеребили края рубашки и корсета, ловко управились с крючками. Скользнули под рубашку, продолжая гладить — уже голую кожу. Ощущение было пронзительно резким — Маред даже всхлипнула. Да что же это такое? Страх никуда не делся, но смазался, затаился, как зверь, клубочком свернувшись внизу живота и прикрывшись непрошеным удовольствием. Наклонившись еще ближе, Монтроз прихватил губами верхний краешек ее уха, скользнул сзади языком по раковинке, шепнул:

— Мне нравится, как ты пахнешь. А на вкус — еще лучше.

Шею, уши, щеки обожгло кипятком. Маред захлебнулась вдохом, дернулась, слыша тихий смешок Корсара, и тут же он ее обхватил и повалил назад, в последний момент выскользнув и оказавшись сверху, придавливая собой. Маред зажмурилась, чтоб не видеть эту торжествующую сволочь, и ощутила поцелуй: легкий, в одно нежное касание.

Тут же губы Монтроза исчезли, вернулись вновь: на скулу, кончик носа, веко, уголк рта, снова на кончик носа и другой уголок рта. Прижимая Маред к постели, не давая пошевелиться, Монтроз целовал ее нежными, едва уловимыми прикосновениями. Странно, непривычно… приятно? И если открыть глаза — все будет совсем не так: стыдно и гадко, наверное. Или не будет? Вот губы лэрда, в очередной раз коснувшись ее век, вернулись — и задержались на ее губах уже надолго. Монтроз ласкал ее, обцеловывая каждую губу в отдельности: и середину, и уголки, проводя языком, как по редкому лакомству, откровенно наслаждаясь — но внутрь рта даже не пытался попасть, легонько скользя кончиком языка по изгибу плотно сжатых губ.

— Нравится с закрытыми глазами? — оторвавшись, поинтересовался он совершенно светским тоном. — Так давайте, я их завяжу — проще будет.

От страха Маред распахнула глаза, сразу же поняв по насмешливой улыбке Монтроза, что этого он и добивался.

— Так лучше, — улыбаясь, сказал лэрд, гладя Маред по щеке кончиками пальцев, проводя ими по ее губам. — Поцелуй меня сама, девочка.

Сама? Теперь уши щеки горели так, что капни водой — и зашипит. Неловко потянувшись, Маред прижалась губами ко рту Монтроза, изо всех сил уговаривая себя, что это пустяки… Поцелуй, конечно, получился тот еще — лэрд тяжело вздохнул, отодвигаясь.

— Тебе настолько противно?

Вопрос прозвучал так спокойно и доброжелательно, что Маред растерялась, не зная, что ответить. Сказать — да? После того как ее старательно, нежно ласкали и целовали? Она и не подумала бы, что Монтроз может быть так терпелив. Да и неправда это будет. Противно не было. Странно, страшно — но пока не противно.

— Нет, — выдавила Маред, отводя взгляд.

Монтроз молчал, изучающе глядя на нее, и Маред с тоской подумала, что все испортила. Набравшись храбрости, посмотрела в непроницаемые серебристые глаза, сглотнула, потянулась снова.

Ладонь Монтроза скользнула ей под затылок, придержала, помогая, а узкие суховатые губы, едва заметно пахнущие коньяком, ответили на поцелуй, слегка раскрывшись — и Маред раскрыла губы навстречу, опустив ресницы и действительно стараясь. Рука, оказавшаяся между их телами, мешала, так что она вытащила ее и, не отдавая себе отчета, обняла Монтроза за плечи, тут же вздрогнув от осознания, что сделала. А поцелуй все длился: спокойный, пробующий, абсолютно ни к чему не принуждающий, и с каждым мгновением становилось все проще и приятнее чувствовать непривычно жесткие губы, кончик языка, скользящий по ее нижней губе, горячее дыхание…

Оторвавшись, Маред снова откинулась на подушку, вжимаясь в нее, мечтая провалиться сквозь кровать и пол в самый Нижний мир — и снова зажмурилась. Ненадолго, почти сразу обреченно открывая глаза.

— Ты даже не представляешь, насколько хороша, — улыбнулся Монтроз. — Или представляешь? Нет, не похоже.

Опираясь на локоть, он откровенно любовался ею, гладя взглядом, как до этого руками. Снова притронулся пальцем, обводя линию скулы, подбородок, губы. Маред вспомнила, как ладонь Монтроза легла на ее пальцы в парке — воспоминание обдало жаром. Неужели ей это все нравится? С мужчиной, который ее непристойно оскорбил и хотел изнасиловать? Да он с ней тогда обошелся, как со шлюхой — что ж теперь смотрит так… восхищенно? Не может Маред, с ее неуклюжестью и неумелостью, нравиться ему настолько! Просто она новая игрушка… Мысль отозвалась удивительно неожиданной болью.

— Не знаю, о какой дряни ты только что подумала, но с такими глазами врать бесполезно, — негромко сказал Монтроз. — Что случилось, девочка?

— Ничего, — огрызнулась Маред. — Спасибо за комплимент, конечно…

— Но не пошел бы я с ним по прежнему рекомендованному тобой адресу? — иронично закончил Монтроз. — Тогда давай переходить к делу.

Он небрежно уронил ладонь на бедро Маред, по-хозяйски погладив, задрал юбку. Стиснув зубы, Маред терпела, сгорая от стыда. Вот и кончились романтические глупости с поцелуями, вот и хорошо. Теперь все хотя бы честно. А если бы Монтроз знал, что имеет дело не просто со шлюхой, но и с предательницей?! Он-то просто предложил сделку — и не заставлял ее выполнять. Что бы там ни говорил скользкий оборотень и мерзавец Чисхолм, а Маред пошла на откровенную подлость. Так что шлюха — она и есть шлюха.

Ладонь Монтроза протиснулась ей между ног, погладила сквозь тонкую ткань панталон. Маред судорожно вздохнула, изо всех сил глядя мимо лэрда, чье лицо расплывалось в радужной пленке слез. Пусть что хочет делает, лишь бы побыстрее. Она резко отдернулась от снова попытавшегося поцеловать ее Монтроза — и наткнулась щекой на выставленную сбоку ладонь лэрда. Не позволяя отстраниться, Монтроз впился ей в губы жестко, до боли. Поцеловал все так же по-хозяйски, пока его пальцы бесстыдно гладили внутреннюю сторону бедер и между ними. Отстранился.

— Так лучше, девочка? Больше нравится?

— Да! — зло выдохнула Маред. — Намного больше, ваша светлость…

Рука исчезла. Моргнув, Маред запоздало сжала ноги, взглянула на внимательное, сосредоточенное лицо совсем рядом со своим. Монтроз рассматривал ее как книгу или вещь. Отстраненно. Потом заговорил:

— Знаешь, если тебе нравится считать меня чудовищем, то с этим я ничего не могу поделать, да и не собираюсь. Но хотя бы идиотом — не надо.

— Что? — растерянно переспросила Маред.

Ладонь, не дающая отвернуться, все так же была у ее лица, почти не касаясь, только щекой Маред чувствовала тепло. Потом пальцы все-таки легли на ее кожу и легко, невесомо, осторожно погладили.

— Ты действительно думала, что я в первый же вечер изнасилую тебя каким-нибудь особо извращенным способом?

Маред зажмурилась. Играешь… Сейчас — в доброго и понимающего. Даже ласкового. Только все это игры, и довериться — глупо. Даже если сейчас не тронешь — потом будет только хуже.

— Думала, — констатировал Монтроз. — Девочка, ты себя в зеркале давно видела. Замученная, перепуганная, от всего шарахаешься… Чуть надавить — сорвешься. Или сломаешься. А зачем это мне, сама подумай? Разве с моей стороны будет умным превратить тебя в безразличную куклу? Я не говорю про «хорошо» или «плохо», нравственность тут ни при чем. Но это будет умно?

— Нет, — еле слышно отозвалась Маред.

— Тогда успокойся. Ничего страшнее, чем сейчас, я сегодня не сделаю. Сегодня, понимаешь?

— Да, — покорно ответила Маред, не открывая плотно зажмуренных глаз.

Пальцы Монтроза продолжали нежно гладить ее щеку, рисуя на ней круги, вторая ладонь протиснулась под шею, приподняв ее, заставляя лечь головой на руку…

Маред тихонько всхлипнула, стараясь чтоб вышло незаметнее.

— Иди-ка ты к себе.

От неожиданности она распахнула ресницы. Монтроз смотрел на нее сверху совершенно бесстрастным, ничего не выражающим взглядом.

— Иди, — повторил он. — Толку от тебя сейчас… Выспись, приди в себя. Завтра, пока меня не будет, отдохни и оглядись.

Вытащив из-под головы Маред руку, он отодвинулся. Не веря своему счастью, Маред вскочила, непослушными пальцами застегивая лиф, сунула ноги в туфли. Рванув к двери, уже почти выбежала в коридор…

— Кстати… — остановил ее тихий голос позади.

Вцепившись в дверную ручку, Маред замерла на пороге, затаив дыхание. Неужели позовет обратно? Как кот, отпустивший мышь, чтобы сразу поймать?

— Целуешься ты старательно, я оценил. Иди уж…

Вывалившись в коридор, Маред привалилась к стене, едва держась на дрожащих ногах. Пойти, что ли, рот прополоскать? И душ принять заодно. Ледяной! Дверь ванны далеко, гораздо дальше, чем она сейчас дойдет.

Переведя дух, Маред прокралась несколько шагов до своей комнаты. Какое счастье, что хоть сюда можно забиться. Монтроз всегда предпочитает спать один или это только сегодня? Потом, все потом…

Стянув платье и белье, она нырнула под одеяло, едва приподняв его, не расстелив постель по-настоящему. Подумала, что надо бы прикрыть дверь на задвижку — но толку? И провалилась в сонное забытье, хотя мгновением раньше была уверена, что ни за что не уснет до утра.

Глава 8. Шестеро плюс седьмая

Ночь благодаря перепуганной глупышке Маред выдалась та еще. Смешно и грустно: остаться неудовлетворенным, когда в соседней спальне такое горячее, гибкое, нежное… Только сделай несколько шагов, открой дверь и руку протяни. Здесь, лежа в его объятиях, девчонка ежилась, вздрагивала, жмурилась и напрягалась, и было видно, что ей стыдно и страшно, но не настолько, чтобы не чувствовать удовольствия. Только это и помогло остановиться вовремя, когда Алексу уже хотелось так, что мышцы в паху начало сводить судорогами.

Он сдержался. Даже принял безразличный вид, а зверь внутри рвался с цепи, выл и бесился, требуя завалить, раздвинуть колени и смотреть в глаза, вбиваясь, наслаждаясь криками и всхлипами…

Когда Маред выскочила за дверь, стало только хуже. Настолько хуже, что рука сама потянулась к застежке брюк, чего с Алексом уже не случалось давным-давно — не было такой необходимости. Потом он вытягивался и млел в сладкой судороге, выплескиваясь в собственную ладонь, а перед глазами стояло испуганное лицо с плотно сжатыми губами и как эти губы тянулись к нему: неумело, отчаянно и старательно. Вот эта отчаянность Алекса и остановила — чтобы не сломать хрупкую связь, едва-едва протянувшуюся между ними.

И снова, уже расслабленному и успокоенному подумалось, что затея слишком уж грязная. Маред Уинни совершенно не похожа на девиц полусвета, всегда готовых к пикантному приключению или торговле своими прелестями. Эту породу Алекс изучил еще в молодости, дорвавшись до первых больших денег. Смазливые мордашки, упругие тела, в манерах либо откровенное бесстыдство, либо оно же, замаскированное фальшивой невинностью — пару лет он менял пассий, даже не запоминая имен, такими они все были одинаковыми. Потом, утолив голод, стал выбирать и быстро обнаружил, что выбирать не из чего. Женщины отличались разве что ценой и, как следствие, умелостью и ухоженностью. Те, кто поумнее, задерживались дольше, но и они, в конце концов, начинали вызывать глухое раздражение.

А потом очередная любовница, пытаясь удержать его если не телом, то запретным удовольствием, привела Монтроза в закрытый клуб для игроков со страстью. И там он открыл для себя совершенно другую разновидность женщин. Эти искали не денег, а утоления внутренней жажды, желания повелевать или подчиняться. С первыми, как быстро понял Монтроз, ему просто было нечего делить, но вот вторые… Нежные, покорные, не виноватые в скрытом внутреннем надломе, заставляющем искать властной руки и сладкой боли… Эти не могли иначе, они зависели от хозяев, часто влюблялись в них по-настоящему и постоянно рисковали: репутацией, здоровьем, попросту жизнью. Когда Монтроз стал одним из Мастеров клуба, то быстро приобрел славу надежного и правильного Господина, готового позаботиться о тех, кто ему доверяет. Это льстило, это налагало ответственность. И это позволяло держаться, обуздывая темные стороны своей натуры, не переступать за грань, которая отделяет взаимное удовольствие от преступления.

Но Маред не была похожа и на них. Слишком гордая и независимая, ничуть не желающая познавать тьму в себе. Она давно могла бы найти себе богатого покровителя, если бы хотела, значит, в отношениях ее привлекала не выгода. И уж точно она не хотела становиться чьей-то любовницей ради утоления страсти. О, ей могло понравиться — Алекс был в этом уверен — но сейчас-то она этого не желала.

И Алекс понимал, что собственные, тщательно взлелеянные принципы летят ко всем боуги, когда он принуждает девчонку к тому, от чего ей стыдно и тошно. Но остановиться не получалось. Снова и снова он убеждался, что хочет Маред Уинни так, как когда-то хотел покинуть приют, а потом завести свое дело: яростно, спокойно и безрассудно, наплевав на чужое морализаторство и чугунную тупость законов. Хотел — и добился. Значит — добьется и сейчас. Вопрос, как обычно, только в цене. Какую цену готов заплатить он, королевский стряпчий лэрд Монтроз, и какую придется заплатить Маред. И будет ли стоить результат сделки этой цены?

Ответов у Алекса не было. Была Маред, глупая птичка, попавшая в силок и все еще рассчитывающая из него выбраться. Птичку хотелось гладить по перышкам, любоваться, слушать биение крошечного сердечка в ладони, а потом медленно эту ладонь сжать, остановившись в самый последний момент, когда еще не поздно. Но поймет ли это птичка? И когда — не поздно? И сможет ли он остановиться?

Утром, когда Алекс собирался в контору, Маред еще спала. Эвелина подала завтрак, привычно уточнив меню ужина, и сообщила, что собирается вызвать мастера: что-то случилось с краном на кухне. Конечно, мелкие хозяйственные заботы Алекса не касались, но в таких случаях он был непоколебим: чужой человек в доме — это как раз не мелочь. Эвелина о его тревожном отношении к подобному знала и принимала с тем же уважением, что и другие странности, которых еще как хватало. Вот и сейчас, предупредив о приходе техника, сдержанно осведомилась, что предпочитает на завтрак гостья и какие будут распоряжения по ее поводу? И ни слова о таком нарушении приличий, как юная женщина с неизвестным статусом в доме неженатого мужчины.

Пожав плечами, Алекс попросил только проследить, чтобы гостья не забывала поесть, а в остальном пусть занимается, чем пожелает, и беспокоить ее не нужно.

Эвелина сделала реверанс, едва заметно поджав губы — если б Алекс не знал ее много лет, ни за что не заметил бы — и удалилась.

А в конторе, разумеется, сразу же навалились дела. Первые часа три Алекс привычно посвятил текущим делам, на обед была назначена деловая встреча — и навязчивые мысли отступили. Просмотрев отчеты, он утвердил пару интересных предложений от старших стряпчих и подписал смету на обновление технического отдела. Потом, выбрав время, попросил секретаршу вызвать Хендерсона с документами по студентам на практику. И, наконец, откинулся на спинку кресла, расслабившись и прикрыв глаза.

— Можно?

— Заходи, Стивен, — не открывая глаз, откликнулся Алекс. — Чай, кофе?

— Неплохо бы чаю…

Отдуваясь после подъема по лестнице, начальник отдела внутреннего распорядка опустился в кресло для гостей и положил на стол увесистую кожаную папку.

— Кэролайн, будьте добры приготовить нам чай!

— Да, мой лэрд, — прозвенел хрустальным колокольчиком голос секретарши из приемной, и Алекс услышал, как загудел астероновый нагреватель.

— Ну, что там у нас с юными рыцарями правоведения на это лето?

— Шестеро. Трое после предпоследнего курса, двое только окончили обучение. Документы на всех готовы: копии экзаменационных книжек, рекомендации декана и преподавателей, личные заявления…

Хендерсон деловито щелкнул блестящим замочком папки.

— Оставь, и так верю, — попросил Алекс. — А кто шестой? Ах да… молодой лэрд Макмиллан. Вот еще забота…

Алекс вспомнил просьбу давнего делового партнера и одного из влиятельнейших людей столицы, поморщился.

— Дождемся результатов теста или сразу отправим его куда-нибудь штаны протирать? Хотя старик говорил, что мальчик умный, да и не водится у Макмилланов бесполезных членов клана. Так что?

— Дождемся теста, — решил Хендерсон, провожая взглядом Кэролайн, что внесла поднос с чаем. — В любом случае, у Мелиссы он не забалует.

Он быстро промакнул платком вспотевшую лысину, воровливым движением сунул его в карман и глянул на Кэролайн, низко склонившую прелестную белокурую головку и полностью поглощенную разливанием чая.

— О да, у тье Мелиссы не забалует и горный тролль, — усмехнулся Алекс, поднося к губам чашку. — Добавь еще одно имя в список, Стивен. Тьена Маред Уинни, вдова. Двадцать лет, четвертый курс факультета правоведения. Документы она предоставит. И пусть проходит тесты наравне с остальными.

— Женщина? — хмуро сдвинул брови Хендерсон. — Молодая вдовушка-студентка?

— Женщина, — безмятежно подтвердил Алекс. — Ну и что? Стивен, можно подумать, у меня не юридический дом, а мужской монашеский орден. Здесь хватает женщин, и не ты ли минуту назад вспоминал Мелиссу?

— Мелисса не столько юрист, сколько счетовод. Но… ладно, тебе виднее.

Кэролайн вышла из кабинета. Снова проводив ее взглядом, Хендерсон откинул крышку папки и, достав из кармана-вкладыша на корешке маленький карандаш, сделал запись, другой рукой балансируя чашкой в опасной близости от документа.

— Эта… Уинни… тоже чья-то протеже, как Макмиллан?

— Отнюдь, — усмехнулся Алекс. — Я беседовал с ней по рекомендации декана факультета. Тье Уинни учится на абсолютное «отлично», а в качестве заработка пишет дипломные работы для богатых недорослей. Причем, по словам декана, замечательные работы. Родственники умершего мужа отказались поддержать ее стремление к образованию, вдобавок она сирота, но выглядит весьма… целеустремленной.

— А ты решил побыть в роли феи-крестной? — фыркнул Хендерсон. — Как трогательно… Ладно-ладно, посмотрим на твою сиротку-вдову. Куда ее определить?

— Тест покажет, — с подчеркнутым безразличием отозвался Алекс. — Сам с ней поговоришь, не буду же я тебя учить. Только не засовывай в секретариат, я хочу увидеть ее в деле.

— Что, и правда так хороша? — подняв глаза, заинтересовался Хендерсон. — А как она… вообще?

Он замысловато покрутил в воздухе рукой.

— Увидим.

Алекс старательно сделал вид, что не понял намека, снова пригубив остывший чай, и продолжил:

— Так, с пополнением пока все. Что с секретариатом? Сильвия не передумала выходить замуж?

— Какое там! — снова огорченно взмахнул рукой Хендерсон. — Глаза — как у мартовской кошки, и даже мурлычет точно так же. Ах, аморрре, аморрре, прекрасный Ррромус… Эх, девы… Кэролайн, драгоценная, — повысил он голос, — а ваше сердце пока свободно? Никакие паррршивые, то есть прррекрасные италийцы не украли его?

— Нет, тье Хендерсон, — прощебетала из приемной секретарша.

— И правильно, драгоценная моя, совершенно правильно! В общем, Алекс, — обернулся он к Монтрозу, — Сильвия доработает месяц, а потом на ее место я перевожу Люсиль. У тебя есть возражения?

Алекс улыбнулся, понимая, что вопрос задавался исключительно из вежливости. Если Хендерсон говорит столь утвердительно, значит, вопрос с местом главы секретариата решен и искать более удачный вариант совершенно ни к чему.

— Не хочешь еще чаю? — спросил он вместо ответа. — И закажи Сильвии подарок на свадьбу от фирмы. Что-нибудь этакое…

— Да уж само собой… Кэролайн, звезда очей моих, не соблаговолите ли помочь старому Хендерсону выбрать свадебный подарок? Сначала Сильвии, а там, если благая богиня Керидвен будет милостива, и вам присмотрим что-нибудь такое, ради чего не жалко выйти замуж. Лэрд Монтроз вас отпустит с работы пораньше?

— Ну какой же вы старый, тье Хендерсон? — звонко поразилась Кэролайн. — Конечно, я помогу!

— Вот так и пропадают секретарши, — напоказ возмутился Алекс. — То ли милостью Керидвен, то ли с твоей помощью. Кэролайн, не слушайте этого ловеласа, он разбил больше девичьих сердец, чем вся наша контора выиграла дел. Иди-ка ты работать, Стивен, нечего сманивать мою секретаршу, если не удержал свою.

— Деспот и тиран, — ухмыльнулся Хендерсон. — Кэролайн, прекрасное дитя! Ваши глаза пронзили мое бедное сердце лучами страсти! Я иду-у…

Подмигнув Алексу и обрисовав ладонями в воздухе фигуру, намекающую отнюдь не на глаза, а совсем на другие достоинства Кэролайн, он упругим пончиком выкатился из кабинета, прикрыв за собой дверь. Через минуту за тонкой перегородкой послышался дружный смех.

Усмехнувшись, Алекс допил кофе. Еще пару минут посидел в тишине, отставив пустую чашку. А ведь работать рядом с Маред будет сплошным наказанием. Конечно, стены и люди надежно их разделят, но знать, что она совсем рядом, что можно увидеться в любой момент и все-таки нельзя… Насколько проще было бы навещать ее дома или вызывать к себе, как Флорию… Но он обещал. Да и для Маред сделка имеет смысл только в том случае, если к персоне лэрда Монтроза прилагается место в его фирме. Забавно. Женщины требовали от него денег, драгоценностей, просто удовольствия, но еще никто не хотел сидения над скучными документами и расчетами. Забавно и… слегка обидно?

Оставшийся день тянулся немилосердно длинно. Несколько раз Алекс ловил себя на желании позвонить домой. Просто узнать, все ли там благополучно. И сам же усмехался этим дурацким порывам. Что там может быть не так? Эвелина надежна, как подземные хранилища Королевского банка. Тье Уинни будет накормлена, ухожена и деликатно оставлена в покое ровно до тех пор, пока ей что-нибудь не понадобится. Но все же интересно, чем она занимается? Бродит по дому? Читает? Какие книги она любит, чем интересуется? И о чем думает сейчас, ожидая возвращения Алекса? То есть, понятно о чем, но ожидание — вещь коварная. Оно может довести до сильнейшего возбуждения, а может испортить все, если нервы не выдержат. Что будет с Маред? И до чего глупо переживать самому, словно это первая в его жизни женщина. Да с первой он так и не переживал, пожалуй. Тогда от него требовалось только иметь в кармане пару монет…

После обеда с чиновником из мэрии возвращаться в «Корсар» пришлось по душному, пышущему жаром от нагретых камней мостовой и зданий городу. Ни облачка на небе, ни дуновения ветерка — для Лундена погода редкостная. Духота навалилась на город тяжелым ватным одеялом, почти физически ощутимо придавливая столицу к земле. Алексу подумалось, что хорошо бы бросить дела и уехать на побережье. А еще лучше — за границу, куда-нибудь в колонии, на острова, к ослепительной голубизне океана или теплой синеве южных морей.

Интересно, Маред любит море? Даже если нет — неважно. Какая девушка в ее возрасте не мечтает увидеть белоснежные башни и знаменитые базары аравийских городов? А массаж горячим маслом в тени от пальмы способен творить чудеса и с менее жаркими натурами, чем тье Уинни, Чернильная Мышь с ледяными глазами и раскаленными губами. Они бы катались на лодке под белоснежным парусом, а потом плавали нагишом в ночном море, сияющем таинственными огнями. Стоит представить — сердце стучит с перебоями, и девчонка наверняка перестала бы дичиться… Нет, невозможно же так! Совершенно невозможно!

Все-таки еще три часа он протянул, уже осознанно наслаждаясь оттягиванием желанного момента. Надо пользоваться, пока новизна ощущений не ушла, сменившись обычной скукой приятных, но привычных отношений. Позвонил домой, узнав у Эвелины, что приходил мастер-техник и починил кран, а гостья почти весь день провела в своей комнате. Закончил дела и пораньше отпустил Кэролайн, деликатно спросившую, не будет ли против лэрд, если она поможет тье Хендерсону с выбором подарка для Сильвии. Лэрд был совершенно не против: Кэролайн заслужила свободный вечер, а Хендерсон никогда не позволит себе лишнего с невинной девушкой. Максимум, что может случиться, девочка пофлиртует и отлично отдохнет.

Сам же Алекс уехал из конторы на полтора часа раньше, по пути завернув на маленький рынок Примул-Гарден, благоухающий цветами, ягодами и фруктами бесчисленных разновидностей.

Дома было безмятежно тихо — сущие райские сады после суматохи Лундена. Традиционно встречающая на пороге Эвелина, умиротворение, покой, вкусные запахи, предательски пробивающиеся с кухни… Маред, разумеется, поблизости не было, хотя она бы дивно смотрелась, вздумай присесть на скамейку под каким-нибудь из растительных чудищ Эвелин. Хмыкнув про себя, Алекс сообщил, что не голоден, попросил оставить накрытый ужин и отпустил экономку. На языке, принятом в его доме, это означало, что до утра ни Эвелин, ни другой прислуге нечего делать на верхнем хозяйском этаже.

Поднявшись наверх, он оставил покупки в спальне и постучал в дверь напротив. Ответа не было. Дверь, впрочем, оказалась не заперта, и Алекс толкнул ее, заглянув внутрь. Постоял на пороге, прислонившись к косяку, наблюдая…

Маред работала. Вряд ли это было игрой, какие в последнее время стали выпускать для новейших моделей вычислителей. Чуть закусив нижнюю губу, девушка сидела на кровати, поджав ноги, пристроив на расстеленной широкой юбке вычислитель и обложившись книгами из библиотеки. Навскидку Алекс опознал «Кодекс о преступлениях и наказаниях», «Сборник уложений по контрактному праву» и еще пару справочников. И медицинскую энциклопедию! Благие боги, неужели всерьез боится быть покалеченной?

Полностью погрузившись в работу, Маред водила пальцем по чувствительному окошку на панели вычислителя и выглядела так сосредоточенно — еще бы, даже не заметила вошедшего! — что хотелось вот именно такую ее завалить на постель, отобрав вычислитель, и целовать, расстегивая все, что можно. Алекс облизал мгновенно пересохшие губы, отгоняя картинки, мелькающие в сознании. Нет, ну до чего хороша! Он кашлянул. Потом еще раз и еще… Медленно осознавая присутствие в комнате кого-то еще, Маред подняла от экрана вычислителя затуманенные глаза. Поморгала. И даже головой потрясла, так что несколько выбившихся из прически темных прядей паутинкой разлетелись по щекам и шее — Алекс непредставимым усилием отогнал желание сделать еще пару шагов и убрать их с нежной смуглой кожи.

— Добрый вечер, — сказал он вместо этого, подходя ближе и садясь на стул. — Очнулись, милая тье?

— Добрый вечер, — растерянно отозвалась Маред, без всякой кокетливости хлопая ресницами.

Глядя на ее удивление, Алексу впервые за несколько дней захотелось рассмеяться. Причем — над собой. Нервы, значит? Он, дурак, сломал голову, пытаясь рассчитать, как Маред отзывается на ожидание близости, а девчонка закопалась в книги и, можно эту самую голову дать на отсечение, составляет пресловутый контракт. Прелесть! Умница! Действительно, зачем переживать и бояться, если можно потратить время с пользой? Ничего, милая, сейчас ты у меня отвлечешься от юридических тонкостей.

— Работаете? — для проформы поинтересовался Алекс.

Он подтянул к себе тяжелый том в кожаном переплете, заглянул на открытую страницу. Ответственность за нанесение тяжелых телесных повреждений. Ну-ну…

— Работаю, — с вызовом ответила Маред, глядя ему прямо в глаза.

— И много успели?

— Не очень. Вы обещали мне условия и дополнительные параметры контракта.

— Разумеется, — согласился Алекс. — Получите завтра. А на сегодня хватит. Лучше давайте уделим время практическим занятиям.

Закинув ногу на ногу, он окинул неторопливым изучающим взглядом лицо Маред, спустился ниже, по шее, затем по груди, закрытой светлой тканью платья… Платье, к счастью, было не то, жутко-серое форменное, а домашнее, блекло-голубое в мелкий цветочек и до отвращения скучное. Алекс снова молча поклялся себе сменить гардероб тье Уинни полностью. Хотя для такого тела вряд ли найдется платье лучше, чем его отсутствие.

Девчонка резко вдохнула и медленно выдохнула, вцепившись в край вычислителя побелевшими от напряжения пальцами и отведя взгляд.

— Ужинали? — негромко спросил Алекс.

— Нет… я не хочу…

— И правильно, — серьезным тоном одобрил он. — Если в процессе страшных издевательств упадете в голодный обморок, я непременно должен буду над вами сжалиться, верно?

— Перестаньте! Я… просто не хочу!

С минуту Алекс молча смотрел на вспыхнувшие смуглые щеки девушки.

— Я… недавно пила чай и еще не успела проголодаться, — буркнула, наконец, Маред. — Ваша экономка кормит, как… я не знаю кто.

— Ну, разве что, — усмехнулся Алекс. — Да, в этот аргумент я поверю: тье Эвелин очень заботлива. Тогда извольте выключить свою машинку и можете освежиться в ванной. Через двадцать минут я жду вас у себя в спальне. За каждую минуту опоздания — штраф, так что не опаздывайте. Раньше приходить тоже не стоит.

Не дожидаясь ответа, он вышел. Тяжкие телесные, значит? Ну-ну… Нет, чего скрывать, не тяжких, конечно, но повреждений хотелось. Алой сетки на тонкой смуглой коже, закушенных, распухших от поцелуев губ, следов от лент и веревок на тонких сильных запястьях. А потом эти же следы зацеловывать под тихое поскуливание и просьбы не останавливаться, сделать так еще, и так… Но это не сегодня, точно. Девочка ждет и боится боли, а к ней даже в особых постельных играх сводится далеко не все. И то, что не сводится, бывает намного слаще…

Маред появилась на девятнадцатой минуте. Слишком точно, чтобы быть случайностью. Мимоходом Алекс сделал заметку, что надо бы подарить ей часы. Фониль, конечно, показывает время, но пусть у девочки будет хоть одна непрактичная и красивая вещь. И раз уж кандалы прочно вышли из моды, часы он ей подарит не на цепочке, а наручные, чтобы можно было заказать браслет с гравировкой. Изнутри, разумеется…

Представив пару вариантов этой надписи, Алекс усмехнулся.

Маред, конечно, приняла его усмешку на свой счет, сверкнула глазами, но промолчала. Только покосилась на уже разобранную кровать и большую шкатулку на столике рядом с сидящим в кресле Алексом. Тревожно кинула взгляд на старинные напольные часы, занимающие весь угол до потолка: стрелки едва виднелись в полумраке. Тугие локоны чуть влажных волос развились, упали на плечи и спину крупными кольцами. Зачем только она убирает их в такую тугую прическу? Затем же, зачем так плотно сжимает губы и двигается, словно стыдясь собственного тела.

— Вы очень точны, — мягко подтвердил Алекс. — Хорошо. Раздевайтесь. Молча. Разговаривать можно, только если я разрешу.

Он откинулся на спинку кресла, скрестив вытянутые ноги в щиколотках, взял со столика дублон. Маред вздрогнула — внимательная! — не отводя взгляда от крутящегося в пальцах Алекса золотого кругляша, принялась расстегивать пуговички на лифе.

— Не торопитесь…

Все-таки оторвав взгляд от дублона и в упор глядя Алексу в глаза, Маред скинула платье, аккуратно повесила его на спинку свободного кресла, оставшись в корсете и рубашке. Длинные пальчики пробежались по крючкам корсета, и освободившаяся грудь приподняла тонкое полотно. Тьена Маред носила не полупрозрачное кружевное белье, а настоящие старомодные рубашки, глухой броней укрывающие ее от шеи до середины стройных лодыжек. Даже летом, вот ужас!

Немного наклонившись, она подхватила подол, потянула его вверх с решительностью отчаяния и осталась перед Алексом в одних только панталончиках, тоже — кто бы сомневался! — плотных и ниже колена. Белоснежная ткань и тонкая полоска кружева на смуглой коже, мягко обрисованные линии бедер… Во рту пересохло — Алекс взял заранее приготовленный стакан с водой, глотнул. Узкие ладошки зацепили широкий пояс, потянули его вниз еще торопливее. Спустив панталоны, Маред переступила с ноги на ногу, подняла и пристроила их рядом с рубашкой, сложив так же бережно. Алекс молча смотрел, как девушка стоит в мягком золотистом сиянии светильника: нагая, напряженно замерев, развернув плечи и стремительно краснея под его пристальным взглядом.

— Иди сюда, — позвал он, радуясь, что голос не дрожит. А мог бы! Еще как…

Ступая по ковру так, словно он усыпан колючками, она подошла. Алекс протянул руку, не глядя, положил дублон и нащупал в приоткрытой шкатулке шелковый платок.

— Встань на колени. Ближе, девочка, ближе.

Он заглянул в упрямые тоскливые глаза. Маред послушно опустилась, как и было велено, у самого его кресла, почти касаясь вытянутых ног. Алекс положил ладонь на голое плечо, едва не обжегся. Погладил кончиками пальцев, потом опять всей ладонью.

— Теперь ты можешь меня о чем-нибудь попросить. Только вежливо и спокойно.

Маред глубоко вздохнула. Выдохнула. Облизала губы, покосившись на стакан с водой.

— Если я вас попрошу пойти к боуги, это ведь будет невежливо?

— Хуже, это будет еще и не оригинально, — лениво подтвердил Алекс. — Это ты уже делала, хоть и в более интимных выражениях. Но ты можешь, например, попросить меня отложить самое главное еще на одну ночь. Если попросишь хорошо, я, скорее всего, соглашусь. Мы немного развлечемся, но без постели.

Маред, кажется, даже дыхание затаила под его ладонью.

— Зачем это вам? — спросила она тихо через несколько секунд.

— Неважно, — улыбнулся Алекс, поглаживая шелковистое горячее плечо и такую же спину. — Скажем, у меня доброе настроение. Веришь? Давай, проси, пока я не передумал.

Перед ответом девочка еще помолчала. Снова глубоко вдохнула и осторожно выдохнула. Опять облизала губы быстрым движением языка.

— Не буду.

— Что не будешь? — поинтересовался Алекс.

— Не буду вас просить. Вы же этого хотите? Не сегодня, так завтра придется. Тогда пусть уж сегодня, но просить не буду.

Губы Алекса сами растянулись в восхищенной улыбке. Второй ладонью, скомкав в ней шелк, он чуть приподнял подбородок девчонки, заставил посмотреть себе в глаза.

— Какая ты умница… Что ж, не хочешь просить — будем играть по моим правилам. Подними руки.

Глянув на платок, девчонка сглотнула, опустила глаза и протянула Алексу руки, вздрогнув, когда пальцы легли на ее запястья.

Глава 9. Малина, дым и обещания

Связывать ей руки Монтроз не спешил. Держал ладони Маред в своих, медленно водя большими пальцами по ее запястьям, гладя подушечками пальцев. И было еще страшнее из-за того, что она перед ним совсем голая, беспомощная, а Корсар ограничивается такими простыми прикосновениями. Но потом он все-таки встряхнул алый шелковый платок, накинул и стянул его на запястьях Маред плотно, но не туго, завязав каким-то сложным узлом. Потянул за концы, проверяя узел.

— Не жмет, поинтересовался равнодушно.

Маред мотнула головой, уставившись в ковер мимо обтянутых светлой брючной тканью коленей.

— Когда я спрашиваю, ты отвечаешь, — так же ровно прозвучало над ее головой.

— Не жмет, — с трудом сдерживая злость, отозвалась Маред.

Монтроз хмыкнул. Не отпуская ее запястья, слегка потянул, заставив Маред придвинуться к самым коленям. И заговорил тем же ненавистно спокойным голосом:

— Ты ведь понимаешь, девочка, этот платок сам по себе не страшен. В случае чего его не так сложно или долго сорвать. Понимаешь?

— Да, — хрипло сказала Маред после паузы, вспомнив, что надо говорить, и пошевелилась так, чтобы не касаться Монтроза голой кожей.

— И как ты думаешь, зачем он тогда нужен? — доброжелательно поинтересовался Монтроз.

— Не знаю, — процедила сквозь сжатые, чтоб не стучали зубы, Маред.

— Полагаю, все-таки знаешь, — хмыкнул Монтроз. — Или хотя бы понимаешь. Смысл в том, что ты позволила себя связать. Неважно чем, но позволила, сама протянула руки. Вот для этого он и нужен: показать тебе, кто здесь хозяин, а мне — что ты готова подчиняться. У нас ведь такой договор? Условности, девочка. Условности правят миром.

Он небрежно ронял слова мягким низким голосом, от звуков которого у Маред по спине побежали мурашки, а внизу живота стало странно горячо. Потом, отпустив ее запястья, дотянулся до шкатулки на столе, вытащил оттуда что-то. Запахло приятно и очень знакомо, перед лицом Маред оказалась ладонь с чем-то красным. Она моргнула. Малина! Обычная малина, спелая и крупная, отборные ягоды… Пересохший рот увлажнился, Маред невольно сглотнула.

— Как видишь, ничего страшного, — скучающим голосом произнес Монтроз. — Бери по одной ягоде. Губами, конечно же.

«Он издевается?» — плеснуло непониманием. Затем пришла злость, настоящая. «Да что она ему, зверюшка»? О да, вот именно — зверюшка! Условности? Это… это же все равно что… Думать было невозможно. Можно было только подняться с колен, содрать проклятый платок и влепить изо всех сил пощечину по красивой холеной физиономии. Нельзя… нельзя… Чтоб вас всех боуги сожрали — нельзя!

Успокаивая себя, Маред задышала чаще, попыталась расслабиться. Корсар — это ему куда больше шло, чем имя — терпеливо ждал, но он не будет ждать вечно. Маред снова облизала пересохшим языком губы и вспомнила… Он сказал: условности. Чтобы показать, кто тут хозяин. Выходит, это — проверка. Просто проверка… Но Бригита милосердная, как же стыдно и гадко!

— Ну, — мягко поторопили ее сверху. — Решай быстрее, девочка. Пока ты еще можешь встать, одеться и уйти.

Маред потянулась таким внезапно неуклюжим телом. Связанные руки мешали, но она бы скорее упала, чем оперлась на колено Монтроза. В голове стало пусто и звонко. «Три месяца, — подумала она с накатившим вдруг ледяным спокойствием. — Даже меньше. Я выдержу. Не знаю, как, но выдержу. Я обещала, что приду на вашу могилу, лэрд? Отлично, вместо белых роз вы получите корзину лучшей малины в этом проклятом городе…»

Она дотянулась до ладони Монтроза, стараясь не прижиматься к нему грудью, наклонилась немного ниже… Подхватила губами ягоду, радуясь, что она такая мягкая. Сжала во рту, не чувствуя вкуса — только весь мир вокруг запах этой мерзкой малиной, которую раньше она так любила. Протолкнула в горло, чуть не поперхнувшись. И даже умудрилась не вздрогнуть, когда другая ладонь Монтроза легла на ее спину и медленно скользнула от лопаток ниже, задержавшись на талии.

— Ну вот и умница, — бесстрастно прозвучало сверху. — Теперь будет проще.

Конечно, проще! Надо ведь только решиться, да? А она давно решилась, еще когда пришла на встречу с Монтрозом, сидела с ним в парковой кофейне, собирала вещи. Стоит сделать первый шаг — и все!

Мысли текли злые и холодные, ничуть не отвлекая от того, что приходится делать. Маред снова нагнулась, взяла губами следующую ягоду. И правда, ее проглотиь оказалось легче. И снова горячая ладонь приласкала ее спину, пальцы прочертили дорожку по позвоночнику… Как зверька!

На глаза навернулись слезы. Изо всех сил сдерживая их, Маред уже не отодвигалась после каждой ягоды, а, склонившись, покорно ловила тугую бархатистую сладость губами, глотала, не жуя — и все время помнила узкую ухоженную ладонь с длинными пальцами, такими сильными и равнодушно-ласковыми. Монтроз гладил ее по спине, касаясь невесомо, одними подушечками, но рука у него была горячая, и кожей Маред чувствовала тепло неуловимо раньше, чем прикосновение.

Она поняла, что надо остановиться, только когда чуть не ткнулась лицом в пустую ладонь. Замерла, не понимая, что делать дальше, и боясь этого «дальше» почти до истерики. Теперь-то что? Неужели не видишь, что проклятые ягоды кончились? Скажи хоть что-нибудь, мерзавец! Ненавижу и тебя, и малину… Последняя мысль показалась совсем уж глупой — Маред едва не всхлипнула, сбив дыхание. Наверное, Монтроз все дальше и дальше отодвигал ладонь после каждой ягоды, так что незаметно для себя Маред оказалась грудью над его коленями… Ненавистная ладонь на мгновение исчезла, чтобы тут же потянуть ее за плечо, приподнимая, разворачивая и притягивая. Усаженная на колени к Монтрозу, Маред замерла и опустила веки.

— Открой глаза, девочка, мы еще не целуемся, — прозвучало рядом насмешливо. — Кстати, целоваться с открытыми глазами тоже не смертельно.

Изнывая от бессильной ненависти, Маред открыла глаза и едва не зажмурилась снова. Лицо Монтроза было совсем рядом. Тонкое, породистое, с тяжелыми веками, едва заметной горбинкой носа и четко очерченными губами. Никогда еще она не видела его так близко — да и не хотела бы увидеть. Вообще бы его не увидеть — как хорошо было бы!

Пальцы, невыносимо пахнущие малиной, погладили ее по щеке, обрисовали линию скулы. В прищуренных серых глазах плясали отблески огоньков от светильника, наполняя их серебряным светом. Вот в глаза Корсару смотреть не хотелось — совершенно, совсем. Не смея зажмуриться снова, Маред слегка опустила ресницы и отвела взгляд, как сделала бы это, глядя на огонь. Вдохнула глубоко, стараясь делать это незаметно, но какое «незаметно», если они так близко друг от друга, что еще чуть…

Узкие жесткие губы прижались к ее губам — ожидаемо и невыносимо неожиданно одновременно. Ладони легли на плечи, не позволяя отодвинуться, и собственная нагота, забывшаяся в унизительном действии с малиной, ударила, как пощечина — до звона в ушах и всем теле. Связанные руки Маред зажала между коленей, не зная, куда их девать, и теперь не могла даже дернуться, пока Монтроз неторопливо и нежно целовал ее, гладя уже всерьез: обласкивая горячими ладонями плечи и ключицы, бока и грудь, выводил спиральные дорожки по ложбинке на спине, обнимая и прижимая все теснее…

И когда Монтроз встал, подхватив ее на руки, это оказалось даже не слишком большой неожиданностью. Наверное, она просто устала ждать и бояться неизбежного. Пара шагов до кровати, мягчайшее полотно и запах свежести от белья. Хвала Бригите, здесь уже не пахнет малиной… Упрямо сев, Маред посмотрела на стоящего у края ложа Монтроза. На лице того застыло привычно равнодушное выражение, только глаза блестели ярко, лихорадочно. И в руках у него было что-то темное, непонятное.

— Ложись на спину и вытяни руки вверх.

Маред молча подчинилась, уставившись в потолок. Это с ней уже было… Зато здесь нет никаких свечей. Это, конечно, ничего не значит, но Монтроз обещал. Вот еще вопрос, насколько можно верить его обещаниям? Он ведь не может не понимать, что даже видом огонька от самой плохонькой свечки добьется от Маред чего угодно — но только один раз. Потом ее здесь ничто не удержит: ни деньги, ни работа в «Корсаре», ни даже камерографии, о которых лэрд стряпчий ничего не знает. Мысль о камерографиях скрутила живот болезненным противным спазмом. Или они тут ни при чем?

Подойдя ближе, Монтроз опустился коленом на кровать, потянулся и привязал концы платка на запястьях Маред к ажурной резной спинке. Темное нечто, перекинутое через руку Корсара, оказалось широкой лентой из какого-то плотного материала. Это еще… зачем?

Непроизнесенный вопрос быстро потерял необходимость. Подняв повязку перед глазами Маред, Монтроз растянул ее на ладонях.

— Абсолютно непрозрачная, как видишь, — сообщил он спокойно. — Подними голову, девочка.

— Не-е-е-ет, — выдохнула Маред, пытаясь отодвинуться, но что бы там ни говорил лэрд про условности, а держал платок крепко.

Монтроз на ее попытки смотрел равнодушно, словно иначе и быть не могло. Оказаться слепой, даже не видя, что он станет с ней делать? Маред облизала губы.

— Пожалуйста, не надо. Я… прошу…

Прозвучало унизительно до противности, ну и пусть! Монтроз присел рядом, заглянул ей в лицо.

— Девочка моя, надев на тебя повязку, я не сделаю ничего, что не сделал бы без нее. Так какая разница? Ты настолько боишься?

Прозвучало это до странности не насмешливо, но от этого не менее властно. Да-а-а-а… То, что Монтроз в такие вот мгновения не язвит и не издевается над страхами, Маред уже поняла, но от этого все становилось не легче. Она снова вдохнула, не понимая, что можно сказать, но зная, что ее хотя бы слушают.

— Но для вас ведь разница есть? — собственный голос звучал слишком жалобно.

— Для меня — есть, — согласился Монтроз. — И для тебя, конечно, тоже. Это вопрос доверия. Если ты мне совершенно не доверяешь и не собираешься исполнять наш договор даже в такой малости, то что ты здесь делаешь? Насиловать я тебя не намерен…

Это прозвучало так логично и резонно, что Маред стиснула зубы и, как было велено, приподняла голову. Но теперь уже не торопился Монтроз.

— Уверена? — поинтересовался он со скучающей прохладцей в голосе. — Добровольно и без принуждения?

— Да! — выдохнула Маред. — Или вам расписку написать?

Монтроз хмыкнул, придвинувшись ближе, и осторожно надел ей на лицо широкую ленту, показавшуюся чуть сыроватой, прохладной, как пропитанная каучуком ткань. Маред мгновенно отрезало от мира. Она невольно дернулась, но Монтроз тут же успокаивающе погладил ее по плечу, и оказалось, что мир никуда не делся. Легкий запах одеколона от Монтроза и едва уловимый аромат вербены от постельного белья, ощущение простыни под телом, звук собственного дыхания… Мир стал другим. Чужим, пугающим, лишенным даже тени безопасности. Маред сглотнула, стараясь не паниковать.

— Пришла в себя? — спокойно спросил невидимый Монтроз.

— Да, — словно чужим голосом ответила Маред.

— Хорошо. Я забыл спросить, тебе ничего не нужно? Попить или посетить уборную?

— Нет, — выдавила она. — Хотя… Воды!

Прохладный край стакана коснулся ее губ буквально через несколько секунд. Маред торопливо глотнула, едва не поперхнувшись.

— Тише-тише, я же не отнимаю. Не торопись… Еще?

— Нет, благодарю, — отдышавшись, проговорила Маред.

— Тогда слушай условие сегодняшней игры. Оно всего одно и очень простое.

Маред почувствовала, что Монтроз что-то делает с платком, натяжение ослабло. Снова сев рядом, лэрд продолжил:

— Я перевязал платок так, что стоит потянуть узел посильнее — и он развяжется. Ты почти свободна. Понимаешь, девочка?

— Да, — послушно сказала Маред, ничего не понимая.

— Я сейчас уйду, — размеренно продолжил Монтроз. — На час, два… Не до утра, конечно, даже не надейся. А ты не должна снимать повязку с глаз. Даже сдвигать. Даже на чуть-чуть. И не должна отвязывать платок, хотя это очень просто. Меня не будет рядом. Может быть, я смогу проверить, сделала ли ты это, а может — и нет. Это неважно. Ты просто должна лежать и ждать меня. Можешь повернуться набок, длина платка это позволяет. Встать с кровати, конечно, не получится. Поэтому я и спрашивал, не нужно ли тебе что-нибудь, помнишь? Но если я вернусь, а ты не выполнишь хотя бы одно из моих условий, о дальнейшем и речи быть не может. Теперь подумай, девочка, и скажи, ты все поняла?

Маред подумала. Выглядело это неприятно, но вполне терпимо. А уж остаться в одиночестве — вообще неожиданный приз.

— Просто лежать и не трогать повязку? — переспросила она.

— Именно так. Лежать, ждать меня, не трогать повязку и не пытаться освободиться.

— А… потом?

— Потом я вернусь, — усмехнулся, судя по голосу, Монтроз, — и мы продолжим. Еще вопросы есть?

— Нет. И если вдруг решите задержаться до утра, — не выдержала Маред, — тоже не беспокойтесь, я вполне переживу.

— Ну что ты, девочка, — наклонившись, прошептал дернувшейся Маред в самое ухо Монтроз. — Поверь, я минуты считать буду…

Легонько прихватив мочку ее уха губами, Монтроз сразу выпустил ее, так же невесомо поцеловал Маред в щеку и отодвинулся. Качнулась кровать, потом мягко закрылась дверь — и она осталась одна.

Но одна ли? Осторожно пошевелившись, Маред прислушалась. В комнате слышалось только ее собственное дыхание, показавшееся очень громким. Если Монтроз никуда не ушел, а просто сел в кресло и смотрит… Шагов, кстати, не было, только хлопок дверью, но какие шаги услышишь на таком ковре? Вполне может наблюдать… Ну, и боуги с ним! Не снимать повязку — и все.

Она осторожно повернулась набок, стараясь, чтоб руки остались в том же положении. Повязка раздражала даже сильнее связанных рук, просто до омерзения. Хотелось содрать ее немедленно и глянуть… На что? На пустую комнату? И если даже на Монтроза в кресле — оно того точно не стоит. Можно держать пари, что он ее и тогда не отпустит, просто заставит просить прощения, унижаться. Ему очень хочется, чтобы Маред его о чем-нибудь просила. Значит — она не станет. Будет просто терпеть все, что сможет, и ждать освобождения.

Лежать, кстати, было вполне удобно. Не жарко, не холодно, мягко… Пить не хотелось, и нагота перестала смущать, чувство стыда словно притупилось, слишком утомившись. Все равно ее никто не видит. Маред вспомнила жадный взгляд Монтроза, когда она раздевалась. Как же они будут работать вместе, если все вокруг поймут про них по одному такому взгляду? Или лэрд королевский стряпчий просто не станет с ней видеться?

Руки все-таки постепенно затекали. Сколько времени прошло? Час, больше? Время сейчас будет тянуться… И часы в углу без боя… Ну как он поймет, если сдвинуть повязку? Маред потянулась, прижалась лицом к руке. Может, она чем-то смазана? Сдвинешь — останется след. Да какая разница?! Поддаться — глупо. Но как же раздражает!

Маред снова повернулась на спину, поерзала по постели, устраиваясь удобнее. Время тянулось невыносимо, и она подумала, что представляла себе первую ночь с Монтрозом как угодно, только не так. Чего доброго, еще начнешь его ждать! Будет ли это больно? Или просто стыдно и гадко? Или она слишком напугала себя? Лэрд говорил, что все его любовницы им были довольны, но уж в этом Маред не обманывалась: какой мужчина про себя так не думает? А если позволить ему делать все, что хочется, и не сопротивляться? Может, потеряет интерес? Маред старательно обдумала эту мысль. Нет, ничего не получится. Ее уже сейчас тошнит от штучек Монтроза, а так он просто придумает что-то более извращенное. А если… Дверь открылась.

Точно открылась! Или нет? Замерев, Маред превратилась в слух и осязание, пытаясь услышать, почувствовать кожей движение воздуха. Напряглась, приподнимаясь на кровати… Слегка шершавая жесткая ладонь легла ей на грудь, пальцы легко сжали сосок. Маред едва не вскрикнула, невольно выгнувшись и в ужасе вспомнив про платок!

— Соскучилась, девочка? — шепнул ненавистный голос. — Я — очень…

— А больше у вас дел нет? — дрожа всем телом, выпалила она. — Я бы еще поскучала, честное слово!

Смешок. Шуршание одежды. Раздевается… Маред едва не сдвинула повязку о локоть, но вовремя опомнилась, только откинулась на подушки и глубоко задышала.

— Никаких дел, — весело подтвердил Монтроз, опускаясь рядом. — Сейчас ты мое главное дело, девочка.

Обнаженный, горячий… Обняв Маред, он прижался всем телом, обвил руками ее плечи и шею, просунул колено между бедер — тесно, властно, почти распластав ее по постели.

— Вытерпела? Вижу… Умница… — прошептал в ухо. — Продолжаем?

На этот раз ему даже ответа не потребовалось. Да Маред и не смогла бы ответить. Стиснув зубы, она старалась не шевелиться, пока наглые руки гладили ее везде, где только дотягивались, ласкали соски и ключицы, пропускали пряди волос между пальцами. Сначала Маред молчала, чувствуя, как кровь приливает сначала к щекам и ушам, потом спускается ниже, как раскаленная волна заливает все тело, до кончиков пальцев на ногах и, вернувшись, сворачивается между бедер горячим трепещущим клубком.

— Вы меня не отвяжете? — не выдержала она, в конце концов.

— А зачем? — все так же весело удивился Монтроз. — Ты великолепно выглядишь, и меня все полностью устраивает. Или тебе нужно… выйти?

Она сердито засопела.

— Значит, не нужно, — верно истолковал ее молчание Монтроз.

Он немного отодвинулся, не переставая гладить ее тело уже спокойнее, нежнее. Теперь его пальцы играли с ее напряженными сосками, поглаживая их, теребя и сжимая, лаская чувствительное место вокруг. Маред никогда не думала, что для этой части тела можно придумать столько… разного, и что это разное может быть так откровенно приятным. Бригита милосердная, ну почему Эмильен подобного никогда не делал? С ним было бы еще лучше, но… не так стыдно. А Монтроз не может не видеть, как ее тело отзывается на ласки, которых не хочет разум — и это унизительно!

— Пора продолжать, моя радость, — дыхание Монтроза опалило ей шею и ухо. — Ты любишь играть в загадки? Условие такое же простое, как и в прошлый раз. Угадай, куда я сейчас ездил? Если сможешь, в эту ночь мы обойдемся без самого главного, чего ты так боишься. Но если нет… Я разложу вас на кровати, милая тьена, и сделаю все, что мне захочется. А хочется мне очень многого…

Странный у него был голос, веселый и злой. Маред даже показалось, что Монтроз пьян, но ничем таким от него не пахло. Может, какой-то дурман?

— Повязку снимите, — попросила она тоскливо.

— Зачем? — удивлся лэрд. — Что вам даст зрение? Уверяю, на мне ничего не написано. Итак, время пошло.

Не спрашивая, сколько у нее времени, Маред вздохнула, понимая, что игрок здесь только один. А она — игрушка. Монтроз прижимался к ней тесно, обнимая всем телом, и Маред уткнулась лицом в его плечо, ловя подсказку. Зрение, значит, ничего не даст? А что — даст? Она вдохнула запах Монтроза и поняла, что тот изменился, к аромату дорогого мужского парфюма добавилось что-то еще. Запах дыма от волос — несильный, но по ее обостренным чувствам ударило, словно она сама вдохнула этот дым от живого огня. Не кухонный дым, и не просто от камина… Так… Что еще? Монтроз лежал смирно, только лениво поглаживая ей спину, словно ему нравилось просто прикасаться к Маред. Это беспокоило, но не настолько, чтоб Маред позволила себе отвлечься по-настоящему. Где-то внутри шевельнулся страх — не успеет! Она провела носом по коже Монтроза от шеи к плечу. Горячая вроде бы кожа пахла сыростью, прохладой… Тина! То ли речная, то ли озерная…

— Река! — выпалила она торопливо. — Река или озеро! И костер…

— Вот видишь, — после небольшой паузы проговорил Монтроз с явным разочарованием, и у Маред уже не было сил думать, сколько в этом разочаровании искренности. — Умница, справилась…

— Отпустите? — с надеждой спросила она, боясь поверить.

Повернувшись, Монтроз почти улегся на нее, придавливая к кровати, тяжесть его тела пугала, ноне так сильно, как должна была. Вытянувшись, Маред невольно дышала его запахом, слышала дыхание и чувствовала наготу его тела своей обнаженной кожей. Подумалось, что завязанные глаза — это сейчас даже хорошо, вот только если бы остальные чувства не обострились до предела.

— Не притворяйся, что не поняла меня, девочка, — промурлыкал Монтроз. — Я сказал, что мы обойдемся без главного блюда, но есть ведь и десерт. Раздвинь ноги…

Стиснув зубы и плотнее сжав губы, Маред подчинилась, разведя колени. Монтроз немного сдвинулся, устраиваясь удобнее, и его бесцеремонные пальцы тут же воспользовались свободой… Маред сдавленно ахнула от первого же прикосновения.

— Ох, девочка… — выдохнул Монтроз. — Знала бы ты… Про костер рассказывать не буду, конечно, но какая сегодня вода… В следующий раз возьму тебя с собой. Знаешь, как хорошо бывает заниматься этим в воде? Как во сне… Я тебе покажу…

Шепча Маред в самые губы, он перемежал слова поцелуями, потом отпрянул и снова прижался к нему всем телом. Маред покорно замерла, чувствуя бедром твердую мужскую плоть. Одной рукой Монтроз гладил грудь Маред, вторая скользнула между ее раздвинутых бедер, бесстыдно погладила, и оказалось, что там все горячо и очень мокро. Маред беспомощно всхлипнула. У нее кружилась голова, в ушах звенело, и некстати подумалось, что шутка про обморок может оказаться вовсе и не шуткой… Она даже не заметила, когда и как Монтроз отвязал от спинки кровати ее руки, оставив платок на запястьях и умело разминая их прямо через шелк. А внизу… внизу его пальцы играли с Маред, обласкивая каждую сокровенную складочку, распаляя томительный жар, от которого хотелось выгибаться и метаться по постели.

— Нравится? — прошептал Монтроз, прихватывая ухо Маред губами, проводя языком по его краешку вверх и обратно, так что по ее спине пробежала сладкая дрожь. — Девочка моя, хорошая… Ну, раздвинь еще…

«Ты же обещал!» — хотела выкрикнуть Маред, но с губ сорвался только всхлип. Руки ее по-прежнему стягивал шелк, не давая раздвинуть ладони. Условности? Да будьте вы прокляты со своими условностями! Если бы ей было все равно, кто увидит те камерографии, всего этого бы не было!

Она покорно согнула и развела колени, решив, что напоминать об обещании и просить не будет — ни за что.

Наклонившись еще ниже, Монтроз оперся рукой о кровать рядом с локтем Маред, спросил, задыхаясь:

— Ты еще помнишь про наш договор на сегодня, девочка?

— Да, — с трудом шевельнула губами Маред.

— Хорошо… Ты понимаешь, как я тебя хочу? Понимаешь ведь… И сейчас между нами только мое слово, что я этого не сделаю. Ты мне веришь?

— Да-а-а, — простонала Маред то, что надо было сказать, но во что она не верила совершенно.

— Не думаю, — усмехнулся Монтроз. — Не думаю, что ты мне веришь. Но это не причина, чтобы нарушать обещания. Ты можешь меня ненавидеть, девочка, так даже слаще. Но ты должна мне доверять. И если я что-то обещаю, в это надо верить…

Он поднял ее связанные руки и поцеловал каждый палец, прихватив его губами и лизнув, как лакомство. Потом лег рядом, прижав Маред к себе спиной. Левая рука Монтроза немедленно по-хозяйски легла ей на грудь, и Маред поняла, что рада повязке на глазах. Только бы самой не видеть, как слегка шершавые подушечки мужских пальцев трут соски, а те становятся темно-красными и тугими. И как ее бедра раздвигаются, бесстыдно подставляясь под власть умелых пальцев… Монтроз ласкал ее так правильно, так нежно и сильно — именно там и так, где хотелось.

И было уже все равно, что это рука чужого мужчины, не мужа, что это мерзавец королевский стряпчий, заслуженно прозванный Корсаром. Было все равно, что она и подумать никогда не могла оказаться с мужчиной вот так: неправильно, унизительно-беспомощно, развратно, сладко… Плоть, упиравшаяся ей в бедро, немного сдвинулась, и Монтроз убрал руку с груди Маред, но теснее прижался к ней, судя по движениям и участившемуся дыханию лаская себя сам — одновременно с ласками ее лона. Это было выполнением обещания, но Маред не собиралась лгать себе самой — на самом деле это было настоящим слиянием мужчины и женщины. И ей было все равно!

Связанные руки, повязка на глазах, отгородившая ее от остального мира, который бы непременно осудил… Все это лишь обостряло чувства. Она слышала горячечное быстрое дыхание Монтроза и слизывала с пересохших губ вкус его недавних поцелуев, все еще пахнущих малиной и дымом… Это случилось одновременно. Монтроз дернулся, выстонав что-то тягучее, невразумительное, а мгновение спустя внутри Маред родилась горячая вспышка, огромным распускающимся бутоном развернулась по всему телу, и Маред содрогнулась в сладких судорогах, наполняющих неведомым ранее теплом и покоем. Ловя воздух ртом, ничего не понимая и не желая понимать, она ловила это невероятное ощущение и едва чувствовала, что ее укладывают набок, что чужие пальцы сдергивают шелк с ее запястий и этим же платком вытирают ее, почему-то мокрое, лицо, с которого исчезла повязка.

Едва придя в себя, она напряглась, собираясь выбраться из кровати и уйти, уползти к себе в комнату, подальше от накатывающего стыда. Легко удержав, Монтроз обнял ее, прижал к себе — Маред даже успела разглядеть перед тем, как зажмуриться, что ресницы у него слипшиеся, мокрые — притиснул к постели, так что не вырваться.

— Лежи, девочка, — то ли попросил, то ли приказал, задыхаясь. — Завтра будешь обо всем переживать. Ну, тише, тише, успокойся…

— «Да я спокойна», — из чистого упрямства хотела возразить Маред, но слезы все текли сами по себе, пока не кончились под осторожными легчайшими поцелуями, покрывающими все ее лицо: от губ до зажмуренных глаз. И когда они, наконец, кончились, Маред провалилась в теплую мягкую черноту, самым бессовестным образом не думая, кто и как ее обнимает.

Глава 10. Идеал недостижим

Алекс проснулся рано. Сквозь сон он слышал, как колокол на башне Большого Тома пробил пять и как подняли звонкий галдеж птицы в кустах живой изгороди. Несколько минут он лежал неподвижно, пытаясь вновь погрузиться в дремоту, но по особой утренней ясности мыслей и сам понимал, что это бесполезно. Когда-то он вполне сознательно приучил себя спать мало, экономя время, которого всегда не хватает. Поначалу не высыпался, затем привык. Правда, спать начал глубже и почти без снов. Или просто перестал их замечать? Неважно. Ему казалось вполне выгодным обменять иллюзорную реальность сновидений на пару-тройку часов настоящей жизни.

Маред рядом дышала тихо и ровно. Успокоилась… А ведь испугался, что взял слишком жесткий темп, что девочка не выдержит, сорвется в истерику.

Но обошлось. Мягче надо, осторожнее… И не обманываться её независимым видом, осторожными шпильками и гордо поджатыми губами. Нельзя забывать, что это не девица из клуба, втайне желающая наказания за дерзость.

Повернувшись, Алекс уткнулся губами в спутанные локоны на макушке, вдохнул аромат. Ночью заплаканная Маред уснула, сжавшись в комок, отвернувшись к стене, а Алекс еще долго лежал рядом, не прикасаясь и ожидая, что придется успокаивать. Но пережитое напряжение и удовольствие сделали свое дело: девочка расслабилась, заворочалась, устраиваясь удобнее — и Алекс позволил себе тоже соскользнуть в сон. Сейчас Маред раскинулась рядом, разметав руки и ноги, разморенная, горячая, дурманно пахнущая собой и, едва уловимо, самим Алексом. Золотистая звездочка ночника эльфийской работы разгорелась от осторожного прикосновения его пальцев. Ничего, утренний сон самый крепкий, так что девочка не проснется, а удержаться просто невозможно.

Откинув одеяло, Алекс залюбовался. Маред, вспыхивающая под его взглядом, и так была невыносимо желанна, но сейчас: спящая, разнеженная… Она бы выглядела шедевром великого скульптора, если бы у классических статуй юных танцовщиц и бегуний была такая медово-смуглая кожа, завитки влажных волос, прилипших ко лбу и щекам, и такие распухшие губы…

Медленно вдохнув и выдохнув, Алекс придвинулся ближе, ощущая себя почти святотатцем. Лег набок, вглядываясь в безмятежное лицо с едва нахмуренными бровями, легчайшим касанием провел кончиками пальцев по округлому плечу и руке до локтя. Потом так же нежно погладил тонкую шелковистую кожу бедра… Маред не пошевелилась, только губы приоткрылись, и дыхание совсем чуть-чуть ускорилось, но Алекс сразу остановился, не убирая, впрочем, руки. От девушки веяло таким жаром, что ладонь обжигало. Не заболела бы…

И вот что с ней делать, такой нервной и пугливой? Балансировать — подсказывал опыт, — приручать постепенно, успокаивать, добиваться доверия, показывая, что плотская любовь — это прекраснейшее из удовольствий души и тела. Мало ли у тебя было таких стыдливых поначалу любовниц? И все радостно сдавались, позволяя делать с собой что угодно. С чего ты решил, что она будет исключением? Да, тье Уинни явно воспитана в строгости, и недолгий брак не позволил раскрыться ее чувственности, но она вспыхивает в ответ на каждое прикосновение и даже слово, а ночью достигла пика наслаждения с легкостью, которой позавидуют многие искушенные женщины. И ты ведь сам хотел именно такую, внешне сдержанную и с пожаром внутри?

Что-то пробормотав, Маред пошевелилась — Алекс замер, не отодвигаясь и не прижимаясь сильнее, снова погладил. Тихонько, нежно, скользя подушечками пальцев… Плечо, ключицы, увенчанный бутоном соска холмик груди, с ума сводящая впадинка между ребрами и линией бедра, темная шелковистая полоска-треугольник… Сила и нежность молодого гибкого тела, горячий атлас кожи. Это было похоже на изысканную пытку: прикасаться так ласково и бережно, отказывать себе в том, чего хочется, чтобы не потревожить… Да, не стоит будить, пусть девочка отдохнет. И определенно сегодня надо быть с ней помягче.

Неохотно отодвинувшись, Алекс еще пару минут лежал, уставившись на позолоченную лепнину потолка. Может, позвонить Незабудке? Флория определенно не будет счастлива раннему звонку в субботнее утро, но переживет. И уж точно обрадуется визиту. Или лучше съездить к Анриетте? У нее смуглая кожа, темные волосы, и если задернуть шторы…

И вот это разозлило окончательно. Не хватало еще обманывать себя, имея одну женщину вместо другой. Сев на постели, Алекс еще раз глянул на спящую Маред. Кнут и пряник, девочка, это работает всегда. Если считать вчерашнее кнутом, то пора показать тебе пряник.

Небо за окном уже совершенно посветлело, и Алекс глянул на стрелки часов. Уже шесть? Пусть выспится получше, у нее сегодня сложный день. А потом посмотрим, на какую приманку ловятся пугливые, как мышки, юные студентки.

Как и ожидал Алекс, после таких ночных испытаний Маред проспала все утро. Он успел отвлечь себя от лишних мыслей холодным душем, прочитать утренние газеты, вспотеть с тяжелой рапирой в спортивном зале и снова освежиться в ванной… Кто посмеет сказать, что для мужчины возраст — повод давать себе поблажку? После тридцати только начинается истинный расцвет ума и тела, время пожинать плоды своего труда над жизнью.

После девяти в гостиную, где он разбирал газеты, заглянула Эвелина, спросив, когда подавать завтрак. Услышав, что попозже, на двоих, и он сам заберет поднос, только сделала реверанс. Черный кофе по-восточному? Разумеется, мой лэрд… Прекрасная женщина его экономка, настоящее сокровище. Надо будет присмотреться, поладит ли с ней Маред — это о многом скажет. Обычно он не приводил домой женщин, исключением была разве что Анриетта, да Незабудка приезжала пару раз в месяц. И если к тье Ресколь Эвелин относилась с прохладной почтительностью, то Флорию терпеть не могла, хоть и не позволяла себе показать это ни единым действием. А ведь Маред попросту не понимает, что это значит для Алекса: уложить кого-то в собственную постель и позволить просыпаться рядом, в доме, который он устраивал большую часть сознательной жизни, в его святыне и убежище. Впрочем, и хорошо, что не понимает. И пора бы уж ей проснуться, кстати.

Он отложил фониль и, забрав из кухни поднос, поднялся в спальню. Молча поставил рядом с кроватью, открыл шторы, взял свою чашку с чаем и сел в кресло. Солнце затопило спальню целиком: от светло-янтарного паркета до высокого потолка. Просияло на белоснежном фарфоре и столовом серебре, бросило игривые блики на постель. Ничего не говоря и не делая, Алекс просто ждал, дыша запахом чая, кофе и свежей выпечки, не сводя взгляда со спящей Маред, и та заворочалась, дыша все глубже и быстрее, потянула на себя одеяло, повернулась на другой бок, лицом к столику с завтраком — и Алексу. Открыла глаза, глядя беззащитно-сонно и непонимающе, перевела взгляд с Алекса на поднос — и опять на Алекса. Облизнула губы, не понимая, как это выглядит…

Встав с чашкой в руках, — а ведь казалось, что фехтование и холодный душ помогли! — Алекс отошел к окну, распахнул фрамугу. Ветерок повеял в лицо, освежая… Эмалево-синее небо, еще хранящее остатки ночной прохлады, скоро раскалится, и в городе станет невыносимо душно. Зато как же хорошо будет у реки!

— Доброго утра, Маред, — сказал он, не оборачиваясь. — Как спалось?

И лишь убедившись, что голос звучит абсолютно ровно, повернулся. Маред лежала в постели, все так же глядя на дымящийся кофейник — спокойно, даже безразлично. Слишком безразлично… Не поправила одеяло, не покраснела, даже не разозлилась — совершенно пустой взгляд. Ах, боуги побери… Неужели вчерашнее оказалось непосильным — и девочка сломалась?

Держа на лице выражение вежливого равнодушия, Алекс вернулся в кресло, закинул ногу на ногу, поднес чашку к губам и отпил.

— В утренних газетах пишут о новом законопроекте Палаты Лэрдов: предлагают выпустить в продажу акции астероновых накопителей. Что-нибудь слышали об этом, тье Уинни?

Отведя взгляд, Маред молча мотнула головой. Продолжая говорить, Алекс наклонил над пустой чашкой кофейник — темная жидкость полилась в бело-золотой фарфор.

— В целом, идея интересная, но я предвижу ожесточенные дебаты. С одной стороны, инвестиции позволят строить дополнительные накопители. Эта добавочная энергия пойдет на нужды производства и в будущем увеличит стоимость каждой акции за счет полученной прибыли. С другой стороны — новые акции временно обесценивают контрольный пакет, имеющийся у крупных акционеров…

Почти до краев… Поставив кофейник, Алекс взял чашку за тонкую ручку, встал и, обходя столик, расчетливо зацепил локтем кофейник. Плеснуло щедро, заливая кружевную салфетку на подносе и постель. Дернувшись, Маред попыталась перехватить кофейник, но только облилась сильнее, зашипев сквозь зубы.

— Темные силы! — подхватил кофейник с мокрой постели Алекс. — Простите… Обожглись?

— Н-нет, совсем чуть-чуть…

Голос неуверенный, хриплый. Это ничего, сущие пустяки. Главное, говори, девочка. И не думай. Думать тебе сейчас решительно не полезно. Лучше бы, конечно, расплакалась. Я бы тебя обнял, рыдающую, утешил… Такое ненормальное спокойствие куда хуже. Что же ты подставляешь руки под горячее, когда людям свойственно их отдергивать?

— Все равно, прошу прощения, — покаянно вздохнул Алекс. — Зато ваш кофе уцелел…

Действительно, почему бы ему не уцелеть в отведенной в сторону руке? И расчет оказался верным. Девочка, стесняясь чужой неловкости больше, чем своей собственной, послушно взяла кофе, чтоб еще больше не смущать сконфуженного, как ей показалось, Алекса. Отпила, покосилась в сторону канапе и подрумяненных круассанов. Голодная же вчера уснула!

Алекс опять ругнулся, про себя, но на этот раз искренне. Подвинул ближе крошечные бутербродики и взял сам, чтоб эта глупышка не вздумала стесняться.

— Я… мне нужно в ванную комнату, — все-таки покраснела Маред.

— Разумеется. Вы точно не обожглись?

Встав, Алекс подобрал отставленный в сторону кофейник. Обернулся к Маред, натянувшей одеяло до подбородка. Вот и славно: стыдливость — это больше на нее похоже…

— Пожалуй, принесу еще кофе. Не ехать же вам на собеседование голодной?

Он почти вышел, держа кофейник на отлете, чтоб не запачкаться, когда в спину прозвучало растерянное:

— Куда ехать?

— На собеседование, — повторил Алекс с точно отмеренной порцией удивления. — Разве вам не позвонили?

— Н-нет! Но… сегодня же суббота!

— Проверьте сообщения, — пожал плечами Алекс, выходя. — Вас ждут к двум.

Это было предсказуемо просто: что значат моральные терзания по сравнению с собеседованием на должность? Вчера девочка напрочь забыла про фониль, но стоило ей проверить письма…

— Успокойтесь, — часом позже лениво посоветовал из кресла Алекс, глядя на Маред, нервно мнущую воротник форменного платья у зеркала в гостиной. — На встречу вы успеваете — я отвезу вас лично. И как бы ни была ужасна эта ваша форма, следует признать, что в данном случае она идеально подходит. Только оставьте в покое воротник, иначе его придется зашивать.

— Но что мне говорить на собеседовании?

Отпустив воротник, Маред отошла от зеркала и замерла у кресла, испуганно глядя на Алекса.

— Ничего лишнего, и только если спросят. Вас вызвали в деканат и представили лэрду Монтрозу. Потом пришло сообщение о собеседовании, на которое вы прибыли в назначенное время. Вот и все.

— Все? — недоверчиво повторила Маред. — Вопросов больше не будет?

— Будут, разумеется. Но на другие вопросы вы и сами прекрасно ответите. Главное, говорите правду обо всем, что не касается щекотливого момента нашего знакомства. И не бойтесь. Вас возьмут в любом случае.

Вот это он сказал напрасно, осознав, когда уже было поздно. Девчонка передернула плечами, глянув пасмурно и зло, и вернулась к зеркалу комкать воротник.

Вздохнув, Алекс поднялся, подошел и встал рядом, глядя на их отражение в зеркале. Поймал взгляд Маред. Тоскливый взгляд, но упрямый — значит, пока все поправимо.

— Маред… Тье Уинни, не ищите намеков там, где их нет. Вы вполне могли бы получить приглашение независимо от факта нашего знакомства. И даже непременно получили бы, не в этом году, так в следующем. Умные и трудолюбивые работники в цене по определению. А я не не собираюсь приносить извинения за каждое слово, в котором ваша трепетная душа углядит повод для обиды. Вам понятно?

— Да, лэрд Монтроз, — выдавила Маред, краснея.

— Тогда нечего смотреть на меня, как кролик на удава, — усмехнулся Алекс. — Приберегите этот взгляд для спальни, там он будет на диво уместен.

Сейчас бы погладить плечо, взъерошить еще чуть влажные кудри — и пусть отдернется. Пусть. Но раз за разом будет привыкать к прикосновению чужой руки. Хозяйской руки, если называть вещи своими именами.

В «Драккарус» Маред села все такая же напряженная, как струна, и сразу отвернулась к окну. Алекс молча тронул мобилер с места, включил ветрогон, разогнавший духоту в салоне. Спустя примерно час так же молча остановился у маленького скверика в паре кварталов от здания «Корсара». Дождался удивленного взгляда и поинтересовался равнодушно:

— Хотите, чтоб я высадил вас на нашей стоянке для мобилеров, под самыми окнами?

— Нет! — выдохнула сообразившая Маред. — Благодарю вас, лэрд. Я… могу идти?

— Конечно, — кивнул Алекс, доставая фониль. — У меня дела в городе. Когда освободитесь, пришлите мне письмо на фониль — я подъеду. И желаю вам успеха.

— Благодарю… — помолчав несколько мгновений, отозвалась Маред.

Будто смутившись, она отвела взгляд, снова поправила многострадальный воротник и вышла, закрыв дверь мобилера чуть резче, чем следовало.

Оставшись один, Алекс проверил письма на фониле и заметки в списке дел, откинулся на спинку сиденья и посмотрел в непривычно густую синеву неба — редкость для Лундена. Впрочем, в Старом городе, центре деловых кварталов, что причудливой кляксой расползлись вокруг королевской резиденции и здания Парламента, чистый воздух никого не удивляет. Это окраины заполнены дымом и чадом заводов, которые пока слишком дорого перевести на астерон.

Старый же город не терпит грязи и суматохи. Три квартала от Парламента — адрес, который для понимающих людей говорит куда больше любой рекламы. Тем более что рекламу «Корсар» и не заказывает. Юридический дом Александра Монтроза не нуждается в рекламе. Юридический дом Монтроза может еще и отказать клиенту с ненадежной или запятнанной репутацией. Или вообще без объяснения причин, хотя и с безупречной вежливостью.

Алекс мечтательно улыбнулся, представив, как Маред сейчас идет по прохладным коридорам и лестницам, дыша совершенно особым воздухом «Корсара». Смотрит на приоткрытые двери личных кабинетов и общих комнат, на проходящих мимо стряпчих, счетоводов, техников… Опытные старые мастера правоведения и совсем еще юнцы — его люди напоминали Алексу волчью стаю, всегда готовую к охоте или защите своих. Только тот, кто совсем не знает волков, может усмотреть в этом сравнении что-то обидное. И их вместе с «Корсаром» отдать Мэтью?

Не в юридическом доме же дело, как в таковом. Можно, продав «Корсар», хоть завтра зарегистрировать в Торговой Палате новое предприятие, снять помещение, завезти мебель и вычислители. Через неделю большая часть старой клиентуры будет снова у него. А вот люди… Подобранная, отлаженная, спаянная команда! Кто-то, разумеется, тут же положит новому начальству на стол прошение об увольнении и придет к Монтрозу. Но кто-то и останется, понимая, что на новом месте старое жалованье будет еще не скоро — любая перестройка всегда поначалу ведет за собой потерю прибыли. Механизм, более точный и сложный, чем знаменитые часы-колокол на башне Большого Тома, рассыплется, а пока его соберешь снова… И репутация! Если станет известно, что Монтроз дрогнул, беспрекословно отдал свое — пусть и за хорошие деньги, но по принуждению — кто помешает завтра кому-нибудь другому прийти к нему с новым ультиматумом? Алекс мог бы легко назвать пару-тройку таких контор. Эх, Мэтью, что же ты наделал.

Убрав фониль, Алекс поморщился при мысли о старом партнере. Работать с Корриганом он уже не сможет. Ни за что и никогда.

Предавший однажды уже не станет другом. И Мэтью это знает не хуже него. Его щедрое предложение оставить Алекса формальным главой фирмы — хорошая мина при очень плохой игре. Плохой, потому что грязной. Смотрите, многоуважаемые клиенты, все по-прежнему! Вот «Корсар», а вот «Монтроз» во главе. С Мэтью станется вообще факт продажи держать в глубокой тайне. О, конечно, исключительно в целях сохранения репутации дома! А потом по старой дружбе попросить Алекса проиграть всего одно дело. Одно дело — это ведь сущие пустяки, верно? Или договориться с человеком, с которым Монтроз и на кладбище рядом лежать не хотел бы, не то что работать. Или взять клиента, от которого с души воротит. Один раз! Первый… Все всегда начинается с первого раза. А владельцу не откажешь.

Отъехав от сквера, Алекс снова глянул на небо, слегка подернутое легкими облаками. Начало в два пополудни, значит, раньше пяти девочка не будет свободна. Есть время все подготовить. Свободной рукой он снова взял фониль, пролистал книжку имен.

— Самасти-рез? Хорошего дня вам, почтенный мастер. Как здоровье ваших драгоценных родителей? Чем радуют дети?

Переждав все положенные восторги и ответив на вопросы, тоже неизменно положенные по этикету, Алекс попросил:

— Самасти-рез, будьте моим спасителем. Вечером у меня важная встреча за городом. Подготовьте барашка по вашему семейному рецепту, очень прошу. Да… Да, конечно. Нет, Самасти-рез, когда я поеду свататься, то попрошу вас отправиться со мной — кто справится с этим важным делом лучше? Нет… Да… Благодарю, Самасти, через четыре часа заеду. Поклон вашему отцу и матушке. И вам всяческой благодати…

Нажав кнопку, он улыбнулся, представив, что сказал бы немолодой аравитянин о его «важной встрече». Но тут уж каждому свое. Зато теперь о подготовке сюрприза для Маред можно не беспокоиться: просьбу замариновать баранину хозяин «Звезды Аштар» понимает, как негласное разрешение загрузить багажный отдел «Драккаруса» всем, что радует вкус. Значит, время можно потратить иначе, чтобы вечером быть спокойным и расслабленным. Похоже, это весьма пригодится. Так что — Флория? Нет, пожалуй…

— Анри, здравствуй. Ты в клубе? Прекрасно, я могу подъехать?

Свернув на нужную улицу, Алекс глянул на часы и убрал фониль. Замечательно все выходит — удачный день…

Письмо с лаконичным «Я готова» пришло на фониль в пять, когда Алекс уже ехал из «Бархата». Перед тем, как выехать, он принял душ, смывая запах духов Анриетты, но не высушил влажные волосы. Раскаленная булыжная мостовая парила так, что воздух дрожал маревом, и тонкие шпили астероновых башен дрожали в нем, словно отраженные в воде. Замерли в полном безветрии улицы, деревья, рекламные вывески. Казалось, что если мобилер замедлит ход, то неминуемо прилипнет каучуковыми шинами к мостовой, замерев, как муха на клейкой ленте. Но не прилипал, несся дальше в потоке других мобилеров, сверкающим кусочком в разноцветной мозаике блестящих крыш и капотов и стекол.

Чтобы не замедлять общее движение, лет десять назад особым указом королевы несколько главных улиц Лундена освободили от присутствия конных экипажей, и теперь центр города наглядно показывал богатство, величие и современный дух Империи. Сверкали растопленными леденцами зеркала витрин и окон, выскакивали перед глазами яркие плакаты, призывая купить, попробовать, сделать жизнь прекрасной… В горячем ветре, овевающем мобилер, волосы высохли мгновенно, и Алекс, морщась от запахов и шума, снова прикрыл окно.

Маред ждала его в том же скверике. И по опущенным плечам, склоненной головке и потупленному взгляду Алекс понял, что у девочки что-то случилось. Что-то несомненно плохое. Но что могло пойти неправильно на обычном собеседовании?

Открыв дверь, Алекс дождался, пока угрюмо не поднимающая глаз Маред опустится рядом, поинтересовался:

— Могу я узнать причину вашего дурного настроения, тье Уинни?

— Ничего особенного, — проговорила, едва разжимая губы, девушка.

— Маред, а вам не кажется, что я должен знать о любых сложностях, связанных с работой? Это ведь напрямую касается нашего договора.

— Ничего, я же говорю! Но… почему вы не сказали, что будет экзамен?

Ах, вот оно что! Алекс расслабился, усмехаясь про себя и сохраняя совершенно серьезное выражение лица.

— А я должен был? Можете быть уверены, остальных тоже никто не предупреждал. Вы же любите, когда испытания проходят честно?

— Я бы подготовилась! Я бы…

— Вы могли бы подготовиться только в том случае, — мягко прервал ее Алекс, — если бы знали содержание вопросов заранее. А это — согласитесь — было бы нечестно по отношению к вашим будущим коллегам. Что, неужели низкий балл?

Маред промолчала, отвернувшись к окну, только пальцы судорожно комкали сумочку, из которой торчали какие-то небрежно смятые рекламные проспекты.

— Я могу просто спросить у своего начальника отдела внутреннего распорядка, — так же мягко сказал Алекс. — Но я не думаю, что все ужасно.

— Семьдесят четыре балла, — нехотя проговорила Маред, и на последнем слове ее голос отчетливо дрогнул. — Хотите сказать, что меня все равно возьмут, да? В любом случае! Потому что я… и вы…

Да она же на грани истерики, самой настоящей. Вот оно где сказалось — вчерашнее напряжение. Девочка держалась все утро, а потом самообладание треснуло, потому что речь пошла о том, что для нее действительно важно — о профессиональной гордости.

Алекс свернул в ближайший переулок, остановил мобилер. Маред сидела, каменея плечами и спиной, тщательно отворачиваясь. Плачет, что ли? Было бы неплохо — слезы действительно облегчают душу. Но непохоже. Просто не хочет, чтобы ее видели слабой.

Он вздохнул, тщательно подбирая слова.

— Маред, послушайте меня, пожалуйста. Собственно, я не обязан этого говорить. И я уже просил, чтобы вы не искали намеков там, где их заведомо нет. Помните? Утром. Я понимаю, вы привыкли все экзамены сдавать на высший балл. Вы лучшая студентка, просто идеальная. Но так не бывает. В настоящей жизни идеал недостижим. Нельзя знать все и быть готовой ко всему. Вы изучали академическую юриспруденцию в самом широком смысле этого слова, а в наш экзамен включены вопросы из обычной практики. Никто не ожидает от стажеров ста баллов из ста, поймите. И хватит уже по поводу и без повода страдать, поминая наши отношения. Экзамен вообще косвенно влияет на то, брать или не брать стажера.

— А… зачем он тогда? — приглушенно отозвалась Маред, не поворачиваясь. — Если… не влияет?

— А вот это, — улыбнулся Алекс, — маленький секрет моего юридического дома. И если я его открою — это как раз будет использованием служебного положения. Я шучу, не бойтесь. Хотя рассказывать про это другим не нужно, потому что вам это было неоткуда узнать, понимаете?

Дождавшись нерешительного кивка, он продолжил:

— Вопросы экзамена учитывают не только ваши знания, но и способ мышления. Вы вряд ли заметили, но в некоторых из них были ловушки, чтобы определить склонность к азарту, терпеливость или готовность идти на взаимные уступки. Кроме того человек, который раздал вам листы с вопросами, тщательно наблюдал за тем, как вы даете ответы: долго ли думаете над заданиями, возвращаетесь ли к пройденному и так далее. Собрав результаты, он подвергнет анализу ваш почерк и количество исправлений, даже линии, которыми вы зачеркивали неверные варианты, а затем представит рекомендации. Никто не откажет кандидату на стажировку, если только не возникнет сомнение в его честности. Зато мы заранее можем подобрать каждому работу, которая ему больше всего подходит. Услуги мэтра профессора псилологии очень дороги, но они того стоят.

— Могу представить, что он напишет обо мне, — помолчав, сказала Маред. — Хорошо… я поняла. Простите…

— Ничего страшного, — спокойно ответил Алекс. — Знаете, чем отличается хороший начальник от действительно хорошего? Хороший требует от работника всего, что тот может сделать. А действительно хороший не требует невозможного. Я уверен, что вы ответили так хорошо, как только смогли. Верно? Значит, этого вполне достаточно.

— Просто… Я не думала, что так мало знаю.

— Полагаю, — будничным тоном сообщил Алекс, — что на самом деле вы знаете еще меньше, чем вам кажется. Все-таки вопросы экзамена рассчитаны на студентов, а действительная работа юриста сильно отличается от идеала правоведения. Иначе нашу работу делали бы вычислители, наверное. Людям же свойственно ошибаться. Как-нибудь я расскажу пару случаев из своей практики — вы будете в ужасе, какого я свалял дурака. А теперь, если вы успокоились, помолчите минутку, чтобы в фониле не был слышен голос.

Он нажал пару кнопок.

— Стивен? Как там наши юные и подающие надежды? О нет, на работу я сегодня точно не приеду. Но мне любопытно. И придется звонить старому лэрду Макмиллану, так что скажи, на сколько баллов написал работу его внук? Семьдесят? Прекрасно… Что ж, значит, он действительно заслужил протекцию старика, это радует. А сколько минимальный балл? Шестнадцать? Да… слабовато. Нет, ничего страшного, но слабо… Семьдесят — это высший? Что? Семьдесят пять набрала Уинни? Да, я тоже… Отлично, значит, я порадую старого Макмиллана. Да, давай со вторника. Хороших выходных…

Отключив фониль, Алекс хмыкнул.

— Итак, у кого-то было и шестнадцать. А высший результат — у вас. И какой же можно сделать вывод?

— Что я глупо себя вела? — слабо улыбнулась Маред, наконец-то поворачиваясь.

— Глупо, — серьезно кивнул Алекс. — Самая страшная категория женщин — глупо ведущие себя умницы. Сам таких смертельно боюсь. Так что успокойтесь, тье Уинни. Во вторник можете приступать к работе. Вам позвонят и расскажут все необходимое. Кстати, надо заняться вашим гардеробом. Женщины у нас тоже носят форменное платье, но оно, хвала богам, темно-синее с белой отделкой. Я предвкушаю момент, когда увижу вас в нем, а не в этом кошмаре. Пожалуй, вам стоит отправиться по магазинам с тье Эвелин.

— Благодарю, но я и сама могу… Я… простите, что я так себя вела…

Голос тье Уинни звучал откровенно несчастно. Бедняжка… Поняла, что выдумала кучу глупостей — и самой теперь стыдно. Вот и хорошо. Теперь тебя, такую, можно брать голыми руками, не опасаясь взъерошенных иголок. Приручать, успокаивать… Жаль, что нельзя обнять или просто прикоснуться — опять начнется все снова. А с одеждой что-нибудь придумаем. Вряд ли ты сейчас задумываешься, сколько стоит одежда, в которой тебе не стыдно будет показаться в «Корсаре». Конечно, такое тело ничем не испортить… Почти ничем, если не считать эту болотную гадость. Но оказаться мишенью для насмешек и косых взглядов я тебе точно не позволю — хватит уже.

Алекс улыбнулся одобрительно, снова кивнул.

— Я же сказал — не беспокойтесь. Вам нужно заехать куда-нибудь?

— Нет, наверное…

— Тогда посетим еще одно место — и домой. У меня большие планы на сегодняшний вечер.

И добавил, пока девчонка не успела вообразить себе что-то непристойное и испугаться:

— Будем отмечать ваше поступление на работу и успешную сдачу экзамена. Я бы с радостью пригласил вас в ресторацию, но во всех достойных заведениях слишком велик риск встретить кого-нибудь знакомого. Ничего, за городом гораздо лучше.

— Что — лучше? — осторожно уточнила все-таки насторожившаяся Маред.

— Отдыхать, — терпеливо объяснил Алекс, посматривая на панельные часы. — Есть мясо на углях, купаться в реке, кормить комаров. Хотя нет, комары — это лишнее, нужно не забыть средство от них. А все остальное за городом точно лучше любой ресторации. Я бы позвал Эвелин для компании, но она не согласится. Предпочитает свои джунгли, ручные и ухоженные. Вы умеете плавать?

— Да, — кивнула Маред, глянула на Алекса искоса, облизала губы… Потом все-таки решилась: — Просто… за город?

На ней разве что не написано было, как хочется поверить, что это обычное предложение обычной же прогулки. Просто так. Без того, чего так не хочется. Вряд ли у девочки много друзей, с которыми она могла бы ездить развлекаться, а в своей глухомани она, скорее всего, не была с того дня, как продала дом. И эта ее постоянная работа… Какие уж тут пикники? Все правильно. Очень подло и безупречно правильно. Девочка, выросшая в маленьком городке, должна смертельно скучать по простым забавам из прежней жизни.

— Просто за город, — ровно подтвердил Алекс, не отрываясь от дороги. — Не беспокойтесь, я помню про ваше сложное отношение к огню. Костра вы даже не увидите. Мы отдохнем, искупаемся… Руки и остальные… части тела обещаю держать подальше от вашей особы. Сегодня мы просто отдыхаем.

Мобилер шел плавно и бесшумно, только едва слышно шелестел ветрогон — новинка, мгновенно вошедшая в моду у всех, кто мог себе позволить подобную роскошь. Маред притихла, глядя на дорогу и явно обдумывая что-то. Наклонившись немного вперед, она сложила руки на коленях, словно девочка на картинке из «Наставлений для юных благовоспитанных дам и господ» — эту книгу наставник по этикету заставил Алекса выучить наизусть. Помолчав, тье Уинни перевела взгляд на часы прямо перед собой, потом глянула на Алекса и еще осторожнее проронила:

— Мы пробудем там… долго?

Ход ее мыслей был так прозрачен, что Алекс почти посочувствовал. Спросить, чем завершится вечер — стыдно. Не спросить — весь вечер сидеть, как на иголках, ожидая, что удовольствие вот-вот закончится и начнется что-то ужасное. Девчонка, сущая девчонка… И ведь упорно врет сама себе, хотя уже почти не боится. Ей стыдно — это верно, но не страшно. Тело понимает подобные вещи гораздо быстрее и яснее, чем рассудок, а тело Маред уже привыкло, что прикосновения Алекса приятны или хотя бы вполне терпимы.

— Мы будем за городом, пока не отдохнем, — позволил себе Алекс легкую усмешку. — Маред, привыкайте спрашивать меня напрямую. За вопрос я еще никого не съел. Пикник продлится, пока мы не захотим вернуться, а дома вы ляжете спать. Одна, без меня, в своей комнате. И никаких притязаний на вас сегодня будет. Это имелось в виду под вашим вопросом?

Маред молча кивнула. Снова замолчала, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом — и куда только подевалась ее котеночья дерзость. Спросила, впрочем, хмуро, с подобием вызова:

— Тогда зачем я вам? Неужели лэрду Монтрозу некого пригласить на пикник? Боюсь, я не самая интересная компания.

— Это поправимо, — равнодушно пожал плечами Алекс, от души забавляясь. — Умение поддержать разговор приобретается в процессе разговора, не иначе. А что касается компании, то пикник, вообще-то, в честь вашего экзамена и самых высоких баллов на нем, если помните. Так что компания в данном случае — я. И надеюсь, что окажусь нескучной компанией. До сих пор никто не жаловался.

Кажется, девчонка хотела сказать что-то еще. Определенно собиралась, даже рот открыла. И наверняка какую-то гадость, потому что покраснела, глянула на Алекса беспомощно и смущенно, поерзала на сидении и опустила взгляд. Что-то поняла? Видимо, да. И теперь ей стыдно, что человек, которого она изо всех сил пытается ненавидеть, устраивает ей праздник. Ради светлого Луга, девочка, что же ты такая наивная?

Изнутри окатило холодной мелкой нервной дрожью, словно ледяная крошка просыпалась по спине. Алекс даже поежился, стараясь, чтоб это вышло незаметно. Нет, конечно, именно на это он и рассчитывал: приручить девочку, показать, что она не просто игрушка.

На внимание, уважение и заботу откликаются все, и Маред Уинни не исключение. Но это уж слишком. Насколько же девочке одиноко… Но что теперь поделать? Все идет, как было задумано. По крайней мере, у нее будет хороший вечер — заслужила. И до чего же жаль, что они не встретились иначе.

Глава 11 Пикник с сюрпризом

Еды лэрд Монтроз набрал с собой столько, что хватило бы на десяток голодных фермеров. Из какой-то ресторации, куда они заехали по дороге, пара дюжих смуглых и носатых парней в разноцветных халатах вытащила огромную плетеную корзину и, в свободных руках, пару коробов. Поклонившись сидящей в мобилере Маред и милостиво склонившему в ответ голову Монтрозу, они споро погрузили все в багажный отдел мобилера и убежали в ресторацию. Потом еще одну корзинку, маленькую, торжественно вынес перед собой невысокий толстячок, тоже чернявый, носатый, и в халате не просто ярком, но густо расшитом золотыми узорами сверху донизу. Он передал корзинку Монтрозу, который принял ее бережно, как грудного ребенка, и поклонился толстячку в ответ — на удивление низко, как равному. После этого толстячок, прижав руку к сердцу, что-то долго и пылко говорил лэрду королевскому стряпчему, на что тот отвечал с серьезнейшим выражением лица, но о чем шла речь — Маред не слышала.

Наконец, поток знаменитого восточного красноречия иссяк, и Монтроз, снова раскланявшись с человеком в халате, вернулся к мобилеру. Толстячок укатился к дверям заведения, а лэрд, опустившись на сиденье, осторожно поставил в ноги корзинку.

— Ох уж этот аравитянский этикет, — со вздохом сообщил он Маред. — Наше счастье, что он увидел вас в мобилере, а задерживать мужчину, который везет женщину или старшего, совершенно недопустимо. Знаете, я вот подумал — а зачем нам заезжать домой? Все необходимое для приготовления мяса мне любезно одолжили, остальная еда готова. Отправимся прямо к реке, вы не против?

— Как скажете, — послушно отозвалась Маред, втайне ожидая реплики, что вот была бы она всегда такой покладистой.

Но если Монтроз и подумал нечто подобное, то промолчал. Закрыл дверцу, еще раз поправил драгоценную корзинку и тронул мобилер. А Маред вдруг поняла, до чего же голодна. О, конечно, утром она заставила себя съесть несколько канапе, больше похожих на произведения искусства, чем на бутерброды, и даже один круассан. И не такое уж это было и утро, ближе к полудню. Но больше-то у нее маковой росинки во рту не было со вчерашнего дня!

Есть захотелось сразу, внезапно, будто голод где-то прятался и только ждал этого момента, чтобы накинуться, как разбойник из засады. А дождавшись, злобно скрутил желудок болезненным спазмом — Маред чуть не охнула. Еще и в глазах потемнело… Случалось, что она и раньше забывала поесть целый день или перекусывала несколькими ложками, но таких приступов не испытывала. Не хватало еще упасть в голодный обморок, как предсказывал Монтроз — вот уж накаркал вороном. Ничего, до обещанного пикника придется просто потерпеть. Женщинам полезно воздержание — все так говорят. Оно улучшает фигуру и смиряет нрав…

Откинувшись на спинку сиденья, Маред прикрыла глаза, совершенно не представляя, о чем говорить. Надо бы поблагодарить, но не хочется. С чего вообще лэрд Монтроз, его светлость Корсар, вообразил, что Маред нужен этот пикник? И чем придется за него раплачиваться? Неужели все эти хлопоты по доброте душевной и бескорыстно? Хотя сегодня, пожалуй, она в самом деле в безопасности от домогательств. Похоже, Монтрозу важно, чтобы Маред верила его обещаниям, а значит, нарушать данное слово лэрд не станет. Пока не станет. Что ж, будем отдыхать, раз его светлости угодно почувствовать себя благодетелем.

Маред удивлялась сама себе. Только что, несколько минут назад, ей до боли в сердце хотелось, чтобы все было именно так, как сказал Монтроз. Праздник, пикник, и можно гордиться тем, что она все это заслужила. А еще тем, что это — ради тебя. Что кому-то не безразличны твои победы, пусть даже такие скромные. Но почему, ради Бригиты, это должен быть именно Корсар? Неужели остальному миру она, Маред, совершенно не нужна? По всему выходило, что так. Она всегда старалась быть воспитанной и послушной, не доставлять хлопот ни отцу, ни мужу, но что бы ни делала — этого неизменно было мало. Лучшей похвалой в устах отца было — «Даже мальчик не сделал бы лучше». И Маред радовалась, только вот горечь в глазах отца при взгляде на нее появлялась все чаще — а она, сколько бы ни старалась, не могла главного — стать ему сыном, а не дочерью. Эмильен… Он был верным и ласковым мужем, только иногда намекал, что ее образование — простительная блажь и, пожалуй, после рождения детей следует остепениться и посвятить себя семье… Он бы на ее рассказ о высшем балле за экзамен только снисходительно улыбнулся и потрепал ее по головке — как оно и случалось.

А еще у нее не было подруг, совсем не было. Потому что для этого нужны время и деньги — хоть немного. Она же всегда тратила одно, чтобы заработать другое, и совсем не умела быть милой. Хотя старалась! Но разговоры о молодых людях и нарядах были так бессмысленны, что Маред с тоской понимала — лучше она за это время напишет очередное эссе или хотя бы почитает книгу.

И вот теперь получается, что она никому не интересна, кроме богатого мерзавца, у которого и так есть абсолютно все: титул, деньги, любовницы и любимое дело… А теперь у него еще и Маред есть — в довершение!

Злость накатывала волнами, смешиваясь с жалостью к себе. Маред даже зубы стиснула, чтоб не открыть рот и не сказать что-нибудь лишнее. И зажмурилась еще плотнее, пережидая непонятный, ниоткуда вдруг взявшийся приступ глупой ненависти. Да что же у нее с нервами такое! Потому, видимо, и не поняла сразу, что мобилер остановился — настолько легок он был на ходу — у ярко освещенной витрины большого магазина. Чавкнула каучуковая прокладка двери — Монтроз вышел молча. Маред сидела, не шевелясь, глубоко дыша и пытаясь успокоиться. Получалось, пожалуй, только теперь вместо злости накатило желание расплакаться навзрыд. А сзади, не иначе как из багажного отделения, вдруг запахло чем-то пряным, невероятно соблазнительным, хотя до этого корзина и короба вели себя пристойно, не издавая никаких ароматов. Маред тихонько всхлипнула…

Возвращение Монтроза пришлось как нельзя более кстати — при нем точно не позволишь себе лишнего. Лэрд бросил на заднее сиденье большой мягкий пакет в оберточной бумаге и протянул Маред высокий стакан, над которым поднимался парок. Кофе! Милосердная Бригита, кофе с молоком и корицей — судя по запаху… Стакан сразу приятно согрел руки Маред, а Монтроз так же молча подал ей огромную мягкую булочку, тоже горячую, и небрежно пояснил:

— Восточная кухня довольно острая, лучше пробовать ее после чего-то более привычного. Да и приедем на место мы не скоро.

Маред, едва сдерживаясь, чтоб это выглядело пристойно, куснула булочку, сделала добрый глоток сладкого и слегка пряного напитка. Прислушалась к себе. О, какое это оказалось блаженство. Темнота перед глазами стремительно рассеивалась, даже занывшие виски и затылок перестали болеть, а в желудке стремительно распространялись покой и умиротворение. Мягкая пышная булочка, присыпанная ванильным сахаром и маком, таяла во рту, кофе был хоть и сладким, но тоже восхитительно вкусным, и Маред ела, уже не торопясь.

Неожиданно она поняла, что раздражение исчезло. Уже не хотелось плакать или устроить безобразный скандал, а жизнь показалась вполне привлекательной. Даже запахи из багажного отделения будили не раздражение, а предвкушение. И интересно, что такого купил Монтроз — пакет немаленький…

— Достать вам еще что-нибудь? — поинтересовался лэрд, не отрывая взгляда от дороги.

Теперь они ехали по предместью, где конных экипажей было гораздо больше, чем мобилеров, и Монтрозу пришлось сбавить ход и быть очень внимательным.

— Нет, благодарю, — отозвалась Маред. — Нам далеко ехать?

— Примерно полчаса, может, немного дольше. Выберемся из этой толчеи, и можно будет прибавить скорости. Как вам показалось будущее место работы?

Тон у него был легкий, ни к чему не обязывающий, но Маред не то чтобы насторожилась… Ей показалось, что ответ важен для лэрда королевского стряпчего. И хорошо, что в этом можно не лукавить, а сказать чистую правду.

— Оно великолепно! Конечно, то, что я видела…

Монтроз хмыкнул одобрительно и свернул, наконец, на широкую дорогу, через несколько минут покинувшую запутанные окраинные улицы. Мобилер он вел — Маред заметила еще в первый раз — спокойно и красиво, не пренебрегая удобством пешеходов и других владельцев экипажей, без особой лихости, но с полной уверенностью, словно предугадывая то, что будет вокруг через некоторое время. Маред вспомнила, как трудно было поначалу приспособиться к огромному и казавшемуся опасным Лундену после родного города. Огромные башни и здания, бесконечные извилистые улицы и широкие площади, нескончаемые потоки конных и механических экипажей. Поначалу она даже улицу боялась переходить, а ночью, во сне, бежала куда-то, боясь выбраться. Эмильен посмеивался над ее трепетом перед мобилерами…

— Думаю, увидели вы немного, — так же легко отозвался Монтроз. — Но это поправимо, еще успеете. А как прошло собеседование?

— Можно подумать, вы не знаете.

— Представьте себе, нет. Стивен считает, что глава фирмы — слишком важная персона, чтобы лично проводить испытание у практикантов. Список экзаменационных вопросов я видел, конечно, и даже участвовал в его составлении, но вот о чем тьен Хендерсон беседует с претендентами на место — ни малейшего понятия не имею. И у самих студентов, согласитесь, как-то неловко спрашивать. Так о чем же была речь перед экзаменом?

То ли лэрду действительно было любопытно, то ли он очень умело притворялся. Маред вздохнула, искоса глядя на чеканный профиль и лежащие на руле руки.

— Главным образом, об учебе. Какие предметы мы выбирали дополнительными курсами, что казалось особенно сложным. Ну, и почему каждый из нас решил посвятить себя именно правоведению.

— И что вы ответили? — с неподдельным интересом спросил Монтроз.

Маред пожала плечами, украдкой облизнув с губ сахарную пудру, благо лэрд смотрел на дорогу.

— Я просто не представляла ничего другого. Отец был нотариусом и адвокатом. Это не очень правильно, но адвоката у нас в городе просто не было, вот все и шли к нему. Как только я научилась читать и писать, стала помогать ему с бумагами. И потом, это же очень интересно! У нас было много книг, я читала о праве, существовавшем до Темных времен и даже до Войны Сумерек. А законы фейри! Это же их кодекс «Листья и корни» лег в основу первой «Правды», принятой… Ох, простите, кому я рассказываю…

Однако Монтроз даже не улыбнулся.

— Понимаю, — просто и спокойно откликнулся он. — Кстати, в истории права вы вполне можете разбираться лучше меня. Все-таки я получил не классическое образование, а всего лишь экстернат.

— Вы — экстернат?! Но… почему?

— Не мог себе позволить, — хмыкнул Монтроз, съезжая на проселочную дорогу. — Я начинал во время Великого Взлета, тогда было очень легко сколотить состязание, но еще проще остаться нищим или погибнуть. Вот и зарабатывал, как мог.

— Очень сложно было?

Уже спросив, Маред осеклась, понимая, что лезет не в свое дело, но Монтроз равнодушно пожал плечами.

— Скорее, неприятно. Сейчас о Великом Взлете пишут, что это был прорыв имперской мощи и самосознания. На деле же — грязь, кровь и сплошная подлость так называемых партнеров. В конечном счете, все решали не контракты, а ножи и стволы боевых отрядов. И это было чрезвычайно гнусно, поверьте. Но те, кто вовремя понял, что время силы заканчивается и наступает эпоха закона, смогли приспособиться и пойти дальше.

— Вы — смогли…

— Я с самого начала знал, что так будет. Смута и безвременье редко длятся по-настоящему долго. Как только самые крупные кормушки оказываются поделены, их хозяева сами наводят порядок, убирая мелкую шваль. Чтобы не мешала серьезным людям заниматься делами. Во время Великого Взлета такой кормушкой был астерон, а его запасы не безграничны. Поэтому я сделал ставку на лицензию адвоката — и не прогадал. Пришлось много учиться, конечно. И далеко не только одному праву… Вам действительно интересно, Маред?

— Очень! — выпалила она, не успев даже подумать. — То есть… если можно…

— Я все равно не собираюсь говорить ничего, что можно было бы использовать против меня в суде, — улыбнулся Монтроз. — И учебника из моей биографии ни в коем случае не выйдет. Весь секрет в работе, упрямстве и связях. Да, связи — это очень важно. У вас есть близкие подруги, Маред? Или друзья мужа?

И этот вопрос тоже был легким и ничего не значащим, как волан для модной игры. Поймай — отбей. И ответить на него можно было так же легко, но Маред вздрогнула — так созвучно это оказалось ее недавним мыслям. А Монтроз продолжил:

— Не подумайте, что я вмешиваюсь в ваши дела, но если вы перестанете показываться дома, никто не начнет вас разыскивать? Слухи и сплетни — это было бы очень плохо.

— Слухов не будет, — ровно ответила Маред. — У меня нет подруг, а друзья мужа… были его друзьями.

За окном плыл уже настоящий лес, но очень красивый и словно ухоженный. Наверное, здесь собирали хворост и вырубали сухостой. В просвет между стволами блеснула серебристо-голубая гладь реки. Карту Лундена Маред помнила не очень хорошо, но больше было похоже, что это не Темез, а один его маленьких притоков — очень уж чистой была вода. Или вообще какая-то речка сама по себе.

— Тогда вам следует обзаводиться своими друзьями, и как можно скорее. В юности это сделать легко, потом гораздо сложнее. Смотрите — реку уже видно… Вы так замкнуты или дело в недостатке времени?

— И то, и другое, — буркнула Маред. — А сколько вам было лет, когда вы основали юридический дом?

— Двадцать три. Правда, это была крошечная контора с единственным стряпчим. Через пару лет мы отметим пятнадцатилетний юбилей, — с явной гордостью улыбнулся Монтроз.

У лэрда, когда он не усмехался краешками губ, была хорошая улыбка, теплая и искренняя. И Маред не могла не подумать, как было бы прекрасно просто поговорить с таким великолепным знатоком права, не видящим в ней воровку и продажную девку. «Только вот если бы не история с даблионом, — напомнила она себе, — не видать тебе, милочка, лэрда Монтроза никогда в жизни даже на расстоянии дюжины шагов. С чего ему разговаривать с тобой, да еще и по душам?»

Подведя мобилер по удобному накатанному спуску почти к самой реке, Монтроз развернулся, вернулся немного вверх и поставил «Драккарус» у кустов, боком к дороге.

— Мы на месте, — кивнул небрежно. — До Мейд Вэл миль двадцать, так что потом сразу уедем домой. Самое приятное, что здесь больше никто не бывает. Ниже по течению прекрасный пляж — все предпочитают его. Вы не поможете с корзиной? Она не тяжелая, только неудобная для одного.

Действительно, достать корзину им пришлось вдвоем. Поставив ее на траву, Монтроз открыл плотную крышку и вытащил маленькое ведерко, от которого запахло так, что у Маред рот мгновенно наполнился слюной, в желудке, предательски забывшем про кофе с булочкой, заурчало.

— Мясо останется здесь. А мы возьмем остальное — он галантно вручил Маред пакет — и пройдем во-он туда.

«Туда» оказалось дивным местом. За кустами орешника, не видный с дороги, скрывался участок чистого песка у кромки реки. Сквозь прозрачную воду виднелось пологое ровное дно из того же песка, по бокам полянку окружали деревья и полоса травы, на светлом песке издали виднелся круг кострища, заботливо обложенный камнями. Стоило Маред увидеть это, как словно снова окатило запахом дыма и реки от волос и кожи Монтроза. Лицо вспыхнуло — она мгновенно вспомнила прикосновения Корсара той ночью, тяжесть его тела, темноту под повязкой и опасную скользкую ласку шелка на запястьях.

Маред сглотнула, но это не помогло: во рту стоял вкус малины, дыма и губ Монтроза. Она даже сделала крошечный шажок в сторону, покосившись на лэрда, но тот был спокоен, так что Маред мрачно велела себе успокоиться. Как говорил ее новый работодатель — не искать намеков там, где их нет. Еще бы знать, что их действительно нет…

От кострища, конечно, дымом уже не пахло, все это было шутками ее воображения. И малины поблизости не было. Опустив немыслимо вкусно пахнущую корзину, Монтроз снова откинул крышку, пояснив:

— С этим вы управитесь сами, а я пока займусь мясом.

И ушел, оставив слегка обескураженную Маред хозяйничать на поляне. Что ж, первым делом она заглянула в пакет. Там были два огромных полотенца из мягкой шерсти, больше напоминающих простыни, льняная скатерть и полдюжины льняных же салфеток — все с ярлычками магазина. Монтроз собирается купаться? И — ради Бригиты! — два полотенца! Не значит ли это, что он рассчитывает… Дальше Маред прогнала мысли, от которых становилось еще жарче, и добросовестно занялась делом.

Расстелив на самом ровном месте у кострища скатерть, она достала из корзины полдюжины судков, завернутых в толстые салфетки для сохранения тепла и немыслимо вкусно пахнущих даже сквозь них. Осторожно развернула. Тушеное мясо, какие-то странные рулетики, завернутые в листья, ломтики рыбы в соусе, если это белое и почти прозрачное — рыба, что-то еще, совсем незнакомое и почти пугающего вида. А еще несколько огромных плоских лепешек, мягких, но с румяной корочкой и тоже обернутых в снежно-белые полотенца. Огромный пучок всевозможной зелени, перевязанный пестрой шелковой ленточкой — большую часть трав Маред видела впервые. Круг темного копченого сыра, круг светлого, несколько полосок мягкого сыра, забавно заплетенных в косички, бутылочки с соусами…

Подошедший из-за деревьев Монтроз понимающе вздохнул, глядя на растерянную Маред.

— Мой старый друг и клиент Самеди-рез Туахра иль-Карими очень беспокоится о славе своего заведения. Одна мысль, что гостям может чего-то не хватить, приводит его в священный ужас. Ничего, остальное мы просто заберем домой.

В руках у него была та маленькая корзинка, из которой на свет появилась странного вида пузатая пыльная бутылка с залитым сургучом горлышком.

— Исфаханское красное вино, — пояснил Монтроз, нежно глядя на бутылку. — Сухое и очень легкое — лучший выбор к мясу на углях. Присаживайтесь, тье Уинни, мясо будет готово еще не скоро.

Маред осторожно опустилась на сложенное вчетверо полотенце с одного края «стола», Монтроз сел напротив на второе такое же. Недолго повозившись с бутылкой и штопором, вытащил из той же корзинки несколько пузатых глиняных стаканчиков, вложенных один в другой, вынул пару, наклонил горлышко бутыли. От полившейся в стаканы чуть мутноватой красной жидкости по поляне разнесся резкий, но приятный аромат, очень гармонично дополнивший запахи еды. Маред с сомнением посмотрела на вино, перевела неуверенный взгляд на Монтроза. Пить она не умела. Совсем. Приличные девушки и даже замужние женщины могут разве что пригубить глоток вина, да и то лучше ограничиться легким яблочным сидром…

— Я не собираюсь поить вас допьяна, — улыбнулся той же хорошей улыбкой Монтроз, отставляя бутыль и поднимая свой стакан. — Неужели совсем не пьете?

— Только сидр…

— Прекрасная привычка, — согласился лэрд. — Но на званых обедах вам наверняка придется пробовать что-то крепче. Можно не пить, если умеете это делать, а вот наоборот — нельзя ни в коем случае. Лучше попробуйте здесь и со мной. Не беспокойтесь, лишнего я вам не дам. За удачное собеседование, тьена Уинни!

Он потянулся к ней первый, и Маред ничего не оставалось, как двинуть рукой навстречу. Глянцевая поверхность стаканов стукнулась негромко, но звучно, хоть и не похоже на хрустальный звон, когда отец или Эмильен пили с гостями, зато к тому столу ее даже не пригласили.

— Благодарю, — торопливо откликнулась Маред, поднося к губам край стакана и делая опасливый глоток.

Это оказалось на удивление вкусно. Распробовав, Маред еще раз глотнула — уже больше. Подняла глаза на Монтроза. Лэрд королевский стряпчий наблюдал за ней вроде бы серьезно, не улыбаясь, но глаза все равно искрились тщательно скрытой усмешкой. В голову и ноги одновременно ударило теплой волной, щеки приятно загорелись. Монтроз, уже порезавший сыр, положил на большую тарелку понемногу из каждого судка и подал Маред. Так, это, похоже, все-таки овощное рагу, только овощи странные… А это салат? В нем знакомо выглядела только вареная фасоль, но пахло превосходно…

Уже не стесняясь, Маред накинулась на еду, понимая, что если не поест, то мгновенно опьянеет. Впрочем, лэрд и сам ел с отменным аппетитом, даже слегка щурясь от удовольствия, как большой кот, и тоже набрав на тарелку всего понемногу. Дав Маред утолить первый голод и попробовать каждое блюдо, он снова плеснул в стаканы вина.

— Ваша очередь предлагать тост, — сообщил безмятежно, укладываясь боком и опираясь на локоть — Маред в который раз тихо позавидовала мужской свободе в одежде и манерах. — За что хотите выпить?

— Не знаю, — неуверенно отозвалась Маред, понимая, что все именно так, как должно быть.

Ее обещали учить пить и беседовать — вот и учат. Развлекают, поздравляют… И этот новый Корсар, следует признать, вполне терпим, куда лучше прежнего, знакомого по спальне. С ним непривычно, но интересно. Только все равно тревожно: если тигр мурлычет и не выпускает когти — он остается тигром. Зато Маред обещали свободный вечер и ночь в одиночестве. Надо же, оказывается, какой малости она готова теперь радоваться?

Монтроз все так же молча смотрел на нее, покачивая в пальцах стакан с вином, выжидая. В мыслях Маред было совсем пусто, голова слегка кружилась, и она поняла, что это начало опьянения. Сходить умыться, может быть?

— Я не знаю, за что пить, — призналась она. — Все так странно…

— Странно, — согласился Монтроз, глядя на нее с мягким хищным интересом. — Но странно не означает плохо. За нас, как понимаю, вы пить не хотите. Это правильно, не стоит лгать. Тогда выпьем за успех. Удача — дама непостоянная, а успех приходит, когда его заслужишь. За ваш успех, согласны?

Дождавшись, пока Маред кивнет, он поднес стакан к губам, выпил. Под оценивающим внимательным взглядом вино чуть не застряло в горле Маред, но все же скользнуло внутрь, снова окатив горячим.

— Больше ешьте, — посоветовал Монтроз. — А пить вам пока хватит. Знаете, что самое опасное в опьянении? Оно незаметно. Чтобы продержаться подольше, нужно уловить момент, когда мир вокруг становится гораздо лучше — и остановиться. И закусывать, разумеется. Не сладким, а мясом, причем пожирнее. У определенного сорта людей принято обсуждать дела за обедом с большим количеством выпивки. И не считается предосудительным подпоить партнера, чтоб добиться уступок. Поэтому к таким обедам готовятся почти как к сражению…

Маред завороженно слушала действительно забавные и интересные истории про сливочное масло, съедаемое перед подобными банкетами, про магические штучки и специальные лекарства, про необычные деликатесы и странные застольные традиции разных народов… Рассказчиком Монтроз был таким, что она сама не заметила, как вторая тарелка опустела. Лишь когда Корсар, внезапно поднявшись, исчез в кустах, откуда тянуло дурманящим запахом жареного мяса, Маред поняла, что до одурения сыта. И что в немаленькой бутыли вина меньше половины — когда они успели его выпить? А еще, что у нее давно не было такого странного дня. От хорошего — к плохому, и снова к хорошему — словно на огромных качелях. Голова кружится, так все запутанно!

Да голова у нее действительно кружилась, но несильно и очень приятно, а по телу разливалось блаженное тепло. Сев поудобнее и вытянув ноги, она скинула туфли и подняла голову вверх, в безупречно-голубое небо, словно покрытое эмалью. Где-то у самого края робко замерли три пушистых кудрявых барашка-облачка, опасаясь выйти на бескрайний простор небесного луга, и Маред вспомнила, как в детстве, устав от занятий, любила сесть у окна и следить за движением облаков.

Краем глаза она лениво приметила возвращение Монтроза. Лэрд снял сюртук, оставшись в одной рубашке с брюками.

— Кажется, я все-таки забыл купить очень важную вещь, — совсем не огорченно сообщил Монтроз, садясь на свое место. — Купальный костюм для вас. Впрочем, я все равно в этом ничего не понимаю. Но вы можете купаться в рубашке, а потом мы что-нибудь придумаем.

Он лениво кидал в рот крупные прозрачные виноградины, розоватая кожица которых просвечивала насквозь, так что в плотной мякоти виднелись зернышки.

— В рубашке? — переспросила Маред, не веря своим ушам, и беспомощно оглянулась на реку — зеркальная гладь, подернутая еле заметной рябью, манила и звала…

— Полагаю, что без нее вы не согласитесь, — резонно заметил лэрд, явно не видя в своем предложении ничего возмутительного. — Хотя это было бы гораздо проще… Нет-нет, я не настаиваю. Рубашка — это вполне удачный компромисс между удобством и стыдливостью, согласны?

Да что он вообще знает о стыдливости?! Маред вспыхнула вся, от ушей до пяток, по крайней мере ей так показалось. Но река… Она не купалась в реке сто лет, не меньше! А здесь никого нет, только лэрд… Который уж точно видел ее в куда менее пристойном облике.

— Снимайте платье, — тяжело вздохнув, велел Монтроз. — Чтобы ваше понятие о приличиях не испортило вам удовольствие от пикника, будем считать это моим приказом. Единственным на сегодня. Я могу помочь вам, а могу отвернуться — как пожелаете?

— Отвернитесь, — прошептала Маред, пылая от смущения и, как ни стыдно, от совершенно детского предвкушения.

Она снова глянула на сверкающую реку, мелкие острые блики на поверхности — и на Монтроза. Тот, хмыкнув, быстро расстегнул рубашку, сдернул ее и лег на полотенце, подставив лицо солнцу и закрыв глаза. Вроде бы он не подсматривал… Зачем подсматривать тайком человеку, который в любой момент может просто велеть ей раздеться догола? Ободренная этим заключением, Маред торопливо расстегнула платье и стянула его, следом полетели корсет и чулки. Теплый свежий воздух облил почти обнаженную кожу… Ох, блаженство!

Монтроз, старательно жмурясь, продолжал на ощупь обдирать кисть винограда, лежащую прямо возле его ладони. Потянувшись, Маред тоже оторвала продолговатую, нежно-зеленую и теплую от солнца ягоду, едва миновав пальцы лэрда и даже не отдернув руку — немалое достижение. Кинула в рот, раскусила. Прохладно-сладкая мякоть брызнула соком, орошая горящий после острых закусок рот — Маред тоже зажмурилась от удовольствия, но сразу открыла глаза и тревожно глянула на лэрда. Одернула рубашку и панталончики.

— Не заплывайте далеко, — не открывая глаз, посоветовал Монтроз. — На середине вода холоднее, а вино горячит кровь и может вызвать судорогу.

— Знаю, — уязвленно буркнула Маред.

Монтроз перевернулся на живот, и Маред воровливо оглядела его обнаженную спину. Это было глупо и гадко — сравнивать лэрда с Эмильеном, но больше ей сравнить было не с кем… Нет, она не будет! Просто… поглядит… чуть-чуть… Смотреть на подтянутое, без тени дряблости и сутулости, тело оказалось приятно. Наверное, от природы лэрд был не таким смуглым, как Маред, потому что над поясом брюк виднелась полоска светлой кожи, но даже здесь, в сыром и облачном Лундене, он умудрился загореть. И загар ему шел, выделяя длинные и плоские мышцы, совсем не буграми, как у кузнеца в усадьбе отца. Тот был массивным и казался неповоротливым, пока не брал в руки молот, а у лэрда королевского стряпчего каждое движение было точным и расчетливым, каким-то особенно завершенным…

Смутившись собственным мыслям, Маред отвела взгляд, хотя Монтроз ее не мог увидеть. Некрасиво вот так таращиться — и на кого? Хотя, конечно, глупо и смешно стесняться мужчины, с которым, который… Окончательно разозлившись на себя, она сделала несколько шагов к реке и прыгнула в расплавленное серебро, охнув, когда вода обожгла холодом ее распаренное вином и солнцем тело. О, эта река была холоднее их Черри-вайн! И шире. И глубже, пожалуй…

Больше не боясь ни холода, ни намочить прическу, Маред нырнула и проплыла, сколько смогла, а вынырнув, помотала мокрыми волосами, рассыпая брызги. Улыбнулась счастливо, зная, что хотя бы сейчас ее никто не может видеть — и осудить. Вот эта прозрачная, восхитительно холодная вода была лучшим, что с ней случилось за долгое-предолгое время! Снова и снова она ныряла и плескалась, как дорвавшийся до воды щенок. Река словно вымывала из нее всю слабость, что накопилась за долгие недели, уносила из мыслей и тела робкое оцепенение…

И даже когда рядом с потерявшей бдительность Маред всплыло ее личное проклятие — даже это не смогло испортить жгучего удовольствия телесной и душевной свободы.

— Что-то сегодня холодновато, — сообщил Монтроз, внимательно присмотревшись к лицу Маред. — Вы побледнели… Не стоит задерживаться в воде надолго.

И, отвернувшись, он почти без всплеска нырнул, только мелькнула тень в прозрачно-ртутной глубине. Вынырнув шагах в десяти, если воду можно так мерить, лэрд поплыл к противоположному берегу размашистыми умелыми гребками без единого лишнего движения, так что Маред невольно снова загляделась. Ох, боуги, он даже плавает, как делает все остальное — безупречно…

Вздохнув, Маред отвела глаза, вспомнив, как отец говори, что у судьбы не бывает баловней, только любимые работники. Сумел поймать возможность, удержать и преумножить ее своим трудом — поднимешься наверх. Не сумел — сам виноват. То же самое про удачу и успех говорил Монтроз, а ему можно верить: за дюжину лет стать королевским стряпчим — это сколько же надо труда в дополнение к уму и таланту! А она так глупо мечтала…

Вода и вправду показалась холоднее, чем несколько минут назад. А может, просто настроение испортилось. Упрямо цепляясь за ускользающую тень радости, Маред поплескалась еще чуть-чуть, проплыла вдоль берега и вылезла. Села к скатерти, обняв колени. Мокрая рубашка и панталоны облепили тело, не скрывая вообще ничего, но ей уже было все равно.

— Устали?

Монтроз подошел неслышно, как тень, и протянул ей железный прут с кусками мяса, хмыкнул:

— Чуть не подгорело… Увлекся.

Наклонившись, он подхватил свое полотенце и спокойно вытер волосы Маред, а потом накинул теплую толстую ткань ей на плечи, завернув Маред в нее целиком, до самых ступней.

Присел рядом на песок с таким же прутом, вытянул ноги, загорелый, с каплями воды на смуглой коже, словно вышел из реки, а не пришел от костра. Пряди коротко стриженых волос — модой на длинные мужские прически лэрд явно пренебрегал — слиплись и забавно торчали, и казалось, что лэрд совсем молод, едва ли не ровесник Маред. Если, конечно, не заглядывать в глаза…

— Благодарю, — неловко произнесла Маред, — держа тяжелый прут с коричнево-золотоыми, истекающими жиром и соком кусками мяса, между которыми виднелись колечки лука, подгоревшего, но все равно соблазнительного.

И ведь запаха дыма она действительно не чувствовала, только сейчас опять потянуло из кустов жареным, так что рот снова наполнился слюной.

— Выпейте еще немного, — то ли попросил, то ли посоветовал Монтроз, разливая по стаканам вино. — Замерзли? Если больше не будете купаться, то лучше снять мокрое.

— Буду, — упрямо сказала Маред и вцепилась зубами в удивительно сочное и нежное мясо.

— Вы получили домашнее образование? — негромко спросил лэрд, когда она расправилась с первым куском и с сожалением посмотрела на следующий: есть не хотелось, но и отказаться от такого великолепия не было сил.

— Да, меня учил отец. А что? Вы тоже думаете, что в провинции нельзя получить хорошее образование?

— Не думаю, — ровно сказал Монтроз. — И хватит уже топорщить иголки. Вы можете не отвечать на мои вопросы, если не хотите.

Сжав в ладонях стакан, Маред молча поднесла его к губам, глотнула. В самом деле, зачем она огрызается даже сейчас? Ведь лэрд постоянно подчеркивает, что видит в ней ум и трудолюбие. Да и сейчас они отмечают — что? Победу Маред на тестировании.

— Извините, — тихо отозвалась она, глядя на колыхание вина в стакане. — Я не хотела… Просто… слышу иногда подобное.

— От тех, чьи предки сами приехали в Лунден два-три поколения назад? — иронично усмехнулся лэрд, тоже выпив. — Не обращайте внимания. Столица — сердце Империи, сюда всегда стекались лучшие умы и свежие силы. А те, кому нечем больше хвалиться, бахвалятся происхождением. Думаю, отец бы вами гордился. Он ведь хотел, чтобы вы продолжили обучение?

Маред кивнула. Потом все-таки разлепила внезапно пересохшие губы:

— Он очень хотел… Говорил, что напишет мне рекомендательные письма… И что продаст дом, а сам переедет жить к своему другу, мэтру Вильмо, аптекарю. Двум старикам нужно немного… Он… всего месяц не дожил до моих шестнадцати лет. И не узнал, что я сдала вступительные экзамены…

— Простите, — очень мягко сказал Монтроз. — Я не хотел бередить ваше горе.

— Ничего, — старательно улыбнулась Маред. — Я не жалуюсь, не думайте. Бывает судьба намного хуже.

— Бывает, вы правы. Пойду посмотрю, что там с мясом…

Проводив взглядом скрывшегося в кустах лэрда, Маред отставила недопитое вино. Встала, сняв полотенце, спустилась к реке и снова прыгнула в воду. Знобкий холод показался даже ласковым. Вынырнув, она откинула мокрые волосы на спину, связав их узлом, и поплыла к дальнему берегу. Пусть не так красиво, как лэрд Монтроз, но быстро и почти зло рассекая упругую непослушную воду. Уткнувшись в отмель, развернулась и поплыла обратно, глядя только в серебристую рябь перед собой. Глаза немедленно защипало от воды, но это ничего, ведь когда лицо мокрое, не видно, что глаза слезятся.

Вернувшись обратно, Маред в изнеможении распласталась на отмели у берега, едва прикрытая водой. Посмотрела в уже темнеющее небо, подумала, что пора выбираться на сушу. Она ведь только по полному имени Мерерид — морская дева. Какое там море в холмах Мюво? А для тьены Маред Уинни и эта река — небывалая роскошь.

Тело ныло блаженной усталостью, спокойной и радостной истомой. Выбравшись из реки, она подхватила платье и корсет с чулками, и только хотела было взять полотенце, как Монтроз снова протянул ей свое — теплое. Опустив глаза и не в силах даже поблагодарить, Маред отошла в кусты и сняла мокрое белье, с головы до ног растеревшись пушистой мягкой тканью, потом натянула чулки и платье — на корсет уже не было сил. Вернувшись на полянку, она села и, чтобы ничего не говорить, подняла прут с уже остывшим мясом. Желудок будто забыл, что пару часов назад, не больше, в нем было полно еды!

Запивая сочную душистую ягнятину из снова наполненного стакана, Маред едва не всхлипывала от удовольствия, а потом, мгновенно наевшись, закуталась в полотенце поверх платья, чувствуя, как тепло от вина и еды расходится по телу.

Темнота упала на лесок вкрадчиво и незаметно, расползлась, как туман, разлилась в воздухе сначала робкой голубизной, потом уверенно налилась синим и фиолетовым, загустела. Окончательно согревшись, Маред разомлела. Река тихо плескала, вода блестела серебряными штрихами, про которые няня рассказывала, что это следы крошечных водяных фейри… И Маред подумала, что не может все быть так плохо, как ей кажется. Лэрд Монтроз, оказывается, бывает вполне человечным. Если рискнуть и рассказать ему все… Неужели он, с его огромным опытом, деньгами и связями не придумает, как ей помочь?

Привстав навстречу выходящему из кустов Монтрозу, Маред уже открыла рот, но осеклась: лицо лэрда, убирающего в карман фониль, было пугающе спокойным, застывшим. Таким, словно мысли королевского стряпчего были где-то далеко-далеко.

— Может быть, пора домой? — тихо предложила Маред, ясно понимая, что момент для разговора совершенно не подходящий.

— Как скажете. Накупались?

И тон у него снова был чужой, холодный и скучающий. Бегло глянув на одетую Маред, Монтроз быстро собрал вещи, молча отнес корзину к мобилеру и дождался, пока подошла Маред, неловко держа снятое с плеч полотенце.

— Надеюсь, вы хорошо отдохнули? — спросил он гораздо мягче, принимая у нее из рук мягкий ворох ткани.

— Прекрасно, — сказала Маред, и это было истинной правдой. — Благодарю вас.

— Не стоит благодарности, — рассеянно бросил Монтроз.

Дорога в Мейд Вэл и в самом деле оказалась недолгой. Лэрд вел мобилер молча, и Маред, притихшая на заднем сиденье, почти задремала, потом вскинулась тревожно, но это они просто въехали в ярко освещенный двор коттеджа. Монтроз обменялся несколькими словами с вышедшей навстречу Эвелин, и подошел к дверце мобилера.

— Тьена Уинни, вы не уснули?

Маред выбралась из машины и послушно прошла в дом, уговаривая себя собраться с храбростью и рассказать все лэрду немедленно. Не вышло в лесу, так хотя бы сейчас…

Резко развернувшись, Монтроз встал на месте, так что Маред едва не влетела к нему в объятия.

— У вас еще три дня на раздумья, помните?

— Помню, — мгновенно холодея от испуга, отозвалась Маред. — И что из этого?

— Ничего, — усмехнулся Монтроз, становясь тем самым Корсаром, которого она так хорошо успела возненавидеть. — Просто напоминаю. Вы увидели и попробовали достаточно, чтобы решить. Пора делать выбор, девочка. Больше за эти три дня я тебя ни к чему принуждать не буду.

Он стоял так близко, что Маред невольно дышала легким ароматом его одеколона и — снова! — запахом реки и дыма. Еще чуть — и прикоснется. Только руку протянуть… С трудом Маред заставила себя слушать, не отшатываясь. Корсар, требовательно поймав ее взгляд, продолжил:

— Завтра и послезавтра отдыхай, а во вторник можешь выходить на работу. Но до вечера вторника ты должна решить окончательно: уходишь или остаешься.

— Вы же знаете, — с трудом шевельнула словно замерзшими губами Маред. — Я осталась…

— Еще нет, — недобро усмехнулся лэрд. — Когда решишь окончательно, то придешь ко мне сама. И тогда уж никакого кокетства, истерик и игр в оскорбленную невинность, договорились?

Отвернувшись, он взбежал по лестнице. Маред, вцепившись в перила, еще минуту стояла внизу, потом тоже поднялась, с трудом переставляя ноги, и побрела в свою комнату.

На душе было тоскливо. Ну, а на что она надеялась? Что лэрд Монтроз пожелает изобразить рыцаря для девы в беде? Только он ведь даже не знает, что Маред отчаянно нуждается в помощи. А если узнает — захочет ли помочь? Или просто воспользуется ситуацией, а потом выкинет ее, наивную дурочку, на съедение Оршезу и Чисхолму? Уже ведь говорил тогда, в апартаментах, что никто ей, случись что, не поможет…

С другой стороны, ведь Маред пока не сделала Монтрозу ничего плохого. Не нужно ей этой работы, не нужно денег, пусть просто поможет избавиться от Чисхолма так, чтобы тот не пустил в ход проклятые снимки! Завтра же она все расскажет. Или лучше сегодня? У лэрда явно что-то случилось, судя по смене настроения, но если решать — то как можно скорее.

Фониль в сумочке требовательно звякнул. Удивляясь, кто мог позвонить в такое время, Маред ответила на вызов. Голос, мужской и приятный, был решительно незнаком.

— Тьена Уинни? Вы уже видели наш маленький сюрприз?

— Какой сюрприз?

— Буклеты в вашей сумочке, — учтиво подсказал голос. — Те, что вам дали перед зданием юридического дома, где вы были сегодня. Надеюсь, вы их не выкинули? Впрочем, мы можем прислать копию…

Маред оглянулась на сумочку, из которой действительно торчали несколько листков, что всучил ей днем мальчишка-газетчик. Она про них и думать забыла, иначе бы точно выкинула.

— Нет! То есть я не выкинула. И не смотрела…

— Понимаю. Ну так ознакомьтесь, а я перезвоню немного позже с вашего позволения.

Фониль отключился. Маред подтянула к себе сумочку, вытащила и расправила листки. Обычная реклама нового дамского магазина… Хотя нет, между страницами буклета оказалась вложена газета. Дешевая серая бумага, зато яркие заголовки и камерографии на половину страницы — пресса самого низкого сорта. Маред поморщилась, разглядывая и недоумевая, потом развернула двойной лист. «Открыт ли факультет шлюх?» — бросился в глаза ядовито-синий с желтым заголовок. Ниже и немного мельче: «Студентки Университета готовятся к экзаменам в мужских объятиях». И камерография! Благая Бригита… Одна из камерографий Чисхолма…

Онемев и затаив дыхание, Маред смотрела на снимок, где она, обнаженная, лежала на кровати в апартаментах Монтроза. Лицо, грудь и часть бедер прикрывали крупные нарисованные цветы — ради слабого подобия приличия…

С трудом вдохнув ставший вдруг густым воздух, Маред пробежала глазами статью. Строчки плыли перед глазами, буквы сливались… Она в отчаянии ущипнула себя за руку, острая боль помогла — и Маред снова впилась глазами в газету. В статье не было ее имени. Бригита милосердная — там вообще не было ни имени, ни факультета. Репортер писал, что некоторые студентки Университета, презрев общественную мораль и… — Маред пропустила абзац ядовитых издевательств — зарабатывают на учебу, выполняя извращенные желания мужчин, потерявших стыд… — и снова смакование подробностей…

Она осторожно положила газету, глядя на нее с отвращением и ужасом, как на ядовитую гадину. Наклонившись, перечитала снова, внимательнее и подмечая подробности, которые упустила. Да, там не было ни имени, ни примет, ничего, что позволило бы бросить хоть тень подозрения именно на нее. Речь шла о студентках — и не более! Но камерография…

А внизу под собственно репортажем газета любезно разместила комментарии господина декана, двух-трех преподавателей и некоторых студентов. Негодование! Отвращение! Лэрд декан прямо заявил, что это низкая клевета, поскольку ни одного доказательства… ах вот! Камерографии попали в газету уже затемненными в нужных местах. Маред всхлипнула от облегчения, но глаза сами бежали по строчкам, отмечая знакомые имена. Ни одного женского… Ну, это и понятно, кто же покажет такую мерзость приличным барышням? Преподаватели грозили судом за оскорбление чести учебного заведения — газете, разумеется, если не будут предоставлены бесспорные доказательства, что подобная тварь действительно марает стены Университета своим грязным дыханием. Студенты… Кто-то писал с брезгливым отвращением, у кого-то слова сочились глумливой издевкой…

Кровь бросилась в щеки, зашумела в висках. Отстраненно, как будто все это происходило не с Маред, проплыла мысль, что было бы, окажись лицо на камерографии не закрашенным. А ведь ей не хватило нескольких минут, чтобы пойти к лэрду Монтрозу и все рассказать… Маред беспомощно посмотрела на последние строчки статьи: «Мы будем рады сообщить читателям продолжение этой истории…»

Зазвонивший фониль она взяла непослушными пальцами, с трудом нажала на кнопку.

— Ознакомились? — бодро поинтересовался незнакомец.

— Кто вы? — прошептала Маред. — Зачем… все это…

— О, не беспокойтесь, милая тье. Как видите, никто, решительно никто не мог бы заподозрить в неизвестной развратной девке вас, с вашей безупречной репутацией… Это всего лишь небольшой привет и предупреждение от тьена Чисхолма. Мы надеемся, что подобные меры не понадобятся, но вы же сами понимаете — у этой гадкой статьи может оказаться продолжение. И там — кто знает? — читатели могут увидеть лицо…

— Что вы хотите?

— Говорю же, пока — ничего. Мы ведь договорились, правда? Вы окажете нам маленькую услугу, когда будет нужно, а мы забудем про такую же маленькую шалость благонравной тье. Ах да, позвольте поздравить вас с успешным прохождением собеседования. Лучший балл, не так ли? Мои поздравления, тье Уинни, успешной вам карьеры.

Фониль звякнул — собеседник отключился. Разжав мокрую от пота ладонь, так что фониль упал на кровать, Маред снова посмотрела на газету. Осторожно взяла ее, словно бумага могла укусить, и разорвала на мелкие кусочки. Самые мелкие, какие смогла, пока пальцы не заболели от напряжения. Из груди рвались рыдания, которым сейчас было никак не время.

То ли всхлипнув, то ли рассмеявшись, Маред ссыпала бумажные обрывки в сумочку — потом выкинет их в городе. Села на кровать и, поджав ноги, обняла колени руками. Она ничего не расскажет лэрду Монтрозу. Никогда, ни одного слова, даже под пытками. Она будет врать и делать все, что ей скажут. Да, Монтроз был с ней гораздо честнее и даже милосерднее этих ублюдков. Он честно дал ей возможность не соглашаться на проклятый договор, но… Выбора нет. Только не то, что она увидела на страницах грязной газетенки. Если в Университете узнают, что это она… Маред просто не сможет жить.

Она разделась, аккуратно сложив вещи, и, ложась, подумала, что тянуть не стоит. Она пойдет к Монтрозу прямо завтра — пусть уж все случится скорее. А еще — отметилось краешком сознания — у них наверняка есть свои люди в «Корсаре», раз уже сегодня Чисхолму стало известно о ее высшем балле на тестировании. И лучше бы Маред, наверное, утопиться на этом пикнике, да вот — не повезло. Впрочем, еще не все потеряно…

Перед глазами стояла серебристая рябь на речных волнах, потом ее сменило лицо Корсара, но видимое мутно, и Маред поняла, что разглядывает его сквозь опустевшую бутылку исфаханского вина. А потом… Потом ничего не было, кажется, до самого утра.

Глава 12. Когда поверенный берет аванс

Если бы кто-то спросил Алекса о преимуществах и недостатках жизни в Мейд Вэл, он смог бы назвать множество первых и только один второй — расстояние до деловой части Лундена. Даже на мобилере дорога всегда занимала изрядную часть утра и вечера. Вот и сейчас потеря драгоценного времени была особенно ощутимой, так что Алекс невольно поморщился, садясь в мобилер. Ничего, умница Анри позвонила ему раньше, чем полиции, так что к главному действию он точно успеет.

А вот что хорошо в дороге — так это возможность подумать. Нет, думать о том, что случилось в «Бархате», не имеет смысла, пока неизвестны детали, но ему и без того было о чем поразмыслить.

Выехав на коронный тракт, Алекс нажал педаль — мобилер рванул так, словно до этого стоял. Редкие фонари по обеим сторонам дороги замелькали все чаще, так что глаз уже устал следить за появлением новых столбов.

Стрелка на указателе скорости, правда, еще далеко не приблизилась к предельной черте, но здесь, вблизи от предместий, «Драккарус» и не мог показать все, на что способен. Мотор тихо рычал, готовый выдать еще — только позволь, шины почти бесшумно шелестели, и все это сливалось в ощущение послушной мощи, радостно повиновения механизма человеку. Дорогая игрушка, хоть и окупается частично выигрышем во времени, но главным для Алекса всегда было удовольствие. Водить мобилер он любил и умел, хотя настоящую скорость позволял себе только на загородных пустынных дорогах и в одиночестве. На дороге всегда возможны случайности, иногда роковые, но это его выбор, а пассажиры ни при чем?

Интересно, Маред нравится скорость, или после несчастного случая с мужем она боится мобилеров? Жаль, если так, на многих женщин скорость действует подобно лучшему афродизиаку…

Мысли настойчиво возвращались к сегодняшнему вечеру. Звонок Анриетты скомкал его окончание, и разговор на лестнице получился резковат. Но, пожалуй, это и к лучшему. У Маред Уинни в последний год было слишком много работы и слишком мало сильных чувств. Девочке полезно встряхнуться, если в меру. Девочка слишком глубоко погрузилась в учебу и одиночество. Если все-таки не сбежит в последний момент, непременно нужно будет поводить ее по клубам, из тех, где приняты маски, чтобы не портить репутацию. В «Бархат» — безусловно! Вот только решится сегодняшняя сложность, мда…

А сбежит она вряд ли, раз уж выдержала до сих пор. Девочка умна и честолюбива. Конечно, воспитание в добропорядочной провинциальной семье наделило ее куда большим почтением к приличиям, чем хотелось бы, но и это имеет свою прелесть. Расчетливая хищница, что без колебаний легла бы под будущего начальника, Алексу и не нужна. Нет, но что же там в клубе-то? Какое, к темным богам, убийство?

Ночной Лунден горел разноцветными огнями, так что на небе не было видно звезд: мешали отблески витрин и рекламных щитов. Одна из величайших столиц Мидгарда не засыпает никогда, и это Алексу тоже безумно нравилось в любимом городе. Представить невозможно, что в часе езды отсюда все еще стоит лес и плещется настоящая дикая вода, а не прирученный покорный Темез…

Да, пикник все-таки удался. Маред расслабилась, когда почувствовала себя в безопасности, разомлела даже слегка. И разговор об отце явно дался ей нелегко. Вполне можно было противопоставить ее почти детской дерзости сочувствие, обещание заботы, понимание. А дальше все было совсем просто. Несколько теплых слов, ласковый тон, обнять, поцеловать… И девочка непременно сдалась бы! Правда, это значило бы выиграть битву, проиграв войну. Тьена Уинни осторожна, замкнута и недоверчива. После первого же нарушенного обещания она уже не поверит ничему. А вот так — все вышло правильно, и еще один пролет моста доверия между ними воздвигнут прочно.

Только вот при расставании девочка была какой-то странной. То ли напряженно думала о чем-то, то ли хотела поговорить. Очень уж у нее был взгляд на лестнице такой… характерный.

Алекс сосредоточился, вспоминая все до мелочей: позу, выражение лица, блеск светлых глаз. Она хотела что-то ему сказать, явно хотела… Неудачно вышло. Но вряд ли что-то серьезное, с чего? Просто поблагодарить, наверное, или попросить об отсрочке…

На стоянке возле «Бархата» почти не было мобилеров и карет, и это в субботний-то вечер. Зато стояла «медицинка», издали мигая ало-зеленой змеей на чаше, и полицейская труповозка без опознавательных знаков, но уж этих Алекс в свое время навидался и мог опознать без труда. Оба конных экипажа выглядели совершенно неуместно рядом с белоснежным «Кельпи» Анриетты, и от этого становилось еще тревожнее.

Припарковавшись на постоянном месте, Алекс привычно глянул на черную вывеску с изящными серебряными буквами, ровно мерцающую на фасаде здания. Прошел мимо непривычно хмурого охранника в вестибюле. И неожиданно понял, что же ему напомнил робкий и одновременно нетерпеливо-просительный взгляд Маред Уинни. Девочка смотрела точь в точь как клиентка, которая решила признаться адвокату в собственной вине. Вот именно так! Это и было той неправильностью, что царапала его память все время, беспокоила. Не так она должна была смотреть, потому что этот взгляд — теперь Алекс вспомнил точно — появился не после его слов на лестнице, а гораздо раньше, как раз на речке. Но теперь об этом и вправду некогда было думать.

Поднявшись по застеленной ковром лестнице, он свернул из маленького зимнего сада под стеклянной крышей влево — в деловое крыло. Здесь все было отделано в спокойных кремовых и черных тонах, очень дорого, изысканно и респектабельно. Ни малейшего намека на вольность, не говоря уж о развязности. Алекс прошел почти до самого конца коридора и остановился. Напротив кабинета Анриетты в небольшой комнате-нише для курения сидел на низком диванчике Ксавье, метрдотель клубного ресторана. Согнувшись, он обнял себя за плечи, на бледном лице под глазом наливался фиолетовой мглой свежий кровоподтек.

— Где хозяйка? — спросил Алекс, остановившись рядом.

— Там, в кабинете, — вяло мотнул головой метрдотель. — Меня уже допрашивали… Теперь госпожу Анриетту… Ваша светлость, клянусь, не я это…

— Я верю, Ксавье, — мягко проговорил Алекс. — Верю… Все будет хорошо. Давно этот парень у вас работал?

— Нет! Он новичок, третий день всего… Милэрд…

Губы Ксавьеа задрожали, он с неподдельным ужасом вгляделся в лицо Алекса, решив что-то для себя и сам же этого испугавшись.

— А ну, успокойся! — тихо рыкнул Алекс. — Соберись с мыслями, быстро! Рассказывай все по порядку.

— Да не знаю я ничего, — простонал метрдотель. — Все началось с клиента. Этот новый официант ему нагрубил… Клиент, конечно, возмутился, потребовал извинений, а тот… его ударил!

Ксавьеа явно передернуло при одном представлении о столь возмутительном случае в вверенной его попечению ресторации.

— Я… в зал выскочил, когда это уже случилось. Нажал на кнопку вызова охраны, попытался его урезонить. Ну… сами видите, милэрд, он и мне… Потом по зеркалу бутылкой коньяка — зеркало вдребезги. Прибежала охрана, скрутили его. Госпожа Анриетта тоже на шум пришла, начала клиента успокаивать, повела его в кабинет, а я в зале остался. Там было совсем немного посетителей, человек с дюжину… Я принес извинения, велел подать на каждый столик десерт и коктейли за счет заведения… Кто-то еще пошутил, что ради наших десертов готов терпеть такое зрелище каждый день…

— Ближе к делу, Ксавье, — мягко попросил Алекс, нетерпеливо косясь на дверь кабинета.

— А дальше ничего не было! — в изнеможении проговорил Ксавье, окончательно приваливаясь спиной к серебристо-серой стене, на фоне которой его худое вытянутое лицо показалось совсем мучнисто-бледным.

— Я ушел из зала, приложил лед к глазу, но… не очень помогло… Потом пошел искать, куда отвели этого мерзавца. Хотел сказать, что он здесь больше не работает, и пусть всех богов благодарит, если дело обойдется без полиции. Ну то есть… вы же понимаете, милэрд, нам полиция совсем не нужна, но клиент… Я зашел в комнату для персонала — его там не было. И на кухне… Потом в мужскую уборную — а он там… Такое… такое… Пол весь кровью залит… И нож… наш, кухонный! Я его и поднял… нечаянно. Клянусь, нечаянно…

— Все-все, Ксавье, я понял. Ну же, успокойся. Иди, попей чаю. А лучше — выпей рюмку коньяка. Иди-иди, на сегодня ты уже не нужен. И пусть кто-нибудь вызовет тебе экипаж, хорошо?

Метрдотель кивнул, нервно дергая лацкан когда-то белоснежного, но уже изрядно мятого и несвежего форменного фрака с клубной эмблемой. Поднял на Алекса тоскливый взгляд.

— Я пойду, да… А вы… скажете госпоже Анриетте? Что это не я…

— Разумеется, скажу, Ксавье, — терпеливо проговорил Алекс. — Ни о чем не беспокойся. У «Бархата» контракт с моим юридическим домом, теперь всем вопросами по этому делу буду заниматься я. И твоей защитой тоже. Ну, ступай…

Потянув парня за плечо, он оторвал его стены, поднял с диванчика, развернул и подтолкнул в сторону выхода. Сгорбившись, Ксавье побрел по коридору, пока не скрылся в дебрях зимнего сада, а Алекс, наконец-то, толкнул дверь кабинета, откуда слышался незнакомый раздраженный мужской голос.

Здесь все было понятно, ожидаемо и совершенно привычно. Двое мужчин, сидящих на диване напротив рабочего стола Анриетты, принадлежали Императорскому полицейскому управлению так явно, как если бы носили его герб выжженным на лбу. С подобными им Алекс имел дело постоянно, причем с разных сторон. Например, ему довелось побыть подозреваемым в паре очень неприятных дел но, к счастью, без всяких последствий. А позже он уже сам в качестве адвоката работал по уголовным делам. Правда, в то время немногие его клиенты могли позволить себе спокойно дождаться прибытия личного поверенного, как это сейчас делала Анри.

Безмятежно и грациозно сидя в кресле рядом со своим столом, положив ногу на ногу и слегка покачивая изумрудной туфелькой в тон струящемуся шелковому платью, она казалась воплощением спокойствия, и только тот, кто действительно знал владелицу «Бархата» мог заметить чуть сузившийся прищур глаз и слегка натянутую улыбку. В остальном Анриетта Ресколь выглядела, как нечто среднее между светской дамой и ожившей любовной грезой: высокая, золотокожая, с резкими чеканными чертами лица, полными губами и нагло-кошачьими зелеными глазами. Когда-то она была исполнительницей экзотических танцев с раздеванием, но теперь тье Ресколь могла позволить себе танцевать исключительно из любви к искусству, и каждое выступление собирало в «Бархате» полный зал.

— Тьеда Ресколь, господа полицейские, добрый вечер, — кивнул Алекс, проходя к дивану.

Однако сел он на стул между диваном и столом, чтобы видеть и ответившую любезной улыбкой Анриетту, и полицейских, сверлящих ее взглядами, в которых подозрение мешалось с другими, истинно мужскими чувствами. В этом Алекс мог их понять: Анриетта Ресколь в свои двадцать пять представляла собой образец совершенной красоты. Красоты, для опытного взгляда сразу выдающей в ней полукровку-фейри. Где уж хорошенькая девица из семьи небогатых тье Ресколь познакомилась с сыном Дивного народа, остается только гадать, но роман оказался поистине мимолетным, и юноша, вернувшись в Холмы, даже не побеспокоился о плодах нежной страсти. Точнее, об одном плоде…

Тье Люсия Ресколь так и не вышла замуж, но вырастила дочь вопреки родственникам, уговаривавшим отдать фейское — феям. Анри предпочитала не вспоминать об отце, но мать обожала, всеми силами скрывая от нее правду и о прошлой работе, и о нынешнем занятии. Слабому сердцу тье Ресколь-старшей требовались дорогие целители, отдых на курортах и были очень неполезны волнения. А дочь она искренне считала экономкой обычного клуба с ресторацией.

— Здравствуйте, Александр, — спокойно отозвалась Анри. — Господа полицейские, мой поверенный — его светлость лэрд Монтроз.

— Я лейтенант Уилсби, это лейтенант Гастон… Погодите… Вы Александр Монтроз?

— Я Монтроз, — безмятежно подтвердил Алекс, доставая портмоне и подавая тому, кто представлялся, визитку. — Да, тот самый. У клуба, которым владеет тье Ресколь, контракт с моим юридическим домом.

Второй, названный Гастоном и усердно строчащий карандашом в блокноте, поднял голову. С неподдельным интересом взглянул на Алекса, привстал, взял переданную ему визитку и, сунув в карман, продолжил царапать по бумаге грифелем дешевого карандаша. Звук получался неприятный, похожий на шуршание какого-то насекомого, так что по спине Алекса пробежали мурашки, а Анриетта едва заметно поморщилась.

— Контракт с самим королевским стряпчим? Лично? — скептически уточнил лейтенант Уилсби, вглядываясь в Алекса так, словно подозревал его в самозванстве. — И как часто ваши услуги требуются тье Ресколь?

— Услуги хорошего юриста часто требоваться не могут, — ласково сказал Алекс, откидываясь на спинку стула, словно это было большое удобное кресло. — Чем лучше юрист, тем меньше у клиента проблем, требующих его вмешательства. Я так понимаю, тьеда Ресколь еще не отвечала на ваши вопросы? Может быть, сэкономим время моей клиентки и, заодно, ваше? Час поздний, и я предлагаю перейти к делу.

— Мы бы уже давно к нему перешли, но тье настаивала на вашем присутствии, — хмуро откликнулся Уилсби. — Тьеда Ресколь, теперь вы готовы отвечать?

Анри вопросительно глянула на Алекса, получила одобряющий кивок и глубоко выдохнула:

— Я готова, господин лейтенант.

Следующий час был работой: привычной, до тонкостей знакомой, но нечасто выпадающей давно ушедшему из уголовной практики Алексу и оттого приятной, как всякая любимая, но редкая работа. Анри, успокоившись и чувствуя его поддержку, подробно и четко отвечала на вопросы Уилсби, честно стараясь припомнить все, что вызывало у того интерес. Алекс молчал, сцепив пальцы на коленях, просто слушая и запоминая.

— Нет, — говорила Анри своим низким бархатным голосом, от которого даже у Алекса, слышавшего его постоянно, что-то переворачивалось внутри и по телу разливалась легкая пьянящая эйфория. — Официант Джейми Роллинс работал у нас совсем недавно, всего четвертый день. Нет, он пришел не из агентства по найму прислуги, а сам, но с хорошими рекомендациями… Конечно, рекомендации проверили, а как же иначе? Да, у метрдотеля они должны были сохраниться… Предоставить? Хорошо, позже — как скажете. Скандал? О да, я как раз была внизу и услышала крики, вышла в зал… Нет, к Роллинсу я не подходила. Господин лейтенант, на это есть охрана… Да, вот именно, это их дело — в том числе и успокаивать бешеных официантов…

«Которые размахивают бутылками и бьют зеркала, — про себя прокомментировал Алекс. — Ну и боуги с ним, с зеркалом, а вот если бы он попал в Анри…»

— Потом? — переспросила уже с усталыми нотками в голосе Анриетта. — Потом я увела клиента в кабинет, вот как раз сюда. У него была разбита щека, а у меня здесь есть бинты и некоторые препараты… Извинилась, конечно, предложила компенсацию. У меня приличное заведение, зачем мне дурные слухи? Нет, я не использовала фейрийские чары. Господин лейтенант, извольте посмотреть на меня повнимательнее. Вы полагаете, что я не могу убедить мужчину не поднимать шума без помощи чар?

Господин лейтенант посмотрел на Анри еще внимательнее — хотя куда уж — и вынужден был признать, что тье Ресколь безусловно может уговорить мужчину забыть маленькое неприятное недоразумение. И началось снова…

Нет, Анриетта не знает, как зовут клиента, он не представился. И остальных посетителей она тоже не знает, поскольку в правилах заведения гостям гарантирована полная анонимность, для этого некоторые и носят маски, даже обедают в них. Свидетели драки? Метрдотель, второй официант, охрана… Да, клиент потом ушел. Нет, он проявил понимание. Успокоился, когда официанта обещали выгнать с позором, и принял пару билетов на следующее представление с ужином за счет заведения. Да, тье Ресколь тоже считает, что клуб дешево отделался. Потом? Прибежал метрдотель Ксавье, белый и трясущийся. Сказал, что Роллинс в уборной, мертвый и в крови. Конечно, тье Ресколь пошла смотреть. А вы бы не пошли, будь вы владельцем клуба? Ну и что, что она дама? Это к живому драчуну она бы не подошла, а мертвый, он уже никак не мог ей навредить.

Нет, она его не трогала. Потому что у него было перерезано горло, и даже будь парень каким-то чудом жив, она понятия не имеет, как можно помочь в таком случае. Нет, она не целительница и не знает лечебных чар. Да, она всегда действует исходя из степени важности, поэтому сначала позвонила лэрду Монтрозу, а потом в полицию. Роллинсу полиция и врачи уже вряд ли могли помочь, а вот ей самой присутствие лэрда королевского стряпчего представлялось необходимым. Что значит, позвонила поздно? Но позвонила же!

— Господин лейтенант, — мягко вмешался Алекс, — действия моей клиентки не противоречат закону. Она всего лишь хотела, чтобы вам пришлось ждать меня как можно меньше. У вас есть конкретные подозрения в адрес тье Ресколь?

Подозрений у лейтенанта пока не было. Но он все же поинтересовался, не знает ли тьеда Ресколь, с кем у Роллинса могла быть ссора или неприязненные отношения, не считая сегодняшнего посетителя? И какие чувства испытывала к нему сама тье Ресколь…

— О, после сегодняшнего я его просто обожала, — с утомленным вздохом проговорила Анри. — На четвертый день работы устроить в приличном заведении такое… Господин лейтенант, но вы же не думаете, что кто-то перерезал бы горло служащему из-за подобного скандала? Я бы его просто уволила. И то еще разобралась бы сначала, что там случилось. Знаете, клиенты бывают разные… Но я ни малейшего понятия не имею, с кем Роллинс еще не ладил. Думаю, если он всегда так себя вел, то врагов у него хватало, но не в «Бархате»: здесь он еще не успел их завести.

Наконец, вопросы у лейтенанта Уилсби иссякли. Алекс внимательно прочел протокол, переданный ему молчаливым лейтенантом Гастоном, и вежливо попросил поправить пару формулировок. Гастон, скривившись, как от больного зуба, поправил. После одобрительного кивка Алекса протокол был подписан Анри, даже не удосужившейся его прочитать: Алексу это было лестно и слегка забавно. Разумеется, если сложности и возникнут, то только после проведения экспертных исследований. А пока что господа лейтенанты предупредили, что клуб придется закрыть на несколько дней.

— На сутки, — уточнил Алекс. — Для проведения экспертизы этого более чем достаточно. Моя клиентка потерпит значительные убытки, если заведение придется закрыть на более длительный срок. Вы, конечно, можете проводить опрос свидетелей сколько угодно. В работающем клубе.

— На сутки, — кисло согласился Уилсби, поднимаясь. — И предупредите всех служащих, чтобы не покидали город и являлись по вызову.

— Непременно, — лучезарно улыбнулся Алекс. — С копией протокола и прочими материалами по этому делу я рассчитываю ознакомиться уже завтра. И все допросы служащих тье Ресколь прошу проводить в моем присутствии. У лейтенанта Гастона моя визитка именно для этого.

— А если Роллинса убил повар, вы тоже будете представлять его интересы? — устало-ядовито поинтересовался лейтенант, уже подходя к двери.

— Хоть повар, хоть истопник, хоть дворник, — успокоил его Алекс. — Буду. Лично. Так что не стесняйтесь, звоните в любое время дня и ночи: оплата у меня почасовая…

Стоило полицейским покинуть кабинет, Анри повернулась к Владу.

— Почасовая оплата? Надеюсь, я не разорюсь на оплате ваших услуг, господин поверенный? — спросила она с восхитительной серьезностью, разве что в нахальных глазах плясали смешинки.

— Не разоритесь, дорогая клиентка, — усмехнулся Алекс. — В крайнем случае, возьму оплату тоже… личными услугами.

— О, какая мысль! Я настаиваю на выплате аванса…

Пересев ближе, она прижалась к Алексу бедром, обтянутым только тонким шелком, развернулась, протягивая руки. Обняла за пояс и замерла в объятиях.

— Ох, Алекс… — прошептала она через пару минут, уткнувшись ему в плечо. — Спасибо…

— Устала? — тихо сказал Алекс, поглаживая напряженные плечи и спину. — Устала, вижу… Ничего, все обойдется.

— Устала, — глухо, и уже не играя голосом, подтвердила Анри. — Как ты думаешь, они могут выяснить, кто на самом деле владелец «Бархата»?

— Если очень сильно захотят — смогут, — спокойно обронил Алекс. — Но я не вижу ни причины, ни повода копать настолько глубоко. А как ты сама думаешь — кто убил этого бедолагу?

— Не знаю. Правда, вот даже мыслей нет… Только вот…

Голос у Анри был задумчивый — и Алекс насторожился.

— Что?

— Может быть, это глупость. Или совпадение… Помнишь, недели три назад у нас были гости из Лютеции? Я тогда именно с ними договорилась насчет сюрприза тебе на день рождения.

— Помню, — сказал Алекс раньше, чем сообразил, что речь шла о другом подарке-сюрпризе. Было там что-то такое, да… Шуршаще-блестящее, упакованное, как подарок на Йоль, и сладкое до неприличия, до желания выпороть, чтобы глазурь хоть немного обнажила настоящее тело и душу. Алекс и не понял потом, куда она делась, эта девица, потанцевав для гостей. У него в спальне в это время всхлипывала под ремнем Маред Уинни, а потом лежала в свете свечей, распластанная и яростно-покорная…

— Помню, конечно, — повторил он, разминая плечи Анри.

— Во-от, — протянула она томно. — А сегодня один из них тех франков был в зале. Ничего необычного, конечно, мало ли… Но он встал и ушел, когда недоумка увела охрана. И еще… Этот Джейми… Я видела только самый конец того, что он устроил, но это было как-то… неправильно. Слишком скандально, понимаешь? Он так держался на середине зала, так поворачивался лицом… Словно делал все напоказ, для кого-то…

Алекс задумался. В представлениях бывшая танцовщица разбиралась — это была ее стихия. И если Анри говорит, что видела поставленную сцену, скорее всего, это и была сцена.

— Я тебе не сказала… — уронила смолкшая было Анри. — Тогда, сразу после твоего дня рождения, гости из Лютеции появлялись в клубе еще несколько раз. И один из них предложил продать ему «Бархат». Вроде бы в шутку предложил, но в то же время и всерьез. Я тогда тоже отшутилась, да и разговор был на вечеринке. А теперь вот вспомнилось.

— Почему раньше не сказала? — ровно поинтересовался Алекс, все так же мягко и старательно растирая уже расслабившиеся мышцы. Анри вздохнула, отозвалась виновато:

— Прости. Я бы сказала, но разговор был такой… легкий. Может быть, мне и правда все почудилось, а это была шутка. Мало ли что может сказать мужчина, которому понравился клуб и представление. Ведь потом об этом речи больше не было.

— Значит, франкские гости, — задумчиво повторил Алекс. — Сначала предложение продать клуб, потом скандал и убийство. Непохоже на них, обычно так себя ведут люди из Нового Света…

— Да и убивать-то зачем? — пожала плечами Анри, откровенно млея и прижимаясь уже всем телом. Потихоньку придвигаясь, она развернулась, переставила колено так, чтобы оседлать бедра Алекса, и села сверху.

— А кого в наше порочное время удивишь простой дракой? — усмехнулся Алекс. — Вот если снизить цену клуба чем-то эдаким, да еще припугнуть владельцев… Хорошо, я подумаю. Если что-то еще случится, или этот франк объявится…

— Сразу позвоню, — кивнула Анри. — Так как насчет аванса за юридические услуги, мой лэрд? Кстати, неужели тебя знают все полицейские Лундена?

— Думаю, не все. Может, мы когда-то имели дело… А что касается аванса… Анри, тебе бы лучше выспаться. Завтра будет такой день — ты не представляешь…

— И не хочу пока представлять, — вздохнула Анриетта. — Алекс, ну куда ты поедешь далеко за полночь, в самый Темный Час? Оставайся в спальне наверху, хоть выспишься.

После этого встать и уйти, как совершенно искренне собирался сделать Алекс, показалось невозможным. Анри, как всегда, не требовала и не просила. Она даже не предлагала ничего, мгновенно уловив по тону, что любовник не в настроении повторять дневные забавы. И от ее понимания и готовности быть такой, как захочет Алекс, в душе слегка скребли гремлины. Или даже не слегка. Потому что, как ни оправдывайся, а сегодня он просто воспользовался Анри. Сбросил телесное напряжение, вбиваясь в смуглое горячее золото и представляя на месте стонущей под ним женщины совсем другую: тоже пряно-золотую, но не покорно-податливую, а упрямую, напряженную, жаждущую отодвинуться и закрыться душой и телом.

Нет, конечно, чаще у них с Анриеетой бывало совсем иначе: долго, искренне, страстно. Анри понимала его, как мало кто, а хуже всего, что она ровно ни на что не претендовала, и потому ее было невозможно поставить на место, как Незабудку. Она просто принимала Алекса любым: уставшим, раздраженным, откровенно злым или — в отчаянно редкие моменты — разнеженно сентиментальным…

А еще она была великолепной хозяйкой клуба и танцмейстером. Мужчины, с которыми она ставила публичные сцены, Анриетту обожали: умело жесткая во время представления, после него она была нежной и заботливой. Алекс точно знал, что многие из них потом просили о чести стать фаворитом госпожи Ресколь, но увы, дольше двух-трех сеансов она ни с кем не общалась, легко переходя от одного любителя боли и покорности к другому.

О том, что Анри нравится не только принимать покорность, но и дарить ее, в Лундене знали всего несколько человек. Для всех остальных она была объектом обожания и преклонения, и только для Алекса открывалась вторая грань. Ему, единственному, позволялось все — и ничего не ожидалось взамен, кроме редкого счастья быть нужной. «Использованной, — уточнял Алекс в откровенных разговорах. — Анри, ты же понимаешь, что я тебя просто использую? Неважно, что я делаю взамен, этого мало. Как только ты захочешь что-то изменить, я первый обрадуюсь этому, понимаешь?» «Как скажешь, Корсар, — блаженно и лукаво щурилась Анри. — Только не использованной, а нужной. Ты ведь юрист, ты должен понимать разницу в определениях…» «Я и понимаю, — вздыхал Алекс. — Иди ко мне, чудовище зеленоглазое…» Это было странно, сладко и трепетно близко: то ли дружба, то ли служение, но уж точно не любовь. Со стороны Алекса, разумеется.

И чего не знал вообще никто, так это что «Бархат» на самом деле принадлежал не тьеде Анриетте Ресколь, а лэрду Монтрозу. Королевский стряпчий не может позволить себе такое нереспектабельное предприятие, как клуб удовольствий, поэтому Анри стала фиктивной владелицей клуба. Ее опыт и бешеная работа вместе с деньгами и связями Монтроза — «Бархат» стал едва ли не единственным подобным заведением, принадлежащим не Ночному народу и при этом невероятно престижным. Для всех и по документам Алекс выступал поверенным клуба, в котором каждый знал, что он второй по важности человек после госпожи Анриетты. По праздникам он посылал цветы, конфеты и небольшие презенты госпоже Ресколь-старшей и пару раз в год обедал у них на правах друга и поклонника Анри. Госпожа Ресколь не ожидала от него предложения — она понимала, что лэрд Монтроз должен искать партию среди своего круга, но внимание аристократа льстило пожилой тье. Это было удобно и очень стыдно — за то, что он не может ответить на чувства Анри чем-то действительно равноценным. Но это было.

— Я останусь, — тихо пообещал Алекс, ссаживая Анриетту на диван, но продолжая обнимать. — Будем считать, что сэкономил время на дороге в Мейд Вэл и обратно. А ты определенно должна мне аванс. Схожу пока в ванную, освежусь. А у тебя есть несколько минут, чтобы подготовить необходимое. Пожалуй, наручники… Простые, кожаные. И жди меня в синей спальне.

— Да… — выдохнула Анри, облизывая пересохшие губы. — Как скажешь… Я могу раздеться?

— Нет, — усмехнулся Алекс. — Раздевать тебя я буду сам.

Он легко и обещающе пробежал кончиками пальцев через шелк рубашки по ложбинке спины, заглянул в пьяную зелень глаз, вдохнул горьковатые духи, смешанные с ароматом тела. Уронил руку на бедро, погладил, сжал. Прикрыл глаза, дождался учащенного дыхания на своем плече и тихого умоляющего стона. Встал, соображая, в какую ванную сходить ближе. В голове было совершенно пусто. Анриетте сегодня будет хорошо — она это безусловно заслужила. Но какого боуги вместо кошачьих зеленых глаз перед внутренним взором совсем другие? Льдисто-голубые, пронзительно ясные… Скорее бы уложить ее в постель, получить свое — и успокоиться. Три дня, Корсар. Всего три дня. Не может она не прийти. Подарочек на день рождения, чтоб ее…

Глава 13. Все дороги ведут вперед

Лэрд королевский стряпчий изволил вернуться домой уже за полдень. Устроившись на диване в библиотеке, Маред яростно стучала по клавишам вычислителя, терзая проклятый контракт. Распечатанный документ с требованиями Монтроза действительно обнаружился утром в ее комнате, принесенный неизвестно кем, пока она спала. Заглянув в три аккуратно сшитые скрепкой листа и пробежав их глазами до конца, Маред покраснела и воровато оглянулась: ей послышались в коридоре шаги Эвелин. Но экономка прошла мимо, Монтроза вообще неизвестно где гремлины носили, а требования — вот они. Сама выпросила… И Маред, старательно попытавшись взглянуть на это, как на обычную работу, притащила в библиотеку вычислитель, добыла с полок «Кодекс прав и уложений», еще несколько книг, показавшихся подходящими — и попыталась совместить несовместимое: свое желание отвоевать хоть какие-то права и указание лэрда эти права максимально ограничить. Совместить получалось не слишком хорошо. Если следовать всем требованиям Монтроза, выходило, что она поступает к лэрду в самое настоящее рабство. Но если поработать над формулировками здесь и вот здесь…

Увлекшись, Маред не расслышала легкие шаги по паркету, пока они не прозвучали совсем рядом.

— Картина радует взор, — насмешливо сообщил его светлость, опускаясь в кресло напротив дивана.

Выглядел он отвратительно довольным жизнью и привычно холеным: от кончиков узких, идеально вычищенных туфель до тщательно уложенной прически. И пахло от него едва заметно все тем же одеколоном, запах которого Маред уже узнала бы в любой толпе.

— Благодарю, — сдержанно отозвалась Маред, снова торопливо опуская глаза и изо всех сил показывая, как занята.

Клавиша пробела снова начала заедать от ее торопливых движений. Вычислитель совсем старенький, да и сколько уже на нем отработано… Ничего, нужно просто почистить клавишу. Снять и почистить. Но потом. Сначала внести еще вот этот пункт и поменять те два местами…

Да, она увлечена работой. И у нее еще три дня, так что нечего… Но лэрд, не откликаясь на столь явный намек, потянулся к столику и нажал кнопку, которая до этого выглядела деталью инкрустации на красивой наборной крышке. В библиотеку заглянула горничная — одна из двух или трех молчаливых и незаметных девиц, старательно не попадавшихся Маред на глаза, как и положено хорошей прислуге.

— Принесите чаю. Тье Уинни, вам кофе, конечно?

— Не беспокойтесь, ваша светлость — торопливо выпалила Маред.

— Тогда только чаю и что-нибудь перекусить.

Он откинулся на спинку кресла, разглядывая Маред. Она еще сильнее склонилась над вычислителем, понимая, что нельзя запретить хозяину дома пить чай, где он хочет, лишь потому, что тебе противно с ним лишний раз общаться. Уйти самой? Глупо и невежливо…

— Итак, я уже могу ознакомиться с результатами? — поинтересовался Монтроз, вставая, делая пару шагов и опускаясь рядом.

Он заглянул в открытый на экране документ, положил руку на спинку дивана позади Маред и склонился ближе. Так близко, что по спине пробежала дрожь и захотелось немедленно отодвинуться. Да, с учетом некоторых пунктов контракта брезгливость — непростительная роскошь. Маред пожалела, что не успела уйти.

— Может быть, вам распечатать? — вежливо осведомилась она самым холодным тоном, на который была способна, не отрывая взгляда от экрана.

— Пожалуй… Два экземпляра и поля пошире.

Монтроз рассеянно пробежал взглядом строчки, потом наклонился и извлек провод печатника, спрятанного, оказывается, в том же столике. А она надеялась улизнуть под предлогом поиска… Дура, где же и быть подобной технике, как не в библиотеке или кабинете самого лэрда? Закусив губу, Маред подключила провод, изменила ширину полей и нажала кнопку печати, краем глаза наблюдая, как лэрд достает из ящика стола разноцветные карандаши. Молча положив на стол еще теплые листы, вздрогнула от нечаянного прикосновения колена к ее бедру, когда лэрд потянулся за контрактом. Словно и не было вечера на реке, который должен был их сблизить.

— Та-а-а-ак, — протянул Монтроз, пристраивая листы на колене, хотя рядом имелся такой замечательный столик.

Правда, чтобы дотянуться до него, лэрду стряпчему пришлось бы отодвинуться от Маред с ее уже ненужным вычислителем.

— Так вот, значит…

Следующие несколько минут он изучал контракт, оторвавшись только раз, чтобы улыбнуться и кивнуть экономке. Бесшумно вплыв в библиотеку, тье Эвелин поставила на стол поднос с чайником и блюдом плюшек в сладкой пудре и так же тихо вышла. По библиотеке поплыл аромат свежей сдобы и ванили. А чашек на подносе было две — Маред украдкой вздохнула. Ну, хоть не надо пользоваться большим столовым прибором, на постижение которого она так и не решилась.

— Вас не затруднит налить чаю? — попросил Монтроз и снова погрузился в чтение контракта.

Пучок тонких ярких карандашей он зажал в кулаке и теперь увлеченно раскрашивал текст в разные цвета. Маред, как ни косилась, закономерности в этом странном занятии уловить не смогла. Лэрд то выделял целый абзац зеленым, то черкал желтым на полях, то оставлял пару красных слов посреди синей фразы. Наконец, удовлетворившись клоунским видом бумаги, он расправил изрядно смятые листы на колене, вернувшись к началу документа.

— Теперь берите свой экземпляр и смотрите сюда, — велел он Маред, взяв чашку. — Вот это — пункты и положения, об отмене которых с моей стороны не может быть и речи. Это — то, что для меня неприемлемо в ваших требованиях. Вот это, синее, можно обсудить: я готов пойти на уступки, если вы тоже на них пойдете. А вот это… Ну-ка, скажите мне сами?

Маред вгляделась в сиреневые пятна, мелькающие то тут, то там, сравнила…

— Неточная формулировка?

— Именно, — отозвался Монтроз, поднося чашку к губам. — Прочтите еще раз мой экземпляр, потом возьмите свой и сделайте так же. Обозначения понятны?

— Розовое — это что?

— Подумайте. Не догадаетесь сами — тогда скажу.

Маред старательно подумала. Снова проглядела контракт, отмечая раскрашенное розовым и пытаясь свести воедино отмеченные пункты, как до этого сиреневые фразы. Вычислитель, теперь только мешающий, она закрыла, использовав его крышку как подставку для листов бумаги.

— М-м-м… То, что вас устраивает?

— Умница, — довольно хмыкнул лэрд.

Через пару минут чтения Маред с удивлением поняла, что исчерканный, раскрашенный, как цирковой занавес, текст выглядит гораздо понятнее. Цветной правкой Монтроз выделил основные положения, указав места, где Маред явно не справилась с определениями, и теперь хотелось все взять и переделать. Обязательно переделать! Вот здесь, здесь и здесь. А это вообще выкинуть. А вот это…

Положив рядом два экземпляра, постоянно сверяя их и совершенно провалившись в текст, она не сразу поняла, что наложенных друг на друга областей разного цвета не так уж и много. Выходило, что в большинстве случаев они вполне могут договориться, если, конечно, это не очередная уловка лэрда Корсара. Ну, разве что несколько камней преткновения, с обеих сторон раскрашенных в ядовито-алый, все же обнаружилось. Например, совместные посещения публичных заведений, на которых настаивал лэрд.

— Готово?

Монтроз снова наполнил чашку из белоснежного, сияющего ярким глянцем фарфорового чайника. Нет, две чашки. Одну он подал Маред, потянув с ее колена край вычислителя и пристроив на своем, так что получился мостик.

— Теперь смотрите сюда.

Дорогая автоматическая ручка с тоненьким пером запорхала над листами экземпляра Монтроза, обводя, зачеркивая и вписывая слова идеально разборчивым почерком. Маред следила за изменениями, закусив губу и чувствуя себя полной дурой. Королевский стряпчий расставлял пункты немного в ином порядке, чуть-чуть менял формулировки, доплонля, убирал и этим перекраивал ткань контракта совершенно иначе. С каждой новой фразой и предложением текст документа обретал восхитительную, чеканную, не допускающую никаких иных толкований четкость. Маред же было нестерпимо стыдно!

С кем она решила тягаться этим глупым контрактом? Да она и половины ловушек, расставленных самой себе, не заметила! Монтроз же выразительно обводил их тонкими и резкими овалами, ставил на полях вопросительные и восклицательные знаки и шел дальше, время от времени рассеянно поднося к губам чашку.

К концу проверки у Маред, так и поставившей чай на столик нетронутым, снова горели щеки. Точно как в тот момент, когда она впервые взяла в руки список требований лэрда. Только теперь от стыда не за его содержание, а за собственную, как оказалось, профессиональную непригодность. И вот ее лэрд стряпчий собрался брать на работу? После этого позора?

— Ну-у… во-о-от… — спокойно протянул Монтроз, откладывая ручку. — С этим уже можно работать дальше. Считайте, что с первым этапом предварительного обсуждения мы справились.

— С первым? — растерянно переспросила Маред.

— Еще пару раз точно придется дорабатывать, — насмешливо успокоил ее Монтроз. — Но вы и в самом деле умница, для первой попытки очень достойно. Только скажите мне, тье Уинни, почему вы не воспользовались образцами?

— К-какими образцами? — запнувшись, проговорила Маред, стараясь сосредоточиться на последних словах лэрда, а не на том, что она, оказывается, не совсем глупенькая бездарь.

— Типовыми образцами контракта о содержании, — терпеливо повторил Монтроз. — В Кодексе их нет, конечно, очень уж специфический предмет, но в примечаниях указано «Руководство редкими особами в услужении». Там как раз представлены образцы необычных контрактов. С музыкантами, например, с архитекторами… И с фаворитками. Обычное общественное лицемерие, ведь это как раз очень распространенный вид служащих. Большинство образцов — ужасная дрянь, но некоторые моменты могли вам пригодиться. Просто потому, что вы не подозреваете об их существовании, как любая женщина из приличной семьи.

— Я не знала… — тихо проговорила Маред. — Что такое… имеется…

Монтроз смотрел на нее со спокойным интересом, покачивая в пальцах пустую чашку. Маред сглотнула вмиг пересохшим ртом. И это ей пару минут казалось, что она дура? Нет, по-настоящему она дура именно теперь! Если книга указана в примечаниях к Кодексу, она не такая уж редкая, в библиотеке лэрда наверняка имеется. Не знать о таком нужном справочнике! С ее-то опытом добывания любой информации, какой бы редкой та ни была… Так… так опозориться… А ведь Монтроз уже говорил что-то про контракты фавориток. Тогда… в парке…

— Я… найду и переделаю, — еще тише сказала Маред, еле шевеля непослушными губами под мягким пристальным взглядом серебристых глаз. — Простите… я вас покину…

Взяв оба экземпляра контракта, она молча встала с дивана и вышла из библиотеки, спиной чувствуя взгляд так же молчащего лэрда. Прикрыла за собой дверь и побрела по коридору. Наверное, нужно было поискать указанную книгу и начать с ее изучения, но сейчас Маред просто не могла этого сделать. В горле стоял комок, к глазам подступали слезы. Она снова опозорилась, как и на тестировании.

«Все, что не идеально — недопустимо», — учил ее отец. Она должна быть лучшей, всегда и во всем, иначе не сможет соперничать с мужчинами в мире, который принадлежит им. Она даже с большинством женщин соперничать не может. Кто-то может купить себе хорошую судьбу деньгами или знатностью семьи, кто-то получить ее за красоту и милый нрав, а ей нужно работать. Не просто больше, чем другим, а несравнимо больше. Так, чтобы и сравнения никакого не могло быть, кто же лучше, только так она может получить заслуженное…

Как она оказалась в центре зимнего сада, Маред и сама не заметила. Обнаружилось, что здесь, в середине огромного холла, есть площадка, со всех сторон заставленная кустами и деревьями в кадках, а посередине — то ли очень широкое кресло, то ли небольшая кушетка. Можно сесть рядом вдвоем, можно устроиться одной, поджав ноги. Но леди не садятся в такой неприличной позе. Даже если их никто не видит. Забившись в угол диванчика между подлокотником и высокой спинкой, Маред бездумно уставилась куда-то в пеструю зелень. Потом все-таки не выдержала искушения и подтянула колени почти к подбородку, обняв их руками поверх платья. Именно в такой позе ей думалось лучше всего, но отец неодобрительно поднимал бровь, а нянюшка смотрела укоряюще и ворчала про невоспитанных маленьких тье… Больше некому ни ворчать, ни смотреть так, что сердце замирает от испуга и желания быть хорошей. Кому какое дело до воспитания Чернильной Мыши Уинни, если ее все равно никуда не приглашают?

Но… неужели лэрд Монтроз действительно считает, что она хорошо справилась? Или бросил ей похвалу, как котенку бросают фантик, чтоб он уморительно играл? Что ему за дело до умений и знаний Маред? Уж три месяца он продержит мелким клерком или на побегушках, что бы ни говорил о равноправии мужчин и женщин. А Маред еще собиралась…

Вспомнив, что она решила сделать сегодняшним вечером, Маред судорожно вздохнула. Вот-вот. Самое время… Загладить впечатление, а заодно предстать не юристом, а той самой содержанкой по контракту…

— Любуетесь редкими растениями? — насмешливо прозвучало у нее над ухом.

Вздрогнув, Маред торопливо села прямо, одернув юбку и приготовившись вскочить, но тяжелая рука легла ей на плечо.

— Не беспокойтесь, — велел Монтроз с тем же насмешливым равнодушием. — Я сейчас уйду. Что, терзаетесь оскорбленным самолюбием? Ничего, это полезно и для более опытных специалистов.

Оказывается, к диванчику в центре зимнего сада вела не одна дорожка: за спиной был еще проход, которого Маред, задумавшись, не заметила. Не обходя диван, Монтроз встал у Маред за спиной, опираясь об изогнутую деревянную спинку.

— Знаете, в чем ваша ошибка, тье Уинни? Вы упорно считаете, что участь фаворитки — это грязь и мерзость, где не может быть ничего цивилизованного и пристойного. Если бы контракт был в любой другой области, вы бы первым делом начали поиск предварительных материалов, правда? И безусловно нашли бы их. А так… вам просто не пришло в голову искать.

Теперь горели уже не только щеки — жар поднялся до ушей. Маред снова дернулась встать, и тут ей на платье упал ключ-камень. Увесистый белый кирпичик длиной в палец, самый обычный.

— Пользуйтесь, — сказал из-за спины ненавистный голос — Ни в одном справочнике этого нет, а вам пригодится.

— Чего нет? — хрипловато спросила Маред, поднимая и разглядывая ключ-камень, на котором был нарисован синий кораблик с поднятыми парусами.

— Контрактов, — терпеливо вздохнул Монтроз. — Настоящих качественных контрактов между фавориткой и хозяином. Здесь то, что я делал сам для клуба, в котором состою. Несколько вариантов без имен и с различными условиями. Вообще-то, я надеялся, что вы догадаетесь спросить, но стеснительность и инерция мышления в совокупности — страшное зло. Особенно для будущего стряпчего.

Лучше бы еще раз выпорол! Только вот издевки в голосе Монтроза Маред, как ни старалась, расслышать не могла. Насмешка — так это уже привычно. Да и та не злая, а снисходительно-мягкая.

— Благодарю! Я… благодарю, ваша светлость…

— Рад помочь, — хмыкнул Монтроз. — И жду следующий вариант, как только он появится.

Ни слова про назначенный срок.

Вот теперь она расслышала шаги! Вскочила, шалея от отчаяния и стыда, окликнула удаляющуюся спину:

— Подождите! Лэрд…

Монтроз остановился. Обернулся, глянув удивленно, придерживая рукой ветку у себя на пути.

— Вы…

Маред задохнулась, с трудом перевела дыхание и выдохнула — словно прыгнула в ледяную воду реки:

— Как вы намерены провести сегодня вечер?

Несколько бесконечных мгновений спустя Монтроз безразлично пожал плечами.

— Понятия не имею. Ничего определенного.

— Тогда… я приду?

Слов было сказано. Невозможное, постыдное, мерзкое. И мелькали перед глазами проклятые камерографии в гадкой газетенке, а с другой стороны — четкие ровные буквы, черным бисером рассыпавшиеся по листам контракта. Контракта, в котором королевский стряпчий дюжину раз мог бы подловить Маред, но предпочел ткнуть во все неудачные и сложные места носом, как нашкодившего котенка.

— У вас еще два дня, — ровным, совершенно ничего не выражающим тоном напомнил Монтроз.

— Нет. Не два. Я хочу окончательно решить все до того, как начну у вас работать, — выпалила Маред и увидела непонятное выражение на лице Монтроза, стоящего в трех шагах. — Сегодня же! И если не смогу, то лучше понять сразу…

— Хорошо, — сказал Монтроз. — Благодарю, что предупредили. День у меня занят в городе, но вечером я вернусь и жду вас.

Повернувшись, он шагнул в заросли каких-то лиан. Маред, переведя дыхание, обмякла, только пальцы судорожно, до боли сжимали ключ-камень. Как там было в учебнике истории о полководце, что перешел реку, бросив знаменитое «Все дороги ведут только вперед»… Хорошо ему было, этому древнему завоевателю, его могли разве что убить.

Монтроз и в самом деле уехал примерно через час. Маред из окна своей комнаты видела, как раздвинулись главные ворота и выехал мобилер. Вздохнув, она потерла усталые глаза, только сейчас заметив, что опять испачкала пальцы чернилами. Что за проклятие такое, и ведь ручки в доме лэрда самого высшего качества… Ключ-камень так и лежал на уголке стола, просматривать его сейчас не хотелось. Впрочем, после часа работы с «Руководством», легко найденным в библиотеке, Маред все-таки решилась.

Память ключ-камня оказалась почти чистой: пара конвертов с несколькими листами в каждом. Первый конверт назывался «приспособления», и его Маред не стала даже трогать, открыв «контракты» и по привычке развернув все документы на экране разом. Жадно вчиталась в первое же окно. Потом в другое, третье, и так пока не дочитала всю дюжину. Откинулась на подушку и прикрыла глаза, осознавая прочитанное.

Это было великолепно. Виртуозная работа мастера, продумавшего все, даже то, о чем Маред на самом деле не имела и не могла иметь ни малейшего понятия. С юридической точки зрения контракты Монтроза были совершенством, чудом продуманности. И с каждым новым документом Маред становилось все страшнее и тоскливее. Где-то на пятом все-таки пришлось открывать конверт «приспособления», потому что именно там находился словарь, упомянутый в приложении к контракту.

О да, словарь там был. Очень подробный и прекрасно иллюстрированный. Кнуты и плетки, кандалы, ремни для связывания, продолговатые предметы непонятного вида — прочитав описание, Маред густо залилась краской и передернулась. Как? Неужели применение подобного может нравиться? Ну, допустим, мужчины — создания от природы склонные к разврату, но женщины?!

Она поспешно отвела взгляд от картинок, обратившись к формулировкам. Они тоже нравственностью не отличались, но, юрист она, в конце концов, или нет? А уж формулировки лэрд стряпчий давал исчерпывающе точные. Обязанности и права хозяина, обязанности и права фаворитки или фаворита. То есть в клубе состоят и женщины в роли хозяек? Маред вздохнула и просто запомнила это, стараясь не углубляться в мысли. Правила этикета в клубе. Этикет при встрече членов клуба за его пределами. Гарантии безопасности здоровья и репутации…

За пару часов Маред узнала о видах человеческого порока больше, чем за всю жизнь, и это ошеломляло. Но самым странным и неожиданным было то, что даже в этом темном и пугающем мире существовали четкие правила и традиции, на страже которых, как она поняла, и стояли люди, подобные лэрду Монтрозу. Мастера…

Стемнело как-то незаметно, и уставшие глаза разболелись. Выключив вычислитель, Маред спустилась в столовую, где на специальном столике под стеклянным колпаком всегда лежало легкое угощение на случай, если кто-то из обитателей дома проголодается. Это тоже было странно и не похоже на порядок в других домах, но Маред уже начала привыкать к тому, что у Монтроза многое делается иначе. Она что-то съела, совершенно не чувствуя вкуса и не обращая внимания, что именно жует. Снова поднялась наверх и замерла, как застигнутая на месте преступления воровка: снизу послышался голос лэрда, что-то весело рассказывающего экономке.

Юркнув в ванную, Маред вцепилась ладонями в край огромной умывальной раковины и посмотрела в зеркало над ней. Отражение ответило ей перепуганным взглядом. Пора решать… То есть не решать, а делать то, на что уже решилась. Она не может прямо сейчас спуститься вниз и уйти из этого дома — шантажисты не простят срыва их планов. Значит, надо играть по правилам Монтроза и Чисхолма — обоих одновременно.

Торопливо раздевшись и набрав в ванну горячей воды, Маред зло растерлась мочалкой, пока кожа не покраснела. Рядом на полках выстроились бесчисленные флаконы, бутылочки, баночки и коробочки — самая прихотливая лэди осталась бы довольна таким арсеналом для поддержания красоты. Но Маред взяла только самое простое миндальное мыло почти без запаха… Если лэрду Корсару не понравится, как она выглядит и пахнет — тем лучше. В животе скручивался комок противного страха. Перед глазами плавали картинки с ключ-камня. Что выберет Монтроз для первой ночи, когда ему не надо ни торопиться, ни уговаривать? Плеть? Ремень? Кандалы или что-то похуже?

Вода, мыло, снова вода… Маред тщательно прополоскала волосы, стараясь не думать о том, для чего это все. Она еще никогда не чувствовала себя одновременно такой безупречно чистой снаружи и грязной внутри. Время плыло незаметно, и то, что пора выходить, она поняла только по сморщившейся от горячей воды коже на пальцах рук и ног.

Покинув ванну, она вытерла полотенцем влажные волосы, расчесала их, ожесточенно раздирая спутавшиеся пряди. Заставив себя успокоиться, вытерла брызнувшие слезы и причесалась снова, уже неторопливо, подсушивая каждую прядь мягкой полотняной салфеткой. С горечью подумала, что когда-то мечтала понежиться в такой ванне, а уж если перепробовать всю эту роскошь на полочке… Подсохшие волосы легли на плечи мягкими блестящими локонами — дальше тянуть было глупо и бессмысленно.

Посмотрев на снятое платье, корсет и белье, она заколебалась. Надевать их на мокрое и распаренное тело, потом стягивать снова… На глаза попался висящий на вешалке длинный атласный халат, и Маред сдернула его, накинула на плечи густо-лиловую скользкую ткань, глянула на себя в зеркало. Халат был, несомненно, дамский, судя по покрою, а ванной этой никто больше не пользовался. Значит, она вполне может надеть его, правда? Прохладная нежная ткань с готовностью обволокла тело, прильнула, и Маред почувствовала себя хуже, чем голой. Она торопливо вышла из ванной, чтобы не растерять остатки решительности.

В спальне лэрда не оказалось. Заглянув туда, Маред выскочила из полутемной комнаты, вцепилась в перила и замерла, собираясь спуститься вниз и не решаясь сделать шаг — и тут же снова услышала голоса на лестнице. Что-то ответила оставшаяся внизу тье Эвелин, а Монтроз, поднявшись наверх, глянул Маред в лицо и, осторожно отцепив ее пальцы от перил, обнял за плечи. Провел несколько шагов и почти втолкнул, еле держащуюся на ногах, в дверь спальни.

До кровати она добралась сама. Села, сложив руки на коленях, уставилась в пол, боясь поднять глаза. Даже не вздрогнула, когда небрежная ладонь провела по ее все еще чуть влажным после ванны волосам. Услышала сверху негромкий бесстрастный голос:

— Я схожу в ванную. Можешь пока лечь.

Мягко закрылась дверь. Еще несколько мгновений Маред сидела, не шевелясь, потом словно очнувшись, торопливо развязала пояс и выскользнула из халата. Конечно, если лэрду захочется, он просто велит снять одеяло, зато можно не раздеваться прямо при нем. Почему-то это было особенно стыдно… Может, следовало оставить белье? Конечно, его все равно придется снимать, но что подумает Монтроз, увидев ее полностью раздевшейся даже без приказа?

Ну, теперь уже поздно. Маред нырнула под тонкое летнее одеяло, и накрахмаленный пододеяльник показался болезненно жестким и царапающим кожу. Она отвернулась к стене, чувствуя себя маленькой и жалкой, замерла.

Звук открывшейся двери испугал так, что Маред едва не всхлипнула, но только втянула воздух. Прикрутив светильник так, что от него осталась крошечная звездочка, Корсар тоже скинул халат, судя по шуршанию ткани, и лег под одеяло, немедленно притянув Маред, заставив ее повернуться набок, лицом к себе. Если до этого было просто страшно, то теперь Маред изо всех сил напряглась, уговаривая себя, что вскакивать и бежать нельзя. Она сама так решила… Монтроз не сделает ничего действительно опасного — он обещал. Только вот опасное и гнусное — это очень разные вещи…

Но Корсар лежал рядом молча, лишь прижимая ее к себе, обжигая горячей обнаженной кожей: влажный, слегка пахнущий свежестью, непредсказуемый. Потом ладони, обнявшие Маред за плечи, потянули сильнее, и пришлось лечь еще ближе, почти уткнувшись лицом в твердое гладкое мужское плечо. Шея, спина, бок — тот, что сверху… Бедро и живот, грудь… Монтроз гладил тело Маред, прикасаясь нежно и невесомо, не произнося ни слова, потом ладони прошлись по ее коже сильнее — и опять едва касаясь в настойчивой уверенной ласке.

Закрыв глаза, Маред ждала, но лэрд не торопился. Коснулся губами ее макушки, спустился ниже — губы поймали мочку ее уха. По спине пробежала дрожь — Маред дернулась, натянув и прищемив распущенные волосы. Чуть приподнявшись, Монтроз осторожно убрал спутавшиеся пряди, пропустил их сквозь пальцы. Скинул одеяло и, легонько надавив ладонями, уложил Маред на спину, опустившись рядом. Провел кончиками пальцев по ее ключицам, груди, обрисовал соски. Маред закусила губу, чувствуя, как тело отзывается крупной дрожью, зажмурилась еще крепче.

— Ты так боишься мужчин? — послышался сверху спокойный голос.

Маред молча помотала головой.

— Тогда успокойся. Ну же, девочка…

Опираясь на локоть, Монтроз придвинулся ближе, снова обнял ее, поцеловал в плотно сжатые губы.

— Ничего не хочешь спросить? — сказал тихо. — Сейчас самое время, если тебя что-то беспокоит.

Маред снова мотнула головой, желая только одного: чтобы все это уже поскорее началось — и также поскорее закончилось. Что он тянет-то?

— Хорошо, — прозвучало из темноты за закрытыми веками. — Тогда я сам скажу. Ты можешь не беспокоиться о последствиях: я принимаю зелье, чтобы не допустить появления бастардов. Если вдруг почувствуешь себя плохо — просто скажи. Я не буду торопиться и постараюсь не сделать тебе больно. Это понятно?

Маред честно попыталась осознать услышанное. Монтроз ее успокаивал. Монтроз прикасался к ней очень нежно и, кажется, пытался помочь ей расслабиться. Обещал не мучить… Это было странно и совершенно не понятно.

— А… остальное? — с трудом разомкнула она губы, по-прежнему не открывая глаз.

— Что остальное?

— Остальное, — шепотом снова выдохнула Маред. — Наручники, плети… еще всякое… Что — сегодня?

Вместо ответа Монтроз поцеловал ее снова, проведя кончиком языка по нижней губе.

— Ничего подобного. Ты изучила мой ключ-камень? Похвальное трудолюбие, но сегодня оно оказалось лишним… Если бы знал — отдал бы завтра. Бедная девочка. Насмотрелась ужасов и перепугалась? Успокойся… Для первого раза более чем достаточно самого первого раза.

Почему-то Маред поверила ему сразу. Может, потому что очень хотела поверить. Ей даже дышать стало легче… А Корсар все так же медленно гладил ее везде, где доставали ладони, не трогая только низ живота и время от времени легонько касаясь губ Маред своими, сухими и чуть шершавыми.

— Никаких игр, — повторил он медленно и успокаивающе, не переставая ласкать. — Я понимаю, что ты к этому не готова. Я понимаю, что тебе страшно. Страшно и стыдно. Я не сделаю ничего, чтобы тебе стало еще хуже, обещаю. Не сегодня. Первый раз вообще редко бывает удачным, даже у тех, кто этого хочет. Но это только первый раз. Когда я узнаю тебя лучше, я пойму как сделать, чтобы нам обоим понравилось. А сегодня мы просто попробуем. Ну, девочка… Открой глаза.

Тугой ком страха пополам со стыдом внутри Маред все никак не хотел разворачиваться, но мягкий терпеливый голос Монтроза успокаивал его, как испуганного злого зверька, готового в любой момент ощетиниться иглами или выпустить когти. Маред судорожно вздохнула, заставляя себя разлепить ресницы, посмотрела в темноту над плечом Корсара. Золотистая звездочка ночника лила мягкий свет, что обрисовывал их обоих, оставляя комнату в непроглядной тьме.

— Вот и умница, — ласково сказали четко обрисованные светом и тенью губы, и зверь внутри Маред прижал уши, словно от прикосновения руки. — Ложись удобнее.

Неловко шевельнувшись, Маред сползла с подушки.

— Вот так, да. Я хочу видеть твое лицо, девочка. И приподнимись немного…

Твердая ладонь, просунутая под поясницу, показала, как приподняться, и тут же ее место заняла невысокая плотная подушечка. Действительно, так было… удобнее? И намного беспомощнее. Почти сразу рука Монтроза скользнула Маред между ног, раздвигая их, пока вторая, просунутая между шеей и подушкой, обвила плечи, не позволяя отстраниться. Дернувшись, Маред попыталась вдавиться в матрас, но подушка не пустила.

— Тише, девочка, тише…

И снова к ее губам приникли чужие губы. Маред вдохнула уже привычный запах одеколона, замерла… Пальцы Монтроза умело гладили ее внизу — бедра и живот пронзила судорога удовольствия, поднимаясь все выше.

— Не надо, — отчаянно шепнула Маред, стоило лэрду оторваться от ее губ. — Я не хочу…

— Не хочешь разделить со мной удовольствие? — спокойно и слегка насмешливо поинтересовался Монтроз, продолжая ласкать ее мгновенно увлажнившуюся плоть. — От этого ничего не изменится, просто будет приятнее. Поздно изображать невинность, девочка.

Маред обожгло стыдом. От этого ровного, без издевки, но с явной долей иронии тона. От бесстыдных прикосновений, которые, тем не менее, заливали все ее тело горячим томлением. И от того, что она сама запутала себя в этом бесстыдстве. Монтроз ведь не знает и знать не может, что Маред стерла его номер, что она не хотела соглашаться. Кого он в ней видит? Обычную шлюху. И если считает, что она согласилась ради денег и хорошей работы — а так он и считает! — то это он с ней еще учтив…

Закусив многострадальную, уже припухшую губу, Маред заставила себя чуть шире раздвинуть ноги, услышав одобрительное «да, моя хорошая, да…» Постепенно придвигаясь ближе, Монтроз закинул на нее колено, не переставая изощренно ласкать: гладил каждый укромный уголок, проводил то подушечкой пальца, то приятно царапающим ногтем, нажимал что-то, отчего Маред заливала раскаленная сладость. Лицом и шеей она чувствовала горячее мужское дыхание, не шевелясь, но едва сдерживаясь, чтоб не податься навстречу бесстыдно умелой руке.

— Расслабься, — тихо то ли попросил, то ли приказал Монтроз. — Не думай ни о чем.

Маред попыталась. Правда, попыталась. Осоз¬на¬ние то¬го, что сей¬час слу¬чит¬ся, кру¬жило го-лову и су¬шило рот, в гла¬зах мель¬ка¬ли ис¬кры — зо¬лотис¬тые, под цвет ноч¬ни¬ка. Вце¬пив¬шись паль-ца¬ми в прос¬ты¬ню под со¬бой, она еще силь¬нее раз¬дви¬нула но¬ги и сог¬нула их в ко¬ленях, под¬чи¬ня¬ясь ру¬кам Кор¬са¬ра. Тот и вправ¬ду не то¬ропил¬ся: ле¬гонь¬ко на¬дав¬ли¬вал, по¬том мед¬ленно про¬сунул один па¬лец глубже, зас¬та¬вив Мар¬ед дер¬нуть¬ся. Это бы¬ло не боль¬но, но дико непривычно и стыдно.

Монтроз передвинулся так, что оказался стоящим на коленях между бедрами Маред.

— Посмотри на меня, — велел он. — Посмотри, девочка.

Маред с трудом подняла тяжелые, словно налитые свинцом веки. Взглянула в совсем близкое сумасшедшее серебро глаз под слипшимися ресницами. Вдохнула изменившийся запах: никакого мыла и одеколона, только чистое разгоряченное тело. Подумала, что теперь неизвестно, от кого так пахнет: от нее или от Монтроза. А может, запахи смешались? Мысли текли звонкие и холодные, страх то наплывал волнами, то отодвигался куда-то вдаль.

— Положи мне руки на плечи, — мягко сказал Монтроз. — Давай… Можешь обнять за шею, если хочешь. Не бойся…

Несколько мгновений Маред смотрела на его шевелящиеся губы, потом, поняв, чего от нее хотят, с трудом разжала сведенные судорогой пальцы. Подняла негнущиеся в локтях напряженные руки, забросила за шею лэрда и, почувствовав под пальцами твердую гладкую спину, такую напряженную, хищно выгнутую, странным образом немного успокоилась.

Монтроз ее желал. Так желал, как Маред, наверное, и представить себе не могла. Лежал сверху, опираясь на ладони, и животом Маред чувствовала его напряженную плоть. В глазах Корсара стояло расплавленное серебро, грозя вот-вот перелиться через край радужек. И он терпел. Ждал, терпел на грани собственной боли — Маред видела и бьющуюся жилку на виске, и побледневшие губы — чтобы не сделать ей больно и не напугать. Смотрел жадно и восхищенно, потом, склонившись к самому уху, шепнул:

— Ты такая красивая, девочка моя. Красивая и храбрая. Иди ко мне. Давай… Только ты можешь решить, хочешь ли этого.

Поймал губами ухо Маред, медленно провел кончиком языка вниз, к мочке.

Задохнувшись от этого простого движения и слов, что были перед ним, Маред всхлипнула, глотнула воздуха, пропитанного запахами его тел, подалась вперед, еще сильнее раздвигая ноги. Уткнулась лицом куда-то между плечом и затылком прижавшегося к ней Монтроза и изо всех сил стиснула зубы, хорошо помня, что с Эмильеном поначалу всегда было больно. Ожидая этой боли и соглашаясь на нее.

Но боли не было. Краткий миг неудобства, мгновенно смытый новым, совершенно непонятным ощущением, рождающимся из того, что сейчас правило ее телом. Монтроз медленно, очень медленно надавил бедрами. Качнулся ближе. Маред ловила воздух ртом, не в силах застонать, стискивала пальцы на предплечьях лэрда, потом тихонько заскулила, чувствуя большое, твердое и горячее внутри себя. Это было… не больно! Никакого привычного жжения, и саднящей сухости, и…

— Все, девочка, — тоже задыхаясь, проговорил Монтроз, — все хорошо…

И, подтверждая, так же медленно, даже еще медленнее качнулся назад.

Позволил Маред сделать два-три рваных вдоха, поцеловал в пересохший рот и опять двинулся навстречу. Прижавшись к ней всем телом, покрывал поцелуями ее шею, плечи, ключицы… Потом снова привстал, запустил руку ей в волосы, заставляя откинуть голову назад, и принялся целовать губы, закрытые глаза, щеки и скулы…

Тихо постанывая от того, что сама не смогла бы назвать, Маред плавилась под этими упоенными, сумасшедшими поцелуями, подчиняясь мучительно неторопливому ритму, бьющему внутрь нее. Вперед-назад, вперед-назад… Немного быстрее — и это могло бы оказаться больно, немного медленнее…

Маред сама не знала, что было бы тогда, но почему-то казалось, что вот сейчас все происходит именно так, как и должно, как всегда должно было быть.

Время растянулось до тягучей бесконечности, нарезанной кусками — по одному на движение тела Монтроза. И каждый толчок отдавался острым всплеском удовольствия, все разраставшегося и разраставшегося внутри. А потом внутри родилась и прошла тяжелая раскаленная волна, залила Маред от макушки до кончиков пальцев на руках и ногах, заставила вскрикнуть, толкаясь навстречу к Монтрозу раз-второй-третий, пока не схлынула почти мучительным отливом.

Всхлипнув, Маред обмякла в жестких, стиснувших ее руках, всем телом почувствовав, как дернулся, застонав сквозь зубы, Монтроз. Кажется, последние несколько раз он вбивался внутрь нее грубо, но это уже было неважно.

— Ох, девочка, — прошептал лэрд в изнеможении.

Сдвинувшись и освободив Маред, он дотянулся до тумбочки, нашарил что-то. Салфетку… Уже не в силах стесняться, Маред позволила провести мягкой тканью между своих мокрых бедер. И тут же на смену удовольствию навалилось такое отвращение к самой себе, что Маред едва не заплакала. Отодвинувшись от Монтроза, она попыталась встать с постели — но тело растекалось киселем, а ноги подкашивались, стоило подняться на колено.

— Далеко собралась? — снова на диво спокойным голосом поинтересовался Монтроз.

— К себе, — огрызнулась Маред, изо всех сил сдерживая слезы. — Я бы предпочла побыть одна. Если не возражаете…

— Возражаю, — вздохнул Монтроз. — Что, решила предаться мукам совести? Никуда ты сейчас не пойдешь, девочка.

— А вам не все равно? — прошипела Маред, пыттаясь вырваться из объятий, в которые ее сгребли с совершенной бесцеремонностью. — Или хотите еще?

— Только если попросишь, — хмыкнул Монтроз, подминая ее под себя и легко удерживая запястья. — Порыдать ты можешь и здесь, это даже как-то логичнее. Вдруг я устыжусь… Ну, ну… Все уже, девочка, все… Не так уж страшно…

Из Маред словно вытащили стержень, который держал ее все это время, как струна — марионетку. Обмякнув под Монтрозом, она отвернулась от ненавистного лица, съежилась, не заметив даже, что ее отпустили и теперь просто обнимают. Гладят по спине и голове, целуют в висок и макушку. А осознав, молча отодвинулась как можно дальше, не пытаясь вскочить с постели: тело все еще было странно ленивым, расслабленным. Хмыкнув, Монтроз позволил ей это. Сам же спустя пару минут встал, вышел.

Маред легла на спину, уставившись в потолок, на котором дрожал отблеск лунного света, пробившегося через шторы. Вот и все, значит? Действительно, ничего страшного. Даже приятно. По правде говоря, ей никогда, ни разу не было так приятно с законным любимым мужем. С Эмильеном было чудесно целоваться, он так нежно гладил ее по волосам, но потом… Потом становился неуклюжим, торопливым, смешно пыхтящим, а когда она шевелилась под ним, то пугался, спрашивая, не очень ли ей больно. И, конечно, Маред говорила, что совсем не больно. И даже почти не лгала — все было терпимо…

Монтроз вошел почти бесшумно, сел рядом на кровать и сунул в руки Маред большой прохладный стакан.

— Пей, тебе сейчас это нужно, — сказал спокойно.

Маред только сейчас поняла, как же она и вправду хочет пить. Настолько, что даже изображать оскорбленную гордость и отказываться от воды — невыносимо. И глупо, к тому же. Она поднесла стакан к губам. Вода с лимонным соком — божественно!

— Напилась? — так же спокойно поинтересовался Монтроз.

Маред кивнула. И уже потом, поставив стакан, когда Монтроз укладывался на вполне пристойном расстоянии, благо размеры кровати это позволяли, тихо спросила:

— Вы сказали, что для первого раза хватит и самого первого раза, так?

— Так, — с интересом отозвался лэрд. — А что?

— Значит, тогда… с малиной… Это была игра? Вы и не собирались?

Несколько мгновений Монтроз молчал. Потом хмыкнул, как он умел, то ли удивленно, то ли довольно.

— Похоже, вы и вправду верно выбрали профессию, тье Уинни. Далеко пойдете. Если уж сейчас способны думать… Да, не собирался. Но если бы не те игры, сейчас вам было бы страшнее и хуже. Удовольствию тоже нужно учиться, понимаете?

— Да, — сказала Маред. — Понимаю. Если сразу сломать игрушку, ею не поиграешь, верно?

— Вот именно, — прозвучало из темноты ласково-насмешливо. — Никакого интереса. Но вы были прекрасны, тье. Благодарю. И мирной вам ночи.

— Мирной ночи, — ровно откликнулась Маред, поворачиваясь набок, лицом от Монтроза.

Последний раз прокатилась по телу волна противной крупной дрожи, отпустила туго натянутая внутри струна. Разжав стиснутые на одеяле пальцы, Маред подгребла свой край, закуталась, невзирая на теплую ночь. Посмотрела в темноту спальни перед собой, вслушалась, сама не понимая, что хочет услышать. Корсар дышал тихо, беззвучно. Засыпая, Маред подумала, что была права, придя к нему сегодня. Теперь она знает, что может это выдержать. Все дороги на самом деле ведут только вперед.

Глава 14. «Корсар» убирает паруса

Дождавшись, пока девчонка уснет, Алекс осторожно поднялся, накинул халат и вышел из спальни. Прошел на террасу, выходящую в сад, и встал у перил, опираясь на них локтями. Ему снова смертельно хотелось курить. Эту привычку ранней юности он оставил больше десяти лет назад, уже давно пора бы забыть, но временами накатывало: до сухости во рту и почти физической жажды прижать губами сигаретный мундштук, вдохнуть горьковатый дым… Потому и отказался, кстати: показалось унизительным, что его самочувствие и настроение зависит от бумажной палочки, набитой табаком. А еще отсоветовал врач.

Уже пожилой енохианин, к которому он попал после очередной стычки за место в порту, долго постукивал молоточком и пальцами по спине и груди Алекса, а потом сказал, что детство в приюте никому не приносит крепкого здоровья, так что юноше стоит задуматься над тем, что он себе позволяет. Алекс усомнился: они с Мэтью могли день отработать в доках, на ночь отправиться в кабак, а наутро снова щеголять друг перед другом выносливостью на разгрузке. Врач вздохнул, повел его в больничный морг и показал два вскрытых трупа, предложив самому определить, кто из покойных много лет злоупотреблял крепкими напитками и табаком. Алекс был совершенно невежественен в медицине, но брезгливостью не страдал, в отличие от любопытства. Раздувшаяся потемневшая печень, пропитанные зловонной жижей легкие… Выйдя из анатомического театра, пропахшего резкими химикатами и неистребимым сладковатым запахом гнилья, Алекс выкинул едва начатую пачку дорогих сигарилл из Нового Света — последнюю в его жизни. А когда прожил месяц без крепкой выпивки, понял, что ему гораздо больше нравится иметь ясную голову — нешуточное преимущество для того, кто хочет выбраться наверх… Но курить временами все равно хотелось.

От клумбы внизу тянуло сладковатым ароматом цветов, фонарь освещал орнамент, выложенный из разноцветной плитки. Днем это выглядело нарядно, однако сейчас оттенки красок поменялись, и клумба выглядела мрачно. Судя по небу, было далеко за полночь. Ничего, тье Уинни может выспаться в последний свободный день перед поступлением на работу, а ему не привыкать. Да он и не спит подолгу, пяти-шести часов обычно хватает с лихвой. Повезло с устройством организма. Ему вообще со многим повезло: с умом, памятью, характером, внешностью. Повезло, что выжил, ведь каждую зиму десятки маленьких оборвышей умирают в трущобах Лундена прямо на улице. Потом повезло, что не умер в приюте от детской болезни, не был убит в драке, не попался нечисти в Темный Час… Выжил и не просто выбрался из низов, а добился почти невозможного — титула, состояния, положения в обществе и карьеры в любимом деле. Только вот дальше что? Хорошо умненькой упрямой девочке Маред: у нее вся жизнь впереди, пусть она сейчас и кажется ей ужасной. Ничего, переживет, забудет. Люди хорошо умеют забывать то, что не хочется помнить. И никто не тянул тье Уинни к нему в постель силой, если уж на то пошло.

Алекс глубоко вздохнул, понимая, почему не отпускает напряжение, хотя тело млеет расслабленно и сладко, как и положено после удовлетворения. Маред — вот причина. Перепуганный взгляд огромных светлых глаз, тоскливый и безнадежно-упрямый, плотно сжатые губы, закаменевшее под руками Алекса тело. Даже со скидкой на первый раз девчонке было слишком паршиво. И можно сколько угодно говорить себе, что она сама на это согласилась, но если так будет и дальше…

Если это не изменится, Маред Уинни придется отпустить. Чувствовать себя насильником Алекс не желал, никакое полученное удовольствие не стоило ощущения внутренней грязи, что сейчас подкатывало к горлу. Потому и хотелось стереть его вкусом и запахом табака, приглушить память о чужой коже, такой нежной, солоноватой, горячей… Но Маред пришла к нему сама. Сама! Согласилась на предложенную цену и, если уж на то пошло, не продешевила, если посчитать все, что ей обещали. А нравственность и мораль? Они для тех, кто может себе позволить такую дорогую прихоть.

Злая усмешка потянула губы, Алекс повел плечами, стряхивая напряжение.

Не так уж все прошло и плохо. Он был достаточно осторожен и терпелив, девочка даже удовольствие получила. А что на самом деле не хотела, так это… Алекс снова зло усмехнулся, чувствуя, что самооправдания повторяются. Да какого боуги он вообще должен оправдываться даже перед собой?

Если Маред захочет — просто уйдет. Никто ее на цепи не держит. И если остается — это ее выбор. Сотни и тысячи женщин продаются ради куска хлеба, а у нее нет ни больных голодных детей, ни ножа у горла — только желание жить получше. Вот пусть и терпит ради этого.

Облизнув пересохшие губы, Алекс в последний раз вдохнул поглубже ночной свежести, убрал ладони с неприятно нагревшихся под ними кованых перил. Вернулся в спальню. Глянул на разметавшуюся по кровати Маред. Присел рядом, потом лег, накинув на себя край одеяла. Вдохнул горячий пряный запах. Вот ведь наваждение…

Тяжелое жгучее желание, что терзало все эти дни, не то чтобы отступило, но затаилось, притихло на время. Сейчас растрепанную и уставшую девушку не хотелось немедленно затащить в постель и взять всеми возможными способами — и то уже хорошо. Зато теперь просто мучительно, до темноты в глазах тянуло обнять ее и ласкать, пока сама не прижмется доверчиво и не раскроется, предлагая и отдаваясь. Вот в чем была настоящая сложность. Хотелось не сжатых губ и отвращения в глазах, не купленной покорности, а настоящего взаимного желания. Чтобы сама попросила Алекса о том, что ей нравится, и сама же захотела сделать что-то для него. Взаимности хотелось!

С другой стороны, зачем ему это? — холодно и трезво подумал Алекс. На самом деле невелика сложность добиться подобного: девочка только начала познавать удовольствие от страсти, но даже сейчас видно, как много в ней чувственности, неосознаваемой и оттого еще более сильной. Ей обязательно придется по вкусу делить эту страсть с мужчиной, нужно только подождать и не требовать слишком многого и сразу. Но… дальше что?

Вот приручит он Маред Уинни, поможет ее чувственности раскрыться, как бутону, которому пришел срок цвести — и пресытится? Будет то же самое, что сейчас у него с Флорией: роскошные удовольствия тела, но не больше. И снова станет скучно, и снова он будет хотеть просто утолить вожделение, поиграть… а чего еще можно желать?

Маред тихонько вздохнула, переворачиваясь лицом к Алексу. Поерзала, подгребая к себе одеяло, обнимая его руками и ногами. А в спальне далеко не холодно, так что вряд ли девочка замерзла. Значит, это просто одиночество… Алекс осторожно придвинулся. Между ним и Маред по-прежнему было одеяло, в которое девушка завернулась, как в кокон, так что он просто обнял ее поверх плотной стеганой ткани, легонько погладил по волосам. Вгляделся в расслабленное лицо, с которого сейчас исчезли хмурость и уже привычная при виде Алекса опаска.

Ничего, девочка, тебе понравится. В конечном счете ты получишь гораздо больше, чем потеряешь. Только бы мне самому понять, чего я хочу от тебя? Удовольствия? Это само собой разумеется. Но чего еще? Что ты можешь дать мне такого, что стоит всех этих хлопот, потраченных денег, времени и внимания? Есть Анриетта, есть Флория. Совершенно разные, прекрасные и страстные женщины, с радостью отдающие все, что другим мужчинам и за целую жизнь не получить. И мне ведь даже выбирать между ними не нужно! Так что не гневите богиню любви, лэрд Монтроз, — хмыкнул про себя Алекс. — Керидвен не любит жадных, а вы не аравитянин, чтобы собирать гарем. Кстати, вот, надо бы написать Сармади. Но тому гарем положен по правилам его народа, а вот зачем вам, респектабельному великобриттскому юристу, подобные сложности?

Да просто хочется, — решил Алекс, еще крепче прижимая к себе податливое нежное тело. — После всего, что было в его молодости, на охоту и спорт — развлечения аристократов — даже смотреть смешно, но и жить пресно — с души воротит. Все равно что питаться одной овсянкой, которую он поклялся никогда больше не брать в рот после шестнадцати лет ежедневных завтраков в приюте. Чего ему бояться? Потери репутации? У него нет ни жены, ни детей, и случись хоть завтра какой-то скандал — никому, кроме него, от этого вреда не будет. Так почему не позволить себе удовольствие, если девочка сама согласна?

Алекс невольно усмехнулся, вспомнив составление контракта и последнюю фразу Маред сегодня ночью. Умная девочка, целеустремленная, честолюбивая. И вполне может добиться успеха, если ей немного помочь. А успех стоит того, чтоб за него заплатить…

Уютно устроившаяся у него в объятиях Маред вдруг завозилась, напряглась. Дернулась, прошептала что-то, повторила громко и разборчиво:

— Эмильен! Там Эмильен… Помогите!

И застонала, горячечно мечаясь под одеялом, порываясь встать.

Алекс придержал ее за плечи, слегка откинул одеяло. Провел ладонью по влажному лбу. Похоже, девочке нельзя перегреваться. Эмильен? Муж, конечно же… Интересно, любила ли она его? И почему после года супружеской жизни боится постели, как старая дева?

Маред успокоилась, снова прильнув к нему уже без одеяла. Прижалась горячим влажным телом, и Алекс только вздохнул, старательно переключаясь на мысли о работе. Можно бы, конечно, и отодвинуться, но если у девочки кошмары, то чье-то присутствие рядом — лучшее лекарство. Это он помнил еще по приюту, где никто особо не заботился душевным благополучием сирот и подкидышей, вот и приходилось тем, кто постарше, успокаивать мелюзгу, просто сидя рядом. Еще несколько минут он смотрел в светлую пустоту потолка, и только тогда, наконец, удалось и самому расслабиться, соскальзывая в теплую сонную истому.

Утром тье Уинни спала просто-таки самозабвенно, даже не шевельнувшись, когда Алекс выпутывался из ее объятий. Не проснулась и потом, когда он заглянул в спальню перед самым отъездом. Но больной не выглядела, напротив, улыбалась во сне, обняв подушку так, словно ее кто-то отнимал. Девчонка… Алекс улыбнулся, любуясь картиной. Ничего, не в последний раз — еще будет возможность разбудить ее вот такую, блаженно-сонную, вминая в постель всем телом, зацеловывая, прижимая изящные запястья так, чтоб не вырвалась… Нет, хватит! Иначе ехать будет… затруднительно.

Продолжая улыбаться, Алекс сбежал по лестнице, выдал указания Эвелин и почти запрыгнул в мобилер. Дурацкие ночные сомнения потерялись, смылись привычными утренними заботами и мыслями о делах. Ведя мобилер по пустынной дороге через предместья, он вспоминал, что назначено на сегодня. Да, бывают дни, расписанные по минутам, когда некогда вздохнуть и приходится еще подолгу оставаться после рабочих часов. Но сегодняшний, кажется, не из таких.

«Бархат» и Анриетта! Вот это срочно, этим нужно заняться прямо сегодня. Очередное совещание со старшими стряпчими — главами отделов конторы. Проверить список дел на месяц, устроить еще одну встречу с боровом из мэрии, что отвечает за аукцион с франками. Чинуша не говорит ни «да», ни «нет», ходит вокруг, словно рыба, что приглядывается к соблазнительной наживке. То ли хочет больше, то ли ждет предложение от конкурентов. А дело очень выгодное! Разработка крупного правового пакета для франков, международный уровень… И неизвестно, кто из них больше похож на рыбину возле крючка, — одернул себя Алекс. Проверить все еще раз! И перепроверить! А чинуше — боуги под одеяло вместо участия в доле, лучше попросить о содействии Макмилланов, это гораздо надежнее.

И вот, кстати, если дело выгорит, разработку пакета можно сделать конкурсной. Давно у него в конторе не было охоты на крупную дичь, все рутина. И пусть новички-практиканты непременно поучаствуют! Алекс даже прищурился от удовольствия, вспомнив азарт, мелькнувший в глазах Маред при предложении самой составить контракт. Всего лишь контракт. А здесь — настоящее дело, крупное, какого в другой конторе ты не увидишь еще очень долго, если увидишь вообще, потому что таким никто не делится. Никто, кроме меня. Покажи себя, девочка. А я уж постараюсь, чтобы ты распробовала победу на вкус. Тебе бы уверенности в себе, чтоб глаза горели чаще — и будешь неотразима…

Конора встретила обычной утренней деловитостью. На лестнице Алекс раскланялся с парой молодых инженеров из технического отдела, уже традиционно запаздывающих к началу рабочего дня. Ничего, эти компенсируют, так же традиционно оставаясь после работы. В коридоре учтиво восхитился новым обликом Лэрис Колвер: еще вчера блондинка, сегодня тье главный бухгалтер щеголяла огненно-алой гривой. Уже у себя мимоходом заметил Кэролайн, что нужно поменять цветы в комнате отдыха напротив его кабинета: у пальм обвисли листья, и это выглядит недопустимо уныло. И снова по ассоциации вспомнился Сармади.

Поэтому первым делом, опустившись в кресло и придвинув его к столу, пока еще идеально чистому, только тонкая стопка бумаг приготовлена с вечера на уголке, Алекс выдвинул ящик и достал последнее письмо от друга, пришедшее пару недель назад. Большой конверт с почтовой печатью халифата, пара листов бумаги, испещренных витиеватыми буквами… Сармади хоть и владел свободно тремя западными языками, кое в чем оставался человеком безнадежно восточным, и его почерк мог служить образцом для какой-нибудь росписи в аравийском стиле.

«…Да пребудет благословение Творца миров над тобой и твоими делами, друг мой Александр. Ты упрекаешь меня в лени, что мешает мне отложить дела и снова посетить тебя в славном Лундене, прекраснейшем из городов Запада. Ну так да будет известно тебе, что это не лень, а разумная приверженность традициям и поддержание мироустройства в должном порядке. Ибо я знаю лучше кого-либо, что ты снова погрузился в дела и заботы, словно червь в середину граната, да так что и хвоста не видно. И потакать тебе в твоем нежелании отложить то, что нескончаемо, ради того, что радует душу, не намерен. Александр, душа моя, приехать к тебе я могу, и сердце мое полно мыслями о встрече, но предпочитаю восстановить равновесие, ибо ты давно уже обещаешь почтить мой дом ответным приездом. Сколько еще отговорок ты придумаешь, о ленивейший из друзей, раб чужих дел и стремлений? Или не знаешь, как вся моя семья с нетерпением ждет тебя? Творец миров дал время работать и время отдыхать, и времени этого достаточно, так что не гневи его пренебрежением к отдыху…»

Алекс невольно улыбнулся, вчитываясь в строки письма и словно видя перед собой Сармади с его радушной улыбкой, хитроватым прищуром маслянисто-черных глаз и бесконечной жизнерадостностью. Пожалуй, ему и впрямь должно быть стыдно. Друг пишет не реже раза в месяц, делясь новостями о своей жизни, будто с родным. Да он и говорил много раз, что Алекс ему брат. И, пожалуй, это близко к правде настолько, насколько возможно родство столь разных людей.

Из письма вставали образы, нарисованные то шутливыми, то гордыми, но неизменно теплыми словами Сармади. Маленький Мансур уже начинает ходить, а Зарина увлеклась шитьем и придумывает такие наряды — вся родня только ахает. Ничего бы удивительного, женщине положено владеть иглой с детства, но откуда такой дар в шесть лет? Дильнара, мать Мансура, недавно ездила в гости и теперь затеялась разводить сад, как у троюродной тетки… Тесть, старый бедуин, болеет, но еще держится так, что молодые позавидуют, и собирается в последний раз выиграть гонки на верблюдах, а этот «последний раз» у него уже лет десять подряд и, даст Творец миров, еще десять лет продлится…

Алекс вспомнил, как три года назад все-таки отложил дела и выбрался к Сармади. Огромный дом, наполненный смехом и детскими голосами… Может быть, потому он и не собрался к другу снова? Зависть — плохое чувство. И особенно глупое от того, кто сам выбрал другую судьбу.

«Ради нашей дружбы, Александр, приезжай хоть ненадолго. Зарина недавно спрашивала про тебя, помнит, как ты ее катал на плечах…»

Еще пару минут Алекс читал, что натворил на свой день имянаречения тринадцатилетний Аббас, и как похорошела беременная Фатима, вторая жена Сармади, и снова про Зарину и Мансура… И когда, наконец, дочитал, то снова до отвращения захотел выйти под унылые пальмы в коридоре и выкурить сигару там, чтобы в кабинете потом и запаха соблазна не было. Ладно, но сейчас-то с чего? Глупости все это. Он сам давным-давно решил, что не заведет семью. Жениться можно только на женщине, без которой не представляешь себе жизни, а где найти такую? Жениться — впустить кого-то не только в дом, но и в себя самого так глубоко, что вмиг окажешься совершенно беззащитным. Слабым. Думающим о других больше, чем о себе. И какая женщина будет терпеть его наклонности в постели? Из приличных — ни одна, а те, что сами подобны ему, не годятся быть респектабельной хозяйкой дома и матерью его ребенка…

В раздражении Алекс бросил письмо на стол. Посидел немного, глядя в окно, за которым не плескалось теплое море и не шелестели настоящие, упругие и веселые листья пальм. Что ж, у него здесь город не хуже. А сожаления… Не о том сейчас надо думать. Вот были бы у него жена и ребенок — пришлось бы сходить с ума от заботы об их безопасности. Потому что ни делается — все к лучшему в этом лучшем из миров, как говорит Сармади.

Он торопливо написал ответ, пообещав приехать непременно в следующем году. Передал привет всему многочисленному семейству, старательно выжал короткий рассказ, как хорошо все у него. И напоследок попросил Сармади перевести на счета Королевского банка Великобриттии примерно половину того, что лежало на счете его конторы в Шарин-Шахре — запас для особенно крупных сделок. Просто на всякий случай…

В десять началось совещание с главами отделов. Кэролайн принесла поднос с чаем и кофе, перед Лэрис поставила высокий бокал с чем-то светло-зеленым. Ну, Лэрис вечно сидит на диете и пьет какие-то эльфийские снадобья, которые, следует признать, идут ей на пользу… Алекс дождался, пока все рассядутся вокруг длинного стола, сделают пару глотков, перебрасываясь короткими репликами, сам отхлебнул чаю с лимоном. Поставил чашку, обвел взглядом собравшихся.

— Итак, уважаемые коллеги, у кого-нибудь есть вопросы, требующие срочного решения? Нет? Тогда перейдем к делу. К сожалению, у меня для вас неприятное известие…

— Что, биржа рухнула? — оживился Эйландер из судебного отдела. — Или Великий Взлет снова начался?

— Такое известие я бы назвал не неприятным, а интересным, — усмехнулся Алекс. — Увы…

Он снова глотнул сладкого душистого чая и оставил чашку в пальцах, глядя поверх нее на семерых человек, собравшихся в его кабинете. Четверо старших стряпчих, начальник технического отдела, главный бухгалтер и Хендерсон, отвечающий за кадры. Все давным-давно знакомые, проверенные множеством дел и обстоятельств. Всем он доверял так, как можно и нужно доверять своим людям. И не хотелось даже думать, что кто-то из них может работать на Мэтью. Но и исключать подобное было глупо. Вот потому ключ-камень с данными на этих семерых и еще несколько человек у Сида Данше. А Бреслин, начальник отдела безопасности, подойдет позже, с ним разговор будет не для лишних ушей.

— Некоторое время назад, — разомкнул он губы в полной тишине, только еле слышно шелестел ветрогон, — мне сделали предложение. То самое, от которого трудно отказаться. Мне предложили продать контору.

У кого-то в глазах вежливый интерес, у кого-то удивление, недоумение… У кого-то уже пляшут искры, кто-то наклонился чуть ближе, едва ли это замечая. Все верно, именно так и должно быть. Но кто? Кто же? Мэтью не начал бы войну, не заручившись союзниками в стане врага, он всегда предпочитал этот путь. А может, предатель уровнем пониже и менее заметен?

— Я, разумеется, отказался, но предложение повторили снова и снова. А потом дали понять, что мое мнение мало кого интересует. В отличие от моей собственности.

Алекс жестко усмехнулся, опять обведя глазами семерых: молчащих, слушающих, лихорадочно думающих.

— Такое бывало и раньше, как вы помните. Но в этот раз все серьезнее, потому что против нас не случайный игрок, а Корриган.

Вот так. Имя прозвучало — и пути назад нет. Во взглядах недоумение сменяется удивлением, уже по-настоящему.

— Мэтью? — переспросил Вербеке из экспертного. — «Виадук»?

— Мэтью, — ровно подтвердил Алекс, откидываясь на спинку кресла и снова отпивая чаю. — Мэтью Корриган и «Виадук». Сами понимаете, что это означает…

Они понимали. Только молодой технарь Леннерс настороженно переводил взгляд с одного на другого, но и ему, конечно, был знаком один из основных партнеров конторы. Откинулся назад, на спинку стула, Винсент Эйландер, скрестив руки на груди. Старик Эбенезер, напротив, слегка подался вперед, ерзая в кресле. Кормак Даффи из контрактно-корпоративного сплел пальцы на колене, замер, выпрямившись. Лэрис, не глядя, взяла бокал с зеленой эльфийской полезностью, осушила одним махом и недоуменно воззрилась на него, словно впервые увидела.

— Кэролайн! — позвала в закрытую дверь и, дождавшись, пока секретарша осторожно сунет носик в щель, велела: — Сделай кофе, детка! Покрепче и пять ложек сахара.

А потом, обернувшись, укоризненно провозгласила:

— Алекс, разве можно говорить подобное с утра?! Я же на диете! Была…

— Вы и так прекрасны, драгоценная моя, — улыбнулся Алекс, оценив, как заметно разрядилась обстановка благодаря умнице Лэрис.

— Ну, Мэтью, мразь, — протянул с некоторым даже восхищением Хендерсон. — Ах, какая мразь…

Ему, одному из троих, кто начинал с Алексом в «Корсаре» с первого дня, было прекрасно понятно, что это значит. Десятки завязанных на оба предприятия контрактов, деловые и личные связи, общие интересы… Когда к делам примешивается личная вражда, добра не жди. Но когда предают не просто партнеры, а бывшие друзья, это…

— Катастрофа… — растерянно закончил вслух мысль Алекса Леннерт Симмонс. — Они же наши…

— Были наши, — мягко сказал Алекс. — Были, Ленни. И потому мой первый вопрос к тебе. Что можно сделать, чтобы обеспечить техническую безопасность конторы? Вредительство, воровство информации… я не знаю, на что они могут пойти. Какова вероятность, что у них может получиться, и как это предотвратить?

Перед ответом Леннерт подумал, не торопясь уверять, что все хорошо и таковым пребудет. Это в нем Алекс и ценил: молодой техник патологически не умел врать и преклоняться перед начальством. А еще он был гением. Только гений смог бы в семнадцать лет обойти прошлую систему безопасности «Корсара», купленную у одного из лучших королевских инженеров. Попался Ленни Симмонс на глупой случайности, и Алекс лично ходатайствовал перед Генеральным прокурором, выпросив парня на поруки и взяв на работу. Симмонс все понял и оценил правильно: очень хорошие деньги и возможность хоть сутками возиться с любимым делом за чужой счет — это стоит кусочка свободы. И все эти пять лет Алекс был им доволен несказанно. Но теперь от Симмонса зависит очень многое…

Чтоб тебе провалиться, Мэтью, за то что ты заставляешь меня сомневаться в моих людях. Предать может кто угодно. Вопрос в том — кто и когда?

— Я полагаю, ваша светлость, — отозвался наконец Леннерт, задумчиво накручивая на палец прядь длинных белесых волос, — что сейчас нам ничто не угрожает. Но, конечно, усилю защиту. Только… вы же понимаете? Не все зависит от меня. Я могу гарантировать, что наша нынешняя система безопасности очень хорошо защищена от внешнего проникновения. Но изнутри…

— Я понимаю, Ленни, — согласился Алекс, радуясь, что Симмонс заговорил о том же самом. — Сделай все, что можешь. В расходах не стесняйся, и усилить надзор над работниками — тоже твое право. Если кто-то возмутится, обратись к тье Хендерсону… — он глянул на Стивена, и тот согласно кивнул.

— Да, ваша светлость, — склонил голову Леннерт, вытаскивая из кармана фониль и опуская взгляд к экрану.

Уже приступил, что ли? Алекс подумал, не отправить ли парня в отдел, но решил не торопиться. Если бы Ленни нужно было уйти, стесняться он бы не стал. Пусть посидит, проникнется, услышит что-то полезное…

— Остальные сами знают, что делать, — сказал он ровно, оглядывая сидящих и задерживаясь на каждом на пару секунд. — С сегодняшнего дня мы на осадном положении. В отделах на эту тему не говорим, но паруса убираем, как перед штормом. Все дела приведите в порядок. Контрактам с «Виадуком» — особое внимание. Наизусть учите, если нужно. Лэрис, все проводки у своих работников проверьте сами, я на вас полагаюсь. Если что — пусть вылижут до блеска. Официальная версия — мы ждем аудиторскую проверку. Очень дотошный аудит с целью откопать любой грешок. Допустим, прищемили хвост кому-то в мэрии…

— А-а-а-алекс… — томно протянула Лэрис, встряхивая сияющими рубином локонами. — Ну что вы, право! Всем все понятно. Сегодня же начнем. Да и нет у нас в делах ничего лишнего…

Она привстала навстречу Кэролайн, проскользнувшей в кабинет, выхватила у нее из рук дымящийся кофе, с наслаждением повела носом над чашкой. Лэрис… Уже сорок пять, но выглядит лишь чуть старше тридцати, и никого давно не обманывает эпатажем в манерах.

После Хедерсона и Эбенезера — третий старший работник конторы. Вдова, растит двух сыновей-близнецов. Идеальная счетная машина в упаковке роскошной женщины. Кажется, недавно снова сменила любовника на двадцать лет моложе себя. Уязвима по определению. А кто не уязвим? У всех семьи, родственники, скелеты в шкафу… Любого есть, на какой крючок поймать.

— А что с аукционом? — обеспокоился Кормак. — Франки не будут ждать, пока у нас все успокоится.

Кормак Даффи… Самый молодой из всех, не считая Симмонса. Перспективный, бешено энергичный и старательный, образцовый работник, явно подражающий Алексу во всем, но не опускающийся до лизоблюдства. Он — может? «Все могут, — в который раз напомнил себе Алекс. — Глупо делать выводы без данных».

— Аукцион пройдет своим чередом, — спокойно ответил Алекс вслух. — Да и вообще ничего не меняется, просто ведем себя осторожнее. Тье Бреслин обеспечивает безопасность служащих, Леннерт присмотрит за техникой, а мы делаем вид, что ничего не происходит. Это всего лишь попытка захвата, Кормак, дело обычное.

— И еще какое обычное, — подал голос из угла Эбенезер Цойреф, старейший из присутствующих. — Вы, мой мальчик, непростительно молоды, но это проходит. А я подобного видел куда больше, чем хотелось бы, но кого интересуют мои желания? Помнится, во время великого безобразия, что сейчас почему-то называют взлетом, нас приходили захватывать чаще, чем наша милая Лэрис меняла прическу. И где теперь эти дети греха и тупости? Рыдают по своей загубленной жизни, в которой у них никогда не будет таких женщин. Что нам может сделать «Виадук», вчинить иск? Ой, я вас умоляю! Если целый юридический дом не отобьется от какого-то иска, медный пенни — цена всем его юристам. Так что сидите спокойно на своих новых красивых брюках, милый Кормак, и говорите «Виадуку» спасибо. Он дает вам прекрасный жизненный опыт, причем за бесплатно. А контора, которая никому не нужна — плохая контора.

Цойреф? Родной брат того самого врача, тоже давно перешедшего из бесплатного городского госпиталя в дорогую частную лечебницу. До мозга костей енохианин, герой смешных историй, и такой же, до мозга костей, стряпчий. Переметнуться к врагу? Он, Стивен Хендерсон и Лэрис Колвер — такая же неотъемлемая часть «Корсара», как и сам Алекс. Но у Цойрефа дети и внуки…

— Дражайший тье Эбенезер, мои аплодисменты и глубокое почтение, — с шутливой серьезностью склонил голову Алекс.

— Оставьте их себе, дорогой Александр, а мне можете учесть при выплате премии. И это все новости сегодня, или есть еще что-то радостное? Вы не поверите, но я бы предпочел еще поработать, пока меня никто не пришел захватывать. А если придут, то вы знаете, где меня найти, я ухожу только отобедать.

— Думаю, это все, — усмехнулся Алекс. — Если никто не хочет что-то добавить к обсуждению…

Добавить никто не хотел. Сегодня его люди расходились молча, кивая на прощание, оставляя в кабинете запах кофе и чая, легкий смешанный аромат одеколона и духов. Поставив локти на стол, Алекс опустил подбородок на сплетенные пальцы. Прикрыл глаза, ловя последние мгновения безмятежности, как полководец перед атакой. И не сразу заметил, что в дверях еще кто-то остался.

— Ваша светлость…

Симмонс, вернувшийся к столу и фамильярно присевший на подлокотник кресла, был задумчив и хмур.

— Да, Ленни?

Техник нервно подергал темно-синий форменный галстук, к которому за эти годы так и не привык, похоже.

— Недели три назад кто-то пытался проникнуть в нашу систему. Не вышло, конечно…

— Та-а-ак… Ленни, а почему я только сейчас об этом слышу?

— А зачем бы я рассказывал? — искренне удивился техник. — Это же обычное дело. Ваша светлость, наша система… Про нее многие знают. Пару раз в месяц непременно кто-то из молодых пробует на зуб. Ну, хочется им обойти того самого Симмонса… Я решил, что этот случай из таких же — мало ли дураков?

— Дураков? Уверен? — скептически уточнил Алекс.

— Это же видно. Серьезные мастера-числовики так не работают, милэрд. Кто-то к нам сунулся, зубы обломал — и ушел. Если бы сейчас я все это не услышал, я бы тот случай и не вспомнил. А теперь подумал… странный он был, вообще-то.

— И чем же странный? Только проще объясняй, будь любезен.

— Вы же не числовик, милэрд, — вздохнул Леннерт, теперь вместо волос накручивая на палец конец галстука. — Не знаю, как и объяснить… Ну, считайте, что у каждого из наших есть что-то вроде почерка. Я вот всегда работу знакомца узнаю, да и мою определят многие. Этот был новичок, а хорошие мастера в нашем деле наперечет. И вроде все было очень легко, но так… хорошо сделано. Даже мне интересно… И будь у нас система похуже… Вы не думайте, я не хвалюсь…

— Я и не думаю, Ленни, — серьезно сказал Алекс. — Знаю, что ты мастер, каких мало. А еще что можешь сказать? Что ему нужно было?

— Архив, милэрд. Они архив дергали, причем с разных сторон. Понимаете, он ведь только формально хранится у нас в здании на вычислителях. На самом деле, астерон создает такую особую область, к которой можно получить доступ издалека. Что-то вроде сети, где каждый вычислитель — узел…

— Ленни, это даже я знаю, — улыбнулся Алекс. — Хочешь сказать, напал не один числовик-взломщик?

— Ну да. Я вам ручаюсь, что это не кто-то один такой умный, там несколько человек было. НЕ знаю, как объяснить…

— Ладно, раз ручаешься — примем, что так и есть. А это имеет значение, сколько их было?

Прежде чем ответить, Ленни тяжело вздохнул. Алекс его понимал: трудно объяснять неподготовленному человеку то, что тебе самому кажется понятным и естественным. Так что он терпеливо ждал, пока техник подберет слова.

— Чтобы собрать компанию для налета, нужна либо серьезная цель, либо заказ, милэрд, — серьезно произнес Леннерт. — Победить нашу систему — это, конечно, повод для гордости, но только если числовик будет один. У нас, видите ли, принято что-то вроде дуэлей, а это дело личное, понимаете? Иначе просто нечем гордиться.

— Понимаю, — кивнул Алекс. — Значит, заказ?

— Скорее всего. И они очень хорошо почистили следы. Ничего не понятно: кто, откуда… Мы вообще не должны были ничего заметить. Ну, теперь-то я буду начеку.

— Постарайся, Леннерт, — попросил Алекс. — И помнишь? Если что-то нужно — говори.

Парень кивнул, отпустив, наконец, галстук. Соскочил с подлокотника кресла, вышел.

Леннерт? Зачем ему тогда предупреждать? Хотя кто сказал, что нападение чужих числовиков действительно было? Алекс никак не может это проверить, а Леннерт, возможно, отводит подозрения, чтобы в дальнейшем… И спрашивать кого-то из подчиненных самого Симмонса не имеет смысла. Нельзя показать технику даже тень недоверия… Да где там Бреслин?

Начальник отдела безопасности появился спустя пару минут, словно услышав раздраженные мысли Алекса. Сел напротив, молча. Потом, наконец, спросил безразлично, не показывая следа чувств:

— Ну что, поперло?

Поправил тугие накрахмаленные манжеты и галстук, безупречным синим пятном выделяющийся на белоснежной рубашке. Даже в сильнейшую летнюю духоту Алекс видел Фергала Бреслина не иначе, как в плотном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. А вот подбор слов и выговор так и остались прежними, полицейскими. До «Корсара» Бреслин пятнадцать лет отслужил в уголовной полиции Лундена, чем немало гордился. И полицейским был хорошим.

— Поперло, — так же спокойно согласился Алекс. — Симмонс сказал, что три недели назад наш архив пытались взломать посторонние числовики. Несколько человек, умелые, никого из них он определить не смог. Попытка не удалась. Будешь присматривать за техниками, поспрашивай, знают ли они об этом. Только очень аккуратно…

— Сделаю. Что еще?

— Пошли кого-нибудь в клуб «Бархат». Там вчера зарезали официанта. Темная история какая-то. Сначала официант подрался с клиентом, потом его самого полоснули по горлу в уборной. А метрдотель подобрал нож и покрутил его в руках…

— Дурак? — слегка оживился Фергал.

— Не совсем. Растерялся просто. Даже полиция не особо на него думает, но сам знаешь, им нужно кого-то найти… Пусть это будут не наши клиенты.

— Сделаю. А что по Корригану?

— Пока ничего, — пожал плечами Алекс. — Нам решительно нечего ему предъявить. Желание купить чье-то предприятие — поступок не наказуемый. Увы, сейчас первый ход за Мэтью. Кстати, приставь пару ребят к Флории.

— Уже. А тье Ресколь?

Алекс заколебался. У Анриетты в клубе хорошая охрана, но убийство, странные франки…

— Я с ней поговорю, — уронил он. — И раскопай все, что можно, по этому убийству. Меня там в тот вечер не было, но чем боуги не шутят…

— Сам съезжу. Все?

— Пока все.

Когда дверь закрылась и за Фергалом, Алекс вернулся к привычной позе: локти на стол, подбородок на пальцы. Замер, продолжая перебирать мысли. Фергал Бреслин. Умный, честный, надежный. Фергал знает о его пристрастиях, от хорошего начальника охраны такое не скроешь, да и незачем. Знает, что у него две женщины… Но Маред Уинни пусть будет за пределами его внимания. Фергал… можно ли ему верить? Можно ли верить вообще кому-то? Вербеке всегда был темной лошадкой. Замкнутый сухарь, хотя стряпчий милостью богов. Закрыт на все замки, Алекс никогда не мог понять, что на уме у этого человека. И, откровенно говоря, не прочь был бы его заменить, да некем. Винс Эйландер? Напротив, душа компании, весельчак. Только вот эта душа все равно — глубока и темна, как омут, где водятся кельпи. Алекс усмехнулся невеселому каламбуру. Верить можно себе. Сармади. Сиду Даншо. Потому что если не верить хоть кому-то, проще сразу повеситься.

Еще он до недавнего времени думал, что можно верить Мэтью, и это, конечно, о многом говорит. Что ж, если из троих, кого он звал друзьями, предал один — это не такой уж плохой процент. Вполне допустимый коммерческий риск…

А архив конторы попытались украсть примерно тогда же, когда с Анри разговаривали о продаже «Бархата». Случайность? Что-то много кому нужно личное имущество лэрда Монтроза. Ничего, это привычно…

Он расплел занемевшие пальцы, глотнул остывшего чая и поморщился. Нужно позвать Кэролайн — пусть заменит чашку — и начинать работать. Но сначала…

Маред ответила на вызов по фонилю почти сразу. Значит, уже проснулась.

— Ваша светлость?

Голос в аппарате был настороженным, но иного Алекс и не ждал.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, ваша светлость.

— Я рад… — нужные слова не находились, Алекс искал-искал их и едва ли не впервые ничего не мог сказать женщине, с которой провел ночь. — Тебе что-нибудь нужно? Может, что-то привезти?

— Нет, благодарю вас, ваша светлость.

Ровный, абсолютно спокойный тон. Что ж, пусть так.

— Тогда отдыхай.

Алекс нажал на кнопку. Посмотрел на почти пустую чашку и понял, что хочет грохнуть ее о стену, чтоб осколки брызнули по всему безупречно респектабельному кабинету. А потом — закурить! Нет уж… Не будем пугать Кэролайн. Вы просто размякли в спокойные времена, лэрд. А прошлое спит, но никуда не исчезает. Пусть чашка стоит спокойно: Кэрри любит этот сервиз, сама выбирала. И курить он не будет, конечно же. Происходящее не стоит подобного беспокойства.

А будет он до самого вечера заниматься делами. Потом поедет домой и поиграет с девочкой на сон грядущий. Мягко поиграет, с учетом вчерашнего. Маред понравится, хочет она того или нет.

Глава 15. Маленькие слабости женщин и мужчин

И снова он уехал, пока Маред еще спала. А ведь это ее последнее сонное утро, завтра придется встать вместе с лэрдом. Интересно, как она сможет приезжать в контору вместе с Монтрозом, чтобы никто этого не заметил? Достаточно одного раза, чтобы пошли слухи. Может быть, лэрд будет высаживать ее заранее на остановке омнибуса? Впрочем, какая разница? Об этом сейчас думать не хотелось.

Маред потянулась, открыла глаза. В спальне было по-утреннему прохладно от открытого окна, в которое тянуло ветерком и несильно пахло цветами. Горьковато пахло, свежо. В ботанике Маред разбиралась не слишком, но именно такие цветы сажала ее няня. Пестрые желто-оранжевые гвоздички с резными листьями цвели все лето, не боясь ни суши, ни дождей, и Маред любила иногда сорвать бутон, растереть его в ладонях и нюхать. Странно, что на великолепных клумбах лэрда рядом с розами, дельфиниумом и лилиями растет такая деревенская простота. Но запах точно знакомый. А вечером пахло ночной фиалкой, мелкими невзрачными цветочкам, которые ценятся только за нежный сладкий аромат…

Маред закинула руки за голову, прищурилась. Глаза сами закрывались тяжелыми веками, и хотелось… Ах нет, ничего ей не хотелось, если быть честной. Разве что лежать под мягким, приятно согретым собственным теплом одеялом, не шевелясь, бездумно разглядывая солнечные блики на подоконнике и думая о чем угодно, кроме того что было вчера. Вот совсем не хотелось об этом думать, но в то же время постоянно тянуло. Как больной зуб, что то и дело задеваешь языком, касаешься осторожно, пробуя — а вдруг перестал болеть? Нет, не перестал. Тронешь — отзывается…

Она повернулась набок, разглядывая стену и высокие напольные часы из темного полированного дерева. Стрелки на циферблате двигались, как им и положено, совершенно незаметно. Но вот длинная минутная перешла на деление. Потом еще на одно, и еще… Девять часов, начало десятого. Лэрд Монтроз давно в конторе. И ей самой тоже следует встать, неприлично валяться в постели так долго. Встать, заняться контрактом и изо всех сил делать вид, что все идет своим чередом и вообще прекрасно. Хотя ничего хорошего на самом деле нет. Ни-че-го. И с этим, в свою очередь, тоже ничего не поделаешь. Кажется, это называется нонсенс? Нет, каламбур. Нонсенс — это то, что она, всегда считавшая себя порядочной женщиной, лежит в постели мужчины, который провел с ней ночь и уехал на службу. Лежит и думает о цветах.

Маред осторожно пошевелилась, буквально заставляя себя: разморенное сном тело не слушалось, будто налитое свинцом. Но ничего не болело, и вообще она давно не чувствовала себя так славно.

Вздохнув, она положила подбородок на складку одеяла, чтобы стало еще удобнее. Вот так и привыкаешь… Просыпаться в огромной мягкой постели, нежиться на дорогом белье в спальне, где обстановка стоит немногим меньше всего ее прежнего дома. Привыкаешь к тому, что твое белье стирают горничные, а экономка каждый раз интересуется, что ты хотела бы на обед и что лучше испечь к чаю: эклеры или трубочки? И все вокруг так уютно, красиво, изысканно и дорого — а взамен т тебя требуют не так уж и много. И даже заботятся о твоем собственном удовольствии…

Он рывком села, откинув одеяло, потерла пальцами виски и припухшие глаза. Мрачно глянула на шнурок вызова горничной. Интересно, почему у Монтроза нет камердинера? Мужчине-аристократу всеми канонами этикета положен личный слуга… Еще одна странность лэрда?

Правда, она сама тоже старается обходиться без прислуги, но это от стеснения своим двусмысленным положением.

Обняв себя руками за внезапно озябшие плечи, Маред прошлепала босыми ногами до стула, на котором вечером оставила халат. Что ж, дойти до ванной его вполне хватит. Ей срочно нужно принять душ! Залезть под горячую, до кипятка, воду, взять самую жесткую мочалку и оттереться до красноты. Но и отмыться хотелось тоже как-то вяло, совсем не так, как в прошлые разы, когда она готова была кожу содрать вместе с чужими прикосновениями.

Сейчас из нее словно вынули что-то, отняли то чувство, которое заставляло сопротивляться, чтобы отвоевать себе хоть какое-то подобие независимости. Дурман, как от сильного снотворного, вот на что это было похоже. После смерти Эмильена ее несколько дней поили таким… Только теперь спало не тело, а душа. Хотя и тело слушалось Маред совсем не так, как раньше, и почему-то все время тянуло снова прилечь, не покидать комнату. Хоть ненадолго задремать…

Стиснув зубы и не оборачиваясь, она вышла из спальни. В ванной встала под душ, включив не горячий, а, напротив, ледяной, до предела отвернув кран с холодной водой. Запрокинула лицо, чтобы не закричать, зажмурилась и стояла так, пока все тело не начала бить дрожь. Только тогда выключила воду, растерлась самым жестким полотенцем, которое удалось отыскать среди пушистых залежей, посмотрела в большое настенное зеркало. И не увидела совершенно ничего особенного. Никакой печати порока, о которой твердят романисты… Вот так-то, тье Уинни. Просто живите с этим дальше.

К завтраку она спустилась недопустимо поздно, почти к десяти. Но тье Эвелин, что протирала в холле глянцевые темно-зеленые листья какого-то куста, сразу оставила их в покое. Присела в реверансе, качнув высокой прической, стянула с рук рабочие перчатки. Маред поклонилась в ответ и про себя задалась вопросом, сколько же лет экономке? Не меньше пятидесяти, но фигура стройной девушки, прическа — волосок к волоску, и кожа хоть увядшая, но гладкая и ухоженная. А руки! Словно вообще не знали работы! Маред устыдилась своих коротко обрезанных и давно не полированных ногтей, а главное, неистребимых чернильных пятен, которые как ни оттирай — все равно остаются.

И зачем бросать ради нее свои дела? Чаю может налить и горничная… Но нет, экономка непреклонно сопроводила ее в столовую и спросила, что тье желает. И не надоест ей? Ведь Маред каждый раз отвечает, что ей все равно…

— А почему здесь никогда не подают овсянку? — неожиданно для самой себя спросила Маред то, что удивляло ее каждый завтрак.

Безупречно выщипанные брови едва заметно дрогнули, потом бледные губы тье Эвелин тронула улыбка.

— Его светлость не выносит это блюдо. Там, где он воспитывался, овсяную кашу подавали на завтрак ежедневно, включая праздники. И лэрд Александр поклялся, что взрослым никогда не возьмет в рот это блюдо. Конечно, если тье желает…

— Нет-нет, — поспешно отказалась Маред, краснея. — Я… тоже не очень ее люблю.

Овсянка на завтрак ежедневно? Это был настолько строгий пансион? Или лэрда так сурово воспитывали дома?

— Вы будете завтракать в большой столовой или в малой?

— В малой, если можно. Я… А вы не хотите позавтракать со мной?

Садиться за один стол с прислугой — полная нелепость, и Маред сама понимала, что ее предложение звучит в высшей степени неуместно, но даже малая столовая, где они с Монтрозом ужинали в первый вечер, приводила ее в трепет.

Она умоляюще взглянула на экономку, надеясь, что та не примет ее просьбу за взбалмошный каприз.

— Боюсь, это несколько несообразно с правилами дома. Но… — медленно продолжила тье Эвелин, внимательно глядя на Маред, — если вы желаете…

— Конечно, прошу вас!

— Почему же нет, — по-настоящему улыбнулась Эвелин. — Я сочту за честь.

Молчаливая горничная, явившаяся как по волшебству, выслушала распоряжения экономки, сделала глубокий реверанс и так же быстро исчезла, чтобы через несколько минут вернуться с огромным подносом. Фазаньи ножки, холодный бекон, тосты, джем и мед, тушеная фасоль и яичный рулет с грибами… Ох, похоже, лэрду Монтрозу изрядно опостылела овсяная каша, если на кухне в любой момент столько еды.

— Простите, тье Уинни, я не уточнила. Вы, возможно, хотели чаю?

— Нет-нет, я буду кофе, благодарю…

Алевтина разрезала пышный, исходящий горячим вкусным паром рулет, Маред сглотнула слюну… И тут в сумочке на поясе зазвенел фониль. Уже предчувствуя, чтье имя увидит на экране, Маред встала, нажала кнопку ответа и отошла к окну, за которым разноцветьем раскинулась клумба. Так и есть — бархатцы. Или как их там…

— Ваша светлость? — выдавила она.

— Как ты себя чувствуешь?

Голос Монтроза был сух и безразличен, словно лэрд выполнял неприятную повинность. Наверное, вежливый мужчина обязан поинтересоваться здоровьем дамы после проведенной вместе ночи. Или нет? Маред не знала.

— Хорошо, ваша светлость, — постаралась она попасть в равнодушный тон Корсара, изо всех сил сдерживаясь, чтоб голос не дрогнул.

Монтроз сказал еще что-то, такое же вежливое, необязательное — Маред ответила. Спокойно и учтиво, хотя наружу рвалась непонятная обида и злость. Когда фониль отключился, она еще с полминуты стояла у окна, не поворачиваясь к столовой, где тихонько звякала посуда. Глядела на клумбы, медленно и ровно дышала, немного запрокинув голову по старой привычке, их тех времен, когда в детстве у нее то и дело были глаза на мокром месте. Глупые женские капризы — так называл это отец. И добавлял: «Извольте вести себя сдержанно, тье Уинни, как подобает моей дочери…»

— Тье Уинни! — окликнули ее сзади, и Маред вздрогнула от неожиданности, так сходно это прозвучало.

— Тье Уинни, — мягче повторила экономка… — Ваш завтрак стынет…

Механически повернувшись на голос, она подошла к столу, села. Воткнула вилку в нежный рулет, понимая, что глупо это все… Положила в рот кусочек и закашлялась, обжегшись. На глазах все-таки выступили слезы, но теперь это было понятно и не стыдно, хоть она и выглядела невоспитанной девчонкой, не умеющей вести себя за столом.

Эвелин молча налила в чистый стакан воды, поставила перед Маред. С легкой улыбкой, словно ничего не заметив, сказала что-то о погоде. Выпив в несколько глотков воду, Маред низко опустила голову, поковыряла вилкой рулет. Пахло вкусно… Экономка, продолжая рассказывать, какая погода была в это время в прошлом году, положила ей фазанью ножку, еще чего-то…

— А вы? — опомнилась Маред, увидев, что собеседница почти ничего не ест.

— Я не голодна, — улыбнулась женщина не столько губами, сколько глазами, от которых разбежались лучики-морщинки. — В моем возрасте необходимо следить, что ешь и сколько. Обычно я завтракаю раньше и как раз овсяной кашей. Это вам, тье Уинни, следует питаться хорошо, как всякой молодой особе. Но я очень рада вашему приглашению, поверьте.

— Я тоже… То есть вы понимаете… Мне неудобно, что я отвлекаю вас от дел, но…

Эвелин поймала ее взгляд через стол, вздохнула.

— Не беспокойтесь, тье Уинни. Мы рады услужить всем гостям его светлости. И поверьте, от вас совершенно никаких хлопот.

— Я просто… — неуверенно отозвалась Маред, все-таки мучительно краснея и злясь на себя за это. — Вы же понимаете, тье Эвелин, мое положение в этом доме…

— Касается только вас и его светлости, — склонила голову Эвелин. — Никто здесь не позволит себе ни одного лишнего слова по этому поводу.

— Но вам же не кажется, что это правильно? — сказала Маред совсем не то, что хотела сказать, удивляясь своему развязавшемуся языку.

— Мне кажется, — серьезно ответила экономка, глядя ей в глаза, — что его светлость Монтроз — это далеко не самое худшее, что может случиться в жизни любой женщины. Особенно, если она вдова и должна заботиться о себе сама.

Интересно, сколько любовниц лэрда она здесь повидала? Маред ни за что не спросила бы прямо, но ведь Монтроз сам говорил, что у него много фавориток. Он приводил их сюда, в уютный, закрытый от чужих глаз особняк, развлекался, а потом находил новых. Экономка и прочая прислуга подают на стол, меняют и стирают белье с ночными следами, убирают, следят, чтобы на кухне всегда была еда, а в вазах и на клумбах — цветы. Им-то что? Обычная работа в богатом доме… И бесполезно, глупо говорить кому-то здесь, что Маред вовсе не хотела участи содержанки у богатого аристократа — ей не поверят, а то еще и фыркнут вслед: многие сочли бы это за счастье.

Щеки окончательно залило краской, она чувствовала привычный жар. Но хоть плакать больше не тянуло. И вообще, она явно начала просыпаться не только телом — благодарение сытному завтраку и кофе — но и душой. То ли безличная холодная роскошь особняка давила на нее все это время, то ли просто не хватало такого вот спокойного разговора.

— Благодарю вас, тье Эвелин, — тихо проговорила Маред, медленно допивая кофе и жалея, что нельзя уйти из особняка прямо сейчас — от стыда уйти, а не от страха перед болью, как думает лэрд.

— Не за что, — мягко проговорила экономка, терпеливо ожидая, пока она поставит чашку. — Тье Уинни, вы всегда можете рассчитывать на штат особняка и на меня лично. А теперь, если вы позавтракали, мне приказано сопровождать вас в городе и позаботиться о вашем гардеробе. Экипаж медленнее мобилера, так что нам пора выезжать.

— Что?!

Маред вскинула голову.

— Но зачем? Я… сама могу!

— Не сомневаюсь. И все-таки его светлость хочет, чтобы я помогла вам с выбором платья, в котором вы будете посещать место работы. В его конторе к внешнему виду работников предъявляются особые требования.

Ах да, Монтроз действительно говорил, что в его юридическом доме принята форма. И Маред понятия не имеет, какой она должна быть. Значит, его светлость отправляет с ней экономку…

Маред закусила губу, поднимаясь со стула. Монтроз ее считает несмышленой девчонкой? Мог бы просто сказать, что ей нужно купить, а теперь придется выбирать платье на глазах его прислуги, которой совсем не нужно знать, что тье Уинни предпочитает недорогие магазины, где перешивают и подгоняют по фигуре поношенные наряды. И еще вопрос, позволят ли ей посетить именно эти магазины?

— Да, конечно, — покорно отозвалась она вслух.

Насколько особые требования у лэрда к внешнему виду служащих, Маред оценила уже пару часов спустя. Под руководством тье Эвелин кучер привез их в огромный роскошный не то магазин, не то ателье, куда Маред никогда в жизни не сунулась бы. И платье она бы там себе тоже не выбрала, а скорее — купила бы первое, что пришлось по размеру и не слишком испугало по цене.

Зато тье Эвелин распоряжалась надменными продавщицами, как собственными горничными, то есть с безупречной вежливостью и подавляющей властностью. Мгновенно присмиревшие девицы так и порхали вокруг нее, пока экономка просматривала ассортимент, поднимая брови и указывая взглядом, причем взгляды персонал понимал еще лучше слов. На Маред девицы смотрели, как на куклу, хорошо понимая, кто из покупательниц главный.

Но в этом магазине тье Эвелин выбор не устроил.

— Готовое платье, — вздохнула она, — никогда не сидит по фигуре так, как должно. Увы, сшить до завтра мы его просто не успеем. Ничего, один раз можно подогнать, если найти что-то приличное…

В следующем магазине повторилось то же самое. Маред искренне не понимала, что не так в каждом из темно-синих платьев, которые носили к ней суетливые продавщицы, но большинство откладывались в сторону даже без примерки, стоило тье Эвелин покачать головой. Шелк, тафта, кружево, тонкий бархат… Смирившись, Маред последовала за экономкой из магазина в магазин, действительно чувствуя себя манекеном. Слишком темное. А это слишком яркое, и бирюзовая вставка некстати. Нет, золотой сутаж совсем не к месту. Слишком открытый лиф. Неплохо, но бархат не подойдет…

В третьем магазине, наконец, дело сдвинулось с мертвой точки. Маред послушно ныряла в шуршащие вороха темно-синего шелка и тафты, стыдясь своего простенького белья, на которое вышколенные продавщицы только покосились, но очень выразительно. Руку вот так, выше. Нет, лиф морщит — унесите. Руки перед собой — да, хорошо…

— Хм…

Тье Эвелин задумалась, глядя на очередное платье и Маред, застывшую в нем, как полководец — на карту предстоящего сражения.

— Не совсем то…

— Оно прекрасно! — выдохнула Маред.

В зеркале отражался кто угодно, только не она. То есть голова с растрепанной прической и красным щеками принадлежала, конечно, ей, а вот ниже… Это был шелк, плотный и гладкий, глубокого темно-синего цвета с переливами. Юбка начиналась не на талии, как привыкла Маред, а ниже, на бедрах, и спускалась струящимися складками, плавными, как морские волны на картинах. Лиф облегал грудь и талию, словно вторая кожа, но был шелковым лишь наполовину, а по обычной линии декольте начиналась кружевная вставка, переходящая в воротник-стойку. Бригита милосердная, что это было за платье! Маред стала в нем выше и стройнее, фигура приобрела пленительную мягкость линий, и кожа… Ее смуглая кожа вдруг налилась золотом, а глаза просияли…

— Почти то что нужно, — задумчиво признала экономка. — Но…

— Осмелюсь подсказать, лэди, — почтительно прошелестела девушка, держащая платье, — сюда следует совсем другой корсет. У юной лэди он очень… респектабельный…

— Старомодный? — безжалостно уточнила экономка. — О да, в этом все и дело!

С Маред в мгновение ока сдернули шелестящее и струящееся чудо, забегали вокруг, засуетились, расстегивая крючки… Они пискнуть от ужаса не успела, как оказалась в другом корсете, не таком жестком, но плотном и действительно других очертаний.

— Не так туго! — взмолилась Маред, косясь на шнуровку.

Девицы, стягивавшие ее талию с усердием палача, ослабили нажим. Но даже так узорчатый атлас с кружевными вставками гораздо лучше поднимал грудь и делал талию уже… Платье вернулось на Маред, и тье Эвелин удовлетворенно кивнула.

— О да. Подшивайте.

Опустившись на колени, девицы поползли вокруг Маред с булавками во рту, она же стояла, как громом пораженная. Сколько может стоить такая роскошь? И корсет… Его тоже придется брать! Благодаря лэрду Гленну на ее счету в банке появилась неплохая сумма, и раньше Маред протянула бы на нее пару месяцев, не бедствуя, но это платье…

Вспомнилась форма, в которой она бессменно отходила последний год, и с каким непередаваемым выражением смотрел на студенческое платье Монтроз. Да Маред и самой опостылело болотно-гороховое одеяние, но одежда всегда была последним, на что она тратилась после смерти Эмильена.

Проворные пальчики девиц так и мелькали, и Маред вдруг поняла, что расстаться с этим платьем не может. Пусть потом придется хоть год сидеть на одной овсянке и работать ночами. Даже замуж она выходила в скромном светлом платье, взятом напрокат, чтобы не вводить будущего мужа в лишние расходы. Эмильен предлагал купить ей свадебный наряд, но Маред уговорила мужа, что лучше приобрести набор инструментов, о котором он давно мечтает. А когда его изобретение принесет им состояние, вот тогда…

Она ожесточенно прогнала воспоминания. Эмильена нет, и вся ее жизнь уже не будет прежней. Если сейчас она не осмелится купить эту шелковую красоту, другого шанса может и не представиться…

— Выпишите чек, — разрешила ее сомнения тье Эвелин совершенно буднично. — На имя… Впрочем, имя не указывайте.

И, подождав, пока девицы упорхнут подальше, негромко пояснила для Маред:

— Не стоит упоминать имя его светлости, он оплатит все расходы частным порядком. На женские слабости его светлость никогда не жалеет средств.

Монтроз? Монтроз оплатит ее гардероб? На мгновение Маред захватило дикое искушение так и сделать. Это же лэрд считает, что его служащие будут работать лучше, если оденутся в шелк вместо саржи? Но почти сразу она в отчаянии поняла, что не может этого позволить. Ни Монтрозу, ни себе.

— Выпишите чек на имя Маред Уинни! — пересохшим ртом окликнула она продавщиц.

Подумала, что если денег на счету не хватит, то все равно придется просить у лэрда, но бросила взгляд в почтительно поданный счет — в глазах потемнело — и поняла, что хватает. Вот почти до кроны — но хватает! Слава Бригите мудрой и Керидвен прекрасной…

— Но…

— Я куплю это платье за свой счет, — тихо и твердо сказала она экономке, и тье Эвелин смолкла.

Женские слабости? Пусть так! Но она хочет быть как можно меньше обязанной Монтрозу, а лэрд обещал ей вознаграждение после исполнения контракта, не раньше. Так что свои слабости она будет оплачивать сама.

Потом они вернулись домой, где платьем немедленно завладели горничные, Эвелин, раскланявшись, исчезла в своих зарослях, а Маред поднялась наверх, в библиотеку. Села на диван к уже привычному столику и задумалась, разглядывая огромную красивую карту в оконном проеме.

Странно его светлость королевский стряпчий назвал свое предприятие. Сравнить юридическую службу, призванную охранять закон, с морскими разбойниками? Хотя понятно, что лэрд просто помешан на море. Даблион этот, отделка всего дома, даже любимая ресторация — и та морская. Ну, и мораль такая же… пиратская.

Но дело сейчас не в этом, а в том, что кто-то рядом с лэрдом работает на Чисхолма. Про то, что Маред выполнила тест лучше всех, узнали в тот же день. Кто рассказал?

Она перебирала в уме всех, с кем имела дело в то день, листая страницы Учредительного Кодекса юридического дома «Корсар», найденного еще в первый день. Знали они сами, практиканты, семь человек, включая Маред. Знал доктор психологии, что проводил испытание. Знал тот грузный немолодой тьен, что руководил всем… Это ему звонил Монтроз. Да глупости все это! Может, какая-то секретарша сунула нос, или курьер, что нес бумаги. Одно понятно: каждый шаг Маред будет известен людям Чисхолма. И еще неизвестно, нет ли в доме его шпионов?

Хорошо, допустим, она найдет способ поговорить с лэрдом так, чтоб об этом никто не прознал. Но кто может поручиться, что лэрд не договорится со своими противниками? Вдруг они не так уж сильно его ненавидят? Мужчины умеют договариваться, когда им это выгодно, не хуже женщин, а Монтроз наверняка захочет избежать неприятностей для своей конторы. И что тогда будет с Маред, если она выдаст Чисхолма и окажется не нужна Монтрозу? Он ведь рано или поздно с ней наиграется. А что с ней будет, если лэрд проиграет?

Страницы Учредительного Кодекса описывали контору Монтроза подробно, Маред даже зачиталась, все больше понимая, что работать ей предстоит в незаурядном месте. Монтроз не боялся ломать вековые традиции, перекраивая их под себя, как распорядок в собственном доме. На гербе конторы золотой кораблик несся по сине-белому полю, подняв паруса, и Маред позавидовала его свободе и легкости. Что ж, она и знает-то лэрда всего несколько дней. Можно ли ему доверять? Можно ли верить его словам и клятвам? Пока неизвестно. Да и что она расскажет, не зная о его противниках ничего, коме наверняка вымышленного имени? А участвовать в играх знатных и богатых — это не для нее, истинной Чернильной Мыши и по прозвищу, и по характеру.

За открытым окном послышался знакомый шелест шин и звук открывающихся створок каретного сарая, где в особом отделении стоял мобилер. Ну, вот и хозяин пожаловал. Маред опять передернуло. Начинается…

Закрыв вычислитель, Маред посидела на диване, стиснув ладони между коленей и стараясь успокоиться. Потом, глубоко вдохнув, встала и спустилась вниз, стараясь не думать о том, чем наверняка кончится вечер.

Лэрд королевский стряпчий был зол и весел. Именно так и в таком порядке. Маред чувствовала его злую веселость в каждом жесте, повороте головы, взгляде, которым Монтроз ее окинул, стоило показаться ему на глаза. В какой-то момент Маред даже показалось, что лэрд выпил лишнего… Нет, крепкими напитками от него не пахло, просто что-то изменилось — и даже просто оказаться рядом с королевским стряпчим было томительно и неприятно.

А ведь ничего ужасного или неприличного Монтроз не делал и не говорил. Вручил тье Эвелин букет кремовых роз и попросил подавать ужин, пройдя мимо Маред наверх — и ее словно обдало знойным ветром. Не запах, не настоящий жар, а внутренняя сила вышедшего на охоту хищника. Маред зябко передернула плечами, с удивлением глядя на розы.

— У лэрда Александра новое дело, — невозмутимо сообщила тье Эвелин, погружая лицо в нежные лепестки. — Вам лучше не опаздывать к ужину.

И удалилась, бережно неся букет, раньше, чем Маред изумилась всерьез, что лэрд дарит экономке цветы, да еще так странно — в честь нового дела. У него мало дел? Или считаются только те, что ведет лично он, а не его фирма? Было любопытно — и Маред честно призналась себе в этом. Что за дело, от которого Монтроз… такой?

— Тье Уинни, — окликнул ее сверху предмет раздумий.

Вздрогнув, Маред подняла голову. Монтроз стоял, опираясь на перила верхнего этажа, смотря на нее сверху вниз и выражение его лица было не разобрать.

— Будьте добры подняться ко мне, — велел он и отошел от перил.

Внизу остался ярко освещенный холл, заполненный зеленью, как море — водой, почти без просветов, если смотреть сверху. Наверху сумрачно темнел коридор, почему-то почти без ламп, словно там вечер начался раньше, чем в нижней части дома. А Маред замерла на лестнице, между двумя мирами, собираясь с духом, но потом, конечно, поднялась, ступила на мягкий ковер теплого шоколадного цвета, по которому с радостью прошлась бы босиком, не будь это ребячеством.

Монтроз ждал ее наверху, у двери гостевой комнаты, нетерпеливо блестя глазами в свете единственной коридорной лампы. Открыв дверь, Маред прошла внутрь, щелкнула выключателем светильника и глянула на лэрда, ожидая, что тот войдет, но Монтроз качнул головой на пороге.

— К ужину извольте переодеться в то, что купили.

Повернулся, чтобы уйти…

— Зачем? — неожиданной для самой себя злостью спросила Маред. — Ваша экономка отлично меня одела. Или ей вы тоже не доверяете? Или вам просто нравится, чтобы я себя чувствовала куклой?

Монтроз медленно обернулся. Окинул Маред с ног до головы тяжелым пронзительным взглядом. Она едва не отступила в испуге, но полыхнувшее в глазах пламя так же мгновенно исчезло, и лэрд улыбнулся, насмешливо и утомленно.

— У вас в характере, тье Уинни, потрясающе сочетается нелюбовь к себе с чувством собственной важности. Причем именно тогда, когда оба этих свойства только мешают.

Помолчал, давая Маред осознать фразу и проникнуться ею, продолжил почти сочувственно.

— К новому туалету, предназначенному для выхода в свет, необходимо привыкнуть заранее, иначе завтра вы будете слишком много думать о том, что на вас, а это заметно — поверьте мне. Смешнее плохо одетого человека только человек, по которому видно, что он так оделся впервые. А теперь, если позволите, я оставлю вас заботам горничной.

Стоя в коридоре и глядя в удаляющуюся спину, облитую серым сюртуком без единой складочки, Маред думала, что никогда не перестанет чувствовать себя дурой в присутствии его светлости. Пора привыкать, наверное.

Горничная ей и вправду понадобилась. Во-первых, разумеется, чтобы правильно затянуть корсет. Во-вторых, помочь с платьем, надевать которое оказалось куда сложнее, чем студенческую форму. Впрочем, все эти неудобства ничего не стоили по сравнению с тем, что Маред видела в зеркале.

И к ужину она почти успела. Монтроз был в столовой, но за стол еще не сел, стоял рядом, рассеянно поглаживая пальцем край хрустальной вазы с подаренными розами Обернулся к Маред, одарив ее долгим взглядом, и сообщил:

— Великолепно, тье Уинни.

— Благодарю.

Маред слегка склонила голову и подошла к небольшому, уже накрытому столу, где ей немедленно отодвинули стул. И тут в дверях появилась экономка. Неизменный передник тье Эвелин сняла, и вместо обычного темного платья на ней было такое же наглухо закрытое, но из светло-кремового атласа. В прическе тоже что-то изменилось, хоть Маред и не смогла бы объяснить, что именно, а в ушах поблескивали жемчужные серьги. На глазах у пораженной Маред экономка села за стол, а после этого, как и положено, сел сам Монтроз.

— Традиция, — улыбнулась тье Эвелин в ответ на молчаливый изумленный взгляд Маред. — Его светлость всегда начинает новое дело вот так.

— На удачу, — с бархатной ленцой в голосе подтвердил Монтроз, но сквозило под этим бархатом что-то еще, жесткое. — Как дело начать — так оно обычно и заканчивается.

Он махнул рукой вышколенному лакею, который немедленно откупорил бутылку шампанского и разлил по бокалам.

— И как часто у вас бывают дела? — слегка растерянно спросила Маред.

— Уголовные — редко. А другие отмечать заранее нет смысла. Кураж не тот, — вздохнул лэрд.

— Почему? И вы… уголовные дела тоже ведете? Я полагала, ваша контора подобным не занимается!

Выпалив это на одном дыхании, Маред смешалась, ожидая, что ее одернут, но Монтроз лишь улыбнулся.

— Контора не занимается, но я иногда беру. В частном порядке. Я ведь начинал как адвокат по уголовным делам.

Чокаться из-за размеров стола было невозможно, так что Маред просто скопировала жест Монтроза и тье Эвелин, поднявших бокалы.

— За успешное окончание, ваша светлость, — улыбнулась экономка, показавшись моложе, чем обычно.

Ей вообще очень шла улыбка, только вот улыбалась почтенная тье, как и положено женщине ее профессии, редко. Но, видимо, на такие праздничные ужины обычные правила поведения не распространялись.

— За успех, — ответил улыбкой Монтроз.

И Маред осенило, что, может, это и не злость вовсе, а азарт человека, вернувшегося к любимой работе.

— Почему же вы ушли в коммерческое право? — осторожно поинтересовалась она.

— Из жадности, — усмехнулся Монтроз. — Уголовные дела — это скорее личная практика, а я хотел крупную контору — вот и пришлось изменить специальность. Другая работа и совсем другие деньги. А вы, тье Уинни, в какой области собираетесь работать.

Не то чтобы вопрос застал врасплох — она, конечно, часто думала об этом, да и другие студенты обсуждали… Но сама Маред еще не решила, и потому сейчас пожала плечами, слегка смутившись.

— Я еще не знаю. Мне говорили, что уголовная практика подходит женщине гораздо меньше, чем коммерческая. Там очень много… специфики…

— Полагаю, дело в том, что там много людей, — уронил Монтроз. — С документами вам проще, верно?

— Да, ваша светлость, — признала Маред. — А что у вас за дело, можно узнать?

— Убийство. Официант в клубе. У «Корсара» договор на юридическое обслуживание этого заведения. Я, признаться, вообще думал, что для клуба все обойдется, но одному из работников все же предъявили обвинение.

Он положил в рот кусок мяса, прожевал и снова улыбнулся, хищно блеснув глазами. А Маред подумалось, что напрасно лэрд ушел из уголовной практики, если одна мысль о защите обвиняемого делает его таким счастливым. Впрочем, может, он и коммерческим правом занимается с таким же азартом?

— А он виноват? — с неподдельным интересом спросила экономка.

— Нет, конечно!

В серебристых глазах Монтроза отражались искры от хрустальной люстры над столом, а казалось, что искрятся сами глаза.

— Мои клиенты виновны не бывают!

Он усмехнулся, слегка откинувшись на спинку стула, и продолжил, крутя в пальцах вилку:

— Уверен, он действительно влез в это дело по неосторожности. Но доблестным стражам правопорядка, как обычно, хочется побыстрее найти виновного и отрапортовать о раскрытии преступления. Нет, ну ничего же не меняется. Никогда и ничего у них не меняется!

— Совсем как в деле братьев Турсон, — с преувеличенно серьезным лицом подсказала экономка.

— Это провокация! — наигранно возмутился Монтроз и повернулся к Маред. — Тье Уинни, вы читали об этом деле? Прошлый век, дело братьев Турсон. Защитником был Карстер.

Выпрямившись на стуле, Маред лихорадочно вспоминала, но в голове было пусто. Хотя фамилии знакомые… Безусловно знакомые! Монтроз смотрел выжидающе, Эвелин — с веселым любопытством, словно знала что-то, неизвестное Маред, что вот-вот начнется.

— Я только слышала об этом адвокате, — призналась Маред. — Нам рассказывали на риторике… Но дело…

— А дело было замеча-а-ательное, — протянул Монтроз с искренним восхищением. — Ах, какое было дело! Тье Эвелин, вы же меня простите?

— И с удовольствием послушаю еще раз, ваша светлость, — в глазах экономки плясали боуги, но голос был смиренно-доброжелательным.

Нет, положительно, вечер выдался странным. Маред почти уверенно взяла нож и нужную вилку, разрезала кусочек мяса, пахнущий орехами, положила в рот. Монтроз кивнул каким-то своим мыслям, подставил пустой бокал лакею, налившему лэрду шампанского, и заговорил:

— Итак… В конце прошлого века в окрестностях деревни Мон-Фаллон убили исполнительного секретаря Совета графства тьена Леризена. Леризена в графстве не любило столько народу — вы и представить себе не можете. Во-первых, он был страшным педантом по службе и увольнял за малейшие провинности, которые его предшественники и провинностями не считали. Во-вторых, был чрезвычайно неприятне в общении. В-третьих, насолил куче людей, поскольку в его ведении были бракоразводные процессы — область грязная, но денежная.

Лэрд промочил горло шампанским и снова заговорил:

— В общем, однажды человек, которого не любили многие, шел по проселочной дороге от таверны к своему загородному дому — и не дошел. Обнаружился в кустах задушенным. Но следствие почему-то не занялось ни одним из нескольких перспективных направлений, а свалило все на братьев Турсон, попавших местной полиции под горячую руку и дурную голову. Старшего Турсона, служившего в секретариате, Леризен собрался уволить, а младший вообще был забулдыгой и во всем слушался братца. Сначала их оправдали, потому что найденные на месте преступления клетчатый картуз и бутылка из-под виски — это для суда оказалось как-то неубедительно в качестве улик. Потом нашлась свидетельница, якобы видевшая Турсонов поблизости от места убийства — и дело возобновили. Вот тогда за него и взялся Картер. Вообще-то, — лэрд стряпчий поморщился с явным сожалением, — там еще был толковый журналист, раскопавший очень много. Но речь все-таки не о нем. Вот Карстер — это да!

Тье Эвелин, явно слышавшая историю не в первый раз, невозмутимо ела салат. Маред тоже жевала, почти не замечая вкуса тающего на языке мяса, и вовсю разглядывала Монтроза, у которого горели глаза при рассказе об убийстве почти вековой давности. Так горели, словно это было его собственное дело, в которое он вложил всю душу. Маред еще никогда не видела лэрда таким… открытым. Да он же ревновал журналиста к своему кумиру-адвокату, словно тот украл часть славы Карстера. Маред стало смешно и завидно: так увлечься делом, все участники которого давно упокоились. Вот она — мужская слабость лэрда! Его профессия…

— Вы только представьте, Маред! Это могла быть жена, это могли быть обычные грабители, это, скорее всего, был личный враг или тот, кому Леризен испортил жизнь на процессе. Но нет, все свалили на Турсонов. Ах, как же Карстер вел процесс! И все равно проиграл! Турсонам дали двенадцать лет каторги. Но он подал кассационную жалобу в Королевскую прокурорскую палату — и на этот раз выиграл.

Он вытащил на свет все, учел все улики и раскрутил дело так, что суд просто не смог вынести обвинительный приговор. Не смог, понимаете? За этим процессом следила вся Великобриттия. А заключительная речь Карстера — это же песня! Эталон!

Монтроз вздохнул с явной завистью и восхищением.

— Но убил-то кто? — не выдержала Маред, зараженная азартом, льющимся от королевского стряпчего.

— А убийцу не нашли. Карстер, между прочим, часть речи посвятил тому, что защита должна участвовать в следствии наравне с обвинением, и он абсолютно прав… Но как он вел дело и какую сказал речь. У него был великолепный оппонент, пожилой прокурор Вессенфалер, матерый волчище от судопроизводства. Он позже признался, что готов был аплодировать Карстеру. Это была чистая победа. Красивая и окончательная, как удар милосердия…

— Вам следует чаще брать уголовные дела, ваша светлость, — пряча улыбку, сказала экономка.

— Увы… — с сожалением отозвался Монтроз. — Общество утратило вкус к истинной борьбе за справедливость, и суд уже не тот. Какие были процессы в прошлом веке… Поединки! Дуэли защиты и обвинения. Клянусь, я бы годовой доход конторы отдал, чтобы наверняка узнать, кто убил Леризена.

— А если все-таки братья Турсон? — спросила Маред, с удивлением глянув в незаметно опустевшую под рассказ Монтроза тарелку.

— Да хоть бы и они, — пожал плечами лэрд, вставая из-за стола. — Какая разница? Мне просто любопытно. И потом, у Карстера было много дел. Да у нас была плеяда великолепных юристов! Рекамье, Тюссен, Маккормик… Мастера! Таких уже не будет…

Безнадежно махнув рукой, он горько усмехнулся, возвращаясь к небрежной ленце взгляда и движений, потухая, пряча огонь в глазах. У Маред даже холодок пробежал по спине от такой резкой перемены, хотя в столовой было тепло. И надо же, платье действительно стало словно частью ее тела. Если в начале ужина Маред опасалась капнуть темным ореховым соусом на узкий манжет, то сейчас чувствовала себя так, словно всю жизнь в нем ходила. Разве что корсет был немного туговат, но это она просто увлеклась с едой.

— Тье Эвелин, — склонил голову Монтроз, — моя искренняя благодарность за ужин. А вас — небрежно в ее сторону — я жду наверху.

И снова Маред смотрела ему в спину, задыхаясь от обиды. Все испортил! В последний момент испортил такой вечер! Монтроз, что рассказывал о старом процессе и неприкрыто, по-мальчишески восхищался защитником, исчез, и Маред, едва познакомившись с этим новым Монтрозом, уже потянувшись к нему, осталась с его близнецом: холодным, жестким, закрытым и лишенным слабостей. Не Монтрозом-юристом, а Монтрозом-Корсаром.

— Благодарю за ужин, — сказала она Эвелин, допив шампанское, чтобы промочить пересохшее горло. — Все было великолепно.

— На здоровье, тье Уинни, — с ровной приветливостью откликнулась экономка. — Вас устроит на завтрак омлет по-италийски?

«Я не знаю, захочу ли жить завтра утром», — хотелось сказать Маред, но она, разумеется, промолчала и просто кивнула, выходя из столовой вслед за Монтрозом.

Глава 16. Галстуки, разговоры и ночные звонки

Робкий стук в дверь Алекс услышал примерно через полчаса.

— Входите, — откликнулся он, перебирая в шкафу галстуки и шейные платки.

Вот этот не жалко. И этот. А этот платок великолепного серебряного-голубого атласа оставим на финальный аккорд.

Перекинув через руку пару длинных широких галстуков, он повернулся к Маред. Позволил увидеть шелковые темные ленты и оценил, как девушка напряглась всем телом. До чего ты чуткая, девочка, ловишь все на лету. Идеальная любовница, только вот слишком много страха, причем неправильного. Страх может в корне убить будущее удовольствие. А может стать самой сладкой его частью, если это страх-предвкушение… Ничего, все приходит с практикой.

— Позвольте спросить, почему вы сами оплатили платье, хотя на его покупке настоял я? — ласково поинтересовался Алекс, садясь в кресло у кровати и кидая галстуки на его подлокотник.

Взгляд Маред метнулся за ними, но сразу вернулся к Алексу. Девчонка смотрела в упор, упрямо и почти зло. Новое платье она сменила на прежнее домашнее, но и в нем держалась так, словно до сих пор была затянута в строгий плотный шелк.

— Потому что оно для работы. Ваша контора — респектабельное место, и я должна выглядеть соответствующим образом.

— И это единственная причина? Я, кажется, обещал оплачивать все ваши расходы, касающиеся учебы и карьеры. Приличная одежда относится именно к ним. Вы об этом не подумали?

— Подумала!

В голосе Маред звучал вызов.

— Но с этим расходом я вполне справилась сама, как видите.

— Вижу, — с обманчивой кротостью согласился Алекс. — И даже могу понять ваши мотивы, дорогая тье. Вы решили, что за такой подарок придется благодарить, а быть благодарной или обязанной вам смертельно не хочется. Настолько, что вы готовы отказывать себе даже в необходимом, лишь бы не признать, что я исполняю свои обещания.

— Я… не думала об этом так!

— Позвольте не поверить. А еще позвольте напомнить вам основное правило наших отношений: я говорю — вы исполняете. Даже если это кажется странным, ненужным или несвоевременным. Еще недавно, насколько я помню, у вас были серьезные финансовые трудности. А сейчас вы оплачиваете наряд в одном из самых дорогих магазинов Лундена. Ваше право, конечно, самой решать, как тратить деньги, и я не собираюсь на него покушаться. Но подозреваю, что теперь вы даже лишнюю чашку кофе можете себе позволить с большой оглядкой. Не говоря уж о прочих мелких расходах. Верно?

— Это… мое дело.

Отвернувшись к окну, девчонка насупилась, губы обиженно распухли, а щеки порозовели. Алекс вздохнул. Да, это было неожиданно. Разве пришло бы ему в голову, что тье Уинни взбредет заплатить за себя самой? Кто вообще на его месте мог помыслить о подобном? Флория, отправляясь по магазинам, даже кошелек с собой не брала — все счета присылали на его имя. И он считал это само собой разумеющимся.

Но Маред Уинни в очередной раз удивила своей странной, безрассудной, но такой похожей на нее выходкой. Она изо всех сил старалась если не остаться с ним на равных, то хотя бы сохранить подобие самостоятельности.

Раздражение медленно исчезало, сменившись интересом. Алекс опустил руку в карман за неизменным даблионом. Ощущение теплого, согретого пальцами золота — почти как ощущение чужой кожи…

— Боюсь, что нет, — сказал он негромко. — Не только ваше, пока я за вас отвечаю.

— Я не могу сама купить себе платье?

Пальчики тье Уинни нервно вцепились в складки и без того слегка помятого платья — Алекс вдруг понял, что девушка одевалась сама. Почему не позвала горничную? Неужели кто-то из прислуги посмел проявить неуважение, и теперь девочка избегает их? Нет, невозможно… Не в его доме.

— Полагаю, можете, — усмехнулся он, — раз уж проделали это сегодня. Но вы неверно оцениваете происходящее, Маред. Я не собираюсь брать вас на содержание. Вы получите только то, что необходимо. Или приятно лично мне. Надеюсь, вы не собираетесь ограничить меня в желании видеть на вас красивое белье, например?

— Н-нет…

Темно-розовые пятна на скулах, глаза подозрительно блестят… Не пережать бы. Истерика не нужна. По крайней мере, не сейчас. И это определенно не каприз, что заслуживает наказания. Уж гордость от каприза он отличить может.

— Прекрасно, — подытожил Алекс. — Тогда будьте добры смириться с мыслью, что вам придется обновить гардероб. За мой счет, разумеется. Можете утешаться тем, что вы первая на моей памяти женщина, которую приходится на это уговаривать.

— Сочувствую, милэрд. Возможно, вы общались не с теми женщинами?

Ого! А девочка еще и зубки показывает? Тем интереснее…

— Возможно, — согласился он с обманчивой кротостью. — Обычно у моих протеже манеры получше, а упрямства поменьше. Что ж, тье Уинни, раз уж вам заблагорассудилось поберечь мои деньги, уговаривать не буду, не надейтесь. Но если через неделю я не увижу вас в том, что мне понравится, тогда…

— Что тогда? — с вызовом поинтересовалась Маред, разглаживая многострадальное платье с той же яростью, с какой до этого комкала.

— Будете ходить по дому вообще без одежды, — меланхолично сообщил Алекс, от души забавляясь. — При вашей фигуре это более чем позволительно, а заодно снимет наши разногласия.

— Вы… вы…

— Останусь в выигрыше в любом случае. И хватит об этом. Раздевайтесь.

Он откинулся на спинку кресла, перебирая в пальцах золотой кругляш, на котором давно выучил каждую щербинку и штрих рисунка. Девчонка, залившись краской уже целиком — у нее даже уши загорелись — принялась расстегивать лиф платья. Что ж, злость — это куда лучше страха. Глупая девочка… Глупая, смешная, искренняя… Вон как пуговицы едва не отлетают от лифа под нервными движениями пальчиков. А руки у девочки красивые. Маленькие, крепкие, изящной формы. И даже вечные пятна от чернил их не портят.

Алекс вздохнул поглубже, когда платье упало на пол бесформенным комком, но не сказал ни слова. Просто смотрел, не отрываясь, как Маред снимает нижнюю юбку. Неужели ей действительно важнее сохранить иллюзию свободы, чем окунуться в роскошь, о которой бедная студенточка и мечтать не могла? Ну, посмотрим.

С корсетом вышла заминка. Он шнуровался на спине, и Маред безуспешно пыталась развязать затянувшийся узел, нервно дергая концы ленты. Потом все-таки скинула плотный голубой атлас, украшенный кружевом, положила на кровать. Взялась за рубашку, помедлила, старательно глядя мимо Алекса. Потянула вверх…

Алекс смотрел молча, любуясь контрастом белоснежной ткани и солнечно-медового тела. Такая нежная гладкая кожа… Тянет прильнуть губами, ощутить ее шелковистость и аромат, приласкать языком бутоны сосков, проложить дорожку поцелуев ниже… Сам воздух предал его, потому что до этого обволакивал Маред, и Алексу показалось, что он вдохнул томный летний зной. О да… Было полнейшей глупостью сравнивать эту девочку с Флорией. Та, конечно, раздевалась куда более умело, каждым движением подчеркивая совершенство форм, словно у древней статуи. Но Маред… От нее веет жизнью.

— Оставь, — тихо сказал он, когда пальцы девушки вцепились в пояс коротеньких панталончиков — последней защиты от наготы. — Иди сюда.

Раздвинул колени, притянул подошедшую Маред к себе, положив ладони на бедра, обжигающе горячие под тонким хлопком. Замер, вдыхая чистый запах женского тела. Ох, какая же ты напряженная… Как струна. Только струна готова отозваться смычку или руке, иначе какой смысл в ее напряжении.

— Маред, — сказал он очень мягко и тихо, — мы знакомы десять дней. Не считая того первого вечера я делал тебе больно?

— Нет…

— А вчера я тебя чем-то обидел? Не в рамках договора и не самим фактом нашей связи, а словом или действием?

Девчонка помотала головой.

— Значит, тебе просто нравится чувствовать себя жертвой похотливого злодея? — уточнил Алекс, поднимаясь чуть выше и лаская обнаженное тело от линии бедра до округлого холмика груди.

— Нет… Не нравится. Только вам какая разница? Если все в рамках договора…

— Разница в том, что я не хочу каждый раз брать тебя чуть ли не силой. Я, знаешь ли, привык, что женщинам со мной приятно.

— Ну, извините, — огрызнулась девчонка. — Я могу только слушаться. Согласно договору!

— Да и этого пока еще не можешь по-настоящему, — усмехнулся Алекс. — Слушаться — означает слушать. И слышать. А ты даже себя не слышишь, девочка. Не говоря уж обо мне.

И снова ладонями вверх-вниз, медленно, поглаживая подушечками пальцев нежную кожу там, где животик переходит в бедра. Сначала до линии пояса панталон, но не заходя под них. А потом и ниже, поглаживая стройные бедра через застиранную до синеватой белизны тончайшую ткань, едва заметно шершавую. Прочувствуй разницу в ощущениях, девочка…

— Мы так и будем весь вечер разговаривать?

Она изо всех сил старалась сказать это спокойно, но голос выдал, предательски дрогнув. Хороший голос — очень важно для юриста, и у Маред он был как раз такой: звучный, богато интонированный. Только управлять им девочка пока не умела.

— А есть другие предложения, как провести время? — с интересом откликнулся Алекс.

Маред вздрогнула, стиснула губы, глядя поверх головы Алекса то ли в окно, то ли на стену. Потом прикрыла глаза, чуть заметно ежась под его прикосновениями.

— Нет? Я разочарован. Стряпчему следует развивать фантазию. Ты могла хотя бы попробовать заморочить мне голову. Тогда продолжаем. Встань на колени.

Отшатнувшись, Маред глянула на него сначала непонимающе, потом с прежним, отвратительно быстро вернувшимся испугом. Закаменела лицом, опустилась на колени, оказавшись макушкой на уровне груди Алекса. Подчиняясь его пальцам, потянувшим вверх подбородок, подняла лицо. Затравленно посмотрела на галстук, который он снял с подлокотника.

— Это для глаз, — безмятежно подтвердил Алекс. — Кстати, позже я покажу тебе отличный узел. Галстуки — привилегия мужчин, поэтому в «Корсаре» дамы носят шейные платки форменных цветов. Тебе пойдет.

Накинув темно-зеленый с алыми штрихами шелк на лицо Маред, он завязал плоский виндзорский узел и сдвинул повязку так, чтобы глаза оказались надежно прикрыты. Шэннон, его первая наставница в играх страсти, преподала множество уроков, но одним из главных стал урок о телесном голоде. Тело, лишенное ласки, — сухой песок, в который сколько воды не лей, впитает без остатка. Тело молит о прикосновениях, любых. Поцелуи, объятия, массаж, обычные касания… Это даже не страсть, это заложено в самых глубинах человеческой сущности. И тело куда быстрее разума привыкает к удовольствию от ласки.

— Маред… — шепнул он, гладя плечи, слыша, как мелко и быстро дышит девчонка под его руками.

Так, девочка, все верно. Твое тело голодно, я знаю. А асли завязать глаза, лишив тело самого важного источника знаний о мире, чувствительность других органов обостряется в разы. Слух, обоняние, вкус, осязание… Ощущения тела, лишенного зрения, это симфония чувств. Тебе только кажется, что ты ничего не видишь — и это отрезает тебя от мира. На самом деле мир вокруг тебя. Твое тело сейчас запоминает мой запах, звук моего голоса. Связывает с тем, как я тебя касаюсь. И потихоньку начинает уверять разум, что это хорошо и правильно.

— Встань, — велел он.

Помог подняться с колен, поддержал и, взяв горячую чуть влажную ладонь, подвел к кровати. Девочка подчинялась молча, только неровное дыхание и напряжение выдавали, как ей не по себе. И, конечно, когда он мягким движением стянул с нее панталоны и чулки, приподняв по очереди маленькие узкие ступни, чтобы освободить ноги, Маред окончательно застыла.

— Ты неправильно боишься, — тихо сказал Алекс, обнимая ее сзади, прижимаясь всем телом. — Замираешь от страха, сама себя сковываешь им. Расслабься. Позволь себе чувствовать, тогда страх из врага станет союзником.

— Я… не боюсь, — процедила Маред сквозь стиснутые зубы.

— В самом деле?

Он обещающе пробежал кончиками пальцев по животу и бокам, осторожно погладил грудь и совсем уж легчайшим касанием — низ живота. Снова шепнул в самое ухо:

— Спроси, что мы будем сегодня делать?

— Что мы будем делать? — звонко от напряжения повторила Маред.

— Разговаривать, — улыбнулся Алекс, зная, что девчонка услышит улыбку в его голосе.

— И для этого нужно раздеваться?

А теперь к страху добавилась злость. Алекс и сам прикрыл глаза, чтобы расслышать малейшие оттенки в голосе девушки.

— Не всегда. Но ты даже не представляешь, как обнажается душа, когда раздеваешь тело.

— Я так понимаю, вы сами обнажать душу…

Маред запнулась, в последний момент сообразив, что продолженная мысль будет означать, что раздеться должен и Алекс. Мысли девчонки были так ясны, что он снова улыбнулся.

— Разумеется, собираюсь, — мурлыкнул он. — Мы будем разговаривать и учить тебя слушать. Меня — и тебя саму. Заведи руки назад, девочка. Это будет уже другой узел, и его я тебе тоже покажу. Когда-нибудь твой мужчина оценит заботу… Знаешь, один интересный человек как-то сказал: «Правильно завязанный галстук — это первый серьезный шаг в жизни». Правда, я не уверен, что он использовал галстуки таким образом, но кто его знает?

Подхватив второй галстук, черный с разноцветными ромбами, он плотно, но не туго связал запястья Маред за спиной. Отступив на пару шагов, быстро разделся сам. И снова шагнул к девушке, опять прижавшись, всем телом ощутив, как между ними проскочила искра, словно от прикосновения к лейденской банке. Еще бы… после ткани — да голая кожа. Маред дернулась, выгнулась, пытаясь отстраниться, но Алекс не позволил. Прижал сильнее, впитывая эту дрожь, наслаждаясь ею. Потом легонько оттолкнул сам и тут же потянул за собой на кровать. Девочка легла набок неуклюже, не доверяя его рукам и не понимая, чего от нее хотят.

— Нет, не так. Я лягу на спину, а ты сядешь сверху, — тихо сказал Алекс. — Просто сядешь, понимаешь? Так будет удобнее… разговаривать.

Он расчетливо выделил последнее слово, с мягкой интимностью снизив голос, и по нервному движению Маред понял, что попал в цель. Помог привставшей девушке сесть сверху и согнул колени так, чтобы Маред могла опереться на них спиной. Немного раздвинул, пропуская ее связанные руки. Теперь, даже если бы девушка внезапно дернулась, свалиться ей не грозило. Спрыгнуть, впрочем, тоже сразу не получилось бы. А уж какой открывался вид… Алекс сглотнул пересохшим ртом и подумал, что неизвестно еще, кому тут придется тяжелее.

— Расслабься, — повторил он, глядя, как девчонка старается как можно меньше опираться на него и как можно больше — коленями на постель. — Так ты долго не просидишь. Неудобно ведь.

— Мне — удобно, — огрызнулась Маред.

Покраснев от груди до ушей, она судорожно ловила ртом воздух — руки Алекса медленно прошлись по внутренней стороне ее раскрытых бедер, погладили от коленей и вверх, обрисовывая линии и изгибы тела.

— Как скажешь, — усмехнулся Алекс. — Тогда начинаем. Я говорю — ты отвечаешь. Если будешь молчать или мне станет скучно — придется придумать другое занятие, поинтересней. Но тебе оно вряд ли понравится. Начнем?

— Да, — прошептала Маред, боясь шевельнуться.

Алекс погладил ее бедра, кончиками пальцев нарисовал спираль на нежном, по-девичьи плоском животике, прислушиваясь к отклику тела.

— Тебе часто говорили, какая ты красивая?

Вытянувшись в струнку и едва дыша, Маред медлила с ответом.

Ну-ну, посмотрим, сколько ты продержишься. Лишение зрения играет с сознанием странные шутки, лишая его защиты обыденности, убирая барьеры между душой и внешним миром. Алекс улыбнулся, прислушиваясь к частому неглубокому дыханию, позвал:

— Маред?

— Нет, — торопливо отозвалась девчонка. — Нечасто.

— Неужели? — усмехнулся Алекс. — Но все-таки говорили? Кто?

— Не ваше дело, милэрд.

Медленно, очень медленно Алекс провел кончиками пальцев по обнаженной груди Маред, обвел соски сначала по границе ореола, а затем дальше, по спирали, к самому соску. Чуть прижал темно-розовые, напрягающиеся под его пальцами, бутоны. Представил на них зажимы… Нет, не то. Ты не любишь боль. Готова ее терпеть, но не будешь наслаждаться. Боль для тебя может быть только легкой приправой к основному блюду. Но сначала тебя нужно вытащить из раковины, которую ты строила долгие годы.

— У вас было много поклонников? — светским тоном поинтересовался Алекс, гладя затвердевшие соски.

— Нет.

И тело под пальцами напрягается куда сильнее, чем следовало бы при таком простом вопросе. Неужели ты вышла замуж за первого, кто тебя позвал, девочка? Или здесь что-то глубже? Какая-то давняя обида… Я ничего о тебе не знаю, а следовало бы. Ведь не можешь ты всерьез считать себя некрасивой? Так зачем прячешься за уродливыми платьями и скучной прической?

— Плохо, — сообщил он вслух. — Так мне быстро станет неинтересно.

Вот так, девочка. Поймешь намек? Она поняла. Но все-таки упрямо сжала губы, слегка откинув голову назад, и Алекс немедленно воспользовался случаем погладить нежное беззащитное горло. Девчонка сглотнула, дернувшись в сторону. А шея у тебя, значит, чувствительнее груди? Или просто грудь еще никто правильно не ласкал? Чувствительность можно разбудить, ты об этом узнаешь. Легкие зажимы на соски для притока крови, кубики льда и согревающее масло, массаж, поцелуи… Алекс провел ладонями по напряженным плечам девушки и снова погладил ее руки вниз до локтей.

— Не помню, — прошептала Маред. — Мне… не говорили…

— Какое упущение. Тогда скажу я. Ты прекрасна. В твоем возрасте хорошая фигура не редкость, но у тебя она не просто хороша. Красота — это вопрос пропорций, а твое тело совершенно пропорционально…

Не переставая говорить, он легко и нежно гладил бока, грудь и бедра девушки, не трогая пока низ живота. В невольной попытке отодвинуться Маред лишь теснее прижалась к его коленям, опираясь на них всей спиной. Вот так-то лучше…

— Еще у тебя чудесные глаза. Светлые и холодные, как ледники в северных горах. И так же сияют, как лед на солнце. Губы… Ты любишь целоваться?

— Нет…

— Некогда? — сочувственно поинтересовался Алекс. — Или не с кем? Я полагал, что уж в Университете неплохой выбор приятных молодых людей.

— Я посещаю Университет, чтобы учиться! — сама ринулась в ловушку раскрасневшаяся Маред. — Учиться, а не…

— Понима-аю, — протянул Алекс, от души забавляясь.

Он улыбнулся, глядя, как девчонка ежится под его вроде бы небрежными, но тщательно рассчитанными прикосновениями. Томительно неспешная игра затягивала, будила воображение, и Алекс пообещал себе, что получит удовольствие сполна, прежде чем снова уложит девочку в постель по-настоящему. Невинность так быстро теряется, а маленькая тье сейчас на каждое слово и прикосновение отзывается с потрясающей остротой.

— Тебе удобно сидеть? — невозмутимо продолжил он, возвращаясь к поглаживанию груди Маред и любуясь ее нежными линиями. — Может, вытянешь ноги?

— Нет! Мне… удобно…

— Непохоже. Что ты так боишься? Тебе сейчас больно? Неприятно?

Маред молчала, еще сильнее запрокинув голову, и Алекс вздохнул.

— Это был вопрос. Тебе прямо сейчас больно?

— Нет…

— Неприятно?

— Да! — с вызовом ответила девушка.

— Я заметил, — сообщил Алекс, по очереди обводя пальцем ее набухшие соски. — Как долго ты собираешься врать сама себе? Последнее дело, знаешь ли.

— Я не вру.

Шепот был откровенно злым, и можно было не сомневаться, что если б не галстук, Алексу достался бы очередной ненавидящий взгляд. Моя же ты прелесть…

— Тогда у тебя проблемы с логикой, что недопустимо для юриста. У меня хватает опыта, чтобы разглядеть женское желание, и мы оба помним, что ты еще ни разу не уснула в этой постели, не получив перед этим удовольствия.

Маред молчала. Отодвинуться больше не пыталась, да и некуда было, так что она просто вжалась спиной в колени Алекса, развернув плечи и закаменев всем телом. Алекс тяжело вздохнул.

— Девочка, ты выбрала мужскую профессию, помнишь? Ты хочешь войти в мир мужчин, где на тебя всегда будут смотреть, как на добычу. Всегда, пока не докажешь обратного. Еще не поздно передумать. Ты можешь расторгнуть наш договор, найти приличного молодого человека, выйти замуж и вести обычную женскую жизнь. Но ты ведь не хочешь? Тогда не веди себя, как мышь в кошачьих лапах. Не бойся, когда бояться нечего. Не позволяй навязать тебе чужие мысли и желания. Если, конечно, сама этого не хочешь. И никогда ни за что не ври себе самой. Чего ты сейчас боишься? Вам преподавали логику, я надеюсь? Удивительно, что ты ее сдала.

— Преподавали, — буркнула девчонка. — И я сдала на высший балл, вы же знаете…

— Тогда думай, как стряпчий, а не как застенчивая деревенская девчонка. Чувства чувствами, но логику и факты никто не отменял. То что я делаю, так или иначе, но доставляет тебе физическое удовольствие. Это факт. Или будешь врать, что нет?

Перед ответом девчонка помедлила. Вздохнула глубоко, невольно слегка расслабляясь, облизала губы. Алекс терпеливо ждал.

— Не буду. Но это не главное. Удовольствие можно получить и от вредных вещей. От вина, опиума, фейской пыльцы… Но это неправильно!

— Согласен. Любой дурман — это неправильно. Потому что он губит разум и тело. А игры в постели — нет. Есть исключения, но у тебя-то пока что ни одного следа на коже, верно?

Подтверждая свои слова, Алекс снова погладил обнаженное горячее тело, пройдясь ладонями сверху вниз, приласкав гибкую нежную спину с трогательной ложбинкой вдоль позвоночника, чуть выступающие лопатки, ямочки на талии… Девчонка задышала быстрее, вздрогнув, словно уже не ожидала прикосновения. А Алекс подумал, что через день-другой обязательно затащит эту глупышку в душ, и сам зажмурился от удовольствия, представив, как будет выглядеть смуглая кожа в сияющих каплях воды, как скользнут по спине и плечам девочки его намыленные ладони… А если сделать воду погорячее и хорошенько распарить, размять и разнежить это неподатливое тугое тело, растереть его, заласкать, а потом повернуть девочку лицом к стене душевой…

Он с чудовищным трудом изгнал из мыслей эту картину и порадовался, что сверху на пах давит немалый вес. Хотя это больше было похож на изощренное издевательство: он чувствовал каждый изгиб тела Маред. Сейчас бы приподнять ее немного…

— Так вот… — выдохнул он горячо, с трудом собираясь с мыслями. — Что неправильного в удовольствии? То, что мы не женаты?

— И это… тоже.

Маред снова облизала губы. Паршивка, не понимает же, что за это одно ее хочется завалить на постель и целовать до боли, сладкой боли, горячей…

— Это порочно, — повторила она уже увереннее. — И не может нравиться.

— В самом деле? — с иронией спросил Алекс, стараясь успокоиться. — То есть твое тело каждый раз предает твою же нравственность? Именно со мной? Я польщен. То-то тебе так не нравится, что даже дыхание замирает — я же чувствую. Тихо, девочка, не дергайся. Будешь так ерзать на мне… Не стоит, в общем. Я же предупреждал, что будет неудобно. Затекли ноги? Сядешь по-другому?

Маред помотала головой, снова замирая и отчаянно заливаясь краской, ушедшей было с щек.

— Упрямая… То есть получи ты на палец колечко, а в метрику запись о браке, это бы все исправило? Хорошая девочка, правильно воспитанная…

Чуть приподняв колени, он подвинул Маред ближе к себе, погладил плотно сомкнуты егубы, от прикосновения его пальцев сжавшиеся еще сильнее.

— Заниматься только на высший балл, с незнакомцами не разговаривать, чтить родителей, а потом мужа. Не пить вина, не снимать корсет и чулки даже дома в летний день, а постель непременно заправлять сразу и не ложиться на нее до самого вечера — так тебя учили, девочка?

— Вы… вы откуда знаете про постель? — вскинувшись, зашипела Маред. — Вы же сказали, что это моя комната!

Несколько мгновений Алекс глядел на нее, потом, не выдержав, рассмеялся. Протянул насмешливо и неожиданно для самого себя ласково:

— Ох, де-евочка… Какая же ты… Ниоткуда, клянусь. Догадался. Ну, не обижайся. Все правильно. Особенно насчет незнакомцев. Успокойся, я не хотел тебя обидеть. Только вот мир нарисован не одними черными и белыми красками.

Он снова погладил обиженно поджатые губы, насупленные брови над шелком повязки. С темной лентой на глазах, подчеркивающей ровный золотой тон кожи и идеально вылепленный овал лица, смешно хмурая и возмущенная, Маред была так хороша, что дух захватывало. Греза… Мечта. Знал бы заранее — принес бы в спальню камеру. А это, кстати, любопытная мысль. Может, посмотрев со стороны, девочка что-то поймет о себе? Так… Душ, камерографии — многовато идей для одного вечера. Ну как можно быть такой невинной и чувственной одновременно? Рассудка же можно лишиться от твоего запаха, голоса, вида…

— Постель — это не хорошо и не плохо, — сказал он вслух малую толику того, что рвалось наружу, притягивая девушку еще ближе и нежа ладонями горячий атлас ее спины ниже лопаток. — Все дело в том, что за ней стоит.

— Вот именно. А у нас это сделка, — с ожидаемой горечью отозвалась Маред, больше не пытаясь отстраниться.

Послушно наклонившись вперед, она теперь дышала почти ровно, лицо было напряженным и сосредоточенным. Ох, рановато. Не совсем то, чего добивался Алекс, рановато и немного иначе, но уже поздно отступать от задуманного.

— Так вот в чем дело, да? — прошептал он, одной рукой расстегивая заколку на затылке Маред и освобождая копну пушистых вьющихся волос, а другой продолжая удерживать девушку за плечо. — В сделке… Все эти слова про куклу… Так ты себя чувствуешь? Игрушкой? Ну, так кто же тебе виноват, девочка? Не хочешь быть куклой — стань для меня кем-то другим. Отвечай мне, играй со мной сама, покажи, что достойна моего уважения и интереса. Не можешь? Тогда не жалуйся и бери предложенное.

— Да чтоб вам… — так же шепотом ответила Маред. — Я еще и виновата? Я, что ли, придумала ваши игры в хозяина и вещь? Вы меня купили — вот и пользуйтесь. А что я чувствую и думаю — это не ваше дело…

— Девочка, — усмехнулся Алекс, глядя на такое близкое лицо, что потянись навстречу — и коснешься губами губ. — Если бы мне нужно было только твое тело, я бы его давно получил. И взял бы, как пожелаю, и тебе бы это понравилось, даже не сомневайся. Ты бы у меня кричала от наслаждения и просила еще. И терпела бы все мои пристрастия, и сама отдавалась, и научилась всему, чему бы я захотел тебя научить… Только вот потом… Потом ты бы и вправду сломалась, как игрушка. А сейчас тебе просто нравится себя жалеть. Это ведь так легко: делать вид, что лично ты ни за что не отвечаешь…

— Отпустите, — глухо сказала Маред, пытаясь выпрямиться.

— Уйдешь? Куда? От себя не уйти. Ты всегда будешь помнить, что я тебя купил, а ты продалась. Но это жизнь, девочка. Грязная жестокая взрослая жизнь. Здесь все продаются и покупают, привыкай. И если найдешь того, кто подарит тебе что-то просто так: дружбу, любовь, помощь — цени это, слышишь?

Он стиснул напряженное, как камень, плечо, вплел пальцы в длинные пряди, шепнул на ухо, хотя услышать их не мог никто:

— Тиш-ше, девочка, не сопротивляйся. Все равно не пущу. Пока — не пущу. Дело не в сделке. И хватит считать себя куклой. Им, видишь ли, все равно, что с ними делают. А ты у нас… М-м, давай подумаем… Как называют женщин, спящих с мужчинами за деньги?

Рванулась девчонка совершенно так, как он ожидал, глупо и отчаянно. Дернулась изо всех сил, пытаясь соскочить, выдраться из рук Алекса — он едва успел отпустить волосы. И так же ожидаемо почти упала. Перехватив тяжелое, бездумно бьющееся тело, Алекс повалил девушку на кровать, упал сверху, прижимая всем весом, подминая, чтоб сама себе не навредила. Впился в губы, жестко, не жалея, и тут же отпрянул, пока девчонка не укусила — с нее станется. А потом, удерживая одной рукой бешено мотающуюся голову, рявкнул:

— Я не вожу домой шлюх! И не целуюсь с ними. Ты, глупая девчонка! Что ты себе вообразила? Хочешь себя жалеть — придумай причину получше. Могу даже предоставить, если до ремня дотянусь. Или ты думаешь, я бы засыпал в одной постели со шлюхой? Сажал за стол в своем доме, рассказывал о работе?

Маред замерла. Черная лента, все так же плотно скрывающая глаза — и не сбилась ведь, хорошо завязал — не давала увидеть ее взгляд, но девчонка застыла, как изваяние, не шевелясь, даже не пытаясь сопротивляться. И Алекс улыбнулся, облизнув пересохшие губы. Склонился, поцеловал еще раз, уверенно и нежно, слегка пройдясь кончиком языка между губами Маред, но не настаивая, не стараясь просунуть язык дальше. Поцеловал не по-хозяйски, а предлагая и позволяя ответить тем же или отказаться. Сказал негромко, зная, что теперь каждое слово будет услышано так как надо.

— Я не целюсь со шлюхами, понимаешь? Дело не в договоре. Ты оправдываешь себя сделкой, чтобы не признаваться, что сама меня хочешь. Может, не всего того, что требую я — но хочешь. Ты живешь в моем доме, Маред. Это очень много для меня значит. Я просыпаюсь рядом с тобой после проведенной вместе ночи. Я стараюсь, чтобы тебе было хорошо, насколько это возможно. Девочка, я бы не делал ничего из этого для шлюхи, уж поверь.

— Я же… вы сами сказали…

— А ты веришь всему, что я говорю? — вкрадчиво поинтересовался Алекс, ослабляя хватку, зато целуя девушку уже настойчивее, но снова оторвавшись немного раньше, чем хотелось. — Это приятно, хотя и странно с твоей стороны. Я ударил тебя по больному месту. Ударил жестоко, но показала мне его ты сама. Запомни, девочка, в этом мире галантность только маска, и слабых не жалеют. Их обманывают, используют, просто бьют. А если иногда жалеют, то уже не уважают. Хочешь считать себя шлюхой — будешь ею.

— А кто я сейчас? — отчаянно огрызнулась Маред.

— Тебе решать, — усмехнулся Алекс. — По факту — моя собственность в рамках договора. Но ты же юрист. Тебе ли не знать, какими гибкими бывают факты. Я купил твое послушание. А что мы построим на этом фундаменте, зависит от нас обоих.

— Но уж точно не любовь, правда? — в язвительном голосе девчонки дрожала нотка подступающей истерики. — Вы же сами сказали, что вам это не нужно!

— Да, я предпочитаю партнерство, — невозмутимо отозвался Алекс. — Честное, взаимовыгодное и основанное на уважении и доверии. Не так уж плохо, поверь. У тебя руки еще не затекли?

— Н-нет…

— Это хорошо. Тогда продолжим разговор?

— Опять?!

— А что такого?

Алекс едва сдержал смех от прозвучавшего в голосе Маред тоскливого ужаса, зато нотки истерики исчезли напрочь.

— Кажется, мы только начали… Поза немного другая, но так даже интереснее. Или все-таки неудобно лежать?

Он неспешно прошелся губами по лицу Маред, выцеловывая скулы, щеки, уголки губ и брови. Наклонился ниже, приласкал губами мочку уху. Поймал тихий вздох.

— Хочешь, чтобы на сегодня все закончилось? — шепнул в ухо и дождался неуверенного кивка.

Девчонка лежала под ним растерянная, возбужденная, злая… Идеально подготовленная. Алекс немного сдвинулся, скользнул пальцами между бедер в горячее скользкое… Маред ответила всхлипом.

— Тогда попроси, — ласково предложил он. — Просто попроси сделать тебе хорошо.

Она только сильнее стиснула губы, отворачиваясь.

— Не хочешь? Понимаю. Воспитание не позволяет. Будешь лежать и ждать, пока тебя ублажат без всякой просьбы? Чтобы и не стыдно, и приятно.

Не переставая гладить и ласкать пальцем маленькую плотную жемчужину — средоточие женского удовольствия, — он ронял насмешливые фразы четко и выверенно, как укладывал бы на эту восхитительную кожу удары ремня. Нет, сначала — мягкой кожаной плети для разогрева. А потом… Жаль, что с воском ничего не выйдет, как же жаль… И так же, как от капель воска, падавших бы на беззащитную нежную кожу, обжигая на грани боли и восторга, девчонка ежилась под его ласками и поцелуями, уже не владея собой, тихонько всхлипывая и горячечно дыша. Стискивала бедра, замыкая между ног его ладонь, закусывала губы, подаваясь навстречу…

Сдайся она и попроси сейчас — потерялась бы вся прелесть игры, так что Алекс только улыбнулся удовлетворенно, когда Маред напряглась и выгнулась навстречу подступающему наслаждению — и убрал ладонь.

Второй рукой одним движением развязал узел, дернув за нужный конец, сорвал шелковую полосу с глаз Маред, зажмурившейся от света, и небрежно погладил девушку по щеке. Вставая, бросил равнодушно:

— Одевайся.

— Ч-что?

Девушка рывком села на постели. Алекс посмотрел на нее холодно, осаживая взглядом.

— Что вам непонятно, тье Уинни? Белье, платье… Берете по очереди, надеваете на себя. Быстро. Помогать с корсетом у меня нет настроения, советую им пренебречь. Ничего, до вашей спальни недалеко.

Спрыгнув с кровати, Маред подхватила ворох одежды. Принялась натягивать трясущимися руками, ничего не понимая. Ничего, сейчас поймешь. Уроки нужно усваивать. Поймав перепуганный взгляд, Алекс лениво дотянулся до халата, накинул его на голое тело, не прекращая наблюдать. Корсет девчонка действительно отложила, а вот пуговицы лифа никак не хотели застегиваться под дрожащими пальцами. Мда… Жаль глупышку, но ведь иначе потом будет только хуже. Прищурившись, Алекс окинул девушку с ног до головы изучающим взглядом. Дождался, пока она застегнет последнюю пуговичку и расправит юбку.

— Ты решила, что твое удовольствие — это моя обязанность? — скучающим тоном поинтересовался Алекс, радуясь, что полы просторного халата скрывают его истинное мнение о происходящем. — Я тебе ничего не должен, девочка. Хочешь оставаться упрямой — твое право. На сегодня с тебя хватит. Мне надоело, да и ты сама отказалась от продолжения. Можешь сегодня лечь спать у себя.

Маред, не веря, глядела на него. О да, именно так. Ты ведь уже привыкла получать со мной удовольствие, изо всех сил делая вид, что несчастна. Придется выбирать что-то одно, милая. Алекс насмешливо улыбнулся, выжидая, пока девчонка повернется, и лишь тогда бросил:

— Подожди.

Взял последний платок, приготовленный именно для этого. Подошел к Маред, вцепившейся в дверную ручку, как утопающий в веревку. Развернул за плечо к себе, напомнив:

— Я обещал показать два узла. Начнем с этого. Смотри на мои пальцы, девочка. Внимательно смотри, завтра в контору завяжешь именно так. И именно этот платок. Считай, это тебе на удачу.

Прижавшись всем телом, чтобы напоследок оставить как можно больше ощущений от своего вида, запаха и прикосновений, он медленно завязывал красивый плоский узел. Завязывал на ощупь, не отрываясь, удерживая взгляд Маред своим и не позволяя отвернуться. Платок, между прочим, был великолепен. Благодарная клиентка привезла его в подарок из самой Чайноской империи, и стоил он как два-три платья наподобие купленного сегодня. Но вот Алексу серебристый атлас с едва заметным голубоватым отливом и нежнейшим узором нитками того же цвета не подошел: делал светло-серые глаза еще светлее и бесцветнее. А вот Маред с ее редким оттенком вышло идеально.

Девчонка еле дышала, так и отведя руку назад, не в силах выпустить дверную ручку. Ресницы у нее слиплись от влаги, губы пересохли, так что Маред облизнула их, вряд ли осознавая. Алексу и самому уже было паршиво: в висках билась кровь, а пах болезненно тянуло возбуждением. Но он завязал платок, улыбнулся в затуманенную голубизну вовсе не ледяных глаз. Шепнул:

— Напрасно ты не попросила, девочка. Напрасно…

Положил ладони на плечи Маред, зло и весело подумав, что это куда слаще воска или ремня, и, подтверждая, девушка под его ладонями качнулась ближе, задыхаясь, раскрывая губы.

— Спокойной ночи, тье, — ласково сказал Алекс, открывая дверь и чуть ли не силой выставляя девчонку в коридор. — Увидимся завтра.

Захлопнул дверь, изнемогая от желания догнать, вернуть и завалить все-таки. Вдохнул-выдохнул, распахивая халат… Любопытно, знает ли добродетельная тье, как самой доставить себе удовольствие, не прибегая к помощи отвратительных порочных мужчин? Ей бы сейчас не повредило затушить разожженный Алексом пожар…

Ладонь скользнула по возбужденной до болезненности плоти. И еще раз, еще… Нежная горячая кожа Маред под руками, ее запах, бьющееся под тяжестью Алекса тело… Долгий сладкий спазм скрутил пах, ударил вверх и вниз, раскатился по всему телу, заставив выгнуться и коротко простонать.

Пытаясь отдышаться, Алекс глянул на стол, где лежал предусмотрительно обеззвученный фониль. Экран тревожно мерцал, указывая, что кто-то пытался дозвониться. Кого в такое время боуги дергают?

Тяжело дыша Алекс взял фониль. Звонок от Анриетты. Следом — сообщение. «Позвони, как только увидишь. Срочно, в любое время. В клубе неприятности».

Коротко и зло ругнувшись, он нажал вызов. Анриетта заговорила в трубку сразу, торопливо и не скрывая облегчения.

— Алекс, в «Бархате» взрыв. Никто не пострадал, только подсобку разнесло. Этот мерзавец, он мне звонил, представляешь?

— Так, подожди… ты в клубе? И кто звонил?

— Франк! Тот, из Лютеции. Венсан арМоаль, чтоб его… Он мне позвонил, а через пару минут — взрыв. Алекс, ты приедешь? Здесь полиция и журналисты. Первые пока не пускают вторых, но я не знаю, как долго…

— Сейчас, — ровно отозвался Алекс. — Я приеду прямо сейчас. Жди меня, ни с кем не разговаривай, журналистов на территорию клуба не пускайте. Буду через полчаса.

Тихий вечер с разговорами, боуги их побер-р-ри. Логические выводы, интимные игры… Слава всем богам, Анри в порядке. И жертв нет… Что же ты за тварь такая, арМоаль из Лютеции? Пора познакомиться с тобой поближе.

Торопливо одевшись, Алекс кинул в карман фониль, вылетел из комнаты и сбежал по лестнице. Написал записку Эвелин с просьбой отвезти утром Маред в Лунден. Хотелось это сделать самому, но сейчас главное — Анриетта. Мало ему Мэтью Корригана — еще добавилось. А может, все это — звенья одной цепи? Выясним… Вот знал же, ночные звонки к добру не бывают.

Глава 17. Юнги на борту

Утром ее разбудила лично тье Эвелин. Постучала в дверь, окликнула, пообещав прислать горничную через четверть часа, и Маред заполошно вскочила с постели, решив, что проспала. Работа же! Первый день в конторе, Бригита милосердная и строгая! Но взгляд на фониль немного успокоил: умное устройство показывало только семь утра. Но душ, одевание, прическа… Без горничной точно не справиться. А еще дорога! И повезет ее, конечно…

Маред судорожно вздохнула, приложив ладони к горячим спросонья щекам. После вчерашнего встретиться с лэрдом казалось просто невыносимо. Она помнила жар в теле, почти болезненное возбуждение, желание чего-то непонятно, дико неправильного, но такого сладкого… И даже стыд не мог заглушить эту смесь переполнявших ее чувств и ощущений.

Неужели Монтроз прав, и она действительно такая порочная? Да нет же, она спала с мужем, и это было совершенно не так. Иногда немного противно, но обычно — спокойно и уютно, особенно когда Эмильен исполнял супружеский долг и ласково обнимал ее после. Воспоминание о муже отозвалось привычной тупой болью. Да, ему бы никогда не могло даже в голову прийти относиться к ней так… развратно? Откровенно? Для Корсара же не просто не существовало пределов нравственности. О нет, лэрд их прекрасно видел и с тем большим удовольствием нарушал!

Накинув халат, она добралась до ванной, морщась от неприятных ощущений внизу живота, упрямо включила холодный душ. Сразу стало легче, исчез смущающий ее жар, да и голова прояснилась. Дожидаться, пока тело присмиреет, пришлось несколько минут, Маред даже замерзла под ледяными струями, покрывшись гусиной кожей. Не включая горячую воду, чтобы сохранить этот озноб, вытерлась и вернулась в комнату, где пара горничных уже дожидалась ее с идеально выглаженным платьем и всем нужным для прически.

Рубашка, новый корсет, придавший фигуре непривычно соблазнительные формы, панталоны и тончайшие шелковые чулки, которых Маред точно не покупала. Чулки горничная при ней вытащила из коробки магазина, и Маред только зубы стиснула, решив не начинать день в выяснения отношений с лэрдом. Хватит, вчера уже выяснили… Шелестящий ворох синего шелка лег на плечи, скользнул дальше, обтекая ее от шеи до щиколоток. Горничные Монтроза свое дело знали безупречно. Пока одна застегнула дюжину маленьких стеклянных пуговок на лифе и длинных манжетах, плотно облегающих руку до локтя, вторая расправила складки на юбке, красиво ее уложив, и поставила перед Маред начищенные до блеска туфельки.

— Тьена изволит присесть?

Первая горничная подхватила расческу, вторая уже суетилась с щипцами для завивки над крошечной жаровней.

Маред сунула ноги в туфли и покорно присела на стул, расправив юбку, и девушки принялись колдовать над ее головой, сначала молча, а потом, перестав опасаться ее неодобрения, все чаще перебрасываясь словечком.

— Ах, какие у тьены волосы, — восхищенно произнесла та, что была постарше, крупная девица с простым круглым лицом и тоже весьма недурной косой.

— Одно удовольствие укладывать, — поддакнула другая, рыжая и веснушчатая. — Тьена хочет франкские косы или что-нибудь другое?

— Что угодно, — смущенно буркнула Маред. — Только заколите плотнее, чтобы не рассыпалось.

— О, греческий узел! — оживилась горничная. — Тьена будет великолепна!

Пока Маред в отчаянии думала, что сейчас ее причешут, как на бал, девицы взялись за дело. Запахло горячими щипцами, вокруг ее головы летали проворные руки, расчесывая, завивая и укладывая.

— Готово! Посмотрите, тьена…

Маред встала, подошла к зеркалу, вглядываясь в идеальную поверхность стекла, где отражалась… не она. Девушка в зеркале была моложе нее на несколько лет и вызывающе красива. Еще в магазине синее платье преобразило Чернильную Мышь почти до неузнаваемости, сейчас же преображение завершилось. Мягкий пышный узел на затылке открыл шею, сделав ее трогательно горделивой, несколько коротких завитых прядок подчеркнули овал лица, привлекая внимание к губам, на уровне которых как раз оказались кончики. В просветы темно-синего же кружева, закрывающего грудь и шею, виднелась смуглая кожа, и Маред, как во сне, потянулась за серебряным платком, так и висящим на раме зеркала. Тот поблескивал в лучах падающего сквозь легкие шторы солнца, и прикоснуться было… Нет, не противно, но…

Проклятый Корсар настаивал именно на нем! Узел, несмотря на неловкость Маред, получился с первого раза: перед глазами, как наяву, стояли пальцы Монтроза, медленно и красиво завязывающие на нем платок. Серебряный атлас лился родниковой водой… Не мешало даже то, что сейчас она смотрела в зеркало, повторяя движения в другом направлении: все, что вчера делал лэрд, отпечаталось в памяти намертво. А еще его запах, голос, тепло мучительно близкого тела и наглые прикосновения…

Маред зло передернула плечами, сбрасывая очарование. Это была не она. Это была женщина, способная хотеть, чтобы лэрд Монтроз вчера завершил начатое. Женщина, способная спать с ним ради карьеры и даже получать от этого удовольствие. Женщина, вполне способная разбить кому-нибудь сердце… Оставалось надеяться, что и в «Корсаре» эта женщина сможет работать успешнее, чем Маред, замирающая при мысли о таком окружении, как и положено Мыши в обществе хищников. Только бы не забыть, что она не настоящая, что это лишь маска для защиты.

А Монтроза дома не оказалось! Спустившись в столовую в шелесте шелка и благоухании духов, тоже принесенных горничной, Маред оказалась в обществе Эвелин, с улыбкой поставившей перед ней воздушный омлет с маслинами, свежей зеленью и, судя по запаху, сыром. И кофе! Божественно сваренный кофе… Маред сглотнула слюну, взяла вилку и нож.

— У вас еще двадцать минут, тье Уинни. Потом я отвезу вас в Лунден.

— А… его светлость?

— Его срочно вызвали ночью. Знаете, поверенные иногда похожи на докторов: сохранение тайны и готовность помочь в любое время. Мы поедем в экипаже.

Доедая тающий во рту омлет, хрустящие тосты с медом и джемом и запивая их кофе, Маред блаженствовала. Теперь она вряд ли увидит Монтроза до вечера. А если и встретит его, то в конторе, где лэрд не позволит себе ничего лишнего. Как мало, оказывается, нужно для счастья! Еще бы избавиться от воспоминаний, как вела себя вчера.

В экипаже Эвелин почти все время молчала, и этом Маред тоже была рада. В голове крутились мысли о том, как она едва не попросила Монтроза, чтобы тот продолжал. А потом сама — сама! — у двери потянулась к нему за поцелуем. Да что же это за сумасшествие такое?! Не может ведь лэрд быть прав, утверждая, что в разврате нет ничего постыдного. Не может — и все тут. Но почему тогда это так приятно?

Все, хватит… Маред повернулась к открытому окну легкой двухместной кареты, чтобы ветерок овевал загоревшиеся уши и щеки. Глупо врать себе самой, в этом лэрд, увы, прав. Ей нравится то, что он с ней делает. Не все, конечно, но то, что каждый раз вызывает стыд, потом все равно переходит в горячее и сладкое томление, которое хочется утолить, как жажду. Наверное, она все-таки порочна. Придется просто жить с этим знанием. Но как быть с Монтрозом? Вчера он настойчиво утверждал, что не думает о Маред, как о продажной женщине. И был довольно убедителен… Только вот лэрду выгодно это говорить, чтобы приручить ее, доказать, что нет ничего плохого в удовлетворении желаний, приучить к себе и своим потребностям… Или невыгодно? Он ведь сам дал понять еще при первой встрече, что продажная любовь, как у той танцовщицы, ему не слишком интересна. Так зачем ему развращать Маред, если она как раз привлекла его неиспорченностью? Или нет?

Маред вздохнула, поняв, что окончательно запуталась. Лунден, по которому они ехали в потоке таких же спешащих экипажей и мобилеров, окутывал запахом и шумом большого города, деловито подгонял опаздывающих. Вот и центр… Квартал почти возле Парламента, респектабельный и заоблачно дорогой. Когда до здания конторы остался всего квартал, Маред встрепенулась, но Эвелин уже и сама велела кучеру свернуть к тротуару.

— Успехов, тье Уинни.

— Благодарю, — дрогнувшим голосом отозвалась Маред, выбираясь из безопасности экипажа.

Сумочка с расческой, платком и прочими мелочами, фониль… Ничего не забыла, кажется. И время до девяти еще есть. Маред глубоко вздохнула, глядя вслед отъезжающему экипажу.

Вот если бы лэрд Монтроз пригласил ее на работу сам, без унизительных договоров, — не было бы сейчас во всем мире человека счастливее нее. Так можно сколько угодно утешать себя, что вполне могла бы попасть сюда честно — теперь уже не проверишь.

Конечно, она не опоздала. Пришла даже на четверть часа раньше и с замиранием сердца шла по коридорам, стараясь не слишком явно разглядывать всех по пути. Трое молодых людей, что-то оживленно обсуждавших на лестничной площадке второго этажа, были ненамного старше ее самой, но судя по тому, что лишних людей Монтроз не держал, на возраст здесь в самом деле был не главным качеством. И уж они-то — внутри снова горько потянуло — попали сюда не через чью-то постель.

В той же комнате, где проходил экзамен, на Маред с любопытством глянули четверо: трое молодых людей и незамужняя, судя по украшениям, тье. Тогда ей было не до того, чтобы знакомиться с другими претендентами на место, но сейчас стало любопытно. Девушка, тоже одетая в темно-синее, была довольно милой: невысокая, пухленькая, с лицом в форме сердечка и облаком рыжих вьющихся кудряшек, выбивающихся из прически. Кажется, она училась на факультете коммерции. И судя по тому, что Маред ее не знала, свои работы делала сама. Окинув Маред взглядом, рыжая поджала пухлые губки и отвернулась, но через пару минут снова покосилась в ее сторону.

— Позвольте представиться, тьен Грэм Финлисон!

Первый из молодых людей, высокий и чернявый красавец с ярко-синими глазами, поклонился, а потом улыбнулся, слепя роскошной белоснежной улыбкой.

— Дилан Броуди, к вашим услугам.

Второй, полноватый и круглолицый, держался гораздо застенчивее, и Маред его вспомнила. Тоже факультет коммерции, четвертый курс.

— Оуэн Макмиллан, — буркнул третий, худой и какой-то бесцветный, на мгновение отвернувшись от окна, коротко склонив голову и снова отведя от Маред взгляд, в котором ей почудилась тоскливая неприязнь.

— Тьена Маред Уинни, — представилась она, сделав реверанс и размышляя, стоит ли подойти к девице, которая явно не горит желанием с ней общаться.

Но та, все-таки вспомнив о приличиях, сладко улыбнулась и пропела:

— О, как я рада, что буду не единственной дамой среди наших галантных кавалеров. Розалинда Лэнг, к вашим услугам, милочка.

Маред вежливо улыбнулась в ответ, передернувшись от «милочки», которая опротивела ей еще в стенах Университета. Подходить к тье Лэнг она мгновенно передумала. К счастью, отворилась дверь, избавив ее от такой необходимости, и в комнату влетели двое светловолосых юношей, похожих, как могут быть только братья: широкоплечие, громкоголосые, сверкающие широкими искренними улыбками. Братья — а может, и близнецы — представились Дэвидом и Николасом Диксонами, сообщили, что счастливы видеть прекрасных тье и будущих коллег, и в комнате с их появлением стало шумно и весело. Розалинда немедленно расцвела, а Маред мрачно подумала, что деление на прекрасных тье и будущих коллег ее отчего-то совсем не радует.

Что ж, зато улыбка Финлисона слегка поблекла — красавец явно сообразил, что стать во главе маленькой компании ему теперь не светит. Макмиллан так и стоял у окна, разве что повернувшись к остальным, но особняком и глядя на всех так, словно не понимал, как его сюда занесло. Понятно, одиночка и вечный лишний.

То, что в кои-то веки лишней оказалась не Маред, на которую молодые люди смотрели с интересом, а тье Розалинда — хмуро, было как-то странно. Но, скорее, приятно. Раньше ее и недовольством-то не удостаивали.

Появившийся следом за братьями Диксонами уже знакомый немолодой грузный тьен одним взглядом навел порядок и благолепие. Вслед за другими Маред послушно села за широкий прямоугольный стол, достала блокнот и автоматическую ручку, на случай, если придется что-то записать.

— Итак, коллеги, добро пожаловать на борт, — ухмыльнулся тьен, опускаясь во главе стола у стены с широкой грифельной доской, как в аудитории. — Я Стивен Хендерсон, начальник отдела внутреннего распорядка и ваш главный куратор. Главный, потому что непосредственными кураторами будут начальники отделов, а меня стоит тревожить только по тем вопросам, которые не захотят или не смогут решить они. Контора, в которую вы пришли, чтобы начать долгий и трудный путь…

Он говорил что-то нужное и даже интересное, но Маред вдруг почти перестала понимать сказанное, отслеживая только общую нить речи: про репутацию юридического дома, его структуру… Слушала — и не слышала. Уютные кабинеты, великолепное жалованье, общение с мастерами своего дела и возможность стать своей в мире, который ранее представлялся ей недосягаемым и прекрасным, как райская страна Авалон — все это стоит ночей с Монтрозом? Пока что лэрд явно ее приручает, балует удовольствием и даже заботой. По условиям контракта все могло быть грязнее и страшнее, но тогда Маред бы просто не выдержала. А так она как зверюшка на длинном поводке — и все кажется терпимым…

— Милая тье… Да, вы… Тье Уинни, кажется?

Маред встрепенулась. Хендерсон смотрел на нее, в прищуренных глазах читалось недовольство.

— Вы уверены, что слышите меня?

Маред кивнула, горло сжало спазмом, как и всегда, когда она терялась, чувствуя неприязнь. Макмиллан смотрел в другую сторону, но все остальные — на нее. Кто-то сочувственно, кто-то равнодушно, а во взгляде Розалинды Лэнг читалось явное злорадство.

— Тогда будьте любезны напомнить, о чем шла речь? — иронично предложил Хендерсон.

О структуре юридического дома. Точно, о структуре. И тут на Маред снизошло спокойствие: это она знала. Читала в Учредительном Кодексе в библиотеке самого лэрда. Вздохнув, она единым духом выпалила, стараясь не смотреть Хендерсону в глаза, чтоб не сбиться:

— О том, что при учреждении юридического дома и образовании отделов-департаментов классическое деление по областям права сменилось функциональным критерием. Таким образом, сейчас в юридическом доме «Корсар» четыре отдела: по вопросам экспертных заключений, по контрактно-корпоративному праву, отдел судебного урегулирования споров и отдел представительства в органах государственной власти.

Она перевела дух и внезапно обнаружила, что все в комнате так и смотрят на нее, но совсем иначе. Розалинда приоткрыла пухлые губки, во взгляде братьев Диксонов плескался восторг, и даже Оуэн Макмиллан соизволил оторваться от вида за окном, разглядывая Маред с таким недоумением, словно заговорила грифельная доска.

— Надо же, — хмыкнул Хендерсон, снимая повисшее в кабинете напряжение. — Прошу прощения, тье. Буду знать, что ваш отсутствующий вид говорит о глубоком сосредоточении. Продолжаем…

Вот зачем она вылезла? Точно ли Хендерсон говорил именно об этом. Раз не удивился, значит — да…

По спине побежали капли пота, впитываясь, к счастью, в рубашку. Остальные практиканты, отвернувшись от нее, внимали Хендерсону, а тот рассказывал действительно полезные вещи. Выходило так, что жалованье им положено небольшое, зато за отдельные проекты, к которым новичков прикрепят начальники отделов, платят премиальные, и эти премиальные гораздо больше самого жалованья.

Еще всем служащим конторы полагался бесплатный ланч в кофейне на первом этаже и дополнительные деньги на оплату омнибуса или экипажа. Хендерсон говорил о том, что контора сохраняет жалованье за заболевшим работником, а Маред все яснее понимала, что Монтроз тратит на своих людей огромные деньги. Неудивительно, что попасть сюда многие почитают за счастье. Лэрд ведет себя не как работодатель, а как феодальный сеньор, заботящийся о своих людях и спрашивающий с них за службу. А ведь из практикантов останется работать один-два, об этом тоже сказал Хендерсон. И сказал не зря: студенты стали переглядываться между собой, словно стараясь угадать счастливчика заранее. Да, его светлость хитер: трудно придумать лучший способ заставить работать изо всех сил, как объявить, что заветное место только одно.

Но ведь Маред уже обещана должность! Значит ли это, что она займет ее вместо кого-то более достойного? Нет, быть не может. Она вывернется наизнанку, но заставит уважать себя. И место будет ее по праву.

Хендерсон закончил, оглядывая их все так же прищуренными глазами. Задержался на Маред и, почему-то, на Макмиллане. Розалинда, вернув на лицо умильное выражение, подняла руку, словно привлекая внимание преподавателя.

— Тьен Хендерсон, а в каком отделе мы будем проходить практику?

Рыжие кудряшки Розалинды выбились на шею, в них играло солнце, подчеркивая прелесть девушки. На Маред она старательно не смотрела, и, похоже, с мечтой о хотя бы одной близкой подруге можно было в очередной раз проститься.

— Лично вы, тье Лэнг, — ласково улыбнулся Хендерсон, — в бухгалтерии. Логичный выбор для такого украшения факультета коммерции, как вы, верно?

Розалинда тоже улыбнулась, бросив на Маред победный взгляд. Это уже начало раздражать: может, было лучше, когда никто ее не замечал?

— Тьен Броуди, — продолжил Хендерсон. — Представительство в органах власти. Тьены Николас и Дэвид Диксоны — отдел судебного представительства. Тьен Финлисон, лэрд Макмиллан и тьена Уинни — отдел контрактно-корпоративного права.

Макмиллан — аристократ? Тогда понятно, почему так высокомерно держится… И она попадет в отдел с двумя сами неприятными молодыми людьми?

— Тьен Хендерсон, а почему именно эти трое? — холодно поинтересовался один из Диксонов, кажется, Николас. — Мы не можем выбирать отдел? Я бы тоже не отказался от контрактно-корпоративного.

— Там всего три места, — спокойно сообщил Хендерсон. — И поскольку никто не отказался бы, как вы изволили заметить, в этот отдел направлены те, кто показал лучший балл на тестировании.

— Женщина? — картинно поразился Диксон, оборачиваясь к Маред.

Проклятый румянец залил ее лицо по самые уши. И она еще думала, что Диксоны — симпатичные?

— У тье Уинни высший балл из вас семерых, — с удовольствием, как ей показалось, сказал Хендерсон. — Семьдесят четыре против ваших, тьен Диксон, сорока пяти. Еще требуются объяснения?

— Нет, благодарю, — буркнул Диксон, разглядывая Маред с непонятным выражением.

А вот взгляд его брата и Броуди был знаком: именно так смотрели ее соученики, когда преподаватель объявлял после экзамена: «Тьена Уинни — высший балл — как и ожидалось». О да, эта смесь зависти и раздражения была ей отлично знакома. На вид и, кажется, даже на запах и вкус. Розалинда Лэнг взирала на Маред, словно та была чем-то вроде жабы или гадюки. Финлисон — оценивающе, как кухарка на курицу, которую надо приготовить. И только во взгляде Макмиллана, вот уж странно, не было ничего, кроме интереса.

— Вот и славно, — безмятежно подытожил Хендерсон.

С тихим отчаянием Маред поняла, что теперь ее терпеть не могут и здесь, точно как в Университете. Она перестала быть Чернильной Мышью, но ничего не изменилось. Как там было в рассказе из естественной истории? Если в стае ворон рождается птица с белым окрасом, ее клюют и изгоняют. Белая ворона ничем не хуже других, просто она не такая, как надо. И, похоже, это судьба Маред — стать теперь Белой Вороной, которая всем неприятна самим своим существованием. Ну и плевать!

Она выпрямилась на стуле, пытаясь не замечать взглядов, которые медленно, по одному, отводили от нее новые коллеги. Прав был Монтроз: с бумагами ей гораздо проще и интереснее. Конечно, лэрд никогда не стал бы тем, кем стал, если б не умел разбираться в людях, вот и видит их насквозь. И лучше его отвратительная откровенность, чем такое презрение, как у этих «галантных кавалеров». Как он сказал ей тогда, в разговоре о провиницалах? «Пренебрегите…» Перед глазами встала хищная улыбка на узких губах, насмешливый взгляд — и странным образом стало легче.

Поднявшись, практиканты вышли вслед за Хендерсоном, который мгновенно отловил какого-то парнишку — по виду, посыльного — и велел ему проводить господ и дам по отделам. Маред тихонько пошла последней…

— О, юнги на борту нашего «Корсара»! — приветствовал их троих отдел контрактно-корпоративного права в лице невысокой изящной женщины, пробегающей мимо с большой папкой.

Маред, которую мужчины пропустили вперед, слегка опешила, вспомнив Монтроза. Неужели его морская мания заразна? Но нет, в эту игру здесь, кажется, просто с удовольствием играли.

Она огляделась. Отдел контрактно-корпоративного права, куда так хотел попасть Николас Диксон, состоял из нескольких комнат, и в этой, первой, сидело всего две женщины. Монтроз и тут не солгал! У него в самом деле работали женщины-поверенные, и немало.

— Не юнги, а галерные рабы, — пробасила старшая из дам.

Полногрудая, с крупным носом, темными миндалевидными глазами и кудрявыми черными волосами, женщина была похожа на енохианку.

— Рада вас видеть, — снова угрожающе громко пробасила дама. — Тьеда Эстер ван дер Пол, заместитель начальника отдела. Тьен Даффи будет немного позже…

— Ах, ну сколько можно! — раздался возмущенный девичий вскрик из угла. — Тье Эстер, ну хоть вы им скажите! Пятая корзинка печенья пропадает! Это уже не смешно!

— Тилли, милая, разве я не сказала бы? Только кому… Найду, кто шалит — голову оторву, — серьезно пообещала внушительная тье Эстер и махнула рукой прибывшим. — А вы проходите, мои дорогие, проходите…

Она окинула Маред и двух молодых людей взглядом пиратского капитана, решающего, кого из пленников сразу пустить на дно, а кого продать в ближайшем порту — и Маред поежилась.

— А начнем мы с чая! — провозгласила тье Эстер. — Тилли, милая, покажи этим мальчикам и девочке, где можно освежить руки!

В следующие полчаса голова у Маред окончательно пошла кругом. Под маской чаепития прятался допрос, который сделал бы честь даже лэрду Гилмуру, знаменитому сыщику и герою ее любимых романов. Впрочем, услышав от Маред, что она сирота и вдова, грозная тье Эстер вздохнула жалостливо и перестала донимать ее вопросами, переключившись на мужчин. Макмиллан про себя рассказывать не пожелал, и Финлисону пришлось отдуваться за всех.

Но чай был вкусен, а конфеты с ликером и вовсе замечательны. Гудящий ветродуй помог забыть о духоте за окном, и Маред, неторопливо наслаждаясь душистым напитком, с удовольствием разглядывала обстановку комнаты, тье Эстер и любительницу печенья Тилли, раздраженно стучащую по клавишам вычислителя. Тилли, как быстро поняла Маред, была обычной секретаршей. И по правде говоря, похититель печенья оказал ей услугу: девушке не мешало бы сбросить несколько десятков фунтов лишнего веса. Не то чтобы она была дурнушкой, нет, личико у Тилли было очень милое: ямочки на щеках, черные глаза под длинными ресницами, влажные розовые губки… Но вот в талии и бедрах Тилли была тяжеловата…

Что ж, все не так уж плохо? Маред искренне понравилась ее новая начальница тье Эстер, Финлисон и Макмиллан уже не казались такими раздражающими, да и вообще… Может, жизнь, наконец-то, решила повернуться к ней приятной стороной?

* * *

Встретиться именно в «Азимуте» предложила Анриетта и, конечно, ради Алекса. Сама она, несмотря на частые обеды здесь, к рыбной кухне относилась с полным равнодушием, поэтому заказала утиное магре в малиновом соусе и десерт. Алекс, напротив, слабо представлял, как можно взять в рот сладкую утку, но Анри, похоже, блюдо нравилось. Сам он выбрал карпаччо из семги с лобстером, а франкский гость, тщательно изучив меню, остановился на печеном филе сибаса и рукколе с креветками.

Ел тьен арМоаль с аппетитом здорового человека, знающего толк в хорошей кухне и вине, но пил мало, как и Алекс. Это было понятно, потому что встретились они не ради кухни и винного погреба «Азимута», как бы ни были те хороши.

Просто за обедом, перебрасываясь вежливыми репликами, проще присмотреться к собеседнику, почувствовать его. Этим Алекс и занимался, улыбаясь и поддерживая беседу, пока обсуждали погоду, светскую жизнь в Лундене и Лютеции и достоинства единогласно выбранного белого бордо.

Франк был хорош собой, свободно мягок в манерах и опасен. Немного старше Алекса и явный южанин по происхождению: высокий, жилистый, чернявый, с заметной горбинкой носа. Разве что светло-голубые глаза слегка выбивались из привычного облика уроженца юга Франкии. Высокие резкие скулы, красивая посадка головы… А главное, шла от него волна уверенности и внутренней силы. АрМоаль… Судя по приставке к фамилии — на четверть эльф. Признанный Высоким Домом своего эльфийского предка, а это уже немалая редкость для того, чья кровь изрядно разбавлена. Детей-полукровок эльфы охотно забирали себе, но четверть — маловато, чтобы стать своим в холмах Дивного народа и получить право на двойное имя. АрМоаль получил. Значит, был опасен вдвойне.

Алекс снова глянул на правую руку франка с массивным перстнем, но герб на аквамарине так и не разглядел. А одежду тьен АрМоаль носил обыкновенную, хотя и прекрасно пошитую. Никаких узоров, способных выдать принадлежность к Дому. Ладно, это пока не самое главное, узнать происхождение франка можно и позже. Но АрМоаль… Имя казалось почему-то знакомым, хотя сидящего перед ним Алекс безусловно никогда не видел…

Анриетта тоже улыбалась гостю восхитительно легко и обаятельно, словно не ей этой ночью взорвали заведение. Безупречно свежая, с тщательно уложенной высокой прической и в любимом струящемся изумрудном шелке, она излучала такую жизнерадостность и спокойствие, что Алекс невольно залюбовался. Будто и не было полуторачасового разговора с полицией в самых разных тонах, но больше повышенных. Тьеда Ресколь с удовольствием ела утку и живо интересовалась мнением АрМоаля об архитектуре Лундена. Франк, оказывается, был камерографом, причем довольно известным, и в столице намеревался устроить выставку камерографий.

Перед встречей Алекс почти три часа просидел с фонилем в руке, выясняя все, что можно, о человеке, до звонков которого официантам режут горло, а после звонков — взрывают клуб. Если это совпадение, то он, лэрд Монтроз, именуемый также Корсаром и лэрдом Сутягой, не королевский стряпчий, а мальчик на побегушках в провинциальной нотариальной конторе. Узнать, против ожидания, удалось не так уж много, и это само по себе было вызовом.

В Лютеции АрМоаль владел клубом с хорошей репутацией. Действительно хорошей, не чета «Бархату». Клуб «Аврора» — респектабельное место для среднего класса, подражающего аристократам в лучших традициях. Никаких публичных представлений, все очень чинно: ресторация, библиотека, салон для бесед и съемные кабинеты для деловых встреч. Не женат, в разгульной жизни не замечен. Личное увлечение — камерография.

Это было уже интереснее, потому что пара человек, хорошо знающих Венсана АрМоаля, назвали почтенного ресторатора мастером съемки обнаженного тела. Не сговариваясь, они восхищенно утверждали, что с камерой и живой натурой АрМоаль творит подлинные чудеса. Да и вообще в ночном мире Лютеции о нем отзывались неплохо, ничего недопустимого по вольным меркам столицы Франкии за АрМоалем не замечалось. Вот разве что постоянной любовницы нет, но это тоже случается. А вот планами переехать в Лунден и купить здесь еще один клуб, франк ни с кем не делился.

— Вы сделали уже много камерографий Лундена, тье АрМоаль?

Анри поднесла к губам бокал, глянув поверх радужного стекла с непритворной заинтересованностью, которую никто не назвал бы кокетством.

— Да, немало, — спокойно подтвердил франк. — Но снимать Лунден так же сложно, как и Лютецию. Известные виды этих городов слишком узнаваемы, это банально. А неизвестные вряд ли заинтересуют широкую публику. Притом, я предпочитаю работать с людьми, а не с архитектурой.

— Ищете натуру? — доброжелательно поинтересовался Алекс.

— Не ищу, но и не отказываюсь, — ответил усмешкой АрМоаль. — Действительно достойную натуру найти трудно. Хотя если бы тье Ресколь согласилась, я бы с огромным наслаждением ее… снял.

Пауза была такой неуловимо краткой, что Алекс даже засомневался — а не показалось ли ему? Но Анри блеснула глазами из-под пушистых завитых ресниц, и он понял — нет, не показалось.

— Это предложение? — лениво подняла одну бровь Анриетта. — Я полагала, вас, главным образом, интересует мой клуб?

— Клуб — это бизнес, а не любимое дело, — равнодушно пожал плечами франк, сделав еще глоток вина. — Насколько я понял, вы не собираетесь его продавать.

— Вы совершенно правы, — блеснула улыбкой Анри. — «Бархат» — мое любимое дело.

— Да, понимаю. У вас замечательное заведение, тье Ресколь. Хотя, кажется, сейчас с ним какие-то неприятности?

Алекс, представленный в начале разговора поверенным клуба, совершенно равнодушно поднес к губам бокал, запивая последний кусочек карпаччо.

— Неприятности? — очень искренне удивилась Анри. — О, ничего такого! Если вы о сегодняшнем происшествии, уже попавшем в газеты, то это просто неисправность отопительной системы. Я собираюсь подать иск производителю. Увы, такое случается…

— Случается, — абсолютно безразлично согласился франк. — Надеюсь, убытки незначительны? Ремонт — удовольствие дорогое. А главное, посетители не любят заведения с подобными сложностями.

— Полагаете, сложности еще будут? — мягко уронил Алекс.

АрМоаль с интересом взглянул на него, помолчал и сказал без улыбки, словно она слиняла с его лица:

— Откуда же мне знать? Могу лишь пожелать клубу тье Ресколь процветания.

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвалась Анри, добавляя в голос тщательно отмеренную дозу очарования. — Хотя процветания следует желать не мне, а владельцам клуба.

Нужная реплика прозвучала, но если АрМоаль и знал что-то, то повел себя совершенно правильно и естественно, проявив только легкое удивление.

— Владельцам? Я полагал…

— Тье Ресколь только представляет для широкой публики истинных владельцев клуба, — негромко сказал Алекс, безмятежно встречая взгляд пронизывающих холодно-голубых глаз и мучительно вспоминая, где видел совершенно такой же их разрез. — Так сказать, собирательный образ.

— Собирательный и сценический? — уточнил после некоторой паузы АрМоаль. — О да… Понимаю. Очень удачно задумано, примите мои поздравления.

Анри изящно склонила голову, позволив себе лишь мгновенную смешинку во взгляде. Алекс отсалютовал бокалом. АрМоаль, слегка откинувшись на спинку стула, задумчиво посмотрел на него.

— А вы, господин поверенный, представляете интересы…

— Клуба, — безразлично подсказал Алекс. — Именно и исключительно клуба.

— Ах, вот как? То есть лэрд Монтроз — это не то же, что Корсар?

Тон АрМоаля был почти оскорбительно вежливым, Алекс в ответ усмехнулся:

— Как вы только что говорили, бизнес — это бизнес, а любимое увлечение — совсем другое. У вас ведь тоже для души… камерография?

И если что-то из личной жизни респектабельного юриста всплывет для публики, то что помешает всплыть и не слишком приличным увлечениям не менее респектабельного ресторатора? Слова не прозвучали, но нужды в этом и не было. Анри невозмутимо перешла от утки к взбитым сливкам с меренгами. АрМоаль отсалютовал бокалом, как незадолго до этого сам Алекс. Да, определенно — туше.

— Скажите, лэрд Монтроз, — поинтересовался, чуть помолчав, франк. — А если с предложением о продаже я обращусь напрямую к владельцам клуба?

— То есть еще раз? — мягко уточнил Алекс. — Потому что тьеда Ресколь, разумеется, уже поставила их в известность через меня?

— Да, еще раз, — подтвердил АрМоаль. — Вы могли бы устроить нам встречу? Конфиденциальную, разумеется. Или хотя бы передать мою просьбу о таковой.

На стол лег темно-зеленый прямоугольник визитки с золотыми буквами и растительным орнаментом. Терн! Дом Терновника, один из девяти великих Домов высших фейри.

Алекс убрал визитку в бумажник, положив перед АрМоалем свою взамен. Терновник, значит. Плохо… Такой противник — это очень серьезно, если эльфийские родичи захотят поддержать человека, конечно. Логика и традиции фейри подчас плохо постижимы.

— Я передам, разумеется. Но не думаю, что ответ будет иным, чем до сих пор. Владельцев клуба вполне устраивает им владеть.

— В самом деле? — франк усмехнулся. — Весьма странно в свете последних событий. Прошу прощения у тье Ресколь, но посещать клуб, где то кого-то убивают, то что-то взрывается… В Лундене любят острые ощущения.

— Мы надеемся, что это была временная полоса, — ласково сообщил Алекс. — Иначе, конечно, придется задуматься над причинами.

— Задумываться — это всегда полезно, — согласился АрМоаль, взмахом руки подзывая официанта. — Счет, пожалуйста.

— Господин АрМоаль! — Анри лишь на полтона повысила голос, но франк вздрогнул, как от укола, и внимательно посмотрел на нее. — Вы были нашим гостем…

— Тогда прошу прощения, — склонил голову франк. — Надеюсь, при любом исходе переговоров я смогу остаться в «Бархате» постоянным посетителем?

— Всегда рада видеть вас, — улыбнулась Анри.

Встав из-за стола, АрМоаль поцеловал ей руку, затем, выпрямившись, посмотрел в глаза Алексу без тени угрозы и лишь немного дольше, чем позволяют приличия. Алекс ответил таким же мягким спокойным взглядом, а затем проводил глазами уходящего франка. АрМоаль понял, что Анри — наполовину сирена? Похоже, что да. Вот и еще одна сложность. Формально сирены — такие же члены общества, как и другие эльфы, но фактически отношение к ним сложное, мягко говоря. Мало кому хочется стать жертвой непреодолимого обаяния, и бесполезно объяснять, что Анри никогда не пользуется этим в личных целях. Просто не может…

— Мне показалось, или это сейчас лязгнули шпаги? — нервно улыбнулась Анри, сбрасывая маску невозмутимого очарования.

— Они самые, — рассеянно подтвердил Алекс. — Что ж, он понял, что ты ничего не решаешь, теперь начнет раскапывать личность истинного владельца, как терьер — лисью нору.

— Ты всерьез думаешь, что со мной могло что-то…

Анри прикусила губу, пренебрегая этикетом, разлила по бокалам остатки бордо. Взяла свой, покрутила в пальцах, глядя на бледное золото вина.

— Я не хочу даже тени риска, — негромко сказал Алекс. — Пусть думает, что ты всего лишь служащая, а за ответами на вопросы приходит ко мне. Кстати, Анри, ты не думала об отдыхе? Где-нибудь подальше, за границей…

— С ума сошел? — с тихой злостью отозвалась Анриетта, поднимая на Алекса взгляд. — Сейчас? Это и мой клуб тоже!

— Ну, прости, — примирительно попросил Алекс. — Тогда будь осторожнее. Никуда не выходи без охраны, я пришлю тебе еще несколько человек. И отправь хотя бы мать из Лундена.

— Уже отправила, — буркнула Анри. — Как только этого парня прирезали, купила ей курс лечения на водах. В Италии. Сейчас там не очень жарко, а то ей же нельзя…

И знать, что ее дочь управляет клубом, где то убийство, то взрыв — ей тем более не стоит, — подумал Алекс, но вслух, разумеется, не сказал. Зачем? Все и так вполне прозрачно. Да, он бы предпочел отправить Анриетту подальше от опасности, но она имеет право выбирать. Анри права, это и ее клуб. Пожалуй, он гораздо больше принадлежит ей, чем Алексу, потому что если Алекс вложил деньги, то Анри тратит на клуб себя всю. Ничего, вдвоем они справятся. Сейчас главное выяснить: сам по себе АрМоаль заинтерсовался «Бархатом» или за ним стоит его Дом? Вряд ли обычный камерограф и ресторатор нанял бы убийцу и мастера по взрывам. Здесь надо копать глубже… Похоже, пора снова звонить Симурану. Кому, как не Псу Аннуина разбираться в тонкостях эльфийского ведения дел?

Примечание: туше — термин, обозначающий удачный удар в фехтовании, достигший цели.

Глава 18. Уроки для отличницы

Жизнь оставалась прекрасной еще очень долго, целых несколько часов. Иногда Маред вспоминала, что рабочий день когда-нибудь кончится и придется возвращаться в особняк Монтроза, но вспоминала мельком и старательно гоня прочь неприятные мысли. Впереди ведь целый день, до самых шести вечера!

Теперь она знала, что отдел контрактно-копоративного права занимает три комнаты, соединенные вместе. Большую часть первой из них занимали тьеда Эстер и секретарша Тилли. Еще здесь стояло несколько книжных шкафов, копировально-печатный аппарат, шкафчик с посудой и небольшая астероновая плита. Как пояснила тье Эстер, сотрудники имеют право сделать небольшой перерыв и выпить чашку чая или кофе, не спускаясь ради этого в кофейню. Конечно, соблюдая особую осторожность в обращении с документами.

Она многозначительно посмотрела на новичков. Макмиллан, задумчиво разглядывающий все вокруг, просто коротко кивнул в ответ, Финлисон рассыпался в уверениях, что от него документы не потерпят ни малейшего ущерба, а Маред с облегчением подумала, что все равно никогда не пьет и не ест за работой.

Потом тье Эстер понадобилось вернуться к делам, и она поручила практикантов той самой женщине, что первая их приветствовала. Хорошенькая миниатюрная блондинка, которой необыкновенно шла темно-синяя форма «Корсара», представилась как тьеда Жаклин Форс и быстро нашла вновь прибывшим свободные места. Молодых людей она увела в другую комнату, а Маред приветливо предложила устроиться рядом с тье Эстер и Тилли, только на другой стороне, у окна. Там действительно стоял одинокий и совершенно пустой стол, рядом висела полка для книг и документов, а на подоконнике чах экзотический цветок в горшке: толстый, с непонятными отростками вместо листьев и весь в колючках. Выглядело растение недружелюбно, но само место было удобное, и Маред, поблагодарив, принялась обживаться.

Отметив отсутствие пыли, она спросила у Тилли свободный письменный прибор, получила его и заодно узнала, что всем сотрудникам полагаются собственные вычислители для оформления документов. Немыслимая роскошь для любой конторы! Но, конечно, не для лэрда Монтроза, как с гордостью пояснила секретарша. Вычислители обещали принести немного позднее, когда в техническом отделе поставят на них какую-то специальную защиту, а пока студентам следовало начать заполнение отчета о практике для деканата Университета.

Сев за стол, Маред разложила перед собой отчет — тонкую брошюру в картонной обложке — и письменные принадлежности. Справа сквозь тонкую светло-кремовую штору мягко сочилось солнце, сверху с высокого потолка ненавязчиво шелестел лопастями ветродуй, а перед Маред был идеально чистый офисный стол, своей пустотой как бы обещающий совершено новую жизнь.

Маред потрогала колючки странного цветка и вдруг осознала: все это действительно с ней. Вот сейчас она заполнит документы, потом получит задание… Неважно, интересным оно будет или нет! Главное, что это будет настоящая юридическая работа, о которой она так долго мечтала, отказывая себе во всем, видя единственную цель. И до острой тоски, до подступающих слез стало жалко, что отец не может увидеть ее вот такой — работающей в солидной конторе, среди настоящих профессионалов.

Будь он жив, мог бы навестить ее здесь. Или Маред попросила бы кого-нибудь из сослуживцев сделать несколько камерографий, чтобы послать домой. Да отец показал бы их всему городу, можно не сомневаться! И гордился бы ею, наконец…

А потом, вечером, Маред вернулась бы к себе на квартиру, не в Западный район, а в ту, которую снимали они с Эмильеном, набрала номер на фониле и сказала мужу, что она уже дома и собирается готовить ужин, не пора ли ему поторопиться из гаража…

Маред заставила себя отпустить ручку, поняв, что слишком сильно, до боли в пальцах сжимает граненый металлический цилиндрик. Почеркала по листку, но чернила засохли, кажется. И снова не к месту вспомнилось совсем другое: разноцветные карандаши в библиотеке Монтроза и четкий изящный почерк на листах контракта.

— Вы уже закончили с дневником, тье Маред?

Она резко повернулась, сбросив оцепенение и слегка удивившись фамильярному обращению по имени. Взглянула на незаметно подошедшего Финлисона.

— Нет, только начала. С ручкой что-то…

— О, позвольте предложить свою!

Просияв улыбкой, Финлисон извлек из нагрудного кармана дорогое автоматическое перо в посеребренном футляре и с поклоном положил перед Маред.

— Благодарю, — смущенно улыбнулась она. — Минуту, я сейчас верну…

— Даже не думайте об этом, тье! — расширил глаза в шутливом возмущении Финлисон. — Если эта мелочь достойна ваших прекрасных пальчиков, я только рад!

Маред взглянула на пальцы, которые умудрилась только что испачкать совершенно засохшей ручкой, и подумала, что у них с Финлисоном явно расходится понятие о прекрасном. Но молодого человека такие пустяки не смущали. Он так и стоял рядом, наблюдая за тем, как Маред заполняет листы, и болтая о всяких пустяках, словно был на светской вечеринке.

— Кто у нас начальник отдела? — спросила Маред, дойдя до очередного пункта.

— Тьен Даффи. Кормак Даффи, — небрежно бросил Финлисон. — Мой отец с ним знаком, кстати…

Маред снова уткнулась в работу, изо всех сил показывая, как занята, и Финлисон, отчаявшись привлечь ее внимание, куда-то ушел. Так, не забыть бы вернуть этому фазану ручку, чтобы не было больше повода распускать хвост…

Она быстренько заполнила все, что должна была написать лично, и подошла к тье Эстер, которая как раз принимала дневник у привычно хмурого Макмиллана. Дождавшись, пока тот отойдет, протянула свою работу.

— Вот и прекрасно, милая тье! — жизнерадостно сообщила тье Эстер, улыбаясь ей неправдоподобно белыми зубами на смугловатом лице. — А что же вы не идете на ланч? Тилли! Тилли, дорогая, проводи наших новых сотрудников в кофейню! Что, мальчики уже ушли? Ну, тогда идите вдвоем, дорогие мои.

И действительно, Макмиллана и Финлисона они с Тилли увидели уже внизу, куда можно было спуститься по лестнице прямо из конторы. По дороге, а потом в самой кофейне, уютно пропахшей вкусными ароматами, Тилли трещала, как сорока, рассказывая, что здесь стоит попробовать, и выходило, что пробовать стоит решительно все. Лэрд Макмиллан, тоже оказавшийся в пределах досягаемости ее болтовни, выслушал ворох рекомендаций с вежливо-каменным лицом, заказал черный кофе без сахара, поставил на поднос тарелку с каким-то блюдом и забился в угол единственного свободного столика.

Чуть растерянно проводив его взглядом, Тилли обратила внимание к Маред, но тут же опять просияла — к ним через весь зал шел Финлисон.

Это было абсолютно некстати! Маред сама не понимала, чем ей так не нравится симпатичный, в общем-то, тьен, но общаться с ним не желала категорически. Подхватив первую попавшуюся тарелку и попросив тоже кофе — черный, без сахара, да, сливок совсем не надо — она поискала взглядом в зале свободное место. Таковых было только два: рядом с Макмилланом и там, откуда шел Финлисон. Выбирать между угрюмым молчуном и надоедой? Да выбор элементарен!

Ускользнув от явно разочарованного красавца, она подошла к столу лэрда. Подняв голову, тот быстро окинул взглядом зал, увидел пару свободных мест, Финлисона с Тилли и еле заметно скривил губы в понимающей усмешке, отодвигая стул для Маред. Услышав сухое: «Прошу…», она села, стараясь не сталкиваться с сотрапезником даже взглядами. Да, как застольный собеседник лэрд явно не блистал, зато рядом с молчаливым неприветливым Макмилланом она спокойно поела, думая, что бесплатные ланчи — очень кстати. Еще кое в чем Монтроз был прав: покупка платья истощила ее крохотные денежные запасы вконец, но и просить денег у его светлости Маред не собиралась.

Кофе здесь варили тоже очень недурно. Макмиллан бросил всего один долгий взгляд на ее чашку, молча выпил свой — близнец того, что подали Маред. Встал, поклонившись так же сухо, исключительно из вежливости, и вышел. Что ж… такая сдержанность была приятнее навязчивости некоторых…

А потом она снова поднялась в свой отдел и вернувшийся, наконец, тьен Даффи, обаятельный и очень молодой для такой должности, уже традиционно пошутил насчет юнг на борту, расписался в дневниках и разрешил звать его просто Кормак. Для Маред это, конечно, не подходило, но тьен едва ли был старше студентов лет на десять, так что Финлисон немедленно воспользовался предложением.

— Благодарю, тьен Даффи, — прохладно отозвался Макмиллан, умудрившись одним слегка удивленным взглядом смерить и Даффи, и Финлисона. — Очень любезно с вашей стороны. Но, боюсь, не могу себе позволить подобного нарушения субординации.

Глядя на слегка вытянувшиеся лица обоих тьенов, Маред спрятала малейшее подобие улыбки. Действительно, забавно получилось. Как аристократ, лэрд Макмиллан стоял по положению в обществе неизмеримо выше собственного, получается, начальника. И право предложить перейти на имя вместо формального обращения принадлежало, как ни крути, именно ему. А лэрд перевернул все наоборот! Может быть, это было невежливо. Почти наверняка! Но вполне годилось как противоядие от фамильярности Финлисона. Маред пообещала себе отработать перед зеркалом точно такой холодно-удивленный взгляд, как у Макмиллана. Отлично работает, чтобы держать кого-то на расстоянии, и гораздо лучше ее вечной скованности.

К чести Даффи, его случившееся ничуть не смутило. Обаятельно улыбнувшись и кивнув, тьен начальник снова исчез по неотложным делам, а Маред, наконец, вручили новенький вычислитель, попросив за него расписаться в ведомости и предупредив, что выносить устройство из здания строго запрещено.

И снова она читала и подписывала, а в голове всплывало томительно-лихорадочное, что день скоро кончится…

А потом, наконец, их посадили за работу, предложив ознакомиться с текущими делами конторы на примере двух-трех предприятий. Уткнувшись в выданные папки, Маред благоговейно листала бумаги и взахлеб читала про структуру договорных связей и круг контрагентов по договорам, заключаемым «Корсаром». Про виды этих самых договоров, порядок и сроки заключения, постановку учета и формы контроля… Читала — и понимала, что все в общих чертах ей знакомо, причем очень даже неплохо.

Нет, какие-то частности были и непонятны, но это были именно частности. Например, почему с одними фирмами протоколы согласования и протоколы разногласий подписываются в предельно сжатые сроки, а с другими, например, рассматриваются и визируются подолгу, если судить по датам подписания. Или чем отличается учет внешних претензионных материалов от учета тех же материалов, поступающих из других отделов — а они поступали довольно часто, что казалось Маред странным, пока она не поняла, что контрактно-корпоративный отдел выступает как консультант и последняя инстанция для решения многих вопросов.

И все это было настолько интересно, что она выписала в блокнот несколько вопросов, с которыми не смогла разобраться сама, не зная еще, к кому можно подойти за разъяснениями. Логичнее всего было бы к тьену Даффи, но его снова не было, а тье Эстер щелкала кнопками своего вычислителя с устрашающей скоростью и выглядела погруженной в работу еще глубже, чем Маред — в процессуальные тонкости. Что ж… это можно узнать потом. И непременно надо узнать!

А потом фониль звякнул сообщением. Маред вздрогнула, неохотно глянула на экранчик. «Жду в полседьмого там же», — писал Монтроз. Вот так вот, просто и сухо. И упоительная атмосфера конторы и настоящей работы, которую она с таким восторгом впитывала, рассыпалась сухой горькой гнилью.

Маред снова глянула на фониль — почти шесть. Вокруг собирались домой: Тилли поправляла у зеркала пышную прическу, тье Эстер щелкала огромным дыроколом, скрепляя толстые стопки документов, кто-то что-то распечатывал, вкладывал в папки, шуршал бумагами, торопясь закончить дела. Она же должна была думать, что надо задержаться чуть подольше, потом выйти из конторы так, чтоб никто не увязался следом, и еще возле сквера осмотреться, а откуда ей знать в лицо всех служащих «Корсара»? От унизительности положения было уже тошно, но и это — Маред понимала — только начало, а продолжение будет дома. Нет, не дома, а дома у Монтроза — огромная разница!

Садясь в мобилер, тут же отчаливший от кромки тротуара, Маред снова подумала, что им бы стоило встречаться подальше от конторы. Но сразу мысли о случайных свидетелях вылетели из головы, потому что его светлость был хмур и озабочен. Нет, он учтиво поздоровался, ровно ничем не намекая на вчерашнее, окинул Маред внимательным взглядом, особо задержавшись на шейном платке, но дальше они ехали в полном молчании, пока не выбрались за город.

Маред, безусловно не собираясь заговаривать первой, смотрела в окно на уже знакомые места, размышляя, что лэрду было бы куда удобнее жить в Лундене, не тратя столько времени на дорогу, когда ее размышления прервал какой-то вопрос.

— Что, простите? — смущенно переспросила она.

— Ты ведь не умеешь водить мобилер? — повторил Монтроз, не отрывая взгляда от дороги.

— Нет, конечно…

— Плохо, — сообщил лэрд. — Я часто ночую в городе, кто-то должен возить тебя в контору и забирать из нее. Можно, конечно, пользоваться экипажем… И никогда не пробовала?

Да где бы ей попробовать? У них в городе и мобилер был только у мэра, тот выезжал на нем в храм по большим праздникам. А Эмильен свой вечно переделывал, так что старенький мобилер с залатанным корпусом больше времени проводил в разобранном состоянии, чем на ходу. И уж точно ему бы в голову не пришло учить Маред его водить. Зачем, если у нее есть муж, заниматься таким неженским делом?

— Нет, — буркнула Маред мрачно. — Зато я умею править экипажем. Легким, конечно…

— Что, в самом деле? — слегка растерянно переспросил Монтроз. — Надо же… И не боитесь лошадей?

— А почему я должна их бояться? — пришел черед Маред удивиться.

— Потому что это лошадь, — сообщил лэрд с убийственной серьезностью. — Никогда не понимал, что творится у них в головах, и не собираюсь. Мобилер идеально слушается управления, а лошадь… Кто знает, что она выкинет? Вы и верхом ездите?

— Да, конечно… Но как же…

— Что?

— Разве вас не учили править экипажем и ездить верхом? Я думала, всех аристократов этому учат с детства…

— Аристократов — безусловно, — усмехнулся Монтроз. — Лет с пяти, насколько знаю. Но меня в это время учили сколачивать скамейки и сучить пеньковые веревки.

Он посмотрел на ничего не понимающую Маред, снова усмехнулся.

— Так вы ничего не знаете? Забавно… Нельзя настолько не интересоваться человеком, от которого зависит ваша жизнь, тье Уинни. Вам следовало покопаться в моем прошлом — узнали бы много интересного. Я не родился аристократом. Разрешение купить титул мне пожаловала ее величество Хельтруда лично за особые заслуги перед короной. Прежний лэрд Монтроз был бездетным стариком, родовитым, но разорившимся. Я выплатил короне приличную сумму его семейных долгов, а беднягу взял на содержание, как положено примерному сыну, хоть и приемному. Он умер десять лет назад.

— Но вы… вы… — пролепетала Маред, чувствуя, как привычный образ Монтроза рассыпается на куски, словно мозаика, составленная из плохо скрепленных кусочков.

— Приютский воспитанник. Подкинут младенцем в приют Амелазии Милосердной. Судя по отсутствию пеленок из шелка, золотых медальонов и родинок в виде короны, как это описывают в авантюрных романах, происхождения самого простого. До шестнадцати лет я воспитывался в приюте. Увы, уроков верховой езды там не было. Наш наставник, одноногий отставной моряк, учил нас более приземленным умениям. Правда, рассказывал о море так, что я умудрился его полюбить, никогда не видя…

Он осекся, замолчал, и Маред затаила дыхание, понимая, что ненароком коснулась чего-то очень личного.

— Зато он учил нас ругаться, как старый боцман, выбирать из толпы главаря и бить его первым, защищать друг другу спину и работать до кровавых полос в глазах. Признаться, за всю эту науку я гораздо охотнее назвал бы своим отцом его, чем какого-то аристократа…

— Он… жив? — тихонько спросила Маред, туго сплетая пальцы от волнения.

— Нет. Умер за пару лет до моего шестнадцатилетия. Помню, в госпитале, в нашу последнюю встречу, он пообещал, что когда я отправлюсь на каторгу за свои проделки, то не пропаду и там — слишком живучая и упрямая скотина…

Монтроз опять улыбнулся с непривычной задумчивой нежностью, и у Маред перехватило дыхание от жалости. Лэрд… то есть он тоже лишился единственного дорогого человека? И приют… О, теперь понятно про овсянку каждый день…

— Неплохое благословение, я считаю… Ну что ж, тье Уинни, если вы способны управиться с экипажем, то с мобилером и вовсе не будет хлопот. Завтра после работы я отвезу вас в школу вождения. Потом будете ездить сами, а я — забирать вас после урока. Можете сказать инструктору, что я ваш дальний родственник. Если вдруг спросит… И вообще, запомните эту отговорку на крайний случай. Поскольку моих родственников не существует, будет очень трудно доказать их отсутствие, верно?

— Зачем… мне учиться? — спросила Маред, невольно улыбнувшись последней фразе. — Купить мобилер я смогу еще очень не скоро.

— Ну и что? Поверьте, когда я учился его водить, то не всегда мог купить миску вареной картошки на ужин. Вы никогда не пожалеете о том, что чему-то научились, тье, пусть сейчас это и кажется ненужным. Собственно, зачем ждать…

Он остановил мобилер и вылез, бросив на сиденье массивный ключ, подобный которому Маред видела у Эмильена. Решительно, мир сегодня сошел с ума.

— Ну? — поинтересовался лэрд, обходя мобилер и открывая дверцу с стороны Маред. — Двигайтесь, тье. На этом сиденье вам будет неудобно, знаете ли.

Дорога была совершенно пуста. Хорошая ровная дорога… И огромный новенький мобилер, который Маред никогда бы и во сне не приснился. Ключ. Пустое шоферское сиденье. Монтроз терпеливо ждал, и Маред почти шепотом спросила, боясь, что ей все-таки снится:

— Что, прямо сейчас?

— Можете помолиться или написать завещание, если считаете необходимым, — лениво разрешил лэрд. — Только недолго, я бы хотел попасть домой поскорее.

Путаясь в подоле, Маред неуклюже пересела, положила ладони на руль. Спохватившись, вытащила из-под себя ключ. Монтроз опустился рядом, ожидая молча, за что Маред была смертельно благодарна.

Так, ключ — сюда? Всего одна скажина на панели, не перепутать… Боги, это же совсем не экипаж, как им править? А если она что-то сделает не так? Сломает или… По спине побежала струйка пота, лоб тоже мгновенно взмок, мобилер показался гигантским, тяжелым и страшным, как дракон….

— Успокойся, — тихо посоветовал Монтроз, глядя, кажется на дорогу, а вовсе не на Маред. — Врезаться здесь просто не во что и не в кого, а сделать что-то совсем неправильное я тебе не дам. Все в порядке.

От безмятежного голоса рядом стало не то чтобы проще, но и вправду спокойнее. Действительно, что может случиться? Дорога же пустая, они стоят почти у обочины… Нечего тут бояться. И лэрд, если что, перехватит руль… Да и не придется ему ничего перехватывать!

Злость на саму себя сняла остатки страха. Маред еще раз, увереннее, повернула ключ, нажала педаль под ногой, на панели загорелся синий огонек, мобилер ожил, дернулся вперед — снова смолк.

— Ровнее, — скучающим тоном посоветовал сбоку Монтроз, будто его происходящее никак не касалось и уж точно не беспокоило. — Плавно. Вот так…

Сухая горячая ладонь легла поверх ее пальцев. Ничего неприличного даже по ощущениям, просто рука сверху. Подчиняясь едва неуловимому нажатию, Маред снова повернула ключ, слегка толкнула его в скважину, отпустила, нажала педаль, чувствуя паузу, которую не выдержала прошлый раз Спокойно, плавно…

Мобилер тихонько заурчал. Так могла бы мурлыкать тысяча котов или один разомлевший сытый тигр. Обочина за окном медленно поплыла назад, все ускоряясь. Вцепившись в руль, Маред чувствовала, как ей казалось, всю скрытую мощь, дремлющую в корпусе. Быстрее, еще быстрее… Ей хотелось петь, а лучше кричать от счастья. И бесполезно было пытаться успокоиться, если даже губы сами собой тянулись в глупо-счастливой улыбке. Ох, ну подумаешь, мобилер…

Он действительно слушался малейшего поворота руля, как никогда не бывает с конным экипажем, и Маред поняла, что влюбилась. Мгновенно, страстно, безнадежно!

Влюбилась в спокойную урчащую мощь, в плавные обводы корпуса, которые раньше и не замечала, а сейчас они будто вспыхнули перед глазами По уши, как говорит прислуга, втрескалась в глянцевую металлическую шкуру механического зверя и восхитительное ощущение теплой кожи руля под пальцами.

Монтроз сидел так тихо, словно его в мобилере не было, да Маред и не хотела, не могла отвлекаться на него. Она словно впервые почувствовала, как удобно сиденье принимает тяжесть и форму тела, как приятно пахнет в салоне кожей обивки… Внутри плескался восторг, и она с трудом его сдерживала, ведя мобилер благоговейно и с легким страхом. Как раз таким, который не мешал, а, напротив, подстегивал, обостряя до предела чувства. Так вот как страх может стать союзником…

Опомнилась она, только почти выехав на дорогу, ведущую к жилым предместьям. Затормозила в последний момент. Там уже проезжали экипажи и тяжелые грузовые мобилеры для дальних перевозок.

По спине лил пот, Маред даже испугалась, что появятся пятна на платье, вроде бы надежно защищенном рубашкой и корсетом. Остановившись, она еще с полминуты сидела, просто глядя на дорогу, потом сконфуженно дернулась. Монтроз, так и не говоря ни слова, молча вылез, поменялся с ней местами, сел за руль, со святотатственной небрежностью повернув ключ в замке. Посмотрел на Маред — по узким губам скользнула улыбка.

Она же молчала, млея в небывалом удовольствии. Потом очнулась, поймала губами струю воздуха из открытого окна, подставила под нее пылающее лицо и, дождавшись, пока щеки перестанут гореть, искоса глянула на Корсара. Четкий профиль, красивые руки, уверенно лежащие на руке…

— Благодарю.

Собственный голос показался хрипловатым. Монтроз так же небрежно кивнул и улыбнулся. Потом протянул руку, легко и быстро погладил Маред по голове, как маленькую девочку, и тут же ладонь убрал.

До коттеджа они ехали снова в молчании. Самолично загнав мобилер в гараж, Монтроз догнал в холле замешкавшуюся Маред. Рассеянно поздоровался с вышедшей встречать экономкой, попросил ужинать без него и ушел наверх.

— Накрыть вам в малой столовой?

Маред замялась с ответом. Сидеть в одиночестве за столом, рассчитанным на десять человек и накрытым для нее одной, не хотелось. Не было настроения любоваться белоснежными накрахмаленными салфетками, цветами в хрустале и столовым серебром. Но пойти на кухню, как в прошлый раз, ей не предлагали, так не напрашиваться же самой…

— Может быть, принести вам ужин в комнату? — предложила Эвелин, глядя участливо. — У вас усталый вид, тье Уинни.

— Да, пожалуйста…

Ноги действительно словно свинцом налились, но есть не хотелось, она бы с большим удовольствием легла спать. Поднимаясь по лестнице, даже зевнула, хотя время едва ли перевалило за девять. Ступеньки, коридор, голос Монтроза… Нет, она не собиралась слушать, да и не смогла бы, но лэрд, стоя с фонилем у перил верхнего этажа, сам поманил ее в свою комнату.

— Нет, Эдди, это уже твои сложности, — сообщил он собеседнику, — пропуская Маред вперед и закрывая за ней дверь. — Это тебе стоило сначала подумать, устраивать ли мне такую гнусность, а потом подумать еще раз — и не устраивать ее.

— Какую гнусность, Алекс, о чем ты? — громко возмутился из фониля неизвестный Эдди, и Маред словно обожгло — она узнала голос.

— С даблионом, Эдди, — сухо подтвердил ее мысли Монтроз. — Или ты действительно надеялся, что сможешь это провернуть? Нет, это ты погоди… Мало того, что ты хотел меня обокрасть, так у тебя хватило везения нарваться на одну из моих служащих со своим дурацким предложением. Вот такие случаи меня и убеждают, что у богов есть чувство юмора и понятие о справедливости.

Он отвел трубку от уха, подойдя к Маред и с интересом глядя на нее, замершую от растерянности. Из фониля потоком лились уверения, что сам Оршез бы ни за что, никогда и ни при каких обстоятельствах… И вообще, это была не его мысль, подлая девчонка сама предложила, желая заработать…

— Да, да, — насмешливо сказал Монтроз, возвращая телефон к уху. — А ты, конечно, не устоял, как невинная леди перед королевским гусаром. Помолчи. Помолчи, я сказал.

Даже не повысив голос, он каким-то образом добавил в него столько льда, что собеседник на том конце замолк, будто поперхнулся.

— Эдди, голову ты будешь морочить своим акционерам. Тем, которых дуришь с налогами и прибылью процентов на двести и понятно, в какую сторону. Но «Корсар» твои дела больше не ведет. Я доступно изъясняюсь? И даже не вздумай вспомнить про договор на обслуживание и мои обязательства. Я ведь их тогда самым тщательным образом выполню. Наичестнейшим и с превеликим удовольствием. До самого конца отчетного года, как в контракте и записано. А тогда, Эдди, раз в жизни и налоговая, и акционеры увидят настоящие цифры. И дай им боги здоровья пережить такое счастье, как говорит Эбенезер Цойреф.

Он помолчал, слушая возмущенные и, кажется, изрядно перепуганные вопли, снова заговорил:

— Ах, точно не надо? Тогда ищи себе другого юриста и не забудь выплатить неустойку за разрыв контракта. Да, конечно, по твоей инициативе. Я-то могу не разрывать… Да… нет… Эдди, ты даже в квартиру сам залезть не сумел, а теперь лезешь в сферу, в которой тем более ни боуги не смыслишь. Не стоит — это тебе мой последний профессиональный совет. Не было никакой кражи. Не бы-ло. Девчонка работает на меня… И если эта история где-то и когда-то всплывет хоть краешком, я утоплю в дерьме тебя, а не ее. Да… Нет… Нет, Эдди, сука и мерзкая тварь — это я, а не она. Потому что она не пообедает с твоим председателем совета акционеров, а я — с удовольствием. И еще радуйся, если не набью тебе физиономию при встрече. Подсвечником, как шулеру. И тебе не хворать.

Хмыкнув, он нажал на кнопку. Положил фониль на столик, развязал галстук, весело глянул на поникшую Маред.

— Вот так вот, девочка, слышала? Запомни: если когда-нибудь снова решишься на преступление, то сообщников выбирай надежных. А то ты у нас опытная мошенница и воровка, а тьен Оршез — невинная овечка и жертва заговора. Вот ведь…

Он брезгливо поморщился. Маред попыталась сглотнуть стоящий в горле плотный ком — не вышло.

— Почему… — она закашлялась, но овладела голосом, только говорить получалось хрипловато, — почему вы ему так сказали? Что я ваша… служащая. И что это была не кража…

— А как иначе? — изумился Монтроз, снимая сюртук, расстегивая рубашку и кладя ее на спинку кресла. — Чтобы он первым запустил слух, представив все так, как ему выгодно? Девочка, у меня на вечеринке ты расплачивалась не только за свою глупость, но и за сохранение репутации — вот я ее и сохраняю.

Маред совсем низко опустила голову, безуспешно пряча загоревшиеся щеки.

— Успокойся, — вздохнул Монтроз, шагнув ближе и снова небрежно погладив ее по волосам, как тогда в мобилере. — Я тебя не оправдываю, но могу понять. Отчаяние толкает на глупые и скверные поступки. Но ты сделала глупость, а Эдвард Оршез — подлость. Принципиальная разница, поверь мне.

— Потому что он ваш… друг? — тихо спросила Маред, понимая, что ответ важен совсем не из-за Оршеза.

— Потому что он предал мое доверие, — холодно и жестко ответил Монтроз, мгновенно став Корсаром, как называла это Маред. — Эдвард бывал у меня дома, я не ждал от него подобного, понимаешь? Дело не в даблионе, дело в ударе в спину. Такого я не прощаю никому. И тебе советую.

— Понимаю… — с трудом проговорила непослушными губами Маред.

Все, как она и думала… И даже расскажи она все сейчас, не посчитает ли лэрд и это предательством? Он простил ей кражу, впустил в дом и — нельзя не признать — даже сблизился с ней слегка. Вряд ли королевский стряпчий рассказывает кому попало о своем детстве… Он заботится о Маред, пытается чему-то научить… А она ведь согласилась даже не на воровство, а на предательство, настоящее. Или нет? Чисхолм хочет отнять у лэрда контору, но ведь Маред еще ничего не сделала!

И не хочет делать — поняла она с внезапной ясностью. Монтроз-Корсар может быть каким угодно извращенцем с собственным понятием о справедливости, но…

Додумать Маред не успела. Лэрд приподнял кончиками пальцев ее подбородок, заглянул в глаза испытующе, на миг показалось — сейчас поцелует. Маред напряглась, пытаясь не отшатнуться, но Монтроз сразу отпустил ее и равнодушно сказал, выходя из спальни:

— Идемте. Я хочу принять душ вместе с вами.

— Как вместе?!

— А почему нет? — усмехнулся лэрд уже от двери. — Советую тоже надеть халат, это удобнее всего.

Все, что она минуту назад чувствовала к Монтрозу хорошего, испарилось, как капля воды на раскаленной сковороде — мгновенно. Возмущенно уставившись в спину уходящего лэрда, Маред от души пожелала тому захлебнуться.

Увы, идти все-таки пришлось. Пока Маред переодевалась, накинув вместо домашнего платья все тот же шелковый лиловый халат, лэрд уже успел обосноваться в ее ванной, раздеться и даже намылить волосы. Обнаженное мужское тело блестело в струях воды — Маред старательно отвела взгляд. Таким она Монтроза еще не видела, даже на реке это было не столь откровенно и вызывающе. Она медленно развязала пояс, и скользкий шелк халата потек с плеч, едва не упав к ее ногам. Спохватившись, Маред подняла его, повесила и задержалась на границе с душевой, зажмурившись, чтобы не видеть… Сильные руки бесцеремонно притянули ее к себе и…

Лет! Маред успела взвизгнуть, и тут же дыхание перехватило: из широкой пластины рассеивателя хлестала совершенно ледяная вода, показавшаяся сначала кипятком — так обожгло разогретую дневным солнцем кожу. Ослепнув и оглохнув, Маред дернулась назад, но лэрд, перехватив ее запястье жесткими пальцами, толкнул к стене, за себя, не давая вырваться, закрыл рот поцелуем, а другой рукой повернул рукоятку душа. Арктически холодные струи, мгновенно выбившие из тела усталость, сменились едва выносимо горячими, и Маред, ловя воздух ртом, снова попыталась вырваться — уже от контраста — и широко открыла глаза.

Монтроз целовал ее жадно и торопливо, отпустив запястье и придерживая ладонями за плечи. Прижимался обнаженным телом, ласкал языком ее рот изнутри, потом провел ладонью по спине и задержался на талии, притиснув Маред к себе. Нехотя оторвался, требовательно и яростно глянув. Сверху хлестала горячая вода, наполняя ванную комнату паром, Маред мгновенно согрелась, и это оказалось восхитительным и опасным: тело расслабилось, как бы они ни пыталась сжаться, скрывая наготу.

— Я соскучился… — сообщил лэрд. — Повернись, девочка. Спиной ко мне…

Во рту, несмотря на хлещущую вокруг воду, сразу стало сухо и жарко. Маред молча повернулась к бледно-голубой изразцовой стене. Вот и цена всем ее попыткам обнаружить в лэрде что-то человеческое. Сейчас просто возьмет ее, как… Думать, что в ней видит Монтроз, было больно и противно, зато отрезвляло.

Она напряглась, чувствуя на теле скользкие горячие ладони, но Монтроз, огладив ее от плеч до бедер, неожиданно убрал руки. На голову полилось что-то душистое, тут же размазанное и взбитое в густую пену.

Закрыв глаза от лезущих в лицо ароматных хлопьев, Маред всхлипнула, пытаясь вжаться в стену, как бы ни глупо это выглядело, но ее снова бесцеремонно дернули за плечо, теперь назад. Второй рукой Монтроз снял со стены еще один шланг и велел:

— Расслабься. А то холодный включу. И голову назад…

Она послушно запрокинула голову, чувствуя плотную теплую струю, смывающую пену, и то, как лэрд ерошит пальцами ее волосы, разминая, гладя и перебирая мокрые пряди. Точно извращенец… Но прикосновения были уверенными и даже приятными, если бы не затаенный страх, а Монтроз, промыв ей волосы тщательно, как умелая горничная, спустился тугой струей воды ниже, проведя насадкой по ложбинке спины, затем вверх — к основанию шеи, кругами прошелся по плечам и опять спустился вниз, лаская ягодицы и ноги.

Потом, выключив этот шланг, сделал верхний душ приятно теплым и придвинулся ближе, прижался горячим телом, так что бедром Маред почувствовала твердость возбужденной мужской плоти. Замерев и тяжело дыша, она ждала, но вместо рук по телу скользнула намыленная мочалка. Круги, спирали… То жесткая сторона, от которой кожа начала приятно гореть, то мягкая, ласкающая… Когда мочалка, наконец, сменилась руками лэрда, Маред уже не напряглась. Просто стояла под нежащей тело водой, пока уверенные сильные ладони разминали ей плечи и шею, гладили грудь, бока, бедра. Было уже все равно: ни страха, ни стыда, только желание, чтоб уже поскорее уже что-нибудь случилось, а потом закончилось. Погладив низ ее живота, намыленные пальцы скользнули между ног, и Маред судорожно вздохнула.

— Немного назад, — мягко прозвучал голос позади нее.

Она покорно отодвинулась от стены, невольно выгнув спину.

— Вот так, пра-а-авильно…

Пальцы Монтроза нежно гладили чувствительные складки ее тела, нежили, ласкали… И то, что неминуемо должно было последовать, показалось не таким уж страшным.

— Холодная вода уносит усталость, — негромко сказал лэрд. — Горячая расслабляет. А немного удовольствия — лучшее средство, чтобы хорошо заснуть. У тебя был трудный день, девочка…

Зажав Маред между собой и стеной, Монтроз бесстыдно ласкал ее спереди, и уклониться было невозможно, только прижаться к жилистому телу лэрда, словно свитому из плоских мышц. Пальцы между ее ног двигались в медленном, томительном ритме, и Маред глотала влажный теплый воздух, не в силах вдохнуть полной грудью, тихонько постанывая, едва слыша себя. Один из пальцев нащупал что-то, погладил по кругу, тронул чуть резче — тело пронзила острая яркая вспышка удовольствия.

— Это называется жемчужина Керидвен, — шепнул ей на ухо Монтроз, прижимаясь еще сильнее. — Она дарит наслаждение даже девственницам, о моя маленькая скромная тье… Попробуй поиграть сама, когда ляжешь в постель. Тебе нравится.

Он не спрашивал, а утверждал, и Маред отчаянно замотала головой, не соглашаясь. Внутри вспыхивали сладкие горячие фейерверки, и хотелось уже не отодвинуться, а лечь, прижаться к горячему гладкому мужскому телу, подставить себя всю рукам, которые делают так приятно. А может, и не только рукам…

Она снова тихонько всхлипнула, пытаясь не шевелиться, но тело само выгибалось навстречу руке лэрда.

— Скажи, что хочешь меня, — ровным голосом предложил Монтроз из-за ее плеча. — Мы оба знаем, что это правда.

— Нет, — прошептала Маред, изнемогая. — Не-е-ет…

— Глупая упрямая девочка. Я же не признания в любви требую… А если так?

От сладкого спазма перед глазами вспыхнули цветные круги. Закусив губу, чтобы не кричать, Маред уже не понимала, что происходит вокруг, зная только, что нельзя сдаваться. А почему нельзя? Почему, если это так…

— Приятно, — подсказал-промурлыкал Монтроз, играя с ней: то прижимаясь всем телом, так что кожу обжигало, то отклоняясь — и Маред невольно тянулась за ласкающей ее рукой то вперед, то назад, и внутри все горело, но не болью, а никогда не испытанным удовольствием…

— Так не пойдет, девочка, — снова с легкой насмешкой проговорил Монтроз. — Я могу играть с тобой долго, очень долго… Или хочешь, как вчера? Мне уйти? Я ведь могу, только сначала свяжу вам руки. За спиной…

Представив, что останется одна и в подобном состоянии, Маред в ужасе попыталась оглянуться назад, но руки лэрда исчезли, чтоб мгновение спустя придавить ладони Маред к стене, не давая вырваться. Возбужденная плоть лэрда терлась о ее бедра внутри, и Маред поняла, что ей уже все равно, лишь бы скорее…

— Пожалуйста, — прошептала она, изнемогая от стыда и мечтая провалиться куда-нибудь под землю к антиподам. — Прошу…

— Просто скажи, что хочешь меня, — мягко сказал ненавистный голос. — Скажи, что тебе нравится то, что я делаю. Можешь меня ненавидеть, но скажи правду, девочка.

— Да, — всхлипнула Маред. — Я хочу. Пожалуйста… Я… хочу…

Ее ладони, накрытые ладонями лэрда, вдруг освободились, едва не соскользнув с гладких изразцов, чьи узоры уже плыли перед глазами. Но вместо ожидаемого проникновения Маред снова почувствовала как пальцы Монтроза возвращаются к тому крошечному местечку, что лэрд назвал жемчужиной.

Это было, как удар молнии, если только молния может не убить, а расцвести внутри. Еще один, и еще… Сладкие судороги скручивали ее, били вверх и вниз горячими вспышками. Маред стонала, подчиняясь беспрекословно тому, что владело сейчас ее телом, двигая бедрами, насаживаясь на восхитительно умелые пальцы, попадающие именно туда и так как надо. И, наконец, очередная вспышка стала полной, всеобъемлющей, заставила забыться, выгибаясь назад, прижимаясь к мужчине сзади, почти повисая на нем…

Еле держась на дрожащих ногах, Маред покачнулась, и ее тут же развернули, прижали к себе, заставив положить голову на плечо. Уткнувшись лицом между шеей и плечом Монтроза, цепляясь за него, мокрого и горячего, она позволила накинуть на себя огромное мохнатое полотенце. Глубоко вдохнула влажный, пахнущий миндалем воздух. Оторвалась, наконец, от Монтроза, резко дернув головой на попытку того заглянуть в лицо.

— Идем, девочка, — мягко сказал лэрд. — Ты где сегодня хочешь лечь спать?

Маред пожала плечами. Перед глазами плавали мелкие искры, но тело сыто млело, предательски наслаждаясь близостью мужчины рядом, его голосом, запахом, уверенной силой и спокойной нежностью. И ей действительно хотелось спать. А еще было странно, что сам лэрд явно не получил того, к чему стремятся мужчины, добиваясь ее удовольствия больше, чем своего. Но если рассчитывает на продолжение, то напрасно: Маред сейчас просто уснет, хоть что с ней делай…

Она вяло наблюдала, как Монтроз, оставив ее в полотенце сидеть на краю огромной ванны, снова скрылся в душевой и вернулся оттуда через несколько минут. Все это время Маред так и просидела, даже не пытаясь подняться.

Потом она все-таки закрыла глаза, оказавшись в руках легко поднявшего ее лэрда, а открыв снова, обнаружила себя на кровати — причем своей. Монтроз сидел рядом в халате, гладя ей волосы, разбирая спутанные пряди, и это даже не раздражало. Тело казалось тяжелым, мягким, горячим и совершенно расслабленным.

— Как ты себя чувствуешь? Хорошо?

Маред хотела кивнуть, но и это требовало усилий, так что она нехотя разомкнула губы:

— Да.

— Отдыхай… Эвелин принесла тебе ужин. Маред?

— Не хочу спать, — капризно от усталости вздохнула она. — То есть хочу, но…

— Понятно, — хмыкнул Монтроз. — Ничего, бывает. Можешь немного подремать, а через час я тебя разбужу и поужинаешь.

Ужин — это хорошо… Но потом. Маред прикрыла глаза и сразу же открыла их, боясь, что лэрд уйдет, а ей очень нужно узнать…

— Вы все-таки своего добились, да? — спросила она, глядя на потолок, карниз, кладку прозрачной белой занавеси — куда угодно, лишь бы не в серебристо-серые глаза, такие близкие. — Заставили меня это сказать.

— Ты сказала правду, девочка, — так же мягко прозвучало сверху. — Успокойся. Это всего лишь страсть, утоление плотской жажды. Она не делает тебя ни плохой, ни грязной. Когда уже ты мне поверишь?

— Никогда, — упрямо сказала Маред, позволяя закрыться свинцово-тяжелым векам. — Это не то, чему я хочу учиться. Даже у вас.

Вместо ответа она услышала тихий смешок, а потом рука Монтроза взъерошила ей влажные волосы.

— Хорошо, девочка моя, как скажешь. Просто запомни… Ты не стала ни хуже, ни лучше, только немного честнее. И даже не со мной. Спи, набирайся сил. Завтрашний день наступит быстро, и ты должна быть к нему готова.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Content

Дана Арнаутова
Подари мне пламя. Часть 1
ЧЕРНИЛЬНАЯ МЫШЬ

Пролог. Чернильная мышь

Глава 1. Даблион за десять тысяч

Глава 2. Мышеловка для леди

Глава 3. Форс-мажор на фоне канделябра

Глава 4. Предложение, от которого трудно отказаться

Глава 5. Визиты, приятные и не очень

Глава 6. Предложение, от которого отказаться нельзя

Глава 7. Встречи, разговоры и отсрочка приговора

Глава 8. Шестеро плюс седьмая

Глава 9. Малина, дым и обещания

Глава 10. Идеал недостижим

Глава 11 Пикник с сюрпризом

Глава 12. Когда поверенный берет аванс

Глава 13. Все дороги ведут вперед

Глава 14. «Корсар» убирает паруса

Глава 15. Маленькие слабости женщин и мужчин

Глава 16. Галстуки, разговоры и ночные звонки

Глава 17. Юнги на борту

Глава 18. Уроки для отличницы