Тим Каррэн. Мертвое море

Памяти Уильяма Хоупа Ходжсона посвящается.

© Tim Curran 2007

© Локтионов А.В., перевод на русский язык, 2016

Пролог. Дьявол из глубин

1

Уже три дня.

Три дня дрейфа в зловонной клетке тумана.

Тумана, смердящего, как отрыжка трупа.

Стайлз, совершенно один, в маленькой корабельной шлюпке. И не человек он уже вовсе, а нечто слепленное из воска, молчаливое и ждущее. Нечто маленькое и экзистенциальное. Нечто раздавленное и отвергнутое, шелушащееся, гниющее и распадающееся. Нечто, боящееся посмотреть в туман. Боящееся слушать. Потому что если прислушаться, можно услышать звуки. Жуткие, зловещие звуки…

Но Стайлз не слушал, потому что он был один, и в тумане ничего не было. Он должен был это помнить.

Итог кораблекрушения и его ссылки в это мертворожденное море был таков — ни пищи, ни воды, ни надежды. Лишь молчаливое, неподвижное море, туман, и его горло, распухшее и красное от криков. Криков о помощи. И осознание того, что она не придет.

Да, Стайлз был так одинок, как если бы заблудился на Марсе, или с криком провалился в черную бездну за пределами Вселенной. А еще он был напуган. Он боялся всего. Лишь он и серебряный крестик матери на шее. Они лежали в шлюпке вдвоем, стараясь расслышать шум парусов, весел или звон судового колокола, и не слышали ничего.

Ничего, кроме тумана.

Потому что если вы не слышите ничего, кроме бумажного шелеста собственного сердца или скрежета воздуха в легких, вы начнете слушать туман. Как Стайлз. И довольно скоро поймете, что туман на самом деле далеко не мертв. Что это поток живой органики. И если вы вслушаетесь очень внимательно, то услышите, как в его венах бежит кровь. Услышите гудение его нервных окончаний, далекий порывистый звук его дыхания.

Да, туман и только туман.

Засасывающий серый туман, пахнущий гниющими водорослями и выброшенными на берег мертвыми существами. Накатывающий, колышущийся, и обволакивающий. Заплесневелый, влажный саван, состоящий из равных частей гнилостного газа, телеплазмы и слизистой взвеси. Густой, жадный, гнетущий и удушающий.

В первый день Стайлз был поражен его очертаниями и плотностью. На второй возненавидел его полноту и целостность. То, как щупальца тумана скользили над шлюпкой и искали его. А на третий? На третий день он уже его боялся. Ибо он слышал в тумане звуки. Звуки морских кошмаров, коим тот служил обиталищем. Тварей, которые ждали, когда он упадет за борт. Тварей с желтыми глазами, щупальцами и острыми, как ножи зубами. Злобных чудовищ.

И он без конца говорил себе: «Не думай об этом. Не думай ни о чем подобном, ибо это всего лишь твое воображение».

Эти слова не были лишены здравого смысла, но звучали неубедительно. Ибо он был один, и находился наедине со своим разумом. А тот играл с ним злые шутки. Он говорил ему, что совершенно неважно, думает ли он об этих существах. Главное, что они думают о нем. Это было какое-то сумасшествие, но потом его разум помрачнел и спросил, не чувствует ли он их. Те черные, безумные ужасы из тумана. Думающие о нем, сконцентрировавшиеся на нем. И ему пришлось признать, что чувствует. Действительно чувствует. И он чувствовал, что в тумане что-то есть, с того момента, как судно пошло ко дну, а он, дрожащий и ошеломленный, забрался в маленькую шлюпку.

Но что именно?

Что могло там быть?

Он этого не знал, но знал, что они там есть. Неописуемые твари, тающие, просачивающиеся в туман. Ползущие, ухмыляющиеся мерзости с полыми лунами вместо глаз. Зараженные, больные сущности с грудами костей вместо разума. Твари, чье дыхание — смрад кладбищ и гробниц. Твари со ртами как у миног, жаждущие высосать из него воздух, кровь и разум. Твари, протягивающие к нему крючковатые, бесплотные пальцы.

Заглуши свои мысли, заглуши их. Либо они услышат их, и тогда найдут тебя.

Сосредоточившись, Стайлз уменьшил свои мысли до размера светящейся булавки. Тонкой и хрупкой. Его разум сжался и провалился в подвал собственной психики. И Стайлз оставил его там, спрятав от того, что обитало в тумане. Что звало и шептало на ухо непристойности.

Поэтому когда он увидел корабль, то усомнился в его реальности.

Он моргнул, думая, что тот рассеется, но этого не произошло. К нему приблизилась высокая бригантина, сотканная из тумана и призрачно-белой эктоплазмы. Иллюзия, тень, корабль-призрак. И ничего больше. Но все же… он слышал его, слышал его безжизненность. Паруса безвольно свисали с грот-мачты. Снасти болтались, покачиваясь. Под кораблем, словно змеи, ползли щупальца тумана. Фок-мачта и кливер скрипели как половицы в заброшенном доме.

И все же Стайлз не верил своим глазам.

Даже когда люди окликнули его с носовой палубы и спустили на воду лодку, он не верил. Не верил, пока они не подплыли к нему на веслах и не коснулись его мокрыми, ледяными руками.

И тогда он закричал.

2

Стайлз плохо помнил свое спасение.

Лишь прикосновение рук и звук голосов, но как будто не слышал их, либо не понимал. Они звучали, как иностранная речь, хотя он знал, что это не так. Его лихорадило. Зубы стучали, конечности будто налились свинцом. Он слышал собственный голос, что-то скулящий о людях и голосах из тумана. Безглазых лицах и белых, холодных пальцах. Помощник капитана сообщил ему название судна и имя своего шефа, но Стайлз ничего не понял из услышанного.

Он то просыпался, то засыпал. То просыпался, то засыпал.

Так прошло несколько дней. Иногда он приходил в себя и понимал, что смотрит широко раскрытыми глазами на тени в углах каюты. На то, как под необычным углом сходились в некоторых местах стены, порождая уже правильные углы, которые тут же исчезали. Иногда ему снились существа из тумана. Исполинские твари, не принадлежавшие ни миру людей, ни зверей. То были гротескные космические призраки, живыми монолитами и ядовитыми тенями переползавшие из одного мира в другой.

В минуты ясности приходила жена капитана, и кормила его с деревянной ложки горячим мясным бульоном. Иногда она пела ему и тихо, вполголоса рассказывала о далеких, недоступных местах. Стайлз был уверен, что не раз слышал доносящийся из недр корабля заунывные, полные печали звуки фисгармонии. Время от времени к нему заглядывал помощник капитана. Расспрашивал, откуда он родом, как называлось его судно, и как он оказался в тумане. Помощнику нравилось говорить о тумане. Стайлз был уверен, что тот боится его. Возможно, он тоже считал туман живым существом. Огромным и голодным.

Однажды ночью помощник пришел с зажженной свечей в руке. Отбрасываемый ею свет мерцал и скакал по станам каюты — так сильно дрожала у помощника рука. Он достал пистолет и сунул его Стайлзу под одеяло.

— Будьте осторожны, сэр. Будьте осторожны. Нас осталось всего десять человек… другие исчезли… сгинули в тумане… скоро мне тоже крышка. Туман зовет меня. Говорит, что я должен войти в него. Говорит, как я встречу свой конец… Как я буду кричать…

Когда на следующий день Стайлз ненадолго проснулся, с палубы доносились звуки кипучей деятельности — стук молотков, скрежет пил, торопливые шаги и возбужденные голоса. Возможно, туман рассеялся и снова подул ветер. Стайлз надеялся, что это так, хотя и не верил.

Ибо посреди ночи он услышал крики и громкий, утробный рык. Еще шипящий, похожий на дыхание свист, пронесшийся над кораблем. Также ему показалось, что он слышал какое-то жужжание.

Хотя не был уверен, что было реальностью, а что игрой воображения.

И, учитывая все обстоятельства, то было к лучшему.

3

Стайлз проснулся, одолеваемый смутными предчувствиями.

Дрожа и обливаясь потом, он упал с койки. Голова трещала. Испытывая слабость и головокружение, он все же добрался до палубы. Прислонившись к переборке, всмотрелся в пепельно-серый туман.

Корабль был пуст.

Брошен.

Теперь это был просто гигантский пустой гроб, скрипящий и стонущий. Туман навис над ним, словно чудовищный нарост плесени, свисая лентами с рей, мачт и бушприта.

Стайлз пытался кричать, но голос потонул в пустоте.

Снова один.

Один на брошенном корабле, посреди проклятого моря.

С бешено колотящимся сердцем и кружащейся головой он добрался до кают-компании… И сразу увидел, что окна заколочены досками, словно корабль подвергся нападению. Но дверь была не заперта. Внутри, казалось, все было в порядке… карты и инструменты, мебель и одежда. Стайлз проковылял из каюты помощника в каюту капитана. Обе выглядели так, словно их хозяева только вышли выкурить по трубке.

Он добрался до двери и услышал звуки, доносящиеся из тумана… шепот, бормотание, и песнопения. Да, голоса доносились не с корабля, а именно из тумана, словно приближалась абордажная команда. Но эти голоса… с ними было что-то не так. Они были какими-то глухими, шипящими и искусственными. Звучали словно в записи, потрескивая и повторяясь.

Стайлз попытался убедить себя в их нереальности.

Он отвернулся, прислонившись к двери каюты. Он понимал, что то, что забрало экипаж корабля, теперь пришло за ним. Но он не обернулся, не стал смотреть, не хотел смотреть в лицо приближающегося рока. Но тот надвигался, с шорохами, звуками шагов и скрипом ногтей о дерево.

Но потом Стайлз обернулся, и крик вырвался у него из горла.

Там не было ничего.

И никого.

И все же он слышал тот призрачный шепот. Слышал шлепки босых ног, шелест одежды. А потом из тумана появился холодный свет. Яркий и пульсирующий, словно чей-то дурной глаз наблюдал за ним из мглы.

Стайлз бросился за дверь, захлопнул ее и запер на засов. Он ждал и ждал, чувствуя, как оно приближается, наэлектризованное, едкое и смердящее. Сквозь щели в двери и заколоченных окнах Стайлз увидел, как палубу охватило фосфоресцирующее свечение. Ослепляющее и жгучее, поглощающее корабль. Он услышал пронзительный вой, и то, что там было, проникло в него огнем, льдом и кислотой, просочившись под дверью и сквозь стены туманом плоти и злобного умысла.

Он вскрикнул лишь раз.

И в следующее мгновение туман прошел сквозь него, пронзая мозг горячими иглами и ножами. Вгрызаясь в мысли алмазными зубами. Стайлз почувствовал, как его разум кипит и плавится. Вытекает из глазниц холодным, дымящимся соком. Вмещавшая его плоть рассыпалась в прах. Кости с сухим стуком упали на палубу, превратившись в дымящуюся груду.

Только потом наступила тишина.

Возможно, Стайлз не помнил названия судна, но оно сохранится в истории. Ибо течением его вынесет из тумана, и люди будут помнить его название.

«Мария Селеста».

Часть первая. Туман

1

Хотя Джордж Райан никогда раньше не был на борту корабля — если не считать лодочной прогулки на озере — он сразу понял, что ему что-то не нравится в «Маре Кордэй». Опытный моряк сказал бы, что с ней что-то не так. Но Джордж не был моряком. Не служил ни в военном, ни в торговом флоте. Только провел три года в армии, вдали от воды, простым рядовым в саперном батальоне. В непосредственной близости от океана он оказался лишь во время шестинедельного пребывания в Эдвардсе, штат Калифорния, где они перекладывали покрытие взлетно-посадочных полос. На выходные они с группой товарищей выезжали в Вентуру, позагорать, поплавать, и поразвлечься с женщинами. И все.

Поэтому на море он был впервые.

Деньги деньгами, но он решил, что это будет первый и последний раз.

Они отплыли в шесть утра, около двенадцати часов назад, и поначалу Джордж расхаживал по палубе как бывалый моряк. Он повсюду замечал зеленые лица своих коллег — все они почти сразу стали жертвами морской болезни. Никто из них, кроме Сакса, не был раньше в открытом море. Длинные волны и сильная качка в тот момент не особо влияли на Джорджа. И все же, ему было сложно ходить по спардеку, не шатаясь (к большому удовольствию членов экипажа, которые, казалось, были самим воплощением равновесия и контроля над собственным телом), а в остальном, все было в порядке. Все его прежние волнения и беспокойства оказались впустую.

В отличие от остальных, он чувствовал себя нормально. Как Сакс. Он докажет им, что он тоже крутой парень.

В Норфолке, вечером накануне отправления, Сакс предупредил всех, что с первого же дня у них будут проблемы.

— Поверьте мне, девочки. Море превратит вас в младенцев. Когда покинем сушу, вы, сосунки, будете плакать и звать маму, выблевывая собственные кишки.

Но Джордж решил, несмотря на свой страх перед морем, что справится с тошнотой. Лишит Сакса этого удовольствия. Он решил доказать горластому мачо, что тот заблуждается.

И он это сделал. О, да.

Во всяком случае, пока они не достигли так называемого «Кладбища Атлантики», что напротив мыса Хаттерас. Района бурных течений и частых штормовых ветров. Здесь теплое течение Гольфстрим, устремлявшееся на север, встречалось с холодными водами Арктики. Как масло и вода, смешивались они не очень хорошо. Море сразу же словно взбесилось. «Мара Кордэй» ответила тем, что у моряков называется «легкой качкой», но для желудка Джорджа это стало настоявшим испытанием. И, без лишних церемоний, его обед довольно скоро попросился наружу.

Тут его, конечно, скрутило по-настоящему.

У остальных к тому времени дела шли чуть лучше. Но Джордж лежал на своей койке и чувствовал, будто проглотил рой бабочек. Его мучила тошнота, прошибал пот, бил озноб… Голова кружилась так, что он не мог даже встать, чтобы отлить. К нему заглянул Сакс. Не упустил возможность. Грубое, загорелое лицо расплылось в ехидной ухмылке.

— Что, уже не так крут, а, Джордж?

— Да пошел… ты, — борясь с рвотными спазмами, выдавил Джордж.

Сакс был его боссом — формально, бригадиром — но ему, казалось, нравилось, когда с ним пререкались. Его это веселило. Поднимало настроение, как предположил Джордж, знавший, на какие кнопки давить, чтобы вывести человека из себя. Вот что за парень был Сакс.

Портер дал Джорджу кое-какие лекарства от его недуга. Через пару часов пришло небольшое облегчение.

Он смог хотя бы сидеть.

Чуть позднее, цепляясь за стены каюты как пьяный слепец, Джордж добрался до иллюминатора и посмотрел на море. Оно было относительно спокойным. И все же судно швыряло и качало, как вагончик на американских горках. Хотя, возможно, ему это только казалось.

— Боже, во что я влез? — застонал он, откинувшись на койку.

Если б ему не так были нужны деньги и банк не выкручивал бы ему яйца, он никогда б не подписался на это.

Даже закрыв глаза и погружаясь в сон, он не мог избавиться от чувства, что что-то в «Маре Кордэй» ему все-таки не нравилось.

2

— Хорошо идем, — сказал Кушинг, вглядываясь над водой, которая казалась почти черной под серым мартовским небом. — Полагаю, сейчас мы прямо над абиссальной равниной Хаттераса на краю Саргассова моря.

Фабрини вытер брызги воды с загорелого лица.

— Что, черт возьми, за абиссальная равнина, умник?

— Просто подводная равнина. Как на суше, только на глубине примерно 16000 футов, — объяснил Кушинг.

Фабрини попятился от перил фальшборта.

— Черт, — воскликнул он, видимо, испугавшись, что его засосет с палубы в бушующую черноту.

Кушинг усмехнулся.

— Да, я полагаю, Багамы и Куба сейчас от к юго-востоку от нас.

— Куба? — переспросил Менхаус, прикуривая сигарету от окурка предыдущей. — Будь я проклят.

Кушинг крепко вцепился в перила, даже крепче, чем остальные. Когда ему было двенадцать, его старший брат ради шутки столкнул его с моста в воду. Высота моста была футов двенадцать, не больше. Поэтому он не пострадал при падении. Выплыл на берег целый и невредимый. Но с тех пор любые перила заставляли его нервничать.

— Эй! Парни! — рявкнул первый помощник капитана Гослинг, проходя мимо. — Осторожней там, ради бога. Одна хорошая волна, и ваши задницы окажутся за бортом этой посудины.

Они проигнорировали его предупреждение, словно опытные мореходы. Они чувствовали, что прошли посвящение. Морская болезнь и все такое, и знали, что делали. Теперь они тертые калачи.

— Не беспокойся насчет нас, — рассмеялся Менхаус.

Он всегда смеялся.

— Да, не переживай, — сказал Фабрини.

— Ага, конечно, — проворчал Гослинг. — А потом мне придется вылавливать ваши задницы, пока до них не добрались акулы.

Все рассмеялись, и Гослинг пошел своей дорогой, что-то ворча себе под нос.

— Думайте, здесь действительно есть акулы? — поинтересовался Менхаус.

— Не, он просто несет всякую чушь.

— Есть здесь акулы, — сказал Кушинг. — Мы же в океане, разве не так? Они тут, наверное, кишмя кишат.

— К черту все, — сказал Фабрини. — К черту эту брехню.

— Я как-то читал одну книгу, — начал Менхаус.

— Ты читал? — фыркнул Фабрини. — Не врешь?

Менхаус хохотнул.

— Не. Я читал книгу о кораблекрушении. Там еще парня всю дорогу преследовали акулы.

Никто не хотел говорить об этом. Никто из них раньше не был в море, кроме Сакса, и кораблекрушение было самой обсуждаемой темой. Еще за неделю до отплытия эту тему затерли до дыр. И она осталась у каждого в мозгу черной, гноящейся язвой.

— Слышали когда-нибудь о парне с маленькой головой? — снова ухмыляясь, спросил Менхаус. — Этот парень терпит кораблекрушение и оказывается на острове. Находит бутылку, открывает ее и выпускает джина. Прекрасную блондинку. Вроде той телки из сериала про джина. Она говорит: «Я исполню любое твое желание, хозяин». И парень говорит: «У меня два месяца не было женщины. А ты такая красивая. Я хочу заняться с тобой любовью». Девушка-джин качает головой: «Это запрещено, хозяин». Тогда парень говорит: «А как насчет маленькой головы?»

Фабрини прыснул со смеху, несколько раз похлопав Кушинга по спине. Кушинг тоже рассмеялся, только чуть крепче вцепившись в перила. Видимо, испугался, что Фабрини сгоряча столкнет его в воду.

Тут налетел шквал соленого ветра, отчего их куртки затрепетали, словно флаги на мачте. Менхаус и Фабрини обхватили себя руками, чтобы защититься от холода, но Кушинг предпочел держаться за перила. Причем крепко. Он был начитанным человеком. Читал книги обо всем. В молодости он буквально бредил морем. Жадно проглатывал книги про морских существ, про морские сражения, даже про морские легенды. Но тут он понял, что никогда не читал ничего о том, как выживать при кораблекрушении. Эта мысль вызвала у него беспокойство.

— А как насчет послушать про брата того парня? — продолжил Менхаус, заполучив невольных слушателей. — Его смыло с той же лодки, но прибило к другому острову. Он находит бутылку, трет ее, выпускает девушку-джина. Она ему несет то же самое дерьмо про исполнение желаний. И он говорит: «Хочу, чтобы у меня был такой длинный член, чтобы он волочился по земле». И девушка-джин укорачивает ему ноги до двух дюймов.

Все снова рассмеялись, и снова налетел шквал. На этот раз идеально подчеркнув концовку. Кушингу пришло в голову, что море, словно, смеялось вместе с ними… или над ними. Северный ветер едва не сбивал с ног, дергая за кители и играя штанинами брюк. Брезент на закрепленных на палубе спасательных шлюпках неистово хлопал и трепетал.

Фабрини сказал:

— Пойдемте-ка внутрь. Пусть с этим морячки разбираются.

Снова подул мощный ветер, на этот раз сорвав в головы Фабрини бейсболку и отправив ее за борт.

— Черт, — воскликнул он. — Моя счастливая кепка.

Таща Менхауса на буксире, они ушли, а Кушинг остался у перил один. Он даже не заметил их ухода. Он наблюдал, как кепку Фабрини (с надписью «КОТ» над козырьком) уносит штормовым ветром. Она опустилась на волну, и была тут же накрыта гребнем следующей. Но продолжала держаться на поверхности, подпрыгивающая и подхватываемая пенной рябью. Что-то серебристое поднялось из глубины и попыталось подтолкнуть ее.

Но к тому моменту она была уже вне досягаемости.

3

Когда на океан опустилась тьма, Джордж Райан почувствовал себя чуть лучше. Сумерек не было. Не было момента, когда день и ночь балансировали в прекрасном нейтралитете. На одно мгновение умирающие лучи солнца отразились в забрызганном водой стекле иллюминатора. Тени вытянулись, как зубы, и наступила темнота. Вернее, чернота. Да такая, что он не мог различить даже поднесенную к лицу руку. Единственный просачивающийся в иллюминатор свет исходил от слабо освещенной палубы. За перилами царила кромешная чернота. Как на шахте в полночь.

Полная, неумолимая тьма.

Джордж потер глаза и закурил сигарету. Со слов капитана Морзе и старого доброго Сакса, на следующий день, поздно вечером они должны будут встать на якорь в Кайенне, Французская Гвиана. Сакс сказал, что ночь они могут провести в городе. Но с первыми же лучами солнца должны будут приступить к своей работе и выполнить ее чертовски хорошо. Джордж решил пропустить ночь пьянства и разврата, и просто отдохнуть в своем гостиничном номере на твердой суше. Остальные могли бы подождать, пока работа не будет сделана. Ему начало уже казаться, что два дня в море — не так уж и плохо. Если не думать, что некоторые люди проводят в плаванье месяцы, и даже годы.

— Я мог бы остаться дома, — пробормотал он себе под нос.

Какая-то его часть все еще хотела этого.

Но та его часть не беспокоилась насчет кредиторов. Банки не кусали ее за задницу. У нее не было двух бывших жен, пускавших слюни насчет алиментов. Ей не нужно было растить сына. Не нужно было беспокоиться об ипотеке. Стоматолог не присылал ей чудовищные сметы за брекеты для ребенка. И, естественно, ей не приходилось барахтаться по пояс в медицинских счетах за операцию на спине для жены. Нет, та его часть плевала на все это с высокой колокольни.

У нее была только паранойя.

Тот тоненький, металлический голос, эхом отзывавшийся у Джорджа в голове. Непрестанно повторявший, что вся его затея это колоссальный провал. Одна большая ошибка. Что надо было прислушаться к нему, а теперь слишком поздно.

Джордж затянулся сигаретой и облизнул пересохшие губы.

Работу организовал Сакс. Он нанял команду, в которую вошел Джордж. План был простой: К западу от местечка под названием Кау, неподалеку от реки Коунана, на окруженном джунглями Гвианском нагорье был алмазный рудник. Принадлежал он в равных долях французской горнодобывающей компании и Франклину Фиску. Тому самому Фиску из «Фиск Текнолоджис», электронному магнату из Майами, сколотившему состояние на литиевых батареях. Проблема в том, что у рудничного поселка не было своей взлетно-посадочной полосы. Продовольствие доставлялось на грузовике, что занимало несколько дней, и сама продукция транспортировалась тем же способом. В сезон дождей дороги часто размывало, иногда полностью. На их восстановление уходили большие деньги, не говоря уже о потерях из-за многодневных простоев грузовиков. Поэтому Фиск захотел построить взлетно-посадочную полосу. Ежегодно это экономило бы миллионы. Доставлять по воздуху все необходимое, и по воздуху же отправлять алмазы. Если на преодоление опасных джунглей у грузовиков уходило несколько дней, самолетам требовалась всего пара часов.

Так что смысл в этом был.

Сакс был строительным подрядчиком из Майами. На тендере он предложил самую низкую цену. Получил работу, и все устроил. Люди Фиска должны были ждать их в Кайенне с тракторными прицепами, чтобы грузить на них тяжелую технику. Также в лагере было подготовлено все необходимое оборудование и материалы. Сакс был там пару раз и все осмотрел. Прибыв в джунгли, они должны будут прорубить полосу. Каждый получит за это пятнадцать кусков. Сакс, естественно, больше. Щедрое вознаграждение за месяц работы, к тому же Сакс сказал, что на все уйдет не больше трех недель. Местным работникам, в основном неграм и индейцам, жилось не так хорошо — им платили считанные гроши.

Свои деньги Джордж уже потратил.

Пятнадцать штук — чистыми, без налогов — уйдут на оплату дантиста и большую часть медицинских счетов. Лиза не хотела его отпускать. Ей не нравилось, что он будет колесить в открытом море на судне, груженом огромными бульдозерами и бочками с дизельным топливом. Но деньги изменили ее мнение. Джейкоб, его сын, был в восторге от этой затеи. Для него это было все равно, что приключение. Он хотел отправиться в плавание вместе с ним. Какой мальчишка не хотел бы этого? «Привези мне что-нибудь, пап», — сказал он Джорджу. «Знаешь, что-нибудь типа большой змеи или высушенную голову».

«Берегись крокодилов», — сказала ему Лиза накануне отплытия. «Я видела по телевизору. Они едят людей».

Ага, — подумал Джордж, — еще бы вспомнила про крокодилов из нью-йоркской канализации.

Раньше Джордж никогда не был в джунглях. Он строил мосты и дороги в протоке Луизианы и Флоридских болотах. Но, со слов Сакса, те места были такими же тропиками, как город Бойсе по сравнению с настоящим, первобытным зеленым адом Французской Гвианы. Там водились пауки размером с два кулака, ядовитые насекомые и змеи, росли токсичные растения. Густой, сочащийся, пропитанный испарениями зеленый мир, где царствовали холера и лихорадка денге, малярия и тиф. «Вы должны быть осторожны», — сказал им Сакс, — «потому что в джунглях всякое случается. Оводы отложат яйца в малейшую открытую рану. Огромные клещи высосут из вас кровь. Черви-паразиты заберутся под кожу. А кусачие москиты заразят вас тропической язвой, которая проест дыры в вашем теле… да, все это — часть прекрасной и таинственной центральной Французской Гвианы».

Джордж докурил сигарету, надел сапоги, дождевик, и вышел на палубу. Ветер утих. Судно по-прежнему качало, но не так сильно, как раньше. Джордж почти уже начал привыкать к этим колебаниям. Единственное, что беспокоило его, так это тьма. Непроглядная чернота. Живя в городе, через некоторое время забываешь, что такое ночь на самом деле. Здесь была настоящая ночь. Чернота, полное отсутствие света. Здесь можно забыть про глаза, потому что они были бесполезны в этой беззвездной и безлунной ночи посреди океана.

Да, Джордж уже легче переносил качку, но не решался пройти вдоль перил из страха перед лежащей за ними черной бездны. Она казалась ему странной и жуткой. Гигантской, ненасытной братской могилой.

И когда он шел вдоль кают, на него снова накатило неприятное ощущение. Гложущее нехорошее чувство, что с этим кораблем что-то не так. Просто чувство. Но оно ледяными пальцами вцепилось в него.

Это всего лишь темнота, — сказал он себе, — и море.

Может и так, но легче от этого не становилось.

Корабль беспокоил его.

Он понять не мог, в чем причина, но это было так. Морзе, капитан, казалось, хорошо знал свое дело. Его помощники и команда тоже. Некоторые из них были любителями выпить. Джордж знал это по исходящему от них запаху виски и джина. Но пьяницами их называть у него не было причины. Во всяком случае, пока. Просто люди, которым приходилось работать в сложных погодных условиях, и которым необходима была пара глотков, чтобы согреться. Что в этом такого?

Тогда, может, дело в грузе?

То, как он был уложен. Палубы были буквально забиты тяжелым оборудованием, которое требовалось для расчистки в джунглях места под полосу. Два больших бульдозера «Кэт». Пара желтых, блестящих грейдеров «Джон Дир». Экскаваторы. Фронтальные погрузчики. Дорожный каток. Идя по палубе, приходилось постоянно протискиваться между ними. Огромные ящики с железобетонными формами, кирками и лопатами, клиньями для форм, и разравнивающими досками. Запасные части для машин.

Просто слишком много всего, и был в этом какой-то беспорядок.

Хотя, наверное, — подумал Джордж, — это было нормально. Каждый квадратный сантиметр на грузовом судне стоил денег, и приходилось использовать его по максимуму. Как кузов грузовика.

Чем больше он об этом думал, тем больше задумывался, действительно ли корабль беспокоит его. Может, дело в чем-то еще? Что-то ждало его там… в море или в джунглях. Так или иначе, неприятное ощущение поселилось глубоко внутри.

Джордж отправился на корму, чтобы присоединиться к остальным. Ночь, казалось, стала еще темнее.

4

«Мара Кордэй» была 720-футовым контейнерным судном, работающим на одновинтовой паровой турбине, мощностью 32000 лошадиных сил. Водоизмещением она была 38700 тонн, и при полной загрузке могла развивать скорость в двадцать два узла. У нее было семь грузовых трюмов, и зона для особо опасных грузов в переднем отсеке. Хотя ее киль вышел из строя еще в начале 50-ых, она была широко модифицирована современными компьютерными и навигационными системами. Ее экипаж насчитывал двадцать одного человека.

Джордж Райан ошибался, думая, что с судном что-то не так. Она хорошо держалась на сильных волнах, а по спокойному морю скользила, как по маслу. Ни один моряк на борту не разделял его чувства. Они ощущали у себя под ногами крепкое, надежное судно. Если впереди и ждали неприятности, то связаны они были никак не с кораблем.

К семи вечера ветер поднялся до тридцати узлов, и судно шло с сильным креном. Что не удивительно, учитывая перевозимый груз. Палубы были полностью заполнены, трюмы плотно забиты бочками с готовым бетоном и ящиками с асфальтом для Сакса и его команды, модернизированными дизельными двигателями, горными бурами, контейнерами со стальными балками, и различными другими материалами, необходимыми в Кайенне.

«Мара Кордэй» держалась твердо на волнах, и, казалось, никакой ураган не был ей страшен. Высокая, гордая и неутомимая, она была настоящей «рабочей лошадкой» морей. Еще многие десятилетия она могла бы совершать свои рейсы, пока что-то не встанет у нее на пути.

И это что-то ждало своего часа.

5

В тот вечер они ужинали посменно.

Сперва капитан, его помощники и старший механик. Затем экипаж в кают-компании, группами по четыре человека. Наконец Сакс, и его люди. Они выбрали есть последними, чтобы дать желудкам чуть больше привыкнуть к корабельной жизни. Еда была хороша. Густая говяжья тушенка с булочками и рогаликами. Множество фруктов. Бутерброды с толстыми кусками ветчины. Яблочный пирог и мороженое на десерт. Морская жизнь была не по душе никому из людей Сакса, но еда пришлась им по вкусу.

— Эй, Фабрини, — сказал Менхаус с набитым хлебом ртом, — как бы ты кастрировал южанина?

— Дал бы его сестрице с ноги в челюсть.

За столом раздалось несколько смешков, но не так много. В течение последних двух недель, с того момента, как Сакс собрал команду, мужчины много времени проводили вместе, и спустя некоторое Менхаус и Фабрини стали раздражительными.

— Где мои баланда с сухарем? — спросил Джордж, усаживаясь за стол и наливая себе стакан воды.

Сакс вытер соус с губ.

— Будь я проклят, — сказал он. — Разве это не Джордж Райан? Крутой ирландский сукин сын, который не страдает от морской болезни, в отличие от вас, сосунков?

— Да пошел ты, — огрызнулся Джордж.

Остальные — Сакс, Фабрини, Менхаус, Кушинг, Сольц, и Кук — жадно поглощали пищу. Их желудки привыкли, и они обнаружили, что корабельная жизнь разожгла их аппетит. И ветер, и погода, и море вызывали у них чувство голода. Джордж думал, что не сможет проглотить ни куска… но теперь, увидев всю эту еду, он с жадностью набросился на нее.

— Эй, придурок, — рявкнул Сакс на Кука, — подай-ка нашему Джорджу немного тушенки, слышишь? Он — последний из крутышей.

Фабрини хихикнул.

— Ага, крутой, как яйца Сольца.

Менхаус нашел шутку уморительно смешной. Его пузо заходило ходуном, и он хлопнул Сольца по плечу. Тот выплюнул морковку.

— Пожалуйста, — взмолился он. — Дайте поесть.

Все считали Сольца сплошным недоразумением. Он был склонен к облысению, носил очки, был бледным как снег и пухлым как младенец. Такого сложно представить за рулем экскаватора или катка. Живот у него был такой большой, будто он проглотил пляжный мяч. Но это был не жесткий жир, как за поясом у Сакса, не пузо, как у Менхауса, которое тот носил с гордостью, а мягкое сало. С задумчиво-виноватым лицом, аллергией, и полными розовыми губами (которые он обычно мазал бальзамом для губ), он больше походил на мальчика для битья, на ребенка, которого самым последним звали в игру.

Он просто не вписывался в их компанию.

— Да, оставьте там маменькиного сынка в покое, — сказал Фабрини.

— Сакс? Я, что, должен это терпеть? — спросил Сольц.

— Ага, таких больших плохих мужиков, как мы, — усмехнулся Менхаус.

— Так, хватит, — рявкнул Сакс. — Оставьте его в покое, педики.

Джорджу даже стало жалко парня. В подобной компании нужно уметь постоять за себя, отвечать уколом на укол, и не принимать все близко к сердцу.

— Скажи, чтобы они поцеловали тебя в задницу, Сольц, — сказал он.

Кук подтолкнул к нему поднос с тушенкой. Это был худой парень с тонкими чертами лица и мягкими, как пух светлыми волосами. Он говорил мало, и остальные с их пролетарской чувствительностью редко понимали, что он имеет в виду. Но это не волновало Кука, он уже получил свою порцию дерьма, и, казалось, находился в постоянном восторге от «школьного» менталитета окружающих. Он никогда не улыбался и не хмурился. Он просто принимал все таким, как оно есть.

— Ешь, давай, крутыш, — сказал Сакс.

Фабрини ухмыльнулся.

— Если еще голоден, могу дать тебе кое-что пожевать.

— Перебьюсь как-нибудь, — ответил Джордж, и все расхохотались. Даже на суровом лице Кука мелькнуло какое-то подобие улыбки.

Закончив с едой, Сакс оттолкнул от себя поднос и рыгнул.

— Это мой поцелуй для тебя, Фабрини. — Он закурил сигару. — Ешьте, парни, хорошо, и отдыхайте. Когда попадем в джунгли, вы будете вкалывать от рассвета до заката, иначе скормлю ваши задницы крокодилам.

Еще пара колкостей пролетела в направлении Сакса. Он смеялся вместе со всеми. Иногда остальные не знали, что о нем думать. Никто не был уверен, пустобрех он или серьезный мужик. Это был невысокий крепыш, похожий на цементную плиту. У него были мускулистые руки в татуировках и бочкообразная грудь. Загорелое, обветренное лицо, и бледно-голубые глаза навыкате. Несмотря на свои почти пятьдесят пять, он продолжал красить свои редеющие волосы и жесткие как щетина усы в радикально черный цвет. Он съездил в составе инженерно-строительных частей ВМС в две командировки во Вьетнам, где под шквальным огнем расчищал пляжи и прокладывал взлетно-посадочные полосы. Вскоре после этого основал собственную подрядную фирму. Работал по всей Центральной и Южной Америке. Прокладывал дороги через джунгли, строил лагеря и железнодорожные станции.

Для себя Джордж решил, что Сакс тот еще мудак. Еще в момент их знакомства у него закралось подозрение насчет него. Но когда они все накануне отплытия напились, и Сакс всю дорогу хвастался своими подвигами и пугал остальных, его подозрения только укрепились. Последней каплей были отжимания на одной руке от барного пола.

Постепенно разговор перешел от общих оскорблений и обсуждения сексуальных предпочтений чужих матерей непосредственно к Французской Гвиане. У Сакса было что сказать на эту тему. Он рассказал им о пресловутых исправительных колониях, которые построило там французское правительство. Самая известная называлась Остров Дьявола. Большинство сбежавших оттуда пленников либо тонули, либо становились жертвами акул. Те немногие, которые добирались до берега, вынуждены были прорубать себе путь через сотни миль первобытных джунглей к реке Марони, которая отделяла Французскую Гвиану от Датской, называвшейся ныне Суринам. И пересечь эту бурую от грязи реку было ничуть не легче.

— Она кишела пираньями, — сказал Сакс. — Базировавшиеся у реки датские солдаты наблюдали, как арестанты обгладывались до костей прямо у них на глазах.

— Напомните мне, чтобы я оставался на суше, — пробормотал Джордж.

— Ты был там, куда мы направляемся? — спросил его Менхаус.

Сакс вынул сигару изо рта, посмотрел на тлеющий конец.

— Один раз. Десять лет назад. Мы строили мост через реку Мара. Это к западу от того места, куда мы направляемся.

— Ну и как там было? — спросил Фабрини.

— Как в аду, вот как. Мы были глубоко в джунглях. Повсюду болота. Москиты и мошки накрывают тебя как одеялом. Они смеялись над жучиным соком, который мы принесли с собой. Через некоторое время нас так закусали, что мы стали мазать на лица и руки грязь, как нанятые нами местные. Но это не отпугивало ни пиявок, ни чертовых змей.

— Змей? — ахнул Сольц. — Я не люблю змей.

— Он не любит длинные, болтающиеся штуковины, — сказал Фабрини. — Они напоминают ему то, чего у него нет.

— Я более чувствителен к определенным вещам, чем вы, — попытался оправдаться Сольц, но Фабрини на это лишь закатил глаза.

Сакс проигнорировал их перепалку.

— На третий день из-за укуса змеи мы потеряли человека. Он был из местных. Он рубил в джунглях дерево для опор. Его укусил бушмейстер. Большой ублюдок. Футов десять, нверное. Выполз из норы в грязи и укусил парня в лодыжку. Мы вкололи ему противоядие. Не помогло. Через двадцать минут он был мертв.

— К черту, — сказал Фабрини. — Ты ничего не говорил о подобном дерьме.

Остальные были бледными как Сольц, который теперь стал на тон темнее свежих сливок.

— Можешь всегда вернуться, — сказал Джордж Фабрини.

— В реке водились водяные змеи. Пару парней они укусили. Те заболели, но все обошлось. После смерти того парня мы стали очень осторожны. По крайней мере, мы так думали, пока не погиб Томми Йохансен, — медленно сказал Сакс, на его лице впервые появилось какое-то подобие эмоции.

— Что случилось? — спросил Менхаус. — Тоже змея?

— Крокодил. Никогда не забуду это. — Сакс выдохнул облако дыма. Слышно было лишь вой ветра, шум разбивающихся о нос волн, и гул турбин. — Я всякое в жизни повидал. Во Вьетнаме у меня даже была ручная змея. Пятнадцатифутовый питон. Нежный, как младенец. Он у меня отгонял крыс от лагеря. Потом он стащил ребенка у какой-то шлюхи, которая оставила его одного, а сама ушла сосать члены. Я видел, как одного вьетконговца поймал тигр. Мы просто смотрели, как тот рвет на куски этого болвана. А потом под наши аплодисменты он утащил узкоглазого в джунгли. Тигр был на нашей стороне. В Парагвае я видел, как одному парню ягуар дал когтями по лицу. Ослепил его. Я видел, как домашний питбуль упал в Амазонку, и пираньи превратили его в фарш. В Боливии я даже один раз видел, как одного «мекса» закусали до смерти пчелы. Но все это было ничто по сравнению с гибелью Томми Йохансена.

— Мы с Томми были близки. Много лет строили вместе доки в Рио и Сальвадоре. Были хорошими друзьями. Однажды, во время работы над тем чертовым мостом, один из местных упустил плот, и тот понесло вниз по реке. Томми взбеленился. Он схватил этого парня за ухо, подвел к воде и заставил плыть за плотом. Я видел, что потом случилось. Крокодил был, наверное, футов двадцать-двадцать пять длиной. Больше, чем гребаный рефрижератор. Злобный ублюдок. Зубы как железнодорожные костыли. Он выскочил из воды, из грязной, коричневой, как дерьмо воды. Выскочил из водорослей… — Голос у Сакса задрожал, и ему пришлось ненадолго замолчать. Его глаза были влажными. Он сделал очень медленный вдох и выдох.

— Гребаная ящерица у всех на глазах схватила Томми за пояс. Мы услышали, как затрещали его кости. Кровь была повсюду. Томми все кричал и кричал. Местные кричали. Кажется, я тоже кричал. — Он облизнул губы. — Томми был здоровенный парень. Шесть футов пять дюймов ростом, и триста фунтов весом. Сплошные мускулы. Но для того гребаного крокодила он был все равно что тряпичная кукла. Он мотал Томми туда-сюда, пока у того не осталось сил для борьбы. Когда мы спустились к реке, крокодил утащил Томми вниз по реке. Я видел, как он утащил его под воду. Я видел, как прежде чем скрыться под водой Томми несколько раз взмахнул рукой, словно прощаясь.

После минуты молчания Джордж спросил:

— Вы нашли его?

— Нет, не нашли. Только его шляпу. Тот крокодил больше не возвращался.

— Не хочу, чтобы меня съели, — проворчал Менхаус.

— Я тоже, — сказал Фабрини. — К черту.

— Это кайман, — сказал Кушинг. — Наверно, кайман. Большой черный кайман.

— Знание названия не вернет парня, — сказал Кук.

Все посмотрели на него. Они впервые услышали от него нечто отличное от ответа на прямой вопрос. Логика его замечания заставила всех замолчать.

— Да, точно, кайман. Должно быть он, — наконец произнес Сакс. — Может, там, куда мы направляемся, не будет так плохо. Не будет ни крокодилов, ни гребаных кайманов. Только остерегайтесь змей. От насекомых есть спрей. Там достаточно безопасно. Просто будьте осторожны.

— Так ты за этим нам все это рассказываешь, Сакс? — спросил Кушинг. — Чтобы мы были осторожны?

— Да. Джунгли это первобытный мир. Помните это. Вы там не хозяева. Хозяева там — джунгли. Лучше проявляйте к ним уважение, потому они уж точно не будут проявлять его к вам.

— Что-то мне как-то нехорошо становится, — сказал Сольц. Он отодвинулся от стола и выскочил за дверь, оставив ее открытой. Под напором ветра она ударила в переборку.

Вскоре появился первый помощник капитана, Гослинг.

— Задраивайте за собой люки, мать вашу, иначе скормлю вас рыбам.

Он захлопнул дверь и исчез.

Менхаус и Фабрини вышли за ним следом, жалуясь на работу, на жизнь, и на природу в целом. Кук молча выскользнул за дверь. Остались только Кушинг, Джордж и Сакс.

— Нужно немного поспать, — сказал Кушинг.

— Ага, — сказал Джордж, отодвигая поднос с наполовину съеденным ужином. Аппетит у него снова пропал. Его тошнило.

— Ты идешь, Сакс?

— Нет. Я, наверное, останусь, вспомню друга.

Кушинг и Джордж ждали, не зная, что сказать.

Сакс поморщился.

— Чего вам надо? Свалите с глаз долой!

И они оставили его в покое.

6

Гослинг, первый помощник капитана, облизнул обветренные губы и закурил трубку.

Что-то было не так.

Он стоял перед рулевой рубкой, его взгляд блуждал по палубам. Они были освещены, так что он мог видеть все. Все выглядело нормально… и все же, все же что-то было не так. Он чуял это нутром. Назовите это инстинктом, интуицией, чем угодно, но что-то действительно было не так. Но он не понимал, что именно. Он чувствовал ровный гул двигателей у себя под ногами. Дело было не в механике. После долгих лет, проведенных на грузовых судах, он научился чувствовать любую механическую неисправность, как человек чувствует недуг, поразивший его тело. Это как шестое чувство, которое развивается, если ты знаешь море, знаешь свое судно, как оно себя ощущает, как реагирует и отвечает на любой порыв ветра и волну.

Нет, с судном было все в порядке.

С экипажем тоже.

Что тогда?

Он стоял и курил, зондируя все вокруг.

Тщетно. Все же он достаточно давно ходил в море, чтобы научиться доверять своим инстинктам. Но это, казалось, находилось за пределами какого-либо опыта, за пределами понимания. Нечто неосязаемое и неведомое… Какая-то почти физическая угроза.

Он чувствовал беду.

Чувствовал опасность… Но где ее источник? И как она себя проявит?

Кожа у Гослинга стала липкой, руки дрожали. Плохое было ощущение, но он не находил этому объяснения. Пробравшись через привязанный к спардеку груз, он подошел к перилам. Море было спокойным. Гладким, как стекло. Как вода в детском бассейне за домом. Это было не правильно. Он плавал по Атлантике уже много лет и никогда не видел воду такой необъяснимо спокойной. Особенно так далеко в открытом море. Также было известно, что март — самый суровый месяц в этой части океана. Это было время частых штормов. Но никогда, никогда, море не было таким… мертвым.

Хорошо, — подумал он. Подождем — увидим.

Он вошел в рулевую рубку, задраил люк, и встал там, уперев руки в бока.

— Как идем? — спросил Гослинг.

Айверсон, рулевой, сидел за штурманским столом. Перед ним сиял ряд компьютерных мониторов. На колене у него балансировал номер «Хастлера». Айверсон пожал плечами.

— Хорошо идем, мистер Гослинг. Довольно тихая ночь сегодня.

Гослинг кивнул и вздохнул. Он не мог избавиться от чувства, что что-то не так. Что-то должно было случиться. Он был буквально пропитан этим почти физическим чувством ожидания и тревоги.

Рулевая рубка была прямоугольной формы, с окнами со всех сторон, и интерьером походила на диспетчерскую башню аэропорта. Это было красивое помещение, отделанное дубом и латунью, все в нем сохранилось с 50-ых годов. Оригинальный штурвал был по-прежнему на месте, рядом с нактоузом и репитером, который был соединен с гирокомпасом в нижней части корабля. Конечно, никто уже не пользовался штурвалом. «Мара Кордэй» управлялась исключительно с помощью глобальной цифровой навигационной системы, контролируемой с компьютера и передающей данные автопилоту. Чтобы попасть из пункта А в пункт Б, достаточно было ввести заранее известные координаты. Гослинг проверил мониторы, но это мало его успокоило. В передней части рубки были установлены панели с приборами и измерительной аппаратурой — радиолокаторы, средства управления носовым подруливающим устройством, системы пеленгации и приемники службы «Навтекс».

— Погоду получил?

— Да, минут двадцать назад. Национальная метеослужба обещала чистое небо до завтрашнего вечера.

Гослинг проверил спутниковые данные на одном из компьютеров, на который непрерывно поступала метеорологическая информация. Прочитал прогноз на погодном факс-приемнике. Да, как сказал Айверсон, никаких причин для беспокойства. Ничего, абсолютно ничего.

Все же, спокойствия это Гослингу не прибавило. Судно было оснащено двумя радиолокаторами «Кельвин», системой спутниковой навигацией «Инмарсат» «Би» и «Си», и электронной картографической системой. Все в норме. Они следовали курсу. Так какого тогда черта? Чем дольше он не мог отыскать неисправность, тем сильнее недоброе чувство грызло его.

— Тихо сегодня, да? — спросил Айверсон, листая страницы.

Затишье перед бурей, — угрюмо подумал Гослинг.

Айверсон отложил журнал. Нервно посмотрел на Гослинга и снова взял журнал в руки.

— Вы когда-нибудь видели такой штиль, мистер Гослинг?

Гослинг проигнорировал вопрос. Проверил системы коммуникации. На корабле был обычный радиотелефон, радиостанции, работающие в диапазонах VHF, SSB, и MF/HF. Была система передачи голосовых и цифровых данных, факса и телекса через «Инмарсат Сатком». Гослинг проверил все каналы. Абсолютно все. Торговые, морские, авиационные, даже аварийные частоты. Но везде был слышен треск и пронзительный белый шум, которого он никогда раньше не слышал.

— А раньше все работало? — спросил он.

Айверсон кивнул.

— Да. Общался на всех частотах.

— А сейчас ничего не работает.

— Должно работать.

Айверсон сам прошелся по всем каналам. Перепроверил оборудование. С виду все было в порядке.

— Не понимаю.

Но до Гослинга постепенно стало доходить. Что бы ни надвигалось, оно пикировало на них из ночной тьмы прямо сейчас. Это была безумная мысль, но упорная. В желудке словно бушевал шторм, горло сдавило, кожа головы зудела.

— С вами все в порядке, мистер Гослинг?

Гослинг уставился на него. Впервые в жизни у него не было, что сказать. Ничего, что имело хоть какой-то смысл.

Система спутниковой навигации по-прежнему работала. На экране радара было пусто… на удивление пусто. Ни единого облачка. Но все было включено и все работало. Но радио и радар словно вышли из строя… но почему?

Свет гаснет, — вдруг подумал Гослинг. Постепенно выключается и гаснет.

Он представил себе высокое здание ночью. Все окна светятся… и тут они начинают гаснуть, одно за другим. Свет гаснет. Так называлось старое радио-шоу ужасов. Эти слова говорил в начале передачи диктор, на фоне звонящего вдали колокола? Сейчас… позже… чем… вы… думаете…

Айверсон продолжал проверять каналы.

— Что-то странное здесь творится, — сказал он.

Да, верно, странное. Гослинг тоже так считал. Потому что что-то назревало здесь, что-то надвигалось шаг за шагом, и он не знал, что именно. Он лишь чувствовал, что оно наращивало темп. Словно какой-то отрицательный электрический разряд в воздухе, набирающий импульс.

Тут прозвучал пронзительный сигнал тревоги.

— Система навигации сообщает, что мы переведены в автономный режим… Какие-то помехи, что ли… — сказал Айверсон.

В его голосе звучали нотки паники. И Гослинг понял, что все это не было лишь игрой его воображения. Айверсон тоже это почувствовал. Одна система может полететь к чертям, но все сразу? Одна за другой?

Они вместе подошли к нактоузу. Стрелка магнитного компаса крутилась по кругу. Гирокомпас вращался, пытаясь определить направление.

— Господи, — пробормотал Айверсон.

7

— Видишь? — сказал Фабрини, когда они с Менхаусом сидели в своей каюте, где уже храпел Кук. — Я знал, что здесь есть подвох. Просто знал, мать твою. Разве я не говорил тебе в тот вечер, что должен быть подвох?

Менхаус кивнул. Сонными глазами он смотрел на выдыхаемые им облака дыма.

— И все равно ты подписался. Ты подписался.

— И я был прав, черт возьми. Пятнадцать штук за что? За три недели работы? Да, так он сказал. Только он ничего не рассказывал про ядовитых змей, пиявок, и аллигаторов-людоедов.

— Крокодилы. Кайманы. Так сказал Кушинг…

— Да кого волнует, как они называются. Они все равно сожрут твою задницу.

Менхаус закусил нижнюю губу, погладил усы.

— Сакс сказал, что там, куда мы направляемся, будет не так.

— Меня не волнует, что он сказал.

— Но мы не будем строить мост. Даже воды рядом не будет, сказал он. Во всяком случае, поблизости.

Смуглое лицо Фабрини покраснело.

— Ты сам слышишь, что говоришь? Идиот, он скажет нам все, что угодно. Разве не заметил, что он не упоминал про все это дерьмо, пока мы не оказались посреди моря, в жопе мира? Если бы он рассказал это до отплытия, никто в здравом уме не поехал бы с ним.

— Думаю, ты прав.

— Прав, как никто, — он стянул с себя ботинки и отшвырнул к переборке. От нее откололось несколько кусочков серой краски.

— Мужик, иногда мне хочется вернуться в тюрягу.

Менхаус промолчал. Он думал о Талии, своей жене. Она никогда не рожала ему детей. У нее был злой язык и задница размером с автобус. Он думал об этой заднице, думал, как ее будет ему не хватать, если что-то пойдет не так. Сейчас ему больше всего на свете хотелось услышать ее голос, называющий его ленивым бесполезным тупицей. При этой мысли у него даже навернулись слезы.

— С сегодняшнего дня, дружище, — сказал Фабрини. — начинаем прикрывать друг другу тыл. К черту остальных. Мы выберемся живыми. А когда вернемся в Новый Орлеан, снимем пару шлюх и будем пьянствовать три дня. Снимем себе молоденьких красоток, слышишь? С крепкими попками.

Фабрини выключил свет и уставился в темноту.

Менхаус думал, что ему совершенно плевать на крепкие попки. Ему нужна была задница Талии, ее рот, и все то дерьмо, которое называлось жизнью. Вот все, что он сейчас видел перед собой. Все, что хотел видеть.

Какое-то время они лежали молча, слушая храп Кука.

Фабрини снова встал, подошел к иллюминатору. За стеклом ничего не было видно. Походив вперед-назад, он снова сел.

— Черт возьми, — ругнулся он.

— Что тебя гложет? — спросил Менхаус.

Фабрини тяжело дышал в темноте.

— Не знаю… У меня какое-то странное чувство. Прямо мурашки по коже.

Менхаус кивнул.

— У меня тоже. Какой-то жуткий озноб, — признался он.

И что бы это ни было, оно нарастало, заполняло воздух, окутывало корабль и охватывало людей, одного за другим.

Через некоторое время Менхаус нервно произнес:

— Эй, Фабрини? Слышал анекдот про раввина-гея, который решил сменить пол?

8

В рулевой рубке Айверсон забыл про свой «Хастлер». Забыл про сиськи, задницы, и все остальное. Он клевал носом, когда зашел Гослинг, зная, что он несет ночную вахту. Мечтал, чтобы быстрее наступило утро, поглощая в огромных количествах кофе.

А теперь он был ни в одном глазу, и дело не в кофеине.

Радио не работало. Спутниковая связь тоже. Компас сошел с ума. Айверсон был современный моряк. Он полностью доверял своей технике. И когда она вышла из строя, это означало возвращение к астрономической обсервации, навигационному счислению, бумажным картам, и секстантам. Назад в джунгли. Как в старые времена, когда корабль в море был все равно, что на другой планете. Один, совершенно один.

Айверсон отхлебнул кофе.

Он смотрел на экран радара. Последний час он был пуст, но теперь захватил что-то. Что-то большое, простиравшееся, казалось, на многие мили. Что-то, похожее на густой туман. Только Айверсон никогда не видел такого тумана. Даже радарный компьютер не мог точно определить, что это было. Нечто определенно не твердое, а газообразное, как туман… только гораздо плотнее. И «Мара Кордэй» на всех парах неслась прямо в него.

Уже дважды Айверсон порывался позвонить «старику», но колебался. Что он ему скажет? Густой туман? «Господи Иисусе, Айверсон, ты позвал меня взглянуть на какой-то туман?» Нет, он не мог звонить капитану по этому поводу. К тому же дежурный на корабле Гослинг, и он не хотел лезть через его голову. Гослинг был из тех типов, которых лучше не злить. Гослинг видел надвигающийся туман. Увидел его первым, и это он сказал Айверсону об этом. Как он разрастался и с какой невиданной скоростью двигался — шестьдесят узлов. Им было его не обойти. Чем бы он ни был, он настиг их. И держал их крепко, ей-богу.

— К тому же, — сказал Гослинг. — Что, черт побери, я скажу капитану? Что мы отклонились на двадцать миль от курса, чтобы избежать столкновения с гребаным туманом?

Конечно, логика в его словах была.

Но легче от этого Айверсону не стало. Он видел, что туман почти настиг их. Видел, как он заполняет экран радара и разверзается, словно пасть какого-то гигантского зверя, чтобы проглотить их.

Айверсон начал тихо молиться.

9

Джордж Райан и Кушинг стояли в носовой части и смотрели, как корабль врезается в блестящую водную гладь.

— Не так уж и плохо, — сказал Джордж. — В таком море можно и поплавать.

Кушинг улыбнулся.

— Не радуйся раньше времени. Это ненадолго. Всего лишь аномальный штиль.

Джордж внезапно прищурил глаза и всмотрелся в ночь.

— Смотри, — сказал он. — Видишь?

Вдали словно кто-то натянул трепещущий белый брезент. С каждой секундой он увеличивался, стирая все вокруг, пожирая темноту и море фут за футом.

— Туман, — неуверенно сказал Кушинг.

Джордж не видел ничего подобного. Это было огромное, вздымающееся покрывало бледно-желтого тумана, сияющее и искрящееся. У него перехватило дыхание. Почти минуту он не мог оторвать от него взгляд. Словно облака спустились с неба и поглощали все на своем пути.

— Вот это зрелище, а?

Джордж и Кушинг повернулись. Позади них стоял, скрестив на груди руки, Гослинг. Изо рта торчала трубка. Вид у него был странный и напряженный.

— Вы когда-нибудь видели такой туман? — спросил Джордж.

— Конечно, много раз. Здесь они часто бывают, — сказал он.

У Джорджа почему-то появилось странное чувство, что его обманывают.

— Мы обойдем его? — поинтересовался Кушинг.

— О чем ты?

И тут они поняли, что он имел в виду. Туман был повсюду, приближался к ним, казалось, со всех сторон. И избежать его, не повернув назад, было невозможно. Но он двигался с такой скоростью, что они никогда бы не ушли от него.

— А что, туманы всегда так светятся? — спросил Джордж. — Туманы?

Гослинг едва заметно улыбнулся.

— Конечно. — Он вытряхнул трубку, постучав ею по перилам.

— Минут через двадцать здесь будет настоящий гороховый суп, так что лучше спускайтесь вниз.

Они ушли, а Гослинг остался стоять. Он испытывал странное, непреодолимое желание встретить туман.

И он с трепетом стал ждать.

10

Джордж не мог заснуть.

Он лежал, ощущая под собой еле заметную вибрацию судна. Но она его совсем не волновала. Спустя какое-то время твое тело, казалось, привыкало ко всему. Настоящая проблема скрывалась у него в голове. В нем поселилась какая-то паранойя. Раньше это было просто нехорошее чувство. Вроде тревоги, которую человек испытывает перед походом к дантисту или перед подачей налоговой декларации. Что вполне нормально.

Но эта паранойя была другого рода.

Он знал, что ее причина не в россказнях Сакса про хищников из джунглей. Такие вещи были вполне ожидаемы в подобных местах.

Это было что-то другое.

Черный, безжалостный страх, терзавший его нервы, как кошка мышь. Он не отпускал его. Всякий раз, когда Джордж закрывал глаза, он тут же испуганно их открывал, задыхаясь, словно его душили. Это было предчувствие надвигающейся беды.

Почти стопроцентная уверенность, что в ближайшее время случится что-то страшное.

Над ним словно сгущались тучи.

Джордж лежал, ожидая самого худшего. Задаваясь вопросом, какую форму оно примет и когда. Ему казалось, что скоро он сойдет с ума, но понимал, что это будет меньшим из зол. Тот туман мог настичь их в любой момент, если уже не настиг. Он тщетно пытался избавиться от мысли, что Гослинг нервничал из-за приближающегося тумана. Джордж мало знал о туманах, особенно морских… но в этом было что-то необычное. И он ни секунды не верил, что туман может так светиться.

Это было противоестественно.

Что ему сказала в гавани Лиза?

Берегись больших крокодилов, Джордж. И берегись моря… в море случаются странные вещи. Мой отец был моряком, и он всегда так говорил. В море случаются странные вещи.

Джорджа передернуло.

Боже, эти слова становились пророческими.

11

Кушинг не ложился дольше остальных.

Фабрини и Менхаус уже дремали, стряхнув тревожные мысли. Джордж, наконец, поддался сну, Сакс и Сольц разошлись по каютам, но он бодрствовал еще долгое время. Бодрствовал, терзаемый смутными предчувствиями.

Он отличался от остальных. И не потому, что считал себя лучше других, не имевших в отличие от него образования. Он не был лучше, он был просто другим. Он не был ни водителем грейдера, ни бульдозеристом, как остальные. Он пришел, как офис-менеджер, клерк, посредник между командой Сакса и людьми с рудника. Его работой было следить, чтобы у команды было все и вовремя.

И это была правда.

В определенной степени.

Он был единственным из команды, кто знал Франклина Фиска лично. Сакс имел дело с ним и его людьми во время работы над некоторыми проектами в Юной Америке. Но это были строго деловые отношения. Кушинг, напротив, знал Фиска очень хорошо, работал у него почти десять лет. Он сыграл важную роль в реализации многомиллионной маркетинговой стратегии выхода Фикса на зарубежный рынок. Еще так получилось, что Фиск был женат на сестре Кушинга. Никто из команды не знал этого. И никто никогда не узнает.

Никто не узнает правды.

А правда была в том, что Кушинг был шпион. Что Фиск лично выбрал его присматривать за Саксом. Ходили слухи, что Сакс тот еще мерзавец. Да, он делал свое дело, проекты завершал в рамках установленных бюджета и графика. Но ходили слухи, что он алкоголик. Что пьет дни и ночи напролет в своей палатке, пока другие вкалывают. Что занимается рукоприкладством. И часто обращается с местными рабочими, как с рабами. Во время работы над последним проектом Сакс был обвинен в изнасиловании деревенской девушки. А также должен был понести ответственность за гибель трех местных во время взрывных работ. Сакс, предположительно, установил заряды, чтобы расчистить дорогу от перегородившего ее куска скалы… но забыл проинформировать об этом рабочих.

Сакс был настоящим кошмаром для престижа компании.

Это был человек, который мог нанести удар по репутации «Фиск Текнолоджис» и ее головной компании, «Фиск Интернэшнл». И все же Фиск использовал его. Сакс всегда предлагал самую низкую цену. Но на этой работе Кушинг был поставлен следить за ним.

Кушингу это не нравилось.

Но он был всем обязан Фиску.

Поэтому он будет смотреть во все глаза.

Конечно, если Сакс узнает об этом, и слухи оправдаются, он — труп. Крокодилов и змей ему придется опасаться в последнюю очередь.

Он лежал и думал о смерти.

Чувствовал, как она протягивает к нему свои пальцы…

12

Корабль был полностью затянут туманом.

Даже ходовые огни прорезали его клубящуюся массу всего на несколько футов. Гослинг стоял и смотрел на туман. Он ощущал и познавал его. Никогда раньше он не видел ничего подобного. Туман был какой-то неестественно желтый и светящийся. Гослинг никогда не видел, чтобы туман так искрился, словно заряженный электричеством, как будто в нем скрывалась пульсирующая, спящая сила. И он был холодным.

Боже, холодным, как воздух из морозильной камеры или ледохранилища.

Аномально холодным.

И оставлял на коже влажный, липкий осадок. Он был каким-то неправильным. Этот туман, это вещество было каким-то безумием. И Гослинг нутром чуял, что он не несет ничего хорошего. Он знал, что это туман вывел из строя радио, свел с ума компас, и парализовал систему навигации. Сам факт того, что компас не мог найти северный магнитный пояс и бесцельно вертелся по кругу, беспокоил его так, что он до сих пор не мог осознать всю глубину тревоги.

Он закурил трубку и внимательнее всмотрелся в туман. Казалось, тот не просто проносился мимо них, увлекаемый невидимыми ветрами, а принимал перед носом судна форму гриба. Закручивающийся по спирали, засасывающий, словно некий ужасный вихрь. Он неумолимо затягивал в себя судно.

И запах.

Что за жуткий запах?

Густой, органический запах болот. Запах разлагающейся растительности и жаркого, гнилостного распада. Интенсивный, влажный запах, напоминающий ему о времени прилива, когда море исторгает на берег гниющих существ. Смрад все усиливался, пока Гослинг не прислонился к рулевой рубке, с трудом сдерживая рвотные спазмы.

А потом… стало еще хуже.

Едкий, приторный химический запах метана, аммиака, и сероводорода. Задыхаясь, Гослинг опустился на колени. Его легкие отчаянно жаждали воздуха. Но тот не был пригоден для дыхания. Это было все равно, что дышать ртом, набитым заплесневелыми водорослями. Воздух стал либо слишком тяжелым, либо слишком разреженным. Он был влажным и одновременно сухим, источал тошнотворный запах, болезненный и прогорклый.

Голова у Гослинга кружилась от безумных огней и визжащего белого шума. В черепе эхом отдавался стук тысячи крыльев. Он все нарастал, и Гослинг чувствовал, что голова может в любой момент взорваться.

А потом Гослинг снова начал дышать, жадно ловя ртом воздух. Зловоние осталось в памяти. Он лежал у двери рубки, пока стук в голове не утих.

Он не знал, что произошло.

Но мысленно назвал это наихудшим сценарием.

13

— Что за дерьмо? — выругался Сакс, выбравшись на палубу несколько минут спустя. Он пару секунд смотрел на туман, затем схватил Гослинга за плечо и развернул к себе.

— Эй, ты. Я с тобой разговариваю, мистер. Что это за дерьмо?

Гослинг сбросил его руку с плеча.

— Не знаю.

— Что значит, не знаешь? Что-то не в порядке с системой вентиляции. У меня там внизу парни отрубаются и блюют.

— Это все туман, — сказал Гослинг, а потом, словно поняв, как абсурдно это звучит, добавил, — Я проверю.

— Ты уж проверь, черт побери.

Когда Гослинг ушел, Сакс уставился на клубящийся туман, спрашивая себя, что за идиоты завели их в это месиво. Туман был таким густым, что на корабле уже в трех футах ничего не было видно. И он был повсюду. Плотная, облачная, бледно-желтая масса. Никогда в жизни Сакс не видел ничего подобного. Туман можно было буквально черпать рукой и складывать в банку. Но это не самое худшее. Хуже всего было то, что он выглядел каким-то пустым, нейтральным. Каким-то несуществующим. Словно они застряли посреди небытия, потерялись в статическом шуме телеэкрана. Даже корабль, казалось, не двигался, хотя было слышно, как работают двигатели, а нос рассекает воду.

Чертовы сухопутные матросы, — выругался про себя Сакс.

Еще больше людей стекалось на палубу. К команде Сакса присоединился экипаж корабля. У всех был какой-то нездоровый вид. Некоторых вели под руки товарищи. Один из машинистов не выдержал, и его вырвало на палубу. Творился полный бардак. Из открытых люков исходил удушливый, едкий запах.

— Сакс, — сказал Фабрини, вытирая руки о джинсы, словно они были в чем-то липком. — Что это? — Что стряслось?

— Не знаю. Может, система вентиляции накрылась. Или двигатели засорились чем-то.

Один из матросов покачал головой.

— Это невозможно, мистер. От турбин так не пахнет.

Другой матрос вытер тряпкой желтое лицо.

— Он прав.

— Ладно, Эйнштейн, — сказал Сакс, — что тогда?

Никто не ответил.

— Что-то тут не так, — сказал, поеживаясь, Менхаус. — Это не от двигателей, и вы все это знаете. Понюхайте. Этот туман пахнет… пахнет чем-то мертвым. Что-то с ним не так.

— Тебя кто-то спрашивал? — рявкнул Сакс.

Именно в этот момент кто-то закричал.

Все тут же замолчали.

Все споры и жалобы резко затихли. Крик доносился откуда-то с кормы, из лабиринта машин и контейнеров, привязанных к спардеку. Но из-за тумана очень сложно было сказать, откуда именно. Все повернулись, изготовившись пойти, разобраться, в чем дело… но на этом все и кончилось. Потому что никто не пошелохнулся. Все просто стояли с бледными лицами и поджатыми губами. Все хотели знать, что происходит, но никто не хотел первым бросаться в туман. Может, все из-за силы крика, который был больше, чем просто крик. Скорее визг медленно поджариваемого на углях человека. Такого громкого и пронзительного звука они никогда раньше не слышали.

Так мог кричать только сумасшедший.

— Господи, — сказал Сакс. — Лучше мы…

Крик перешел в какие-то болезные поскуливания, и из мрака внезапно появился издававший их парень. Это был один из палубных матросов. Он был весь мокрый, в спавших до бедер резиновых вейдерсах. Его джинсовый фартук был залит спереди чем-то красным и блестящим, и матрос отчаянно царапал его ногтями. Его лицо превратилось в жуткую, серую маску, все отшатнулись от него прочь.

— Уберите это с меня, уберите это с меня, уберите это с меня! — выл он, ковыляя по палубе и оставляя за собой кровавый след. — О БОЖЕ БОЖЕ БОООЖЕЕ ОНО ВО МНЕ ААААА…

Прежде чем кто-то успел сдвинуться с места, он подбежал к перилам. В тумане он походил на расплывчатое, конвульсирующее пятно. В следующую секунду он бросился за борт.

— Сукин сын! — выругался Сакс, нарушив молчание. — Человек за бортом! Человек за бортом, вашу мать!

Но никто не пошевелился.

Все просто стояли, не зная, что делать. Никто не осмелился даже на дюйм приблизиться к тому месту, откуда спрыгнул матрос. Да, все наблюдали, хотели помочь, но эти крики, кровь, кошмарная абсурдность ситуации буквально парализовали их. Они просто смотрели. Потому что всем показалось, будто он был утянут за борт, а не спрыгнул по своей воле. И всплеск, который все услышали… Громкий, оглушительный… Человек не мог произвести столько шума. Звук был такой, будто в море сбросили автомобиль.

На какое-то время наступила полная тишина.

Время словно остановилось, все вокруг замерло. Слышно лишь было шум воды, далекий вой ветра, тихий гул двигателей, и больше ничего.

— Человек за бортом, — прошептал один из матросов. — Человек за бортом. Человек за бортом.

Но это, казалось, никого не волновало.

Потрясенные люди стали медленно приходить в себя.

— Его больше нет, — произнес Сакс. — Даже если мы развернем это корыто, мы не найдем его. Особенно, в этом тумане.

— Боже милостивый, — воскликнул Менхаус. — Вот бедняга.

Один из матросов убежал, и несколько секунд спустя зазвучала сирена. Пронзительная и завывающая, как сигнал воздушной тревоги. Поднимающаяся по позвоночнику, заполняющая голову, заставляющая зажмурить глаза и стиснуть зубы.

Несмотря на шум, все вдруг одновременно заговорили. Но вполголоса, словно не желая, чтобы другие слышали.

У Фабрини была своя реакция на эту нереальную, жуткую ситуацию. Он разозлился.

— Дерьмо все это, — ругался он, ходя по кругу. — Гребаное дерьмо. Нужно поворачивать. Слышите? Поворачивать. Я не хочу подыхать вот так.

— Как «вот так»? — спросил Сакс.

— Точно, — сказал Менхаус. — Мы даже не знаем, что случилось.

Фабрини понял, что все смотрят на него. Его смуглое лицо приобрело неестественную бледность.

— Вы слышали того парня! Все слышали! Вы слышали, что он говорил! «Уберите это с меня, уберите это с меня!» Он истекал кровью, как будто его ударили ножом! Что-то схватило его, верно? Похоже, его что-то укусило!

Сакс закатил глаза.

— Ради бога, Фабрини. Этот парень съехал с катушек. Наверно, перерезал себе вены, или что-то вроде того.

Никто не стал спорить с этой гипотезой. Она была четкой, крепкой, и бесспорной. В ней был смысл. Ее можно было положить в коробку, закрыть крышкой, и больше не выпускать. Она была гораздо лучше любой альтернативы, никто не хотел даже думать иначе. По крайней мере, в открытую. И именно сейчас.

Сакс осторожно огляделся вокруг. Ему не нравилось все это. Он сталкивался с подобными ситуациями на войне. Тогда опасность поджидала со всех сторон, а напряжение было таким сильным, что чувствовалась, как оно, пульсируя, переходит от человека к человеку. В такие моменты некоторые не выдерживали и ломались. В голову лезло всякое безумное дерьмо, и если это не пресечь, некоторые слетали с катушек. Особенно, когда придурок, вроде Фабрини начинал бегать и пугать всех, озвучивая те безумные, опасные вещи, которые и так были у каждого на уме. И когда это случалось… наступала массовая истерия, и страдали люди.

Он уже видел, что мужчины стали собираться группами по двое-трое человек, параноидально не доверяя ближним. Конфликтное мышление. Господи Иисусе. Саксу не нравилось это дерьмо. Во Французской Гвиане необходимо было выполнить работу, а для этого ему требовались эти недоумки. На кону стояла куча денег, и Сакс не собирался терять их из-за кого-то. А потом? А потом пусть хоть режут друг друга, ему наплевать. Но не сейчас.

И не здесь.

— Ладно, парни, — крикнул он громким, твердым голосом. Другого у него не было. — Хватит вести себя, как кучка школьниц. Вы же мужчины. Особенно это касается тебя, Фабрини. Если хочешь сосать член и носить платье, делай это дома в свободное время. Но сейчас ты работаешь на меня. Здесь все в порядке.

Раздался недоверчивый ропот.

— В порядке? — воскликнул один из матросов. — В порядке? Парень, которого я знал три года, только что спятил и выпрыгнул за борт. И ты говоришь, все в порядке?

— Нужно убираться отсюда, — сказал его приятель. — Знаете, у меня жена и дети. Мне нельзя это делать. Нельзя в это впутываться.

Сакс захотел спросить его, что именно делать и во что впутываться. Потому что никто не знал, что к чему. Для него они просто потерялись в тумане, и все. Но он не стал заходить далеко. Не стал спрашивать парня, потому что у всех на уме было одно и то же, и он знал это. Все думали, что здесь случилось что-то очень плохое… только никто не понимал, как и почему.

Все казалось каким-то нереальным и призрачным. Знакомый им мир вышел из-под контроля и устремился в темную бездну, грозящую поглотить их и заполнить их легкие черным илом. А сквозь туман продолжала завывать сирена, словно предупреждающий крик какой-то доисторической птицы, кружащей над своим гнездом.

Лицо матроса напоминало сейчас каучуковую маску.

— Вы знаете, что у меня есть дети, и я не понимаю, что это все значит… Мне это не нравится, все не нравится… люди сходят с ума, нас тут почти всех перетравили. Как сейчас управлять этим гребаным кораблем? Я… Я должен убираться отсюда… Это все неправильно, и я не знаю, почему. Но мои жена и дети… Вы же не будете просто стоять и смотреть… Господи, да что это за чертовщина? — Он оглянулся вокруг и понял, что все смотрят на него, как на сумасшедшего. Но они заблуждаются. С ним все в порядке, это они утратили связь с реальностью.

— Вы все собираетесь просто стоять здесь, или что? — закричал он на них. — Давайте уберемся отсюда!

Сакс рассмеялся.

— Хочешь домой?

— Да, черт возьми, — ответил парень.

— Что ж, сегодня твой счастливый день, потому что у меня в заднице совершенно случайно застрял вертолет, — сказал Сакс. Притащи мне жирную ложку, и я вытащу его специально для тебя, ты, жалкое отродье.

Его тирада вызвала несколько смешков, чем немного разрядила обстановку, чего собственно и добивался Сакс. Но он понимал, что это ненадолго.

Естественно, напряжение стало снова нарастать. Сакс заметил это. Пульсирующее и потрескивающее напряжение. Группа стоящих перед ним мужчин находилась на грани бунта, но они были так напуганы, что не знали, на ком или на чем выместить злобу.

Матрос обхватил себя руками, и его начало безудержно трясти. Зубы стучали, с губ капала слюна.

— Вы все, — задыхаясь, сказал он. — Посмотрите на себя. Стоите здесь. Ничего не делаете. Просто ждете, чтобы съехать с катушек! Просто ждете, чтобы эта штука вас тоже забрала!

— Ну же, дружище, — сказал Сакс, беря матроса за руки и взглядом подавая другим сигнал сделать то же самое. — Тебе нужно передохнуть.

Матрос не сопротивлялся. Тот факт, что так много людей внезапно проявили заботу о нем, сотворил чудеса. Четверо или пятеро его товарищей помогли ему спуститься в каюту, и само это занятие, казалось, успокоило всех.

Сирена к этому времени смолкла, и корабль стал замедляться.

— О чем он говорил? — спросил Менхаус. — О какой штуке?

— Чокнутая болтовня недоумка. Не бери в голову, — ответил Сакс. — А теперь слушайте все. Давайте прекратим вести себя, как старые истерички и возьмемся за работу. Вам, матросам, есть что делать, так что поспешите, пока капитан не начистил вам задницы. Так что вперед!

Все стали медленно разбредаться по своим рабочим местам. Сакс был горд тем, как взял все под свой контроль. Единственное, что у него хорошо получалось, так это управлять людьми и управляться с проблемами. Он научился этому на войне и делал это до сих пор. Подбадривать и давать пинка. В этом он был мастак.

Он посмотрел на свою команду. Менхаус и Фабрини стояли неподвижно. Заводные солдатики, ждущие, когда их приведут в движение. Лоскуты тумана прилипли к ним, словно шарфы.

— Давайте найдем этого гребаного капитана и узнаем, в какое дерьмо мы вляпались, — сказал он.

Возражений не было.

14

Когда Гослинг услышал сирену и узнал, что один из его парней прыгнул за борт, он пришел в ярость. Он приказал рулевому развернуть корабль. Шлюпки были спущены на воду, и начаты поиски Стокса, так звали того парня. Поиски велись почти час во влажном, зловонном тумане, под руководством самого Гослинга. Но все было тщетно, и каждый знал это. Вернувшись на корабль, он первым делом устроил своим морякам разнос за неисполнение правил при падении человека за борт. Накормив их досыта «правилами и нормами судоходства», он взялся за Сакса. Когда он закончил, у Сакса на заднице здорового места не осталось. Сакс не привык, чтобы его макали носом в дерьмо, но Гослинг был той же породы, что и он — жесткий, как конское седло и с яйцами такого размера, что приходилось толкать их перед собой на тележке.

— Хочешь вздернуть мою задницу на флагштоке, Гослинг, — сказал Сакс, приказав своим парням уйти, — Отведи меня в сторону и сделай это. Не надо со мной так обращаться перед моими людьми.

Но Гослинг еще не закончил. Сакс сам был старым крутым ублюдком, но Гослинг был выше его почти на фут, и выглядел так, будто забил в своей жизни больше мячей, чем «Даллас Ковбойз».

— Видишь ли, мистер Сакс, ты здесь не прав. Чертовски, мать твою, не прав, — объяснил он. — На этом судне я — первый. Первый помощник. А это значит, я — Бог, Ганди и Гитлер в одном лице. Я командую кораблем, и если ты находишься на нем, то и тобой тоже. Ты принадлежишь мне. Если случается дерьмо, я тут как тут со своей огромной гребаной лопатой, а если не веришь, я расколю ею твою гребаную башку, соберу ею же твои мозги и выброшу за борт. Можешь мне поверить.

— Следи лучше за своим ртом, — сказал ему Сакс.

— А ты лучше закрой свой толчок, или я вышвырну твою задницу в море, — сказал ему Гослинг. — Мы потеряли человека. И если б ты и твои мальчики пошевелили задницами и предупредили нас о ситуации чуть раньше, парень был бы сейчас жив. Так что не засирай мне мозги, мистер Сакс, потому что в противном случае ты будешь очень смешно выглядеть с моим ботинком двенадцатого размера, торчащим из твоей задницы.

Сакс понял, что угрозы на этого парня не подействуют, поэтому просто рассмеялся.

— А ты мне нравишься, Гослинг. Ты первоклассный мудак.

С этими словами Сакс ретировался.

А Гослинг остался стоять, тяжело дыша. В голову лезли нехорошие мысли. Ему не нужен был Сакс с его дерьмом, потому что сейчас он и без того был сыт по горло. Конечно, сигнал тревоги прозвучал, но не своевременно, как ему хотелось бы. В подобных ситуациях, все всегда делалось несвоевременно. Он не мог понять, почему эти чертовы ублюдки — включая его экипаж — просто стояли и смотрели, как Стокс перелазит через перила. Было же очевидно, что собирается сделать парень, особенно учитывая его душевное состояние.

Гослинг просто покачал головой, глядя, как сгущается туман, и уменьшаются их шансы.

15

Когда началось безумие, Джордж Райан спал. Кушинг и Сольц тоже спали. Они проснулись примерно в одно и то же время, кашляя и ловя ртом воздух. Они слышали, как по коридорам в панике бегают люди, но не спешили присоединяться к ним.

На самом деле, у них не было выбора.

Сольц потерял сознание прежде, чем добрался до иллюминатора. Джордж же дошел, Кушинг тоже, но с большим трудом. Через несколько минут все было кончено. Они лежали на полу, прислонившись к переборкам. В горле у всех пересохло и першило.

Они не слышали криков.

Даже не знали, какой ад творился на палубе. Все, что они узнают, они узнают позже от других в тех или иных деталях. А пока, им нужно было просто дышать.

— Что случилось? — спросил их Сольц.

— Очень интересный вопрос, — кашляя, ответил Кушинг.

Джордж проигнорировал его сарказм.

— Лучше подняться наверх и посмотреть, что там такое.

— Мы, что, тонем? — спросил Сольц.

Он уставился на стропила каюты, на висящие там спасательные жилеты и защитные костюмы.

— Нет, мы не тонем.

Кушинг смотрел в иллюминатор.

— Взгляните на этот туман, — сказал он. — Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

16

Прежде чем отправиться к капитану, Гослинг решил напоследок выкурить трубку.

Он стоял на штормовом мостике, глядя вперед. Ветер дул в лицо. По палубе змеились щупальца тумана. Пахло уже не так сильно. Во всяком случае, не так, как вначале. Лишь едва уловимый, неприятный запах сырости. Гослингу пришлось сконцентрироваться, чтобы почувствовать его. Они находились в тумане уже почти три часа. Ничего не изменилось. Радио по-прежнему принимало лишь мертвый эфир, а стрелка компаса, хоть и не крутилась бешено, как раньше, неторопливо двигалась против часовой, словно не могла найти магнитный север. Гирокомпас застрял в бесконечном, ленивом вращении. Пеленгатор был мертв, система спутниковой навигации тоже не подавала признаков жизни. Это походило на нахождение в вакууме.

Ничто не работало должным образом.

Гослинг продолжал уговаривать себя, что всему виной туман, необычные погодные условия, атмосферные помехи, вспышки на солнце. Но, казалось, ничто не соответствовало действительности. Он видел много густых туманов, но никогда ничего подобного.

— Черт, — ругнулся он про себя. — Гребаный туман.

Он подошел к каюте капитана и осторожно постучал, прежде чем войти. На борту «Мары Кордэй» не было жестких правил поведения, но хозяином корабля по-прежнему являлся капитан и он заслуживал уважения.

Капитан Морс сидел за столом, нервно барабаня по нему пальцами. Морс обладал массивным телом, в котором странным образом сочетались жир и мускулы. Лицо у него было чисто выбрито, волосы аккуратно зачесаны назад. Гослинг никогда не видел, чтобы он улыбался.

Не улыбался он и сейчас.

— Ну и? — спросил он.

— Бесполезно, сэр, — ответил Гослинг. — Стокса больше нет. Если бы те идиоты сообщили мне, что человек упал за борт… Черт бы их побрал. Стокс утонул. В этом тумане не видно ни черта. Ближе к уровню воды еще хуже… гуще и зловоннее… я даже не видел парней в своей шлюпке, не говоря уже о том, что могло плавать в воде.

Лицо Морса оставалось бесстрастным.

— Можно подробнее?

— А нечего рассказывать. — Гослинг сел, снял с головы вязаную шапку и пригладил волосы. — Ничего стоящего внимания. Некоторые из ребят вернулись оттуда напуганными.

Морс приподнял бровь. Она выгнулась, словно гусеница.

— Давай, выкладывай.

И Гослинг выложил ему… все, как на духу. Рассказал, что туман был очень густой, и пленкой лежал на воде, поверхность которой была непривычно ровной, как зеркало. Что там было не видно ни черта, и они практически сразу потеряли «Мару Кордэй» из виду.

— Что напугало матросов?

Гослинг ответил, что точно не знает. Нервы у всех были напряжены до предела. Может, это все усугубило. Две шлюпки поддерживали связь только благодаря мегафону и поисковым прожекторам.

— Мы слышали в воде звуки, капитан. Не знаю… какие-то всплески. Что-то там плавало. Что-то крупное. Может, мимо проплывала стая китов, точно не знаю. Этот туман… Он словно проникал людям под кожу, и я не могу их в этом винить. Мне самому он очень не нравится.

Гослинг не стал вдаваться в детали. Морс понял это, но наседать не стал. Гослинг не стал рассказывать капитану, что матрос по фамилии Крайчек, находившийся во второй шлюпке, говорил, что видел что-то с длинной шеей и большими глазами, глядящее на него из тумана. Что один из его парней клялся, что слышал голос Стокса… только звучал он так, будто его рот был набит тиной и водорослями. Гослинг тоже слышал какие-то звуки. Только вряд ли это был человеческий голос. Это было что-то нехорошее, но он не знал, что именно.

— Есть, что добавить?

Гослинг пожал плечами. — Как я уже сказал, вода было гладкой, как зеркало. Ни ряби. Вокруг плавали пучки водорослей, от которых пахло гнилью. Судя по штилю и водорослям, мы, похоже, зашли в Саргассово море дальше, чем должны были.

Морс лишь кивнул.

— Думаю, это может означать, что угодно. Что ты можешь сказать об инциденте? — спросил он. — Что случилось с Стоксом?

Но у Гослинга не было ни малейшего предположения. Маркс, старший механик, отправил двух матросов вместе со своим первым помощником, Хаппом, проверить балластовую цистерну, что на правой корме. В ней было всего четыре фута воды, но заборник был забит. Как оказалось, водорослями. Хапп прочистил его, и примерно в это же время раздались крики Стокса, пробивающегося к люку.

— Капитан, я не знаю. Черт, там повсюду была кровь. Вокруг люка, на палубе, на переборках, по всему трапу, ведущему в кают-компанию. Боже, если б я только знал, в чем дело. Может, у него случился приступ клаустрофобии и… правда это не все объясняет, но…

Но что?

Гослинг лишь покачал головой.

— Многие слышали, что он кричал. Что в него что-то проникло или кусало его. Что-то вроде этого. Думаю, в цистерну могло засосать, что угодно.

Морс в этом не сомневался. Балластовые цистерны были такого размера, что могли вместить даже акулу. Или кита. Вот только через заборник они не могли туда пробраться. А вот рыба поменьше попадалась довольно часто. Моллюски, креветки, мидии, и тому подобное.

— Что-то кусало его, — произнес Морс. — Грызло. Хммм. Цистерну запечатали?

— Да, сэр, заперли, как следует.

Они поговорили о тумане, о своем затруднительном положении. О перспективах.

— Я рассказал бы вам больше, но это все, что я знаю. — Гослинг вздохнул. — Я давно уже хожу в море, капитан. Как и вы. И никогда не видел ничего подобного. Ни в книгах, ни где-то еще.

Морс сохранял бесстрастное выражение лица.

— Расскажи мне что-нибудь, Пол. Все, что угодно.

— Окей. Радио работает, но принимает только статические помехи. Пеленгатор тоже работает, но не ловит ни черта. Система спутниковой навигации, кажется, функционирует, хотя опять же никакой связи, — он покачал головой. — Полное безумие. Спутник мог сломаться. Такое раньше бывало, но мы должны были хоть что-то принимать. Он словно исчез.

И это было действительно странно. Морс прекрасно знал, как работает система навигации. Ее обеспечивала сеть из как минимум из двадцати четырех спутников, каждый из которых двигался по своей орбите. Конечно, один мог выйти из строя. Даже два или три… но все двадцать четыре?

Морс задумался.

— Хорошо. А что радар?

— Работает. Все в норме. Только мы прочитать ничего не можем. Ни суши, ни кораблей. Вообще ничего. Время от времени появляются какие-то импульсы, но они исчезают. Может, отраженные сигналы. Я, правда, не знаю. Эхолот в порядке. Дно прочитывается на глубине тысячи двухсот футов. Кажется, довольно твердое. Стрелка компаса по-прежнему движется против часовой.

— Механическая неисправность?

— Нет. Запасной ведет себя так же. Даже тот, который я держу у себя в каюте. Гирокомпас тоже никак не остановится. «Лоран» накрылся. Тут дело не в наших инструментах, капитан. Похоже, это все туман, море, или что-то другое. — Он покачал головой. — Я снял судно с автопилота… За штурвалом сейчас Айверсон. Может, я параноик, но у меня больше нет доверия современным технологиям.

Морс уставился на свои руки. Грубые и мозолистые от многолетней борьбы со стихией, они слегка подрагивали.

— Будем идти на низкой скорости, пока…

Гослинг облизнул губы.

— Пока что?

— Пока не выберемся отсюда.

Гослинг кивнул. Другого выбора у них не было. Он знал, что Морс думает о том же, о чем и он. О том безумном, сказочном дерьме про Треугольник Дьявола и Саргассово море. Обо всех глупых историях, что про них рассказывали. Но никто не заговорил об этом.

— А что за запах был раньше? — спросил Морс.

— Могу лишь сказать, что он исчез. Он исходил не от нас, я знаю это точно. Он появился с туманом. Что бы это ни значило. — Закусив нижнюю губу, он задумался. — Это была не просто вонь, капитан. Мы оба это знаем. Как будто, внезапно не стало воздуха.

— Держи это при себе, — сказал Морс.

Некоторое время они сидели молча. Потом Гослинг откашлялся.

— Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Морс поджал губы.

— О чем ты?

— Да, я так и думал. Никто не видел раньше такое. Вы проверяли свои часы?

— Мои часы?

У Морса были электронные. Казалось, они работали нормально.

У Гослинга были дайверские часы. Их стрелки двигались в обратном направлении.

— И такое не только у меня.

Морс выдохнул.

— Похоже, — медленно сказал он, — мы по уши в дерьме.

17

Минут через десять Морс встретился с Саксом и его командой. Он ни на что особенно не рассчитывал. Он встретился с ними в обсервационном салоне, чтобы ответить на вопросы. Обсервационный салон предназначался в основном для высокопоставленных лиц пароходства и других VIP-персон — политиков, важных гостей и т. д. В нем был мини-бар, мраморный камин, импортная кожаная мебель, и блестящая панельная обшивка из орехового дерева. Морс отчасти надеялся, что богатая обстановка даст Саксу почувствовать, что экипаж и офицеры «Мары Кордэй» высокого мнения о нем… и особенно, сам капитан.

Конечно, это был просто трюк. Сакс производил на Морса не больше впечатления, чем его первый помощник, но капитан знал все о людях вроде Сакса. Если сможешь управлять им, значит, сможешь управлять его людьми.

— Море может немного чудить в это время года, — сказал им Морс. — Я видел, как корабли застревали в тумане на два-три дня. Беспокоиться не о чем.

Сакс кивнул.

— Вот это я понимаю. Слышали, идиоты, что сказал капитан?

Фабрини лишь покачал головой.

— Да, слышали, слышали.

— Отлично. Так что можете прекратить травить свои байки про привидений.

— Нет причин для тревоги, — сказал им Морс. Внешне он излучал самоуверенную беспечность. Он был чертовски рад, что никто не видел его изнанки — в какое бледное, дрожащее существо он превратился.

— Черт! — воскликнул Фабрини. — Да вы, ребята, хоть знаете, где мы находимся?

— Мы следуем курсу. Только движемся медленно. В этом тумане у нас нет другого выбора.

Сакс нахмурился.

— О какой задержке мы здесь говорим? Мне нужно выполнять контракт, и вы знаете это.

— День, два. Не больше.

Сольц беспокойно заерзал на стуле. В его очках отражались лампы дневного света.

— А что с человеком, который выбросился за борт?

— Страшная история, — ответил капитан. — Мы никогда не узнаем, что там произошло на самом деле. Когда мы попадем в порт, будет проведено формальное расследование. Но даже тогда… кто его знает?

Фабрини сухо хихикнул.

— Кто его знает? Что за бред? — воскликнул он. — Мы видели его. Мы все его видели. Парень был весь в крови. Кричал, что что-то схватило его, что-то проникло в него.

Лицо Сакса потемнело.

— Заткнись, Фабрини. Ты видел парня, который был в крови. Парня, который сошел с ума. Если бы он кричал, что за ним гонятся Иисус и Мария, вооруженные бензопилами, ты бы тоже поверил?

Фабрини медленно покачал головой.

— Знаешь, Сакс, ты меня начинаешь бесить. Что с тобой такое? Что с вами, парни? — он окинул всех обвиняющим взглядом. — Вы знаете, что здесь творится что-то нехорошее. Все дело в тумане. Капитан преподносит нам на блюдечке какое-то дерьмо и думает, что мы это проглотим, и что Сакс? Сакс притворяется, будто ничего не случилось. Я не куплюсь на это, мать вашу. Ни за что. Да и вы все тоже.

— Господи Иисусе! — с отвращением воскликнул Сакс.

Сольц лишь покачал головой.

— Он прав. Что-то здесь не так.

Кук и Менхаус молчали, но мозги у них работали на полную катушку. Кук был из тех парней, которые редко что-то говорят. Менхаус не любил конфликты — он обычно ждал и отмечал, что думает большинство, и подстраивался под это мнение.

Следующим оратором выступил Джордж Райан. То, что он хотел сказать, было просто и по делу.

— Что, по-твоему, здесь происходит, Фабрини?

Кушинг кивнул, едва заметно улыбнувшись. Казалось, он наслаждался анархией.

— Да, скажи нам.

Все взгляды сейчас были прикованы к Фабрини. Его смуглое лицо покраснело, на виске пульсировала вена.

— Я не знаю, что случилось. Но парень неспроста спятил и спрыгнул за борт. Далеко неспроста. Боже, да вы посмотрите на этот туман. Я видел раньше туман, и он ни черта не светился. И не втягивал в себя воздух.

Капитан Морс пристально посмотрел на него, потом откашлялся

— Соглашусь, что мы имеем здесь дело с каким-то странным явлением, но в том, что произошло, нет ничего сверхъестественного, джентльмены. Я плаваю по Атлантике уже более тридцати пяти лет, и она не перестает меня удивлять.

— Тогда что, по-вашему, здесь произошло? — спросил Кушинг, забавляясь ситуацией.

— Правда, не знаю. Думаю, мы стали свидетелями какой-то странной атмосферной аномалии. Этот туман является результатом необычных погодных условий. Возможно, из-за взаимодействия солнца с холодным морем. Газы, от которых мы чуть не задохнулись, могли подняться из воды… пузырь метана, например. Такое раньше случалось.

— Это верно, — сказал Сакс. — Через пару дней мы выберемся отсюда, так что отставить ваши «страшилки».

Кушинг и Джордж переглянулись. Как и Фабрини, они чувствовали, когда их дурачат. Чувствовали, когда кто-то говорит им что-то, лишь бы они заткнулись. Именно это сейчас здесь происходило. Но самым мерзким и неприятным во всей этой истории было то, что никто не знал, что здесь происходит. И это пугало.

— Ерунда какая-то, — сказал Фабрини и утопал прочь.

Сольц ушел следом.

Больше говорить было не о чем.

18

Гослинг не присутствовал на встрече Морса с командой Сакса. Но капитан рассказал ему о ней. Морс был не из тех, кому нравилось лгать. Он любил говорить людям правду. Единственной проблемой было то, что правды он не знал. Да и никто не знал. Да, что-то было не так, но что именно? Они плыли вслепую. Без навигационных средств. Без радиосвязи. Даже радар вел себя странно. Густой туман сделал визуальную навигацию невозможной… не было видно звезд. Все это очень тревожило Гослинга.

Он никогда не был в подобной ситуации.

Безумие какое-то.

Он предпологал, что они находятся где-то между Норфолком и Южной Америкой. Это все равно, что говорить об иголке в самом большом в мире стогу сена. Где-то между Норфолком и Французской Гвианой.

Отлично. Это все равно, что сказать человеку, потерявшему контактные линзы, что они лежат где-то между Милуоки и Буффало.

Но где же они могут быть? — задался он вопросом. Конечно, туман и все остальное — чертовски странно, но само по себе мало что значит. Мы попали в странные погодные условия, и как сказал Морс, рано или поздно все нормализуется. Так о чем же я беспокоюсь?

У него не было ответа на этот вопрос.

Тебя беспокоит то, — прошептал низкий, зловещий внутренний голос, — что Морс заблуждается. В глубине души ты знаешь, что он заблуждается. Дело вовсе не в «странных» погодных условиях. Они, конечно, могут вывести из строя радио и пеленгатор, но они не могут влиять на систему навигации, тем более на радар. И если этого не достаточно, то почему ты ничего не сказал мне про компасы? Почему они крутятся против часовой стрелки? Какого черта они не находят северный магнитный полюс? Ты никогда не видел, чтобы компас вел себя так, и ты знаешь это. Даже море ведет себя неправильно. Вода слишком спокойная, и запах непривычный. У тебя нет объяснений ни одному из этих явлений, а если бы и были, ты бы не захотел их признать.

Облизнув губы, Гослинг вышел из своей каюты.

Он не будет больше думать об этом.

С этого момента будет так — никаких размышлений, никаких теорий, никаких догадок. То, что случилось здесь, нужно оставить как есть. Корабль плывет, и нужно лишь подождать и посмотреть, куда он их выведет. Выведет их всех.

Но опять тот чертов голос. Тот пронзительный, режущий внутренний голос: Ты отлично знаешь, чего избегаешь, Пол. Отлично знаешь. Ты слышал о подобных вещах от пьяных матросов. Знаешь о них из книг. Из телевизора. Ты слышал о странных морях, вроде этого. О местах, где вращаются компасы, и ломается техника. Где ничто не ведет себя, как следует. Где все неправильно.

Мертвое море.

«Мертвое море» — это не море на Ближнем Востоке, а явление, известное с тех времен, когда люди начали плавать под парусами. Неестественно спокойные водные массы, где внезапно все будто сходит с ума. Где люди убивают себя из страха посмотреть в глаза реальности. Бермудский треугольник. Море Дьявола. Саргассово море. Кладбище кораблей. Мертвые зоны, из которых возвращаются немногие.

Гослинг покачал головой. Нет. Вовсе нет.

Я не приму это.

Он пошел дальше. Он двигался вслепую, ничего не видя. Шестеренки в голове вращались сейчас с такой скоростью, что он перестал что-либо понимать. Да и не хотел. Он не планировал производить обход корабля, но именно этим он сейчас занимался. Он прошел по палубам с кормы на нос, посетил шлюпочные палубы и проверил оборудование, размещенное на спардеке. Проверил крышки люков и грузовые стрелы. Поднялся в рулевую рубку, убедился, что Айверсон управляет кораблем руками, а не ногами, и строго следует курсу. Потом спустился в салон, кают-компании, и зал для экипажа. Прошел к грузовым трюмам. Он шел бесцельно, погрузившись в свои мысли. Он не планировал делать камбуз конечным пунктом назначения, но так или иначе, знал, что направляется именно туда.

В ночную кухню.

Она продолжала работать даже после полуночи, чтобы кто-то, несущий вахту, всегда имел возможность перекусить или выпить чашку горячего кофе. Там Гослинг встретил Бобби Смоллза, второго кока, и одного из дежурных портеров. Они кивнули ему, и Гослинг кивнул в ответ. Портер наполнял пластиковые контейнеры мясной нарезкой, соленьями, сыром, и овощами для бутербродов, чтобы отнести ночной смене.

Старшим коком работал старший стюард, но выпечкой и подготовительной работой занимался второй кок. Портеры подавали еду и мыли посуду.

— Не рассеялся еще туман? — спросил Смоллз, меся кулаками огромный кусок теста.

— Нет еще, — ответил Гослинг.

Портер положил на поднос приправы и направился в кают-компанию.

Гослинг обошел кухню. Рабочие столы из нержавеющей стали сияли чистотой, а натертый чистящим средством кафельный пол пах сосной. Гослинг изучил ряды сверкающих печей, заглянул в кладовку, провел рукой по холодной стальной двери огромной морозильной камеры. Порылся в шкафах, изучил провизию, заглянул в ящики со столовыми приборами.

— Если вам нужно что-нибудь, — сказал Смоллз, не отрывая взгляда от теста, — дайте мне знать.

Гослинг улыбнулся.

— Мне ничего не нужно, Бобби. Просто не спится.

Смоллз был пятидесятилетним мужчиной плотного телосложения, с седеющими волосами «ежиком» и косматыми бакенбардами, почти переходившими в усы. Он мог бы сойти за копа из викторианского Лондона, но западно-техасский выговор быстро стирал это сходство.

— Да, сегодня всем нам не спится, мы же мыслящие твари, — сказал Смоллз.

— Ты знал Стокса, верно, Бобби? — спросил Гослинг, как бы между делом. — Того парня, который…

— Конечно, я знал его. Хороший был малый. Это был всего лишь второй его рейс. Да, я его знал.

— Он никогда не казался тебе… забавным, что ли?

— Забавным? Имеете в виду, умел ли он хорошо шутить? Да, сэр, язык у него был хорошо подвешен.

— Я не это имел в виду, — сказал Гослинг.

Смоллз кивнул. Он продолжал смотреть на свое тесто.

— Вы имеете в виду, не считаю ли я его сумасшедшим? Склонным к нервным срывам? Или глубокой депрессии? Нет, мистер Гослинг, не считаю. Полагаю, он был вполне уравновешен, как и все остальные.

— Да, я тоже так считаю.

Смоллз начал разминать тесто на посыпанном мукой столе.

— Вот туман этот, он забавный. Такой густой и сверкающий. Давно уже ничего подобного не видел. — Гослинг замер. — Ты видел такое раньше?

Смоллз поднял на него глаза. Они были серыми, как лужи на бетонном полу.

— Вы говорите, что всю жизнь плаваете по Атлантике, и никогда не встречали ничего забавного?

Гослинг облизнул губы.

— Ну, может, пару раз. Так, пустяки. Странные отклонения компаса… и тому подобное. Назовем это «атмосферные помехи».

Но Смоллз, похоже, не поверил ему. Он вернулся к своему тесту, и стал раскатывать его скалкой, размером с бейсбольную биту.

— Я плаваю в этих водах уже тридцать лет. Давным-давно я служил палубным матросом на сухогрузе. Он назывался «Честер Р». Мы везли крупный груз зерна в Бермуды из Чарльстона. Примерно через час после отплытия, мы связались по радио с Хэмилтоном. Все в порядке, все в порядке. А потом мы вошли в туман… очень похожий на наш. Вот это был туман, так туман. Густой, пахучий, и как-то странно светящийся.

У Гослинга пересохло горло. Пока сходство было довольно точным.

— И что потом?

— Когда в тех водах твой корабль проглатывает желтый туман, начинает всякое твориться. Знаете, у нас крутился компас, и мы не могли найти курс. Пеленгатор сдох, «Лоран» тоже, — сказал Смоллз, без тени эмоций. — Да, перепугались мы не на шутку. Многие из нас. Радио принимало лишь мертвый эфир в полосе высоких и боковых частот. Радар показывал нам какие-то штуки, которые то появлялись, то исчезали. Систем спутниковой навигации в те времена еще не было, но не думаю, что это что-нибудь поменяло. Вы так не думаете?

Гослинг согласился.

— Как долго вы находились в тумане?

Смоллз пожал плечами.

— Около часа, согласно хронометру. Мы все время плыли вслепую. Мы даже проскочили Бермуды, хотя не отклонялись от курса. Отклонись мы на пару градусов, и мы прошли бы мимо, оказались бы по эту сторону от Азорских островов, которая нам хорошо известна. Но мы очутились вовсе не там. Когда туман рассеялся, мы были совсем не рядом с Бермудами, и уж точно не посреди Атлантики, как вы могли уже подумать. Нет, сэр. Мы были к северу от Подветренных островов в Карибском море.

— Хочешь сказать, что вы шли на восток, а оказались за тысячу миль к югу от своего последнего местоположения? — спросил Гослинг. — И это всего за час?

— Все верно. Так оно и было. — Смоллз начал нарезать из теста алюминиевой формой печенье. — В это трудно поверить, правда? Да, представляю, как наш бедный капитан будет объяснять такой навигационный прокол владельцам судна. Не завидую ему. Знаете, что я вам скажу, сэр? Если вы окажетесь в Саргассовом море, как мы, звезды будут благоприятными, а условия подходящими для странных дел, вы столкнетесь как раз с тем, с чем столкнулись здесь мы. Сегодня люди называю это «Бермудским треугольником» и много чем еще. Но я человек старой закалки. Для меня это Саргассы. Саргассово море. Тот треугольник, о котором они брешут, лишь касается южного края Саргасс, но большая часть тех кораблей и самолетов имеют проблемы именно в Саргассах. Я знаю, потому что был на одном из них.

Гослинг знал Смоллза слишком хорошо, чтобы не доверять ему. Но Саргассово море не было тайной. Оно существовало на самом деле. Это была овальная область в западной части Северной Атлантики, примерно между восточным побережьем США, Вест-Индией, и Азорскими островами. В отличие от других морей, граничащих с сушей, Саргассово море было окружено океаническими течениями — Гольфстримом, Северной Атлантикой, Канарским и Северным Экваториальным течениями — которые омывали его, двигаясь по часовой стрелке и создавая в его границах мертвый штиль. Из-за штиля Саргассы являлись огромной пустыней плывучих водорослей. Во времена парусников это место называлось «Морем Потерянных Кораблей», из-за большого количества судов, попавших в штиль или застрявших в его огромных скоплениях водорослей. И в царстве морского фольклора оно имело вековую репутацию моря исчезнувших или брошенных судов, кораблей-призраков, морских чудовищ и странных явлений.

Но Гослинг знал, что эти рассказы были чистой выдумкой.

Иначе и быть не могло.

Современные танкеры и сухогрузы проходили через Саргассы без проблем. Лишь у небольших судов винты могли запутаться в водорослях. А что касается остального… если морякам нравиться травить байки, что ж, пусть травят.

— Буду иметь это в виду, — сказал Гослинг.

— Имейте, — сказал ему Смоллз. — Рано или поздно мы выберемся отсюда. Может, вернемся к своему курсу, а может, окажемся у Багам… или где-нибудь в совершенно другом месте.

Совершенно другом.

Последняя фраза была полна намеков, над которыми Гослинг даже задумываться не хотел. Особенно сейчас. Он сказал Смоллзу, что позже они соберутся и поговорят обо всем подробнее. Смоллз ответил, что в обозримом будущем в его графике будет полно свободного времени.

И Гослинг снова проигнорировал то, на что намекал Смоллз.

19

Какого черта я ищу? — подумал Гослинг.

Но он не знал. Не мог знать. Особенно сейчас. Он спустился в машинное отделение, в кормовой части корабля, и пробирался по левобортному трапу в рулевой отсек. На металлических ступенях, выкрашенных в отвратительный желтый цвет, напоминавший Гослингу цвет рвоты, он увидел темные пятна крови, оставленные Стоксом. Можно было принять их за высохшую грязь или жир. Но если знаешь, что случилось… то мысленно можно представить себе Стокса, ковыляющего по трапу, истекающего кровью и кричащего, с лицом, превратившимся в маску страха и боли… Это вовсе не так легко.

Это была кровь.

Возможно, потребуется растворитель лака, чтобы оттереть засохшие пятна.

Гослинг спускался по ступеням, изучая кровавые следы и стараясь не наступать на них, словно ребенок, избегающий трещин в тротуаре. Он даже не осознавал, что так делает. Стоя у подножия трапа, он смог оценить безумный полет Стокса к спардеку. Да, Гослинг смог оценить его… но так и не смог осознать глубин того чистейшего безумия, поразившего разум парня.

На переборках осталось несколько неотмытых пятен.

Спустившись в рулевой отсек, Гослинг задержался.

Он по-прежнему не был уверен, чего ищет. Стокс утратил рассудок здесь, и возможно, Гослинг рассчитывал найти причину, лежащую где-то, как выброшенная тряпка. Рулевой отсек был огромным помещением, в котором размещался гигантский квадрант, поворачивающий руль. Прямо перед ним находилась мастерская с различными токарными, сверлильными, шлифовальными и фрезерными станками.

Гослинг прошел в главное машинное отделение, ощущая гул и вибрацию гигантского завода. Котлы производили пар, который подавался в турбины высокого и низкого давления, соединенные с гребным валом посредством редукторов. Комната — если ее можно было так назвать — напоминала пещеру. В нее можно было поместить трехэтажный дом, и еще осталось бы место. Все машинное помещение было опутано трубами, каналами и армированными шлангами. Один из младших механиков изучал показания приборов.

Гослинг проскользнул мимо него и спустился по трапу на насосную палубу, закрыв за собой люк, чтобы избавиться от гула двигателей. Внизу тот был не таким громким, но чувствовался хорошо. Здесь, на насосной палубе, был настоящий лабиринт из балластных насосов, распределительных труб и клапанов. Сами цистерны постоянно содержали свыше трех миллионов галлонов воды.

Гослинг стоял перед правой балластовой цистерной, изучая люк.

Кровь здесь тоже была вытерта, но в местах соединения переборки с палубой еще виднелись ее следы. А в остальном ничто не напоминало о произошедшей здесь трагедии.

Тем не менее, Гослинг почти ощущал в воздухе какое-то тихое жужжание.

Но он знал, что это всего лишь тишина. Даже, несмотря на гул турбин над ним, она была полной, густой и леденящей из-за ее абсолютной безжизненности. Она напоминала ему, что кто-то, будто задержав дыхание, все ждет и ждет. Безымянная тишина. Вроде той пустой тишины, которая стоит в гробнице.

Что здесь случилось, Стокс? Что свело тебя с ума?

Найти улики в этом артериальном лабиринте из кабелей, труб, перепутанных шлангов и выступающего оборудования будет не простым заданием. Тем не менее, Гослинг чувствовал, что необходимо продолжать поиски. Потребовалось бы тридцать человек и целый день, чтобы обшарить насосную палубу, но даже в этом случае была высока вероятность того, что что-то будет упущено. Гослинг включил весь свет и начал поиски, двигаясь по пути, как он предполагал, проделанному Стоксом.

И это заняло не так много времени, как он думал.

Он нашел что-то, зажатое между металлической напольной решеткой и проводами, идущими от электрораспределительной коробки. Он вытащил это с помощью отвертки.

Сперва Гослинг принял это за рог. Маленький, трехдюймовый фрагмент жесткой, хитиновой плоти. Покрытый бурыми пятнами, мертвый, усыпанный крошечными острыми шипами. Он был отрезан от чего. Отделен. В широком месте он был толщиной с сигару и к концу постепенно сужался. Это был не рог. И не выброшенный кусок резинового шланга или пластиковой трубы, как он сперва подумал. Это был фрагмент чего-то. Вроде хвоста змеи, или другого животного.

Гослинг ткнул его лезвием отвертки.

Он не мог заставить себя потрогать его рукой. Что-то отвратительное было в этом фрагменте.

Он был покрыт нитями склизкого, липкого вещества, похожего на прозрачную силиконовую смолу.

Это не то, — сказал он сам себе. Не то, о чем следует беспокоиться. Если ты думаешь, что это могло сделать что-то со Стоксом, то я вынужден сказать, что ты на ложном пути. Ты просто слишком много воображаешь, мой друг.

Разве?

Он осторожно завернул фрагмент в тряпку, и еще более осторожно засунул в карман своего бушлата. Это могло быть все, что угодно. Он никогда не видел ничего подобного. Но само по себе, это ничего не значило. В море было полно своеобразных существ, и ученые постоянно открывали новых.

Это был кусок твари, укусившей Стокса? Разве такое вообще возможно? Она напала на него, а он рассек ее пополам?

Потому что, независимо от того имел этот сценарий смысл или нет, нож, похоже, сделал свою работу.

20

Маркс, старший механик, завернул его в платок. Совершенно обычный складной нож. Многие члены экипажа носили такие в чехле на поясе. И Гослинг в их числе.

— Нашел его примерно с час назад, — сказал Маркса первому помощнику. — Под муфтой котла… может, Стокс его туда запнул, может, кто-то еще.

Гослинг сидел рядом со старшим механиком в кабине управления двигателем и смотрел на нож. На лезвии что-то было. Что-то затвердевшее и темное. Что-то похожее на кровь… или ржавчину. Может, он пролежал под муфтой последние два или три рейса… Но Гослинг так не думал.

Глядя на нож, он думал про сверток в кармане. Во рту пересохло.

— Полагаешь… полагаешь, это им Стокс себя порезал? — спросил он, хотя не верил в это ни секунды. Ни сейчас, ни до этого.

— Не знаю, — ответил Маркс. — Может быть. Может быть, и так.

Маркс был крупным парнем с лысой, как горный пик, головой и густой седой бородой до груди в стиле «Зи-Зи Топ». Левое предплечье украшала татуировка «Харлей», правое — старый логотип «Молли Хатчет». Он больше походил на байкера, чем на корабельного механика. Но он был старшим механиком и лучшим специалистом в своем деле.

Кроме них в кабине управления двигателем был только Хапп, первый помощник Маркса. Много лет назад станцию обслуживала дюжина человек, но в эти дни с передовыми компьютерными средствами управления и настольными приборами столько людей уже не требовалось. Всю стену помещения занимали видеоэкраны и компьютерные терминалы, мониторы контроля различных систем. Большинством функций машинного отделения можно было управлять, просто вызвав через сенсорный экран схему системы и выбрав соответствующее меню.

В дверь вошел Морс. Он кивнул Гослингу и Марсу и подошел к Хаппу, сидящему за приборной панелью.

— Ты ходил в цистерну вместе со Стоксом и другими людьми. — Что там случилось?

За последнюю пару часов Хаппу пришлось отвечать на этот вопрос уже, наверное, в пятнадцатый раз.

— Я чистил заборник от водорослей… Стокс был у меня за спиной. Он сказал, что в воде что-то есть. Я подумал, что рыба. К нам всегда сквозь решетки засасывает рыбу. Обычное дело, сэр. Должно быть, мы втянули много водорослей, потому что весь отстойник был забит ими…

Гослинг слушал эту историю уже во второй или в третий раз. Заборник балласта был оснащен сеткой, отфильтровывавшей крупные объекты и более мелкой решеткой в отстойнике для удаления объектов поменьше.

— … Я заменил решетку и… ну, Сакс сказал, что его что-то задело за ногу. Или вроде того. Точно не помню. Ну, он достал нож и ударил им что-то в воде… Не знаю, что… А я сказал, чтобы он кончал валять дурака и помог мне. Мы меняли вторую решетку. Вы знаете, как они гниют. Как бы то ни было, Стокс порезался своим чертовым ножом и… ну, не прошло и пары секунд, как он начал биться и кричать. Он сорвал с себя куртку и бросил ее нам, потом упал в воду, и стал биться. Прежде чем мы смогли добраться до него, он поднялся на ноги и убежал. Вот все, что я знаю.

Морс кивнул. Он повернулся к Гослингу и Марксу.

— Ладно, — сказал он. — Давайте заглянем в эту цистерну.

Они спустились на насосную палубу, и задержались у люка в балластовую цистерну. От нее шел сильный запах застоявшейся морской воды. Люк был закрыт на пару десятков болтов. Маркс стал выкручивать их храповиком. Мышцы у него вздулись от напряжения. Заскрипев, болты стали поддаваться. Хаппу в прошлый раз это удалось не так легко. Со времени последнего обслуживания болты успели заржаветь, и чтобы вытащить их пришлось использовать храповой механизм с пневмоприводом.

Когда Марксу осталось вытащить последнюю пару болтов, Морс сказал:

— Вот, что я думаю. Хапп сказал, что Стокс порезался. Может, кровь попала в воду и привлекла что-то.

Это был смелый вывод, но учитывая то, что произошло и происходило до сих пор, его было не достаточно. Гослинг думал об этом. У него в голове возникали мерзкие образы существ, способных улавливать в воде вкус крови — акулы, пираньи, другие твари, о которых он даже думать не хотел.

Маркс вытащил два последних болта, и Гослинг помог ему поднять люк. Смрад застоявшейся воды усилился, поднявшись из недр балластной цистерны. Он напомнил Гослингу оставляемые приливом водоемы и выброшенных на мель морских существ. Они с Морсом надели резиновые вейдерсы, которыми снабдил их Маркс, и желтые каски, с закрепленными на них галогенными фонарями.

— Если услышите внизу странные звуки, Маркс, — сказал Морс. — Вызывайте морскую пехоту.

Маркс ответил ему озорной улыбкой и протянул обоим мужчинам два багра — единственное оружие, которое смог придумать механик за такой короткий промежуток времени. Они представляли собой ручки швабр с мясными крюками на концах.

Без лишних церемоний, Морс включил свой фонарь и скользнул через люк. Его резиновые сапоги с трудом находили опору на спускающихся вниз скользких железных ступеньках. По шагу за раз он спускался во мглу, Гослинг следовал за ним. Балластовая цистерна была огромной, размером с баскетбольную площадку. У подножия лестницы сапоги Морса соскользнули в бурую, зловонную воду. Он погрузился в нее по бедра.

Сполз в нее, тут же почувствовав сырой холод.

— Как там вода? — крикнул сверху Маркс.

— Нормально, — ответил Морс. — Раздевайся и ныряй к нам. — Маркс фыркнул от смеха, его голос разнесся вокруг жутким эхом.

Нет, в этом смехе не было ничего веселого, а стоять в бурой воде было и того хуже. Последний раз Гослинг спускался в балластовую цистерну много лет назад. Когда он был еще простым матросом, и чистить ее входило в его обязанности. Даже после откачки воды, оставался футовый слой ила, который приходилось вымывать. И сейчас Гослинг чувствовал под ногами густую жижу. Благодаря размерам цистерны, каждый произведенный звук становился громче и возвращался к ним с удвоенной силой. Темнота внизу была почти осязаемой, от грязной воды поднимался туман. На маслянистой поверхности плавала дохлая рыба и кусочки водорослей.

Морс и Гослинг посветили вокруг фонарями на касках, но не увидели ничего, кроме воды и илистых отложений на стенах.

Зловоние усилилось и стало почти невыносимым — запах распада, соленых болот и гниющей тины. Капала вода. Воздух был спертым и липким.

Они взялись за работу. Гослинг слышал звук собственного дыхания, бумажный шелест сердца. Он никогда не страдал клаустрофобией… но сегодня ему было не по себе. Цистерна напоминала ему огромный подводный гроб. Воздух был разреженный и влажный. Бурая, смердящая вода бурлящей органической массой поступала из первобытного, подземного моря.

Морс двинулся вперед. Лучи их фонарей прыгали и плясали вокруг, создавая огромные тени и зловещие фигуры, растущие из застоявшейся воды.

— Видишь что-нибудь? — спросил Морс сухим и слабым голосом.

— Ни черта, — ответил Гослинг. Он посветил вокруг фонарем… хотя сам не знал, чего ищет. Может, что-нибудь, что чувствует в воде вкус крови, что-то зубастое.

Морс остановился.

— Слышал? — спросил он.

Гослинг покачал головой. Втянул в легкие кладбищенский туман. Прислушался и услышал лишь звук капающей из заборника воды. Посветил вокруг фонарем. Вокруг ползли гигантские причудливые тени. Мимо проплыли сгустки водорослей, кем-то брошенный окурок.

— Что вы слышали?

Морс лишь пожал плечами. Не похоже, что он вообще собирался что-то говорить. Но потом почти шепотом сказал:

— Странный… звук. Какой-то скользящий шелест… всего лишь секунду. Откуда-то сзади.

Они повернулись, посветили фонарями, но не увидели ничего кроме нескольких дохлых рыбешек, плававших брюхом кверху. Морс подал Гослингу знак багром, и они двинулись дальше, ступая сейчас очень осторожно. Раньше вода была спокойной, но теперь на ее поверхности появилась какая-то рябь и странные завихрения. Гослинг был напряжен до предела и понимал, что Морс чувствует себя примерно так же.

— Вон там, — сказал Гослинг. — Что за черт?

В воде, прямо у самой поверхности, что-то плавало. Это мог быть большой ком водорослей или мусора, но никто из мужчин так не думал. Они остановились, посмотрели на предмет, переглянулись, потом медленно — очень медленно — двинулись к нему. Что бы то ни было, оно начало покачиваться от вызванной ими волны. Морс протянул вперед багор. Его руки сжимали древко так крепко, что Гослинг даже слышал хруст его пальцев. В свете фонаря лицо Морса было бледным и очерченным резкими тенями. Он выглядел каким-то смущенным, даже напуганным. Причин для страха не было, во всяком случае, пока. Но он поселился в них, выгрызая что-то жизненно важное.

— Давай посмотрим, — сказал Морс, с твердой решимостью взмахнув багром. — Давай посмотрим, что… это… такое…

Он зацепил предмет крюком. Гослинг напрягся, взяв багор наизготовку… Он был уверен, что штуковина тут же начнет биться и трепыхаться, но этого не произошло. Она была неживая. Когда Морс вытащил ее из воды, они оба увидели, что это была джинсовая рабочая куртка.

— Стокса? — воскликнул Морс.

Он сказал Гослингу, что нужно от нее избавиться, так как она могла запросто засорить одну из труб. Гослинг подхватил ее и понес к лестнице. Он был уже на полпути от люка, когда Маркс зацепил куртку своим багром и подтянул к себе.

Гослинг пошел назад.

Он начинал чувствовать себя очень глупо. Глупо, потому что не был высокочувствительным человеком. И страх — настоящий страх — был ему неведом. Балластовая цистерна была для него всего лишь балластовой цистерной, а не обиталищем каких-то плотоядных монстров. Пора начинать вести себя здесь по-мужски. Нужно было выполнить работу.

Расправив плечи и ощущая в груди горящее пламя, где только что был лишь трепещущий холод, он стал возвращаться к Морсу. Проделав большую часть пути, он вдруг остановился. Остановился, как вкопанный, как будто кто-то схватил его.

Остановился и, медленно дыша, стал ждать.

Звук.

Он повторился. Какой-то приглушенный всплеск, как будто что-то большое нырнуло под воду. Гослинг посветил фонарем вдоль дальней стены, и действительно, в его направлении двигалась легкая рябь. Она была слишком далеко, и вряд ли была вызвана ими с Морсом. А потом он услышал этот звук снова… на этот раз рядом с капитаном. Тот же самый всплеск или журчание чего-то ушедшего под воду.

Еще больше ряби, шедшей на этот раз у него из-за спины.

Он почувствовал, словно в груди что-то распуталось, раскрылось, как цветок. Да, в цистерне с ними что-то было. Что-то двигалось в грязной воде и вело себя очень скрытно, играя с ними в какую-то безумную игру в прятки. И судя по звуку, оно довольно крупное, — подумал Гослинг. В следующий момент все его тело напряглось, словно приготовившись к атаке. Он стоял и ждал. Ждал, что что-то схватит его за лодыжку или обернется вокруг горла.

Еще один всплеск, потом еще один. И наконец, самый худший звук из всех… скользящий шелест, как будто что-то толстое и влажное задело стальную переборку.

Гослинг подумал, — Оно не знает, где именно мы находимся… оно ищет нас, как гончая, по запаху…

Морс торопливо попятился назад. Он крепко сжимал в руках багор, готовый им воспользоваться против преследовавшего его существа. На его лице застыло выражение глубокого ужаса, а губы были сжаты так крепко, что казалось, будто он задержал дыхание. Гослинг повернулся и поспешил к лестнице, неистово шлепая по воде и боясь поскользнуться. Достигнув лестницы, он начал по ней взбираться.

Из воды раздалось еще больше звуков.

Морс закричал:

— Лезь наверх! Ради бога, лезь!

Путь до люка, казалось, занял целую вечность. Его вейдерсы отяжелели от воды, подошва соскальзывала со ступеней, руки крепко хватались за поручни. Гослинг бросил свой багор, даже не осознавая того. Выбравшись на свет, в распростертые объятья Маркса, он помнил лишь, что мельком увидел нечто, когда Морс бросился к нему. Странное, извивающееся существо, следующее за капитаном по пятам. Чем бы оно ни было, оно было большим. Очень большим.

Выбравшись из цистерны, Гослинг помог Марксу вытащить Морса из люка. Все втроем сели на палубу, не говоря ни слова. Морс и Гослинг пытались отдышаться и все обдумать. Они честно не знали, слишком ли остро отреагировали или нет. Но были почти уверены, что нет.

Морс вытер с лица воду.

— Закройте этот гребаный люк, — сказал он, и это было прозвучало не как предложение.

Гослинг помог механику водрузить крышку на место.

Маркс схватил один болт и собрался его ввернуть, но вдруг остановился.

— Что… что за черт? — воскликнул он.

Теперь другие увидели тоже.

Они смотрели на то, что приняли — и правильно — за рабочую куртку Стокса. Она лежала на металлической палубе менее чем в четырех футах от них. От нее растекались ручейки дурно пахнущей воды. Их взгляд привлекло то, что куртка шевелилась.

Или что-то ее шевелило.

Маркс поднялся на ноги, схватил свой багор и сказал:

— Там что-то есть… видите? Там что-то есть…

Гослинг молча уставился на куртку. Это был не страх, и даже не беспокойство, а просто изумление. Может, в нее попала рыба, — подумал он, — и не о чем беспокоиться.

Маркс зацепил куртку багром за рукав и поднял на несколько футов вверх.

С нее на палубу тут же полилась вода. Вода, источавшая неприятный запах. Какой-то даже чересчур неприятный. Богатый, органический, почти пряный. Маркс встряхнул куртку, и она снова шевельнулась. В ее рукаве или подкладке что-то было. Что-то белое, толстое, свернувшееся клубком. Присосавшееся, как пиявка.

Маркс встряхнул куртку, и оно вывалилось на палубу.

Белесое, раздувшееся, сочащееся слизью. Какая-то разновидность морского червя. Толстое, как садовый шланг, не больше фута в длину. Оно корчилось и извивалось на палубе, подрагивая и издавая мерзкое хлюпанье. Внешний слой плоти был почти прозрачным, под ним даже просматривался узор синих вен… но недолго. Оно свернулось в клубок, и пенящаяся, выделяемая им слизь полностью скрыла его.

Все видели это.

Все молча уставились на существо, пораженные его видом и самим фактом его существования.

Морс взял багор и метким ударом разрубил тварь пополам. На палубу брызнула бурая жидкость, больше напоминающая паучью кровь и смердящая, как вытащенный из реки труп. Тварь издала какой-то клокочущий звук, и с одного ее конца открылось что-то вроде морщинистого, черного рта, из которого появилось нечто похожее на… язык. Тут Морс принялся снова молотить ее своим багром, пока не разрубил ее на пять или шесть кусков, неподвижно плавающих в луже желеобразной слизи и бурой крови.

Морс тяжело дышал, на лбу выступил пот.

— Неправильно, — произнес он. — Как-то неправильно это.

То, о чем думал Гослинг, находилось все это время в куртке. Пряталось в рукаве или в подкладке. Стоя на лестнице, он держал багром куртку над головой, пока Маркс не зацепил ее. В любой момент этот ужас мог вывалиться ему на лицо.

Гослинг с отвращением задумался, что могло произойти, но в этот момент что-то ударило снизу в крышку люка. Потом еще раз. Все мысли Гослинга были теперь обращены к лежащим на палубе болтам. Болтам, которыми Маркс еще не успел закрепить крышку. Что-то снова ударило в нее снизу. Маркс схватил болт, бросился на крышку, вставил его в паз. И в следующее мгновение был отброшен вместе с крышкой в сторону.

То, что выскользнуло из люка, было уже толщиной не с садовый шланг, а с человеческое бедро. Червь. Мать всех морских червей. Нечто крапчато-серое сверху и белесое снизу. Из черного морщинистого рта, словно слюна, свисали нити прозрачной слизи.

Маркс издал какой-то невнятный звук, у Гослинга перехватило дыхание.

— Боже мой, — прошептал Морс.

Червь примерно на четыре фута возвышался над люком. Влажный, склизкий, зловонный, он омерзительно извивался в электрическом свете. Его черный морщинистый рот растянулся в стороны и обнажил… язык. Язык, похожий на штопор. Предназначенный, видимо, чтобы буравить плоть своей жертвы. Подобно глубоководной миксине или угрю, это чудовище — как и то дохлое существо на палубе — впивалось в плоть своей жертве и пожирало ее изнутри.

По крайней мере, эта мысль мелькнула у Гослинга в голове, и он был почти уверен, что близок к истине.

Червь раскачивался из стороны в сторону, словно змея, издавая шипение. Его отвратительный розовый язык выступал изо рта на пять-шесть дюймов. Это было мерзкое, крайне отвратительное зрелище. Морс ударил червя багром, и тот издал пронзительный визг. Он продолжал его молотить. Червь же раздулся как шар, обливаясь слизью, и путаясь в ее нитях, как в паутине.

Удары Морса явно разозлили его.

Он поднялся из люка еще на два фута, угрожающе раздувшись так, что был теперь толщиной с человеческую талию.

Гослинг схватил гаечный ключ и ударил червя в то место, где, как ему казалось, была его голова.

Морс продолжал молотить червя багром.

Но у Маркса возникла идея получше. Он убежал и вернулся с углекислотным огнетушителем. Он вытащил стопорное кольцо и окатил червя белым замораживающим туманом. Эффект был незамедлительным. Тварь раздулась, видимо, включив защитный механизм, а потом сжалась до первоначальных размеров. Она извивалась на палубе, скручиваясь в кольца, и пыталось стряхнуть с углекислотную пену, высасывающую из нее тепло.

— Вот, получай еще, сукин сын! — закричал Маркс, заливая тварь из огнетушителя. Сейчас было видно лишь белый, клубящийся туман, и источаемую червем слизь. С оглушительным, пронзительным визгом он соскользнул в отверстие люка. И все услышали всплеск.

Подсказка никому не требовалась.

Швырнув крышку на место, они принялись закручивать болты. Закручивать намертво. От углекислотного тумана и смрада твари было нечем дышать. Кашляя, Маркс надел на болты храповик и зафиксировал крышку.

Больше снизу звуков не раздавалось.

Все пытались отдышаться, вне себя от ужаса, тошноты и нервного напряжения.

Переведя дух, Морс сказал:

— Маркс, открой водоотводы. И… осуши эту гребаную цистерну. Залей ее хлоркой или инсектицидами. Всем, что у тебя есть.

В подобных обстоятельствах это был лучший вариант.

21

— Привет, Пол.

Услышав свое имя, Гослинг чуть не подпрыгнул. Что-то в последнее время ему часто приходилось подпрыгивать. Но это оказался всего лишь Джордж Райан, вышедший, видимо, прогуляться. Он стоял, прислонившись к стене коридора, рядом с кают-компанией, и курил сигарету.

— Ведешь небольшое расследование?

Гослинг прочистил горло, как будто в нем что-то застряло.

— Нет. Какого черта я должен этим заниматься? — ответил он чуть жестче, чем хотел.

— А почему бы и нет? Ты же такой же любопытный, как и все мы, верно?

— Нет тут причин для любопытства.

Джордж провел пальцами по спутанной бороде. Медленно затянулся сигаретой.

— Разве?

— Я говорю, нет.

Боже, только этого Гослингу сейчас не хватало. Еще и часа не прошло после их «грязных танцев» с тем гребаным червем, и он уже начал задумываться, было ли это все на самом деле. Морс поднялся к себе в каюту, собираясь обдумать следующий шаг. Сам Гослинг принял горячий душ, но так и не смог избавиться от запаха твари… едкого смрада падали. И ему вовсе не хотелось, чтобы Джордж Райан читал сейчас его мысли.

Джордж рассмеялся.

— Да, наверное, заблудиться в каком-то странном тумане и потерять спятившего матроса это обычное дело в море. Нужно мне почаще общаться с людьми.

— Ради бога, Джордж. Мне казалось, ты умнее. Я начал уже думать, что на этот чертовом корабле вы с Кушингом единственные парни с мозгами. Похоже, я ошибался.

Джордж улыбнулся.

— Брось, — сказал он. — Оставь это для Сакса и других идиотов, окей? Для тупых морячков, которые проглотят все, что вы им скажете. Уж я-то знаю.

— И что ты знаешь?

— Знаю, что вы зашли в тупик. Вы не понимаете, что здесь происходит, где мы находимся и как отсюда выбраться. И еще я знаю, что за той историей с матросом стоит гораздо большее, и вы парни чего-то не договариваете. Почему бы тебе просто не признать это.

Гослинг стоял и молчал, ощущая себя совершенно беззащитным. Он мог бы много чего сказать. Наврать с три короба. Но все это было бы бесполезно. Джордж раскусил его, и он знал это.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что мы потерялись в гребаном Бермудском треугольнике, Джордж? Этого хочешь?

— Если это так.

— Это не так, поэтому если позволишь, меня ждет работа, — с этими словами он ушел. Джордж остался стоять с довольной ухмылкой на лице. А сукин сын умен, и даже чересчур.

Пока Гослинг поднимался по трапу на вторую палубу, его охватило неприятное ощущение. Никакой реальной причины для этого не было. И все же оно охватило его, наполнив горьким чувством безнадежности и тревоги, отчего он ощутил себя совершенно беспомощным. Он остановился и прислонился к переборке. Он был не в силах всему этому противостоять. То, что произошло, было за гранью всего рационального, и подобное будет происходить и дальше. Будет происходить, пока он не будет полностью истощен и лишен всякой способности сопротивляться. И самая главная проблема была в этом, не так ли? Гослинг был больше практик по натуре. Настоящий пролетарий, настоящий представитель рабочего класса. Он не страдал богатым воображением. Его мир был поделен на черное и белое, и границы его были четко определены. Он не требовал от реальности слишком многого, лишь чтобы она всегда оставалась предсказуемой.

И теперь вот это.

Для него это было слишком.

Он снова начал подниматься по ступеням, приказав себе в недвусмысленных выражениях прекратить это дерьмо. Он — первый помощник, а значит должен быть для других примером. Примером силы и стабильности. Иногда, когда наступал кризис, первый помощник был единственным, кто вставал между хаосом и спокойствием.

Выйдя из люка в клубящийся туман, Гослинг сразу же понял, что стряслась беда. Как он и предчувствовал. Кто-то отчаянно вопил.

— Черт, теперь-то что? — прошептал Гослинг.

Крики доносились из-за судовых надстроек, с носовой части. Гослинг стал пробираться вперед сквозь туман, который сейчас был гуще, чем пух из подушек. Он услышал чьи-то крики, а потом топот ног, бегущих в его направлении. Снова прозвучала туманная сирена — ее включали каждые несколько минут. Но на этот раз Гослинг даже подпрыгнул от ее звука.

Из тумана выскочил один из палубных матросов — Поллард. Влажные глаза были широко раскрыты, рот пытался сформировать слова.

Гослинг схватил его и прижал к переборке.

— Ты чего орешь? — рявкнул он на него.

— Это… это… я видел… о, боже, мистер Гослинг! Он стоял, а потом исчез! И я видел это! Я видел это, черт побери! — бормотал он какую-то бессмыслицу, поэтому Гослинг встряхнул его, как тряпичную куклу. Он умел справляться с подобными ситуациями. Когда у людей сдавали нервы, когда они готовы были обделаться из страха перед морем.

— Там… там… черт, я стоял на носу, а Барки… ну, вы знаете Барки, сэр… он нес вахту на носу, и что-то схватило его. Просто схватило и все! Он был в четырех футах от меня, и я увидел… увидел, как что-то появилось из тумана, сэр! — всхлипывая, он сполз по переборке вниз. Казалось, он так и не мог отдышаться. — Оно появилось из тумана и схватило Барки! Утащило его, а я ничего не мог сделать!

Гослинг поставил его на ноги.

— Ладно, успокойся. Сделай глубокий вдох. Похоже, у тебя гипервентиляция.

Поллард был еще молод. Это был его второй рейс на «Маре Кордэй». Он отслужил два года в береговой охране и записался на корабль простым матросом.

Он кусал губы и тяжело дышал.

— Так что же ты видел? — спросил его Гослинг.

— Что-то… — Поллард покачал головой. — Что-то появилось из тумана… я увидел какое-то темное пятно… черт, оно было большое… чем бы оно ни было, оно было очень большое. Он поднял на Гослинга глаза, видимо, думая, что старший помощник и вышестоящий по званию рассмеется ему прямо в лицо. Но Гослинг и не думал смеяться. Он просто смотрел.

— Оно схватило его, сэр… схватило очень быстро… мне кажется, мне кажется, у него были крылья… большие, черные крылья… оно просто рывком сдернуло Барки с палубы и утащило в туман.

Гослинг сжал ему плечо.

— А теперь послушай меня. Я хочу, чтобы ты спустился к себе в каюту и лег спать. Это приказ.

— Но я на вахте, — запротестовал Поллард. — Я шел сменить Барки.

— Я об этом позабочусь. Просто иди вниз, успокойся, и никому ничего не говори. Нам здесь не нужна всеобщая паника.

Поллард кивнул.

— Окей, окей. Я понял. Но… что с этим туманом, сэр? Что за чертовщина здесь происходит?

Но Гослинг лишь повторил ему приказ. Он стоял и смотрел на жуткий клубящийся туман. Нехороший туман. Ей-богу, нехороший. Но Гослинг был почти рад ему, потому что он многое прятал от глаз. Ибо если он рассеется, страшно подумать, что могут они там увидеть.

И что оттуда может увидеть их.

22

Айверсон стоял за штурвалом и вел судно сквозь туман. Гослинг сидел за штурманским столом и выполнял расчеты старым дедовским способом. Отметив на карте с помощью карандаша и квадранта их последнее известное местоположение, он прочертил их курс. Как он надеялся, верный. Но без работающих компаса, «Лорана», системы спутниковой навигации, и даже видимых звезд, это было движением вслепую, и Гослинг понимал это.

Он действовал просто на автомате.

Но он действительно не знал, что делать.

— Принять влево на сто двадцать три.

— Есть принять влево на сто двадцать три.

— Прямо руля. Так держать, — скомандовал Гослинг. Он написал на карте несколько цифр. — Курс?

— Сто двадцать три, сэр.

Гослинг вздохнул, уставившись на карту. В прежние времена хорошего компаса, да нескольких звезд было вполне достаточно. Гослинг был хорошим навигатором, и был полностью уверен в своих способностях. Но здесь, в этом проклятом море на краю земли, он мог делать лишь слепые, отчаянные предположения. Он менял курс каждый час, в надежде вырваться из проклятого тумана.

Но этого не происходило, и у него было неприятное чувство, что это не произойдет никогда.

— Сэр… радар, — с паникой в голосе воскликнул Айверсон.

Но Гослинг успел уже вскочить на ноги. Сигнал на радаре предотвращения столкновений выдернул его из состояния полудремы. Он встал перед приборной панелью. То, что он видел, занимало почти весь экран, и «Мара Кордэй» полным ходом шла прямо на него. Согласно радару это нечто было размером с футбольное поле.

— Право на борт! — закричал он.

Айверсон крутанул штурвал, и корабль качнулся вправо. Все на борту почувствовали это резкое изменение курса. Гослинг пристально смотрел на экран радара. Что бы там ни было, судном оно не являлось. Оно было такое же большое, но «сидело» на воде слишком низко. «Мара Кордэй» прошла мимо него в считанных футах. Проскользив вдоль левого борта корабля, оно вдруг исчезло с экрана радара… потом снова появилось. Только это был уже не один гигантский объект, а целая группа менее крупных объектов. Согласно радару, каждый размером с микроавтобус. Проплыв мимо, они исчезли с экрана радара и больше не появлялись.

Гослинг почувствовал, будто у него внутри что-то оборвалось. Это было так близко. Чертовски близко. Он выдохнул, вытер пот с лица.

— Принять влево на сто двадцать три, — сказал он.

— Есть, сто двадцать три, — ответил Айверсон. Он тоже тяжело дышал. — Что это было, черт возьми?

— Если бы я сам знал. Что бы то ни было, мы чуть не протаранили его. Гослинг опустился в кресло за штурманским столом. — Я думал… думал, что это перевернутый корабль, раз он так низко «сидит» на воде… но потом он распался на что-то вроде стаи китов. Отметь это в вахтенном журнале.

Дверь в задней части рулевой рубки открылась, и вошел Морс. Вид у него был встревоженный.

— Что за чертовщина здесь происходит, мистер?

— Мы едва не столкнулись, — ответил Гослинг. — Что-то… что-то неслось прямо на нас.

— Что?

Вопрос был адресован Гослингу, но Айверсон не смог удержать язык за зубами. — Призраки, сэр, — сказал он дрожащим голосом. — Всего лишь призраки.

23

Капитана звали Арлен Морс.

Море всегда было у него в крови. В то время, как другие ребята хотели стать звездами футбола, пилотами или машинистами, Морс мечтал быть моряком. Он хотел быть капитаном и иметь собственный корабль. Нечто большое, мощное и значительное. За двадцать лет службы на военном флоте он водил эсминцы, танкеры, тральщики, патрульные катера, легкие крейсеры и даже буксиры. Это была его жизнь, другой он не хотел.

И вот однажды военный флот ему наскучил. Морс был старшиной. Потом, отучившись в корпусе вневойсковой подготовки офицеров резерва, стал энсином. Почти без усилий поднялся по карьерной лестнице до капитана. Делал то, что ему было сказано, и так, как ему было сказано. В любом флоте было всего два типа людей — те, кто следовали приказам и инструкциям, и те, кто этого не делал. Последние оказывались не у дел.

Морс играл в эту игру по правилам.

И, в конце концов, правила обернулись против него.

Он командовал собственным кораблем, и это было все. Не закончив военно-морской академии в Аннаполисе, он не мог продолжить карьерный рост. Его карьера закончилась. Поэтому он и покинул военный флот. После двадцати лет службы он уволился в запас и ушел в торговый флот. Без каких-либо сожалений. Жизнь была к нему благосклонна.

А потом выдался этот рейс.

Как и любой другой моряк, он с первого дня слышал разные россказни и байки. Казалось, что некоторые матросы боялись воды больше, чем дети темных шкафов. Они придумывали истории. Пропавшие корабли захватывались злыми силами, или проглатывались морскими чудовищами. Вой ветра превращался в жалобные, бестелесные голоса утопленников. Причудливые туманные образования были кораблями-призраками. Историям про призраков, чудовищ и проклятые моря не было конца.

У каждого моряка была своя история.

Только это были всего лишь фантазии.

Но теперь Морс действительно начал в этом сомневаться.

24

Под утро случилась очередная беда.

Ночь протекла мимо, словно смола — медленная, тягучая, черная и обволакивающая. Все на борту хотели дневного света. Надеялись, молились, чтобы он рассеял туман и вернул их к нормальной жизни. Все, даже те, кто не был лично свидетелем тревожных событий, понимали, что заблудились. Заблудились в каком-то ужасном мире безумия. Может, это все истории, витавшие вокруг, как простудные бактерии. Небылицы, которые были вовсе не хуже суровой, неоспоримой реальности. А может, это то, что каждый чувствовал костным мозгом. Ощущение, что ад разверзся под ними и поглотил их корабль целиком.

Так ночь постепенно сменилась утром.

Согласно цифровому хронометру, было начало пятого, когда дерьмо приземлилось и разбрызгалось во всех мыслимых направлениях. Гослинг, который не мог спать, не мог сомкнуть глаз, чтобы не видеть перед собой гигантских морских червей, сидел в рулевой рубке. За штурвалом был Пирс. Гослинг дремал за штурманским столом, его глаза, наконец, начали слипаться.

Тут Пирс вдруг закричал и резко рванул штурвал вправо. Примерно в это же время дежурный матрос объявил по внутренней связи:

— Баржа… идет прямо на нас! Мы сейчас столкнемся! Руль на борт! Руль на борт! Она идет без огней, без гребаных огней…

Все произошло в считанные секунды, к тому моменту Гослинг был уже на ногах. Он заметил таинственную баржу на экране радара. Увидев ее, он открыл рот… и в следующее мгновение баржа протаранила левый борт носовой части «Мары Кордэй». От удара Гослинга швырнуло на стол. Длинной баржа была триста футов и имела достаточную массу, чтобы разрубить судно пополам. Она врезалась в «Мару Кордэй» на скорости в 14 узлов, разорвав обшивку носовой части. Ее нос погрузился в передний грузовой отсек… специальный двухкорпусный отсек для особо опасных грузов, содержавший почти 100 тонн дизельного топлива для Французской Гвианы. Свыше двухсот бочек было разбито, их содержимое разлилось по трюму. Через считанные секунды «Мара Кордэй» начала заваливаться на левый борт. Баржа, продолжая двигаться на полной тяге двух своих винтов, вырвалась из пробитого судна, развернулась и ударила в его бок кормой. Тут же в трюмы хлынули галлоны воды. Крен на левый борт усилился.

Первый удар нарушил целостность надстройки, обрушив находившиеся по левому борту палубы. Раздался скрежет рвущегося металла, рулевую рубку подбросило на несколько футов вверх, стекла из окон вылетели, половые доски вспучило.

Приподнявшись, Гослинг увидел, что Пирс лежит на полу с залитым кровью лицом. Из двери своего кабинета в рубку ввалился Морс.

Гослинг смог лишь произнести:

— Капитан… у нас проблемы…

25

Джордж Райан проснулся от удара об пол.

В ушах продолжала звучать трель телефона.

Он медленно открыл глаза, пытаясь сообразить, кому потребовалось звонить посреди ночи, и какого черта он делает на полу. Потом он полностью проснулся, ощутил покачивание корабля и вспомнил, где находится. В следующее мгновение он почувствовал, что что-то не так. У него появилось отчетливое ощущение опасности.

Сквозь звон в ушах он слышал крики людей.

Кушинг тряс Сольца.

— Проснись, черт тебя дери! — кричал он. — Пожар! Пожар на борту!

Джордж тут же вскочил на ноги, механически натянул сапоги, штаны и свитер. Сверху накинул дождевик. Сон, наконец, выветрился из головы, уступив место реальности.

— Что? Что происходит? — пробормотал Сольц.

— Пожар, — как можно спокойнее постарался ответить Кушинг. Но его голос дрожал от волнения. — Пожар… похоже, мы горим… или врезались во что-то…

Но к тому моменту они уже почувствовали неприятный крен на правый борт. Пахло дымом.

— Что случилось? — спросил Джордж.

— Если б я знал, — ответил Кушинг. — Я проснулся, наполовину свисая с койки, от звука чертовой сирены. Слышал, что кто-то кричал «Пожар!» Лучше нам выйти на палубу.

Тут Сольц зашевелился. Причем с такой скоростью, какой от него никто не ожидал. Когда все собрались вместе, он уже стоял одетый с чемоданом в руке.

— Господи, никто же не сказал, что мы тонем, — воскликнул Джордж.

— Я это тут не оставлю. Здесь все мои вещи.

Выйдя из каюты, они увидели несущегося по коридору Сакса. Похоже, он был в ярости. Возможно, он был тоже напуган, и, возможно, именно поэтому разъярен. Он тащил кучу спасательных жилетов.

— Надевайте, — сказал он, швырнув жилеты на пол.

— Все настолько плохо? — спросил Кушинг.

— Шевелитесь, тупицы, — рявкнул он, — пока не поджарились.

Джордж поднял глаза на стропила, где висели защитные костюмы. Считалось, что благодаря им человек мог оставаться в тепле и держаться на плаву в течение несколько дней. — Костюмы…

— К черту костюмы! — сказал Сакс. — Шевелитесь!

Коридор заполнялся дымом. Сначала это была легкая дымка, но с каждой секундой она становилась все плотнее. В воздухе стоял едкий запах гари.

Все двинулись вслед за Саксом на палубу, по пути натягивая жилеты.

— Что случилось? — спросил Кушинг.

— Мы тонем? — поинтересовался Сольц. — Спасательные шлюпки уже готовы?

— Нас протаранила баржа, причем протаранила неслабо. Мы набираем воду, — ответил Сакс. — Гребаная баржа врезалась в передний трюм и подожгла дизельное топливо. В переднем и среднем трюмах сейчас кромешный ад. Если взлетят оставшиеся бочки…

Он мог уже не продолжать. Все прекрасно представляли себе, что сидят на ящике с динамитом.

Когда они достигли палубы, прогремел первый взрыв.

26

Фабрини сперва почувствовал взрыв, и лишь потом услышал. Они с Менхаусом стояли возле одного из бульдозеров, окутанные вездесущим туманом. Удар швырнул их на палубу лицом вниз. Они услышали приглушенный, нарастающий рев, а потом звон бьющегося стекла и крики людей.

Но хуже всего этого грохота был сам корабль. Он содрогнулся от тяжелого раската, тревожно завалился на левый борт и уже не выпрямился. Людей разбросало по палубе.

— Это невозможно, — непрестанно повторял Менхаус, поднимаясь на ноги и вытирая кровь с разбитых губ, а потом снова рухнул на палубу от сильного толчка.

— И все же это случилось, — воскликнул Фабрини. — Как я и думал, черт возьми.

Контейнеры, стоявшие в средней части судна превратились в щепки, когда находившиеся под ними люки выбило, и над спардеком прошел огненный дождь. Тут же вспыхнул пожар. В клубах светящегося тумана отражался огонь… Корабль словно ворвался во врата ада.

Сакс бросился вперед, с почти кошачьей грацией перемещаясь по качающейся палубе.

— Помогите спустить шлюпки, сосунки! — закричал он. — Все на шлюпочную палубу! Шевелите задницами! Давай, Фабрини, гребаный итальяшка, шевелись!

Тут его схватил за руку пробегающий мимо Менхаус.

— Сакс? Этого же не может быть, правда? Скажи, что этого не может быть! У меня жена… Я не хочу здесь подыхать! Не хочу подыхать!

Сакс швырнул его на палубу.

— Послушай, молокосос чертов! Мамочкиной титьки здесь нет, так что прекращай вести себя как засранец и помогай мне, иначе я…

Снизу раздался пронзительный металлический скрежет, палуба задрожала, и Сакс рухнул на Менхауса. Он отполз в сторону и заорал:

— Шевелитесь! Быстрее! Фабрини, сосунок хренов, какого черта ты здесь еще торчишь? Помогай, черт тебя дери!

На палубах царил полный хаос. Члены экипажа и помощники капитана метались в клубах тумана, отдавая приказы, убирая обломки и отчаянно срывая брезент со спасательных шлюпок.

Корабль продолжал двигаться рывками, все сильнее заваливаясь на левый борт. Огонь бушевал, а морская вода заливала трюмы.

27

Гослинг пробежал по кренящимся палубам и взобрался по качающимся лестницам в рулевую рубку. В воздухе висел густой черный дым и едкий запах горелого дерева.

Гослинг увидел сквозь туман, как палубные огни замигали.

И потухли.

Корабль погрузился в бурлящую тьму. Люди снова закричали. Замолчат они когда-нибудь? — подумал про себя Гослинг. Мир превратился в какой-то гудящий пчелиный улей. Дерево хрустело, металл скрипел и стонал от перегрузки. Кто-то звал на помощь. Кто-то спорил. Взрослые люди кричали как младенцы, и Гослингу очень хотелось к ним присоединиться.

Потом огни снова загорелись, тускло замигав, но вскоре пришли в норму.

То ли войдя, то ли влетев в рубку, Гослинг увидел сидящего за радиопередатчиком Морса. Он кричал в микрофон.

— СОС! СОС! СОС! — орал он. — НА ПОМОЩЬ! НА ПОМОЩЬ! МЫ ТОНЕМ… НАШИ КООРДИНАТЫ… — он швырнул микрофон в переборку. Огни снова замигали. — Черт! Черт! Черт! Ничего не работает!

Гослинг схватил его за руку и развернул к себе.

— Капитан, нужно убираться, — заикаясь, сказал он. — Вода поступает слишком быстро, насосы не успевают ее откачивать… если взлетят остальные бочки…

— Я видел Четвертое Июля, мистер. И знаю, что такое фейерверк. Валим с этого корыта. Спустить шлюпки.

Гослинг уже отдал этот приказ, а также приказ надеть всем защитные костюмы, как их учили… но из-за суматохи, паники и дикой качки большинство, скорее всего, его не расслышало.

— Идем, — сказал капитан.

Он двинулся на выход первым, Гослинг за ним следом… Но до двери они так и не добрались.

Ужасный оглушительный рев разорвал ночь на куски. Пол под ними вздулся. Рулевая рубка разлетелась дождем щепок, стекла и искореженного металла.

Гослинг выполз из-под обломков. Из множественных порезов на лице сочилась кровь. Он нашел останки Морса — стальная балка разорвала его пополам.

Все произошло очень быстро.

Гослинг доковылял до лестницы, и стал спускаться с надстройки, палуба за палубой. Туман, казалось, поредел, сменившись клубящимся черным дымом. Гослинг почти добрался до спардека, когда новый взрыв подбросил его в воздух. Сверху посыпались балки и пылающие листы металла.

Он попытался освободиться, но у него застряла нога.

— На помощь! — закричал он. — Сюда! На помощь!

28

Стоя у левого борта, Джордж, Сольц и Кушинг изо всех сил держались за поручни, как проинструктировал их один из помощников капитана, когда в ночи прогремела последняя серия взрывов. Их швырнуло на палубу, но они смогли увидеть, что произошло.

А зрелище было, что надо.

Эти взрывы были мощнее предыдущих. Как пушечные залпы. Бум! Бум! Бум! Палубы дрогнули и вспучились с какофоническим скрежетом деформируемого металла, покрывшись огромными рваными трещинами, из которых вырывались языки кипящего пламени. Джордж увидел, как крышка люка над правым грузовым отсеком резко выгнулась, как пузырь, а затем, с оглушительным грохотом разорвав запоры, выстрелила в небо, словно ракета. Огромные вздымающиеся клубы огня и жирного черного дыма вырвались в небо, смешиваясь с ядовитым туманом и порождая бурлящий шторм испарений, высасывающих из воздуха кислород.

— Боже мой, боже мой, боже мой, — захныкал Сольц.

Джордж вцепился в них с Кушингом, боясь отпустить. Пламя лизало палубы, поглощая все на своем пути. Спасательные шлюпки вспыхивали как щепки. Люди пылали как факелы. Огромные бульдозеры были охвачены огнем. Джордж видел, что человек пять спрыгнуло с выгибающихся палуб, словно горящие спички.

Палубные огни погасли окончательно.

Но они уже были не нужны. Корабль превратился в мерцающий погребальный костер желто-оранжевого цвета, подсвечиваемый туманом.

В нем то и дело мелькали пурпурные и красный вспышки новых взрывов в трюмах. Было больше огня, больше смертей, больше криков боли. Воздух был наполнен горячим смрадом горелого мяса и грозовым грохотом.

— Давайте же! — заорал Джордж, пытаясь перекричать оглушительный грохот. — Нужно убираться отсюда, пока все здесь не взлетело на воздух!

Они с трудом поднялись на ноги. Судно все сильнее кренилось на левый борт, а изуродованные палубы все ближе опускались к воде. Внезапно раздался страшный металлический скрежет и оба бульдозера сорвались с креплений и поскользили по палубам, увлекая за собой воющих, поломанных людей, и, пробив ограждение, рухнули в черные воды моря. Огромные огненные шары низверглись в ночь.

Джордж и остальные бросились к носовой части судна, перепрыгивая через раненных и умирающих. Перед ними разверзлись рваные трещины, поглотив один из грейдеров и четырех людей, пытавшихся выбросить за борт спасательную шлюпку. Их крики сотрясли воздух.

— Прыгаем! — закричал Джордж. — Ну же!

— Я не умею плавать, — всхлипнул Сольц. — Я боюсь…

Джордж толкнул его во тьму и дал Кушингу пинок под зад. Оба кубарем полетели в воду и исчезли в тумане. Прежде чем прыгнуть самому, Джордж оглянулся напоследок. Корабль быстро тонул. Джордж будто даже чувствовал его погружение. Палубы и каюты были полностью объяты огнем. Он схватился за перила и хотел было прыгнуть.

Но остановился.

Кто-то звал на помощь.

Уходи, черт тебя дери, — кричал внутренний голос.

Но он не мог. Этот голос, казалось, заглушил все остальные звуки, и Джордж не мог его игнорировать. Он бросился сквозь дым и столбы огня. Голос стал громче. Он исходил откуда-то из-под надстройки… точнее из-под груды горящих обломков, в которую она сейчас превратилась.

— Помогите мне выбраться отсюда, — стонал Гослинг. — Ради бога…

Его нога была зажата между двумя бревнами. Джордж обхватил руками верхнее, языки пламени лизнули волосы его бороды. Сильным рывком он поднял бревно на дюйм, два, три. Гослинг вытащил ногу.

Вместе они добрались до перил.

— Прыгаем! — закричал Гослинг.

Очередной взрыв потряс ночь, и обоих мужчин выбросило в море вместе с кусками дымящегося металла и горящего дерева. Последовал головокружительный момент падения, потом туман, темнота, и вода. Море оказалось теплее, чем предполагал Джордж. Теплое и густое, и все же какое-то странно освежающее после корабельной жары. Он нырнул в воду, погружаясь все ниже и ниже и гадая, почему не срабатывает спасательный жилет. А потом он вдруг оказался на поверхности, жадно втянув в себя дымный, соленый воздух. Что-то схватило его за плечо, и он понял, что это рука Гослинга.

— Плывем! — задыхаясь, крикнул он. — Плывем подальше от корабля!

29

Джордж плыл вслед за Гослингом, удаляясь от корабля. Он понимал, что в противном случае, вакуум, образованный тонущим судном, затянет их под воду. Вокруг повсюду плавали обломки. Это было все равно, что плыть через полосу препятствий. Он слышал крики. Кто-то отвечал на них. По крайней мере, они были не одиноки в своем несчастье. Море было плоским, как поверхность стола… но сама вода… была какая-то странная. Не просто теплая, а разбухшая, густая… совсем не такая, какой знал воду Джордж. Но времени на наблюдения не было. Он старался не отставать от Гослинга, и вскоре корабль превратился далекий пылающий силуэт.

— Вот теперь мы в порядке, — выдохнул Гослинг. — Отплыли достаточно далеко.

Джордж наблюдал, как «Мара Кордэй» испускает дух.

Туман по-прежнему висел, но видимость улучшилась. Корабль накренился так, что левый планшир практически касался воды. Потом вверх ударил огромный фонтан пузырей, и судно выровнялось. На секунду. Нос опускался все ниже и ниже, волны захлестывали его. Корма поднялась вертикально, как торчащий черный палец, и затем корабль с оглушительным шипением ушел под воду, оставив после себя засасывающий все водоворот. Спустя несколько мгновений на поверхность всплыли обломки груза и самого судна.

А потом был лишь наступающий со всех сторон туман и мертворожденное, не знающее приливов море.

Часть вторая. Дрейф

1

Первое, что ощутил Джордж, это одиночество. Словно они с Гослингом остались совершенно одни.

Второе — панику.

Вместе эти ощущения пробудили в нем желание кричать и биться, словно ребенок, тонущий в ванне. Но медленно, очень медленно, он взял себя в руки. С ним был Гослинг. Опытный моряк. Если кто-то и мог помочь ему выжить и выбраться на сушу, так это первый помощник. Это вселяло некоторое чувство безопасности. Правда в него нельзя было завернуться и уснуть, но это было лучше, чем ничего.

Время от времени они слышали вдали голоса, но когда пытались до кого-нибудь докричаться, не получали ответа. То и дело появлялись светящиеся точки, которые оказывались дрейфующими горящими обломками, но постепенно они исчезли. А потом остался лишь вечный туман, густой и клубящийся. Он по-прежнему испускал странное свечение… словно подсвечивался лучом далекого маяка. По крайней мере, он обеспечивал хоть какое-то освещение. Благодаря которому, как показалось Джорджу, все выглядело странно, сюрреалистично.

И жутко.

Не было другого слова, чтобы описать это. Ибо именно так все выглядело в этом тумане с его странным свечением — жутко.

Конечно же, Джордж изо всех сил старался не паниковать. Но итог был такой — они черт знает где, без шлюпки или плота. Сейчас ночь, а к рассвету их спасательные жилеты намокнут, и они пойдут ко дну. Если раньше до них не доберутся акулы. Его разум уже рисовал в деталях эту жуткую картину. Джордж помнил кадры из того фильма, где огромная акула жрет людей. Он гадал, на что это похоже, когда акульи зубы вонзаются в тело. Будет это огромная тварь, которая проглотит его целиком, или более мелкое чудовище, которое просто откусит ногу. Однажды он видел передачу, где подобное случилось с жертвой кораблекрушения. Акула просто кружила вокруг, отхватывая по куску.

О, господи.

Этого не может быть, — в отчаянии подумал он. Такое происходит только с парнями из ночного кино. Подобное дерьмо не случается с обычными парнями, вроде меня, которые зарабатывают на жизнь, трудясь бульдозеристами, или просто пытаются защититься от кредиторов…

— НА ПОМОЩЬ! — закричал он. — ЕСТЬ ТАМ КТО-НИБУДЬ? ПРОКЛЯТЬЕ! ОТВЕТЬТЕ ЖЕ МНЕ, НАКОНЕЦ!

Нет ответа. Лишь нависшая тишина. И странное гудение, которое он слышал время от времени.

— Ну что, полегчало? — спросил Гослинг. — Отлично. А теперь заткнись, ради бога. Мы еще живы.

Джордж продолжал барахтаться в воде, словно не доверял спасательному жилету.

— Ага, ты же само спокойствие, — задыхаясь, выпалил он.

— Прекрати плескаться, — сказал ему Гослинг. — Просто ляг на спину, как я. Жилет удержит. А шум привлечет внимание.

— Акулы?

— Нет, — сказал Гослинг. — Про акул я думаю меньше всего.

Джордж не нашел в себе смелости расспрашивать дальше. Если не акулы, то что тогда?

— Не паникуй. Все будет в порядке. Нет смысла тратить энергию, барахтаясь в воде, если на то нет причины.

Джордж сглотнул и лег на воду. Оказалось, что это не так плохо. Легкое покачивание даже немного расслабляло.

— А здесь вправду есть акулы? — спросил он.

— Кто его знает? Это океан, Джордж. Тут много кто живет. Как и везде, здесь своя пищевая цепочка.

Черт.

— Они доберутся до нас?

— Нет, если я постараюсь. — Похоже, он заметил панику в глазах Джорджа. — Ладно, слушай и слушай внимательно. Привлечь акул могут две вещи. Первая — то, что ты только делал — плескался. Тем самым привлекал к себе внимание. Вел себя, как напуганная рыба. Посылал такие же сигналы. Вторая вещь, которая привлекает акул, это кровь. Они чуют ее в воде. Я слышал, они могут почуять ее за многие мили. Поэтому не плещись и не допускай кровотечения. Все просто.

Джордж стал прислушиваться к малейшей боли в своем теле, стараясь выявить порезы. Видимо, все цело.

— А ты не порезал себе ногу на корабле?

— Нет, просто подвернул. Расслабься. Подождем рассвета, и все будет хорошо.

Легко ему говорить, — мрачно подумал Джордж. Этому здоровенному, суровому моряку. Но Джордж не был моряком. После такой вечеринки он поедет к себе в гребаный Канзас, и больше ни за что не сунется в открытое море. Его даже купаться уже никто не заставит. Разве что, если в указанной воде не будет ничего крупнее головастиков.

В памяти стали всплывать картины: паника… огонь, крики и суматоха… корабль, идущий ко дну… Воспоминания ненадолго притупили другие мысли, более мрачные мысли о жутком тумане и ходивших о нем историях. Ну, знаете, все эти милые, забавные россказни о Треугольнике Дьявола и прочая чушь.

Но теперь эти мысли вернулись.

Зубастыми тварями выбрались из глубин его подсознания.

А что если все это безумное колдовское дерьмо не вымысел? Потерпеть кораблекрушение это уже плохо, но потерпеть кораблекрушение в какой-то гребаной мертвой зоне, пожирающей корабли и людей, проглатывающей их заживо…

Боже, неужели все так плохо?

Дело даже не только в странном тумане и всем остальном, но и в самом море. Слишком спокойное и слишком теплое. Неестественно теплое. И плотность воды какая-то странная. Словно и не вода это, а что-то маслянистое и густое. Будто она была полна какой-то взвеси. Больше напоминала желатин. Оставляла на коже липкий осадок.

И нехорошо пахла. Как нечто, гниющее под бревном.

Джордж резко втянул в себя воздух, пытаясь побороть страх и неуверенность. Пытаясь держать себя в руках, что было нелегко. Он чувствовал, будто его мужество и решимость слетели, словно бусины с нитки и рассыпались.

Ибо теперь это было выживание. И ничего больше. Он должен был помнить это.

— Как думаешь, скоро нас подберут? — спросил Джордж Гослинга. И по тону своего голоса — писклявому, напряженному тону — он понял, что походит сейчас на маленького ребенка, желающего удостовериться, что ни в шкафу, ни под кроватью нет никаких монстров.

— Это зависит от… — Гослинг говорил практически шепотом. И было в нем что-то очень настораживающее.

— От чего?

— От многого, — ответил он. — Если течение отнесет нас в сторону от морских путей, это может занять какое-то время. Если нет, мы можем в любое время наткнуться на корабль. Возможно, утром или днем. Я надеюсь. В противном случае, о нашей задержке будет сообщено в Кайенну завтра вечером… точнее, уже сегодня.

Но Джорджу совсем не понравились прозвучавшие в голосе Гослинга нотки. Тот словно читал с листа, сам не веря ни одному произносимому слову. Если здесь есть подводное течение, то, как говорится, нас естественно будут искать. Так же как ищут многие бесследно пропавшие суда…

— Сколько эти жилеты нас продержат?

— Достаточно долго. Может быть.

— Черт.

— Не беспокойся. С первым же лучом солнца посмотрим, сможем ли найти что-нибудь полезное. Вокруг должно плавать много разного мусора. Обычно должно плавать.

Джордж видел в тусклом свете силуэт Гослинга, и понимал, что тот его обманывает. Если не во всем, то в чем-то уж точно. Поэтому Джордж решил его подловить.

— Разве здесь не должен уже кто-то появиться? Спасательный корабль? Самолет? Вертолет?

— Почему это?

— Мы же подали сигнал бедствия.

Гослинг фыркнул.

— Думаю, им будет не просто найти нас. Особенно там, где мы находимся.

— Это где же?

Но Гослинг ничего не сказал. И его молчание, пожалуй, было хуже любого ответа.

2

— Знаешь, Фабрини, — сказал Сакс. — Если б проводился конкурс «Мудак года», я бы тебя номинировал.

Фабрини показал ему палец, хотя в полумраке его было не различить.

— Думаешь, кому то еще удалось спастись? — спросил Менхаус.

— Конечно, — коротко ответил Сакс.

— Ага, но не слишком рассчитывай, — кисло заметил Фабрини.

— Заткни фонтан, кретин безмозглый! Я вам сказал, сказал вам обоим, пробираться к спасательным шлюпкам. А вы? — Сакс шлепнул ладонью по воде. — Нет, вы, засранцы, сидели, вцепившись друг в друга, как гребаные педики. Сосались, как два влюбленных голубка, и теперь мы в дерьме.

— Пошел ты, — пробормотал Фабрини.

Троица держалась за большой деревянный ящик. Вдобавок на них были спасательные жилеты, так что в данный момент они были в безопасности. Двоих из них Сакс нашел, когда те барахтались в воде, словно напуганные щенки. С присущей ему любезностью он попросил их отплыть подальше от корабля. А потом Менхаус уткнулся носом в ящик. Тогда и начались неприятности. И Фабрини и Менхаус изо всех сил старались вскарабкаться на него. Не вышло. Ящик переворачивался в воде. Они кричали и дрались за право залезть наверх, забыв про обещание прикрывать друг другу задницу. Саксу пришлось вмешаться и объяснить им, с какими грязными сельскими ублюдками пришлось сношаться их матерям, чтобы родить таких трусливых неудачников, как они. После пятиминутного потока брани они, наконец, успокоились. И вцепились за разные стороны ящика. Так они могли держаться на плаву, в относительном мире и безопасности.

Менхаус смотрел на туман, зная, что в нем есть что-то очень странное, но не спешил делиться своими соображениями с другими. Возможно, надеялся, что это игра его воображения. И ничего больше.

— Не, Менхаус, — продолжал Сакс, — Не знаю, что ты нашел в Фабрини. То, что заставляет тебя сосаться с ним ночи напролет, для меня загадка. У него ж член с карандашный огрызок, а сам он тупее коробки сухого крысиного дерьма. Не понимаю.

Менхаус выдавил смешок.

— Вот выберемся отсюда, урод, — угрожающе произнес Фабрини, — тогда и поговорим. Сечешь, о чем я, засранец?

— Ага, секу, о чем ты, мелкий жопотрах, — с отвращением парировал Сакс. — Жалко, не видишь ты меня. Я тут краской залился. Мне еще ни разу итальяшка не отсасывал.

— Ты мудак, — прорычал Фабрини. — Я убью тебя, членосос. — Он оторвался от ящика и соскользнул в воду. Ящик яростно закачался в воде. Фабрини изо всех сил пытался за него ухватиться, но продолжал соскальзывать. Запаниковав, он начал биться в воде. Наконец ухватившись пальцами за шов, он подтянулся вверх.

— Черт, — выдохнул он. — Господи.

— Кончай валять дурака, говнюк, — рявкнул Сакс.

— Вы оба заткнитесь, — вмешался Менхаус. — Меня уже тошнит от вас. Ради бога, мы же не в бильярдной. Мы — посреди океана, и лично я не хочу утонуть из-за того, что вы ведете себя как пара сопляков.

Фабрини чертыхнулся.

— А он прав, Фабрини, — пробормотал Сакс. — Давай закончим на этом. Побережем силы. Они могут нам пригодиться. Знаю, вам двоим силы потребуются, когда вы доберетесь до суши и приметесь нахлобучивать друг друга в задницы.

— Черт бы тебя побрал, Сакс, — ругнулся Менхаус.

— Извини. Просто я никогда не думал, что застряну посреди океана с парочкой парней вроде вас. Господи Иисусе!

— Заткнись, Сакс, — усталым голосом сказал Фабрини.

— Ладно, я заткнусь. Думаю, мы все должны заткнуться. Чтобы всем было хорошо. Особенно Фабрини. Мы не были бы в этом дерьме, если б он не надрачивал тебе колбасу, Менхаус, а позаботился бы о шлюпке.

— Трахал я тебя и твоего папашу, — огрызнулся Фабрини.

— Моего папашу? Черт, он хотя бы научил меня следовать инструкциям. А твой старик был слишком занят сексом с соседским пуделем, вместо того, чтобы научить тебя чему-то путному.

Менхаус уткнулся лицом в сырую прохладу ящика, молясь о скором спасении. Все, что угодно. Сейчас он предпочел бы даже встретить акул, чем слушать перебранку двух идиотов.

Господи, должен же быть здесь еще один корабль.

Разве нет?

Но Менхаус был не очень уверен. Если уж на то пошло, он много в чем не был уверен. Например, где они находятся. Чертов туман. Странный запах. Все это было как-то неправильно. Он не мог понять почему, но что-то внутри него подсказывало, что кораблекрушение было их наименьшей проблемой.

— Интересно, где мы находимся? — прошептал Фабрини, но остальные его услышали.

Сакс что-то проворчал, а Менхаус не проронил ни слова. Он боялся что-либо сказать. Потому что, как и сама «Мара Кордэй», он был попросту дезориентирован. Стрелка его компаса бешено крутилась.

— Думаю, что где-то в Атлантике, — произнес Менхаус, надеясь, что не ошибся.

Но Фабрини лишь буркнул.

— Ты так считаешь? Правда?

Менхаус ждал, что Сакс сделает какое-нибудь глупое замечание, грубое, оскорбительное, но не лишенное юмора. Которое разрядит эту жуткую, разъедающую все напряженность. Но Сакс ничего не сказал, и Менхаус почувствовал, как что-то у него внутри сжалось еще сильнее. Он уставился на мерцающий, молочно-белый туман, и увидел, что тот стал каким-то совершенно неестественным. Каким-то живым, разумным и голодным.

Он ест людей заживо, — произнес его внутренний голос, отразившись эхом от какого-то темного, одинокого места, словно от дна колодца. Он засасывает корабли, швыряет людей в этот богомерзкий суп. А потом медленно, неторопливо пожирает их.

Но это говорили в нем всего лишь нервы. Напряженные до предела от стресса, тревоги и страха перед неведомым. И Менхаус не собирался слушать их. Он будет таким же крутым, как те двое. И встретит судьбу с усмешкой.

Да, верно.

Держась одной рукой за покачивающийся ящик, он сунул другую в воду. Как и говорил Джордж Райан, было во всем этом что-то очень странное.

— Какого черта ты делаешь, Менхаус? — поинтересовался Сакс. — Ты же не пьешь там эту хрень, верно?

Менхаус заверил его, что даже не собирался.

— Какая-то она странная, а? Я имею в виду, вода. Густая какая-то.

— Как неустоявшееся желе, — сказал Фабрини. — Чертов суп.

— Да это просто масло от корабля. Вот и все, — вмешался Сакс.

Звучало неплохо. Проблема была в том, что никто из них не купился на такое удачное объяснение, и обвинять никого было нельзя. Потому что дело было не только в воде, а во всем. Все было здесь по-другому, не так, как должно было быть… И не было никакой возможности объяснить это.

— Это не масло, Сакс, — сказал Фабрини. — Господи… потрогай эту воду… она как слизь. Тяжелая, болотистая, не знаю даже, какая.

Пока двое спорили — а они спорили по любому поводу — Менхаусу в голову пришли некоторые мысли, но он не собирался их озвучивать. Не собирался говорить. Да, вода была не только склизкая, но и соленая, теплая, и густая, как желатин. И если б кто-то спросил, что она ему напоминает, он бы сказал, что околоплодную жидкость. Жаркая парная баня органического бульона, бурлящая и кипящая. Словно они плавали в самой большой в мире плаценте. Он помнил, что однажды, еще в средней школе, читал, что плацентарная жидкость по химическому составу очень близка к первобытным океанам Земли. Органический поток потенциала.

— Не стоит об этом спорить, — наконец, сказал он, устав их слушать.

Фабрини фыркнул.

— А кто спорит?

— Заткнитесь, — рявкнул Сакс. — Вы оба. Слушайте… Я что-то слышал.

Все сразу же замолчали. Они слушали, ощущая биение собственных сердец и воздух, поступающий в легкие. Потому что не ждали ничего хорошего от этого клубящегося тумана.

Менхаус услышал сразу, и удивился, что не слышал раньше — далекий глухой стук, звук резкого трения чего-то обо что-то. Тум-тум, тум-тум.

— Весла, — сказал Фабрини. — Это весла… кто-то гребет там.

И все внезапно поняли, что он был прав.

Ибо то, что они слышали, был стук весел об уключины, скрипучий и стонущий в ночи. Звук стал приближаться, хотя было сложно сказать, с какой стороны именно.

— Эй, — закричал Фабрини, убежденный, что приближается спасение. — Эй! Сюда! Мы здесь!

А потом закричал и Сакс. Они оба кричали в туман, и тот отражал их голоса с каким-то жутким свистом. Менхаус не присоединился к ним, потому что ему не нравился этот стук весел. В нем было слишком много отчаяния, спешки и паники.

Не было похоже, что гребущие кого-то искали, скорее они спасались бегством.

Но Сакс и Фабрини, казалось, не замечали этого, или не хотели замечать… Они продолжали кричать, пока из тумана не раздался высокий, скорбный вопль. И было в нем что-то пронзительное и истеричное, какое-то женственное, или даже девичье.

Все тут же замолчали.

Теперь из тумана раздалось еще больше криков. Теперь уже мужских, и в них звучал абсолютный ужас. От тембра этих голосов у Менхауса и остальных будто что-то захлопнулось внутри, и все почувствовали себя маленькими и беззащитными. Потому что, что бы ни происходило с теми незнакомыми людьми в невидимой лодке, это было в высшей степени ужасно.

Крики стали прерывистыми.

— Кто-то попал в беду, — тихо сказал Фабрини. — Может, нам нужно подгрести туда. Нужно… нужно что-то делать.

— Нет, не думаю, что это хорошая мысль, — довольно спокойно ответил Сакс.

На этот раз Фабрини согласился.

Троица ждала в замершей воде, прислушиваясь и мечтая оказаться в любом другом месте. Скованные ужасом, они, словно три мальчишки, слушали, как нечто поднимается ползком по лестнице подвала посреди ночи.

Возможно, если б все закончилось большой, неразгаданной тайной, они не приняли бы этому особого значения. Но этого не случилось. Ибо они услышали всплески и топот спотыкающихся в лодке людей. Глухие стуки. И всплески. А потом, прорвавшийся сквозь этот шум безумный, полный боли крик: «О, боже, о, боже, о, боже, помоги мне! Кто-нибудь, помогите! Не трогай меня, не трогай меня, НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ…»

Затем крик прервался яростным грохотом, словно в лодку врезалась стальная балка. Менхаус почувствовал, будто что-то испарилось в нем. Может, кровь, а может, душа. Кожа туго натянулась, мышцы напряглись и непроизвольно сжались, словно стараясь уменьшить его тело, сделать его менее приметной мишенью. Во рту пересохло, хотелось одного — лишь крепче вцепиться в ящик.

Ибо то, что случилось потом, было еще хуже.

Сперва показалось, будто что-то гигантское и мясистое вылезло из болота, а потом раздался низкий, утробный рык, напомнивший Менхаусу рык тигра в туннеле. Он нарастал, дикий, гортанный рык, эхом разносясь в ночи. А потом… потом раздались треск чего-то рвущегося, всплески и влажный хруст. И наконец, какое-то чавканье и хрупанье, словно пес обгладывал кость.

Менхаус дышал так тяжело, что был готов задохнуться. Он не хотел говорить, слова сами срывались с уст.

— Останови это, Господи, останови это…

Он почувствовал, как рука Сакса с силой вцепилась в его.

— Тихо, — резко произнес тот. — Тихо, ради бога.

Из тумана продолжали доноситься всплески. Наконец все стихло. Остались только они трое посреди ночи.

Они ждали.

И гадали, когда придет их черед.

3

— Похоже, это крышка люка, — сказал Кушинг, проводя руками по длинному, прямоугольному объекту перед ними. Он был толстым и твердым, на нем легко могло поместиться человек шесть.

— Он не утонет? — спросил Сольц.

— Нет, не думаю. Держитесь за нее.

Кушинг взобрался на предмет. Тот легко выдержал его вес. Он пополз по его мокрой, гладкой поверхности. Действительно, это была перевернутая крышка люка. Возможно та, которую в момент взрыва сорвало с правого грузового отсека.

— Помоги мне залезть, — попросил Сольц. — Пожалуйста, быстрее.

Кушинг схватил его за спасательный жилет и втащил наверх. После нескольких отчаянных попыток Сольц оказался «на борту».

— Мы единственные выжившие, — сказал он. — Я знаю.

Кушинг вздохнул.

— Нет. Не может такого быть.

— Нам нужно смириться с неизбежным, мой друг, — грустно произнес Сольц, словно маленький мальчик, потерявший щенка. — Нам конец. Вопрос лишь в том, как это случиться и когда.

— Прекрати так говорить. Нас подберут с первым же лучом солнца.

Сольц мрачно ухмыльнулся.

— Да, да. Конечно.

Кушинг молча уставился в туманную мглу. Если Сольц решил умереть, пусть это случится быстрее.

— У меня пазухи болят, — держась за голову, простонал Сольц. Эта проклятая сырость… я ее не выдержу. Я сдохну от пневмонии еще до того, как прибудет спасательный катер, — кашляя и чихая, произнес он. — Этот ужасный воздух… я не могу им дышать.

— Рано или поздно течение вынесет нас отсюда, — сказал ему Кушинг.

Но Сольц, похоже, ему не поверил.

— Почему… почему так пахнет? Чем-то мертвым или газом каким-то… Это же ненормально, правда? Ну же, Кушинг, ты же в этом разбираешься… разве воздух должен так пахнуть, даже в море?

Кушинг потер глаза. Сольц. Господи. Этот парень даже в нормальной жизни был развалиной, а теперь… он стал только еще хуже. Из всех, потерпевших кораблекрушение. Но в чем-то он был прав. Пахло странно. Запах был застоявшимся, приторным, как на малярийных болотах в глуши Амазонки.

Нет, это ненормально.

Здесь все было ненормально.

— Да, пахнет необычно, но не беспокойся. Это просто туман. Утром… он рассеется.

— А что потом?

Кушинг изучающе посмотрел на силуэт Сольца в тусклом свете.

— Что ты имеешь в виду?

Сольц снова сглотнул, словно стараясь удержать содержимое желудка.

— Когда туман рассеется… что мы увидим?

4

Спасательная шлюпка легко могла вместить с десяток человек.

На ее борту находились лишь Кук и найденные им в воде члены экипажа — Крайчек и Хапп. Их было всего трое, и в этой шестнадцатифутовой лодке из оранжевого фибергласа у них было достаточно места, чтобы удобно устроиться. На борту было все, необходимое для выживания, включая надувной тент. Все, начиная от солнцезащитного крема до таблеток от морской болезни, от рыболовной лески до одеял, от шоколадных плиток до питьевой воды. Первоклассное аварийно-спасательное оборудование «Мары Кордэй» содержалось всегда в отличном состоянии, и обновлялось перед каждым рейсом. Ответственность за него лежала на первом помощнике, и Пол Гослинг относился к этому с полной серьезностью. Да, Кук знал, что для выживания у них есть все, но они по-прежнему понятия не имели, где находятся.

По сути, у них была просторная тюремная камера, плывущая в море по прихоти стихии и течения, либо чего-то еще. У них была еда. Вода. Весла.

Вот только спасение оставалось под вопросом.

Все при параде, — подумал Кук, — только пойти некуда.

— Боже, — произнес Крайчек. — Когда уже этот чертов туман рассеется?

Кук не потрудился ответить. По его мнению, он мог никогда не рассеяться. А если это и произойдет… Да, неважно. Он слышал рассказы моряков накануне крушения. И был уверен, что Крайчек их тоже слышал.

— Он все еще без сознания? — спросил Кук, глядя на Хаппа.

— Да, — ответил Крайчек. — Сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь очнется.

Хапп, старший помощник механика, был совсем плох. Он сильно обгорел и был контужен одним из взрывов. Как и Крайчек, Кук плохо разбирался в медицине. Он осмотрел Хаппа при свете химического фонаря, но мало что понял. Судя по лихорадке и жуткому, горячему смраду, исходящему от него, дела были очень плохи.

Кук первым увидел спасательную шлюпку. Ее, видимо, сорвало со шлюпбалки — вместе со всем оборудованием, во время одного из последних взрывов. Он нашел ее через несколько минут, когда плыл от места крушения. Спустя некоторое время, примерно через час, он нашел двух членов экипажа. На Крайчеке был защитный костюм, а на Хаппе только спасательный жилет. Крайчек поддерживал Хаппа, не давая его голове погрузиться под воду. Сказал, что нашел его плавающим почти без сознания.

И теперь они сидели и ждали.

Думали.

И гадали.

Кук хотел бы, конечно, лучшей компании, чем Крайчек. Парень просто задумчиво сидел в темноте, сжимая химический фонарь и не желая с ним расставаться. Как и не желая расставаться со своим ярко-оранжевым защитным костюмом. Как будто, ждал, что в любой момент они пойдут ко дну. Но Кук знал, что тут все было гораздо серьезнее. Потому что Крайчек был в одной из спасательных шлюпок, когда тот Стокс сошел с ума и прыгнул за борт. Он продолжал всматриваться в туман, словно ожидая чего-то.

Кук был довольно тихим по своей природе. Не очень разговорчивым. Но даже, когда он попытался вытянуть из Крайчека хоть что-нибудь про поиски Стокса в тумане, то ничего не добился. Крайчек сильно занервничал, когда Кук заговорил об этом мимоходом.

И почему это?

Крайчек сказал лишь: «Забавные вещи творятся в этом тумане». И по тону его голоса было понятно, что он намекал не на клоунов с пляшущими медведями.

Кук сразу вспомнил все те истории, ходящие среди матросов, о Треугольнике Дьявола и о том, что на Стокса что-то напало, перед тем, как он сошел ума. И еще он вспомнил, как один из портеров рассказывал, что поисковая команда столкнулась в тумане с чем-то странным и жутким.

Куку это не нравилось.

Ему много что не нравилось.

Среди находящегося на лодке оборудования были сигнальные устройства и огни, ручной радиомаяк и даже портативный УКВ-радиоприемник. Кук, казалось, уже несколько часов посылал сигналы бедствия, и взывал по радио о помощи.

Но пока ничего, кроме статического шума.

Этот самый шум и беспокоил его больше всего. Потому что иногда он звучал, словно в нем что-то пряталось. Странное, далекое жужжание, накатывающее короткими нерегулярными волнами. Казалось, оно усилилось и снова затихло, прежде чем его уши смогли отличать его от фонового шума. Но оно осталось, он был уверен, что осталось.

А может, это ничего и не значило… хотя Кук сомневался в этом. Те короткие моменты, когда он слышал этот шум, вселяли в него беспокойство, ибо он не казался ему случайным. В этом должно было быть что-то положительное… но по какой-то причине ему так не казалось.

Что? — спросил он себя. Что в нем тебя так беспокоит? То, что ты слышишь, может быть всего лишь мертвым шумом, атмосферными помехами… а может, тебя ищет береговая охрана. Разве это не хорошо?

Он не был уверен.

Ибо все здесь было непонятно — от тумана до густого, замершего моря. И отчасти он был уверен, что если и было в этом жужжании что-то разумное, то отнюдь не доброжелательное по своей природе.

Это были мысли параноика, но что-то в этом тумане вдохновляло на столь абсурдные предположения. Эти жужжащие импульсы или сообщения появились вскоре после того, как Кук послал голосовой сигнал. Возможно, это совершенно ничего не значило… но что если кто-то перехватил сигналы и сейчас искал их?

Именно это и беспокоило Кука, но он не смел признаться в этом даже себе. Поскольку не мог прогнать от себя главную мысль — что бы ни появилось из тумана, оно не принесет ничего хорошего.

Возясь с радио, Крайчек тоже услышал эти звуки. Вытащив из уха наушник, он сказал:

— Какой странный, мать его, звук… ты слышал? Какое-то жужжание. Как будто с нами хочет связаться саранча.

Именно эта мысль въелась Куку под кожу — звук походил на жужжание саранчи. Словно некое жуткое насекомое пыталось установить с ними контакт.

Конечно, если кто-то или что-то пыталось найти их, ему нужно было лишь следовать аварийным радиосигналам, автоматически посылаемым шлюпкой.

Прекрати, — сказал себе Кук. Прекрати немедленно.

Он знал, что должен остановить эти мысли. Он не был по своей природе нервозным или истеричным, именно поэтому эти чувства и мрачные мысли беспокоили его еще больше.

Но он не должен был терять присутствие духа, потому что чувствовал, что Крайчек находится на грани. Достаточно одного маленького толчка.

Еще Кук думал о других. Спасся ли кто-нибудь еще из членов экипажа? Или из строительной команды? Он не мог поверить, что море могло забрать Сакса. Что такой человек мог просто взять и утонуть. Он мог умереть от пули или ножа, но только не такой прозаичной смертью.

А остальные?

Да, он мог себе представить, как их поглощает море.

Но только не Сакса.

Сакс очень напоминал Куку отца — жестокого, упрямого сукина сына, забившего до смерти его мать. В течение долгих лет Кук наблюдал это. Каждую пятницу отец приходил со смены домой пьяным, ощущая себя непобедимым великаном, и искал повод подраться. Такие люди всегда находили его, рано или поздно. А если не находили, то создавали этот повод сами.

В генах было дело или в окружающей среде, Кук не знал, но был уверен, что отец был натуральным куском дерьма. Прожженным мудаком.

Доставалось не только матери Кука, но и ему самому. Всем, кто попадался отцу на пути. А потом, когда старик потерял работу и решил, что пьянство — его призвание, избиения стали ежедневными. Со временем — крайне жестокими. Мать регулярно лежала в больнице. Сломанные ребра. Сломанная челюсть. Вывихнутое запястье. Разорванное легкое. Отбитые почки. И она всегда покрывала ублюдка. Но она больше не смогла его покрывать, когда он в пьяном угаре сбросил ее с лестницы, свернув ей шею.

Кук пришел домой из школы и обнаружил отца плачущим над ее телом, пьяного и безобразного.

«Она сама упала», — рявкнул он. «Это все, что ты должен знать, маленький ублюдок.»

Кук хорошо помнил чувство странного спокойствия, охватившее его, когда он понял, что худшее, наконец, случилось. Он поставил сумку с учебниками, вошел в кабинет отца и взял дробовик. Он помнил, как усмехался, когда вставлял в него патрон. Помнил, как усмехался, когда стрелял отцу в грудь.

Самооборона, как было сказано позже.

Но они ошибались.

Это была не самооборона, но и не убийство. Это было искоренение, истребление. Подобно тому, как искореняют сорняк, угрожающий саду или истребляют поселившихся в доме термитов. Некоторые вещи необходимо делать ради всеобщего блага.

Да. Сакс был реинкарнацией его отца.

Кук в этом не сомневался.

И Кук знал, что случилось бы, если бы они вдвоем оказались выброшенными на необитаемый остров или были единственными пассажирами в спасательной шлюпке. Как только Сакс закрыл бы глаза, он прикончил бы ублюдка.

И сделал бы это с улыбкой.

5

— Ты когда-нибудь терпел кораблекрушение?

— Один раз, — ответил Гослинг, — у берегов Лабрадора.

— Как долго?

— Шесть часов, пока меня не подобрали. Я был первым помощником на рудовозе. Потом сказали, он был неправильно загружен. Руда сместилась и переломила его пополам. Мы потеряли двадцать человек. Мне повезло. Я плавал на куске обшивки, пока не увидел фарватерный буй. Добрался до него и стал ждать. Меня подобрал катер береговой охраны.

Джордж плавал в склизкой воде, гадая, не заражена ли она чем-нибудь. Может, судно перевозило химикаты, и вода такой странной консистенции потому, что они барахтались в токсических отходах. Он поймал себя на мысли, что он, возможно, уже заражен, и то дерьмо въелось ему в кожу.

Подобное объяснение его почти устраивало.

— Хуже было? — спросил Джордж. — Имею в виду, в тот раз?

— Ну, вода была холодной, — уклончиво ответил Гослинг. А вокруг меня кружила акула. Но не приближалась. Просто кружила. Когда я добрался до буя, она, наконец, сдалась.

— Черт, наверно натерпелся страху.

— Было дело. Поначалу. Но поскольку она не атаковала, то со временем я к ней привык. Назвал ее Чарли. И постоянно с ней разговаривал. Страшно было только ночью, когда я перестал ее видеть.

— Она так и не напала?

— Не-а. Даже не приблизилась.

— Значит, если акула плывет рядом, — сказал Джордж, — нужно просто разговаривать с ней.

Его слова развеселили Гослинга, только это был недобрый смех.

Они продолжали плавать в студенистой, липкой воде. Время от времени мимо проплывали скопления водорослей. Вода была теплой, как грязевая ванна, но воздух оставался сырым и холодным. От этого с поверхности моря поднимался пар. А туман? Бледно-желтого цвета, клубящийся и густой, похожий на развевающуюся хлопчатобумажную ткань, искрящуюся призрачными огнями. Он оставлял на коже влажный, жирный осадок.

Смрад тоже никуда не ушел, но они уже к нему привыкли и не чувствовали, как бродяга не чувствует исходящий от него запах.

Джордж гадал, когда его спасательный жилет намокнет, и он камнем пойдет ко дну, в те жуткие черные глубины. Он даже содрогнулся от этой мысли, несмотря на стоящую вокруг жару. Сложно было представить глубину скрывающейся под ним пучины. Этого огромного чуждого мира, который видели лишь рыбы, рептилии и утопленники. Он представлял его себе. Пустынные горные хребты и черные подводные пропасти. Словно пейзаж какой-то далекой планеты или ушедшего под воду кладбища.

Он понимал, что эти нездоровые мысли не приведут ни к чему хорошему. Вдруг меньше, чем в десяти футах от него он заметил нечто, плывущее в их направлении. На гладкой, влажной, неестественно округлой поверхности отражалось безумное свечение тумана.

— Что за черт? — воскликнул Гослинг с ноткой паники в голосе.

Джордж с содроганием смотрел на предмет. Тот походил на гигантское, эластичное глазное яблоко, поднимающееся из глубин. При этой мысли он почувствовал себя каким-то опустошенным.

— Господи… Я думаю… — начал Гослинг. — Думаю… Думаю, это спасательный плот.

Они стали грести в направлении предмета, Гослинг плыл первым. Джордж старался не отставать. Когда они приблизились, Джордж увидел, что предмет уже не напоминает какое-то фантастическое глазное яблоко, а имеет, скорее, форму бублика. Он не очень походил на плот, но потом Джордж понял, что тот просто перевернут вверх дном. Когда они сели на борт «Мары Кордэй», Гослинг устроил им брифинг по безопасности. Рассказал, где находятся спасательные шлюпки и все такое. Объяснил им, что спасательные плоты находятся в контейнерах и надуваются автоматически. Если контейнеры погружаются на десять-двенадцать футов в воду — как если бы судно тонуло — гидростатический механизм высвобождает плоты, и те надуваются, всплывая на поверхность.

Ухватившись за выпрямляющий ремень, они с Гослинг что было силы потянули назад. С третьей попытки плот, наконец, поддался и перевернулся, отправив Джорджа под воду. Тот вынырнул, хватая ртом воздух и отплевываясь. Может, он уже и не чувствовал запах… но вкус и ощущение во рту были ужасными. Словно он глотнул теплой слизи. Отвратительное ощущение.

Гослинга это явно забавляло.

— Я хотел тебя предупредить, что он очень быстро перевернется, но не успел, — сказал он.

Джордж ничего не ответил. Плот оказался довольно большим и напоминал плавающую на камерах палатку. Одно прикосновение к нему вызвало у Джорджа ощущение уверенности и силы. Его пальцы сомкнулись на перекладинах небольшого подвесного трапа. Какое-то время они с Гослингом висели, держась за него и переводя дух. Они решили, что им просто невероятно повезло. Учитывая густой туман, так оно и было.

Гослинг забрался на плот, потом помог залезть Джорджу.

— Дом, милый дом, — пробормотал Джордж, свернувшись калачиком на настиле палубы.

Он был рад, выбраться, наконец, из той воды. Над плотом был натянут тент, который можно было отстегнуть в случае необходимости. Как замечательно было оказаться в сухом, закрытом помещении! Плот был рассчитан на дюжину человек, так что свободного места было предостаточно.

— Да он просто красавец, — воскликнул Гослинг. — Наш спаситель.

И это было действительно так.

Как Джордж отметил, плот был хорошо оснащен, и Гослинг показал ему все конструкторские особенности. Там были многочисленные карманы для оборудования, сигнальных факелов, воздушных клапанов, которые можно было надувать с помощью мехов, и набор средств для выживания. Этот набор средств был, наверное, самым интересным из всех. Он находился в водонепроницаемой прорезиненной коробке. И содержал 18 пинт свежей воды, 8 сигнальных факелов, 2 черпака, рыболовные крючки, леска, сигнальное зеркало, проблесковый маяк, дополнительные ласты, мехи, аптечку, и съестные припасы. Последние состояли в основном из шоколада, хлеба, сублимированных супов и тушенки, глюкозы и соляных таблеток.

С одного конца плота в воду уходила леска. Джордж осмотрел ее.

— Для чего она?

— Это наш плавучий якорь, — объяснил Гослинг. — Типа водный парашют. Не даст нам дрейфовать от ветра.

— Обо всем подумали, — сказал Джордж. Действительно, продумано было все до мелочей.

Там находился даже маленький водонепроницаемый фонарик, запасные батарейки, и связка химических фонарей. С помощью одного такого Гослинг настроил радиомаяк и УКВ-радиоприемник. И сразу начал подавать сигнал.

Джордж отхлебнул из пластиковой бутылки с водой.

— Черт, теперь с нами все будет в порядке. То есть, по крайней мере, мы не утонем. Рано или поздно этот туман рассеется и тогда…

Но он не закончил фразу, и Гослинг никак ее не прокомментировал. Потому что этот вопрос действительно беспокоил их обоих — что будет дальше? Что случится потом? Потому что что-то должно было случиться. И оно могло быть либо хорошим, либо плохим. Конечно, они были на плоту, живы-здоровы, а Гослинг был опытным специалистом по средствам спасения. Он не даст им погибнуть. А после этого?

Нет ответов.

Наконец Гослинг бросил возиться с радио.

— Ничего там нет. Одни помехи. Иногда какое-то жужжание.

— Думаешь, это сигнал? — спросил Джордж, стараясь, чтобы в голосе не прозвучали оптимистичные нотки.

Гослинг лишь пожал плечами. В свете химического фонаря его лицо выглядело каким-то искусственным.

— Если это сигнал, то раньше я ничего подобного не слышал.

Джордж продолжал убеждать себя, что нужно радоваться тому, что они имеют, потому что их дела определенно улучшились. И он должен быть счастлив, что так получилось. Но он не был счастлив, и ничто его не радовало.

— Пол, — сказал он, осознавая, что он впервые обращается к Гослингу по имени. — Пол… что за чертовщина тут творится? Туман, крушение… все это как-то неправильно, и мы оба знаем это. Раньше тебе приходилось следить за языком, потому что я был пассажир, а ты — ответственное лицо. Но теперь это не имеет значения… так, где же мы находимся?

Гослинг поджал губы, его лицо посуровело. Возможно, он придумывал какую-то ложь, полуправду, что-то, что поможет Джорджу не упасть духом. Но он лишь покачал головой и пробежал пальцами по седеющим волосам.

— Не знаю, Джордж. Я не знаю, где мы и как сюда попали. Я знаю не больше твоего. — Он сделал глоток воды. — Моряки любят травить байки, и одна из них, которую они продолжают повторять веками, — про Саргассово море, Кладбище Дьявола, Море Потерянных Кораблей и все такое… какие-то жуткие места, из которых никогда не возвращаются корабли и их экипажи…

Он рассказал Джорджу истории про мифическое Саргассовое море, объяснив, что на самом деле в нем нет ничего мистического. Да, там исчезало множество судов, там часто находили брошенные корабли, но он не сказал бы, что там было хуже, чем в любом другом морском регионе. Это было море морских водорослей, плывучая пустыня. Местами скопления водорослей достигали размеров островов. Это море напоминало водоворот, в котором ограничивающие его течения создавали огромную мертвую, заполненную водорослями область. Во времена парусников корабли, попавшие в штиль, зачастую оставались там навсегда. Их находили с командами скелетов на борту. Поэтому моряки и рассказывали неприятные, шокирующие историю о том, что они видели.

— Но это ничего не значит, Джордж. Правда. Ничего не доказывает, — сказал он, пытаясь развеять мрачную подоплеку своих слов. — Для большинства этих случаев существуют нормальные, логичные объяснения. Но матросы зачастую предпочитают более жуткие, диковинные истории. Чтобы было с чем коротать время.

Джорджу не нравились все эти россказни, и он верил в них не больше Гослинга… Но они кое-что объясняли, и это заставляло его нервничать.

— Говоришь, наше последнее подтвержденное местонахождение было на краю Саргассова моря? Это правда? — спросил он.

Гослинг кивнул.

— Да. А потом…

Но Джордж знал, что случилось потом.

На них накатил туман, стало нечем дышать… навигационные приборы сошли с ума, и они заблудились. Да, он хорошо знал, что случилось потом. Гослингу очень хотелось закрыть тему, но, как говорится, шила в мешке не утаишь.

— Что если в этом что-то есть, Пол? Что если мы заплыли в одну из тех мертвых зон, про которые ты говорил? В мертвое море? Что тогда? Что с нами будет? Что нам делать?

Но Гослинг лишь покачал головой.

Он взял химический фонарь, подошел к выходу из тента и проверил натяжение плавучего якоря. Он объяснил, что пока не было ветра, они продолжали двигаться, предположительно, из-за подводных течений.

— Благодаря якорю мы будем двигаться более-менее по прямой, — сказал он. — Потому что… да, мы движемся… напряжение в леске есть. Нас куда-то тянет.

Джордж стоял рядом с ним у двери, глядя на клубящийся вокруг туман. В нем отражались красные всполохи от мигающего на плоту маяка. В остальном, туман был иногда темнее, иногда ярче. Отбрасываемое им свечение напоминало сумерки — вроде бы, все видно, но не очень отчетливо.

Гослинг зачерпнул рукой воду и всмотрелся в нее в свете химического фонаря. Это была не совсем вода, а какая-то водная суспензия, склизкая смесь из жидкого желе и взвеси. Розовая, почти красная. И пахла тухлыми яйцами.

— Что-то с ней не так, — сказал Джордж. — Никогда не видел такой воды.

Гослинг согласился с ним, хотя вспомнил про «красный прилив», когда от скопления микроскопических водорослей вода приобретает красный цвет.

— Не рекомендую пить ее.

Джордж впервые увидел это вещество при настоящем свете. И вспомнил, что когда переворачивали плот, оно попало ему в рот. Но он не глотал его… так, по крайней мере, ему показалось.

— Чертово место, — сказал он.

Гослинг рассмеялся.

— Ты прав.

Джордж откашлялся, вспомнив вкус той слизи во рту.

— Интересно, а остальные…

Он так и не закончил фразу, потому что из тумана раздался пронзительный, режущий слух вопль. Он резко усилился, напомнив стрекот цикад на летнем лугу, и так же быстро затих.

— Господи Иисусе, — простонал Джордж, затыкая пальцем левое ухо. — Что это было?

Гослинг лишь покачал головой.

Они сидели молча, ожидая, что звук повторится. Но этого не произошло. И было в этом вопле что-то невыносимо тревожное, что проникло под кожу и заставило содрогнуться. Звук напомнил Джорджу сирену воздушной тревоги… Вот только природа его была не механической. Страшная, безумная мысль закралась Джорджу в голову — это кричало живое существо. Но какое именно, он не знал. Этот звук вызвал в нем чувство оцепенения и беспомощности. Он хотел закричать, но не смел раскрыть рот.

— Ну и ну, — лишь произнес Гослинг.

Эти слова стали хорошим итогом. Что еще тут сказать?

Возможно, будь у них время, они попытались бы понять, попытались найти рациональное объяснение, но времени не было. Ибо в дно плота что-то ударило. Что-то большое, потому что оно подбросило плот на пять-шесть дюймов вверх. Джордж вскрикнул от удивления. Наверное, даже скорее взвизгнул, чем вскрикнул, потому что Гослинг схватил его за руку железной хваткой.

И снова они ждали.

Чем бы оно ни было, больше в плот оно больше не ударяло. Хотя прошло под ними несколько раз, и вызванная рябь заставила плот раскачиваться. Студенистое море пошло вялыми волнами, как жижа в грязеотстойнике. Джордж едва мог дышать, воздух почти не поступал сквозь плотно сжатые губы. Рука Гослинга продолжала сжимать его, словно тисками.

Прошло пять минут, но оно так и не вернулось.

— Похоже, большое, — наконец, сказал Гослинг, отпуская руку Джорджа. — Похоже, очень большое.

Именно об этом сейчас думал Джордж. Только слово, пришедшее ему на ум, было «колоссальное». Единственное слово, отвечавшее его безудержной фантазии. Он представлял себе кита или гигантскую акулу. Господи.

— Оно ушло, — сказал Гослинг напряженным голосом. — Чем бы оно ни было, оно ушло.

— Но…

— Но ничего. Оно не напало на нас, так что черт с ним. Если большое, то не обязательно злое.

Джордж счел замечание логичным.

Он оставался у входа, наблюдая и остерегаясь неизвестно чего. Гослинг вернулся к своему радио, и Джордж был рад этому. Что тут можно было сказать? Как можно было объяснить такое?

Но он стал говорить себе: Все равно это ни черта не значит, и ты знаешь это. Все равно это не значит, что ты заблудился в гребаном Бермудском Треугольнике или в чем-то там еще. Это мог быть просто кит. Прекрати уже паниковать.

Джордж стал перебирать в памяти всех китов, которых он видел когда-либо по каналу «Дискавери». Попытался вспомнить, как их звали, и как они выглядели. По каким-то не совсем понятным причинам это его успокоило. Усыпило что-то в его воображении и заперло в клетки монстров из детства.

Он посмотрел на леску плавучего якоря. Она была покрыта водорослями и зеленой паутиной чего-то, похожего на водный мох.

— Почисти ее, — сказал ему Гослинг, протягивая ему одно из маленьких прорезиненных весел.

Джордж взял его, наклонился и стал счищать грязь. Большой, тяжелый комок ее зацепился за весло. От него исходило зловоние. Джордж стряхнул его, услышал всплеск, и увидел, что что-то из него осталось на лопасти весла. Размером примерно с ботинок. В тусклом свете он разглядел, что это был сгусток чего-то… чего-то странного. Он подтянул к себе весло и стал соскребать массу вручную.

Вдруг она шевельнулась.

Джордж вскрикнул от испуга и уронил весло. Оно упало в воду рядом с плотом. Странная масса так и осталась на нем. К этому времени рядом с Джорджем появился Гослинг, и стал ругаться на него за то, что тот уронил весло. Потом принес химический фонарь и попытался вытащить его из воды.

Но он не вытащил его.

Не посмел.

Джордж стоял и просто смотрел. На конце весла сидело нечто похожее на круглого паука, чье жирное тело было усеяно десятками ног. Сегментированными, грязно-бурого цвета. Две из них, подрагивая, поднялись вверх. В верхней части туловища находилось скопление чего-то, похожего на желтые виноградины, что Джордж принял за глаза. Когда Гослинг поднес фонарь ближе, их закрыла какая-то розовая мембрана.

По правде говоря, Джордж не был уверен, насекомое это, ракообразное или моллюск. Но что оно было отвратительное, это точно. И у Джорджа было сумасшедшее желание раздавить его.

— Что за черт? — воскликнул Гослинг.

Существо просто сидело на весле, странное и одновременно смешное благодаря своим глазам. Джордж разглядел, что они держались на стебельках, и слегка подергивались, когда существо оглядывалось вокруг.

Гослинг осторожно ухватился за конец весла и попытался стряхнуть «зверя», но тот держался цепко. Когда он взял другое весло и ударил существо, оно шевельнулось. У Джорджа в голове возникла кошмарная картина — тварь перебегает по веслу вверх и вцепляется Гослингу в руку. Но этого не случилось.

Гослинг снова ударил существо, на этот раз эффективно.

Оно издало странный звук, похожий на птичье чириканье, и убежало. Действительно убежало по поверхности воды, легко скользя по ней как водомерка. И исчезло в тумане.

— Думаешь, что это было? — спросил Джордж, больше удивленно, чем испуганно. Мысль о том, чтобы почувствовать это существо на себе, была отвратительна, но он не думал, что оно было опасно.

— Что это за тварь? И пожалуйста, скажи мне, что ты уже видел такое раньше, Пол. Или я начинаю серьезно подумывать обо всей той «саргассовой» хрени, которую ты мне наплел.

— Нет, я никогда раньше не видел такой твари. Похоже на какого-то сумасшедшего морского паука, — лишь ответил Гослинг.

Он вернулся к радио, а Джордж сел рядом, мечтая о сигарете или выпивке. О чем угодно, что помогло бы скоротать время. Потому что в этом вечном тумане время словно исказилось, и его внутренние часы сбились.

Он снова ждал и гадал, что будет дальше. Удивит ли это его или напугает до усрачки? Гослинг неожиданно стал очень разговорчивым, продолжая трепаться о «Чеви Бел Эйр», который чинил дома.

Но Джордж не слушал его.

Он что-то увидел в тумане… или ему показалось. Он продолжал смотреть. Он был так напряжен, что его кожа была готова лопнуть. Смотрел, не смея моргнуть. Да, она снова появилась. Огромная бесформенная тень, удаляющаяся все глубже в туман.

— Там что-то есть, — сказал он пересохшим ртом.

— Может, еще один плот, — предположил Гослинг, хватая ракетницу, чтобы подать сигнал. Он стал рядом с Джорджем и стал смотреть. В тумане появилась смутная фигура, но лишь на мгновение.

— Это не плот, — сказал Джордж.

— Он слишком далеко, поэтому ты не можешь знать наверняка.

— О, — выдохнул он. — Я знаю.

Гослинг посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

Я имею в виду, что у плотов не бывает больших зеленых глаз, которые светятся в темноте.

6

— Эй, Фабрини, — сказал Сакс. — В чем разница между твоей матерью и холодильником?

— Пошел на хрен, — огрызнулся Фабрини.

— Ответ неверный. Разница в том, что твое мясо не пердит, когда вытаскиваешь его из холодильника.

Менхаус хихикнул. — Хорошая шутка, Сакс. Надо запомнить.

— Ага, запомни, недоумок.

Светящийся циферблат часов подсказывал Саксу, что солнце встанет примерно через час. Может, тогда этот чертов туман рассеется. Хотя Сакс испытывал сомнения. Он испытывал сомнения насчет многого, только не озвучивал их. Эта парочка… Менхаус и Фабрини… слабаки еще те. Они оба были напуганы до полусмерти. Возможно, внутренне Сакс тоже боялся. Только не подавал вида. Он так представлял себе ситуацию — раз он главный, то должен подавать пример этим хлюпикам. Если б он начал говорить им, что именно думает обо всем этом, что это самый крупный кабздец в его жизни, эти сосунки обоссались бы от страха и стали звать своих мамочек.

Нет, кому-то здесь придется продемонстрировать яйца, и Сакс понимал, что эта роль отведена ему.

В том, что он на самом деле думает обо всем этом бардаке, не было ничего хорошего. Может, они до сих пор в Атлантике, а может, их выблевало где-нибудь совсем в другом месте. Не так уж и важно, если уж на то пошло. Важно то, как они справятся и как собираются выжить.

Самой большой проблемой здесь был Фабрини. Он продолжал болтать вещи, которые очень нервировали Менхауса. А Сакс не мог этого позволить. Не мог позволить ему трепаться о морских чудовищах и подобном дерьме. Конечно, все они слышали в тумане звуки, крики поедаемых людей. Но если они не хотели потерять здесь рассудок, им нельзя зацикливаться на этих вещах.

Вот почему Сакс постоянно издевался над Фабрини. Держал его в узде, держал его на взводе, чтобы тот не мог впустую тратить время, подрывая его авторитет. Это и то, что ему не нравился Фабрини, он и его средиземноморская внешность, и мускулистое тело. Такие нравились женщинам. От таких Сакс инстинктивно чувствовал исходящую угрозу.

Фабрини продолжал бормотать что-то себе под нос. Может, он сходит с ума? — подумал Сакс. Если это случится, Сакс решил, что скормит эту тупую итальянскую задницу рыбам… или тому, что там плавало.

— Фабрини? Какого черта ты делаешь? Нашептываешь слова нежности Менхаусу или что?

— Похоже, он молится, — сказал Менхаус.

— Ты молишься, Фабрини?

— Ты чего это?

— Может, — начал Менхаус, глотая слова, — нам нужно просто оставить его в покое, Сакс. Не стоит мешать парню, когда…

— Да, может, ты и прав, Менхаус. Терпеть не могу вмешиваться в ежедневные молитвы гребаного Иоанна Крестителя.

Фабрини продолжал что-то бормотать. Он упорно пытался игнорировать Сакса и все окружающее. Но Сакс не собирался оставлять его в покое.

— Может, нам тоже стоит помолиться, Менхаус. Что скажешь?

— Я мало в этом понимаю.

— Ой, да ладно. Я, ты и этот кретин можем взяться за руки и помолиться Господу. А когда вознесем хвалы Богородице, немножко вздрочнем друг другу. — Он хохотнул. — Как тебе такое? Может, заберемся на этот ящик и устроим перепих.

Фабрини продолжал молиться, крепко зажмурившись. Он был глух к адресованным ему колкостям. Последний раз он молился, когда был мальчишкой. Он давно отвернулся от бога, а религию считал опиумом для народа. Но как любой человек в кризисной ситуации, готов был попробовать все.

Сакс следил за Менхаусом. Эти двое стали терять над собой контроль после тех криков в тумане. Больше это было видно по Менхаусу, потому что у Фабрини были какие-никакие яйца, а Менхаус был из тех, кто нуждался в поводыре. Нуждался в том, кто будет за ним присматривать, показывать куда ссать и как подтирать задницу. Нуждался в том, кто будет принимать за него решения, и говорить, что ему следует думать.

Таким парнем можно было легко манипулировать.

Но сейчас от Менхауса было мало пользы. Те звуки и крики в тумане вывели его из равновесия.

— Ты только послушай Фабрини, Менхаус. На что он тратит время. Радуйся, что я рядом. Расскажи какой-нибудь прикол. А то не хочу слушать, как Фабрини вымаливает себе у боженьки хрен побольше.

Обычно Менхаус так и сыпал прибаутками. Он был настоящей кладезью сальных шуток и непристойных анекдотов. Но сейчас у него были с этим проблемы. Он вглядывался в туман, и не обращал больше ни на что внимания.

— Хм… дай подумать… я… а, вот. Что один гандон сказал другому, когда они проходили мимо гей-бара?

— Не знаю.

— Давай зайдем и упоремся в говно.

Сакс хохотал, пока не закашлялся.

— У меня есть прикол получше. Что общего есть в затонувшем корабле и в заднице Фабрини?

— Не могу сказать.

— Дохлые матросы!

Менхаус захихикал, но потом вдруг замолчал.

— Послушай, ублюдок, — взревел Фабрини, отвлекшись от молитв, — лучше кончай это дерьмо. Я предупреждаю тебя, урод толстожопый. Меня не возбуждает хрень, которую ты несешь.

— О, черт, какая жалость, — воскликнул Сакс.

— Да он же просто шутит, — сказал Менхаус.

Сакс вздохнул. — Конечно, шучу, Фабрини. Ты же знаешь, я никогда и ни за что не оскорблю твои чувства. Ты слишком много значишь для меня, сладкий.

— Пошел на хрен.

— Я бы пошел, да ты перевозбудишься.

Фабрини снова стал молиться.

— Эй, Менхаус, — крикнул Сакс. — Ты слышал о том случае, когда Фабрини подхватил «венеру»? Он приходит к доктору, и тот говорит ему, да, у вас гонорея. Знаете, кто заразил вас? — спрашивает доктор. Фабрини отвечает, — Нет, я не видел его лица, он все время стоял сзади.

На этот раз Менхаус не удержался от смеха. Он чувствовал, как Фабрини испепеляет его взглядом, но не мог остановиться. Он хохотал, пока, наконец, не замолчал, почувствовав, что хватит. Может, это было вовсе не смешно. Может, может…

— Господи Иисусе, Сакс, да что вообще происходит? Похоже, я схожу с ума. Где мы?

— Он не знает, Менхаус, — сказал Фабрини, с ужасом в голосе. — Никто не знает, где мы. Это место… куда попадают все те корабли. Исчезнувшие корабли. Иногда их выносит обратно течением, но на них уже нет людей.

— Заткнись, придурок, — рявкнул на него Сакс. — Ты ни хрена не знаешь. Кретин чертов.

Но Фабрини лишь рассмеялся. И этот смех был горьким и измученным, полный цинизма, с намеком на сильное помешательство.

— Ты все еще веришь, что мы находимся на Земле, Сакс? В это ты веришь? Подумай еще раз, раз нас засосало в какую-то черную дыру, мы уже никогда выберемся из нее.

— Черт, — воскликнул Менхаус. — Вот, дерьмо…

— Не слушай его, Менхаус. Не иди у него на поводу. Разве не видишь? Он этого и хочет. Он хочет вытянуть из тебя все жилы, хочет опустить до своего уровня, — сказал Сакс, стараясь казаться умным, вежливым и доброжелательным, и чуть выше, чем он есть. — Типы вроде Фабрини не имеют яиц. Они проживают свою жалкую, пустую жизнь, пытаясь компенсировать свой маленький член.

— Пошел на хрен, Сакс, кретин чертов, — огрызнулся Фабрини, снова сбитый с толку.

Менхаус переводил взгляд с одного на другого, пока те обменивались колкостями, взаимно унижая их мужские достоинства и матерей. Он чувствовал себя, как кусок металлолома, застрявший между двух магнитов. И он уже начал задумываться, кто же из них самый сумасшедший.

— На моих часах уже почти восемь утра, — сказал Фабрини. — Если ты такой умный, Сакс, скажи, почему не видно солнца?

— У тебя часы накрылись, — соврал тот. — К тому же, в таком тумане солнца мы все равно не увидим.

Это развеселило Фабрини.

— Да ну? Почему бы тебе просто не признать это, Сакс. Солнце здесь не встанет. Здесь всегда темно, и в этом чертовом тумане живут твари, которые выгрызут из тебя кишки…

Менхаус пытался не слушать, но слова эхом отдавались у него в голове и рвались наружу.

— Оно же встанет… солнце должно встать. Правда, Сакс?

— Ну да. Встанет, как пить дать. Как только оно разгонит туман, мы сразу увидим, где находимся. И остальные тоже смогут нас увидеть.

Фабрини снова зашелся циничным смехом.

— Ага. И то, что поймало другую лодку, тоже увидит нас…

7

Дело в том, что никто не знал, где они находятся.

Они думали всякое, говорили всякое, повторяли страшные морские истории, но никто из них не осознавал всей серьезности ситуации, и насколько далеко они находились от дома.

И все же они не теряли надежду. Каждый мечтал о сверкающем корабле, который вывезет их к цивилизации. Им дадут сухую одежду. Постель. Кружки кофе и прохладную воду. Столы, ломящиеся от яиц, блинов, ветчины, бекона, хлеба, фруктов, стейков, картофеля, тортов и пирожных.

Они надеялись, но никто не верил, что так оно и будет.

Они ждали мучений и смерти. Ждали жажды и гибели в пучине. Ждали голода. Ждали страданий всех видов. Ждали тварей, которые выйдут к ним из тумана. Тварей вроде тех, которые живут в кошмарах, подвалах и сырых, темных местах.

И в этом они были правы.

8

Кук решил, что, должно быть, заснул, потому что, очнувшись, увидел, что Крайчек роется в отсеках с припасами. Он слышал, как тот ругается себе под нос. Потом шлюпка слегка качнулась, когда он встал на ноги и закричал:

— Здесь! Здесь! Господи Иисусе, мы здесь!

Он что-то поднял над головой. Что-то, похожее на цилиндр. Потом раздался приглушенный хлопок и вверху, в кружащемся вихре тумана вспыхнул огонь, взорвавшись дождем красных искр. Он плыл сквозь туман, порождая мечущиеся тени и отбрасывая мерцающие полосы красно-оранжевого света. В этом жутком, стробоскопическом свете было видно, насколько густым был туман. Он словно состоял их клубящихся, спрессованных вместе слоев, похожих на эфирные одеяла.

— Что это? — спросил Кук, вскакивая на ноги. — Самолет? Ты видел самолет или корабль?

Крайчек молча смотрел на уплывающий огонь, медленно тонущий в туманной трясине. Его лицо освещалось неяркими вспышками некогда красного, а теперь желтеющего света.

— Что ты видел? — снова спросил Кук.

Крайчек со вздохом опустился на сидение.

— Я… Я не уверен. Это был свет. Там высоко. Свет прошел над нами.

Кук облизнул губы. Внезапно они стали сухими. Как мел.

— Свет? Какой свет? От поискового прожектора?

Но Крайчек отрицающе покачал головой. Это был странный, голубой свет. Просто светящийся голубой шар… и он даже не слышал шума двигателя. Ничего. Просто свет.

Куку это не понравилось, хотя он не понимал, почему. Он лишь знал, что это его беспокоило. Голубое свечение, но никакого шума двигателя? Не вертолет, не самолет… потому что они услышали бы его в этой жуткой, кладбищенской тишине. Но если не вертолет и не самолет… тогда что? И он понял, что именно его встревожило. Заползло ему внутрь и дало резкий удар по кишечнику, что он едва не опорожнился.

Что-то летало там… что-то светящееся… что-то бесшумное.

— Оно ушло, — сказал Крайчек. Похоже, он был готов разрыдаться. — Ушло, а мы остались… в этом гребаном тумане.

Кук хотел его успокоить… но чем он мог его успокоить? Он был прав — они по-прежнему в этом гребаном тумане.

По крайней мере, — подумал он, — нас еще не заметили.

Опять же, он не был уверен, почему он так мыслит, позволяя паранойе проникнуть в его слабые места. Но, тем не менее, он так мыслил. Потому что здесь, в этом мире тумана и зловонного моря, лучшее, на что можно было надеяться — это что их никто не увидит.

Кук зажег еще один химический фонарь и взглянул на раны Хаппа. Крайчек положил его голову себе на колени и гладил его по лбу. Кук поднял на него глаза, и они оба поняли друг друга без слов — прогноз был не утешительным. Левая бровь и большая часть волос на голове Хаппа были опалены. Лицо представляло сплошной серо-фиолетовый синяк. На рту, под носом и на ушах запеклась кровь. Кожа на груди и руках была содрана до мяса. Там, где она сохранилась, была обожжена до черноты. По лбу стекали ручейки пота. Хаппа всего трясло. Он то и дело стонал. От него исходил жар, лихорадочный и тошнотворный… а еще запах, горячий, кислый смрад, похожий на дыхание умирающего.

— Похоже, тут без шансов? — спросил Кук.

— Да, если нас немедленно не подберут.

Кук облизнул губы.

— Каковы шансы, что это произойдет?

Крайчек уставился на него.

— О чем ты?

— Спрашиваю, потому что ты матрос.

Крайчек пожал плечами.

— Думаю, шансы неплохие, если кто-то поймает наш сигнал бедствия. Если это так, найдут нас скоро. Должны уже найти. Всегда есть радиомаяки. Все плоты и шлюпки оснащены ими. Они начинают посылать сигналы, как только попадают в воду.

Но Крайчек уже объяснял ему это ранее. Они назывались ЕПИРБ, аварийные радиомаяки, указывающие местонахождение. Они посылают сигналы на морских и авиационных частотах бедствия. ЕПИРБ класса А также передают сигнал, который может приниматься спутниковой поисково-спасательной системой. Спасательная шлюпка была оснащена радиомаяком, который начинал работать при попадании в воду. Кук сам запустил ручное устройство, которое нашел среди аварийно-спасательного оборудования, следуя инструкции на контейнере.

— Ну и конечно, радио, — почти шепотом сказал Крайчек. — Все наши сигналы бедствия… услышат, если там есть кто-нибудь.

Крайчек сказал именно так, слово в слово, но для Кука это прозвучало так: «Если там есть кто-нибудь, мы только что пригласили их, верно?»

Нет, Куку это очень не нравилось. Не нравилось думать, что их слушают, контролируют, что их могут найти, просто отследив сигнал. Эта мысль заполнила его разум бесформенной, свистящей чернотой, пронизавшей все его тело ужасом.

Но разве не этого ты хотел, — подумал он. Чтобы кто-то тебя услышал? И нашел?

Только он не был уже в этом уверен. Не был уверен во многом. Он лишь следовал инстинкту, возможно, окрашенному воображением, но он подсказывал ему, что здесь лучше не высовываться. Он не знал, чего ждать, но предчувствия были нехорошие. И час за часом они усиливались. Как будто шестое чувство пыталось предупредить его о надвигающейся опасности.

А сводилось все к тому, в чем Кук не мог заставить себя признаться — что он не знает, где они находятся. Но у него было нехорошее чувство, что их нынешнее местонахождение нельзя было отыскать на карте… по крайней мере, нарисованной в здравом уме. Здесь все было неправильно. Согласно его внутренним часам солнце должно было давно уже встать… но не было даже намеков на него. Ни малейшего лучика. Было не совсем темно, но и не светло. Словно они застряли в каких-то затяжных летних сумерках. Это было неправильно. Тот гнетущий, удушающий туман тоже был неправильным. Густое студенистое море было неправильным. И тот вездесущий газообразный смрад… нет, он уж точно был неправильным. Учитывая все это, Кук отлично понимал, что если здесь и был разум, способный принимать радиосигналы, то он не мог принадлежать человеку.

И это, вне всякого сомнения, пугало его больше всего.

Вздыхая, он задумчиво смотрел на неподвижное море и чувствовал, что постепенно сходит с ума. Время от времени он видел обломки — обугленные куски дерева, расколотые балки, пару ящиков. И больше ничего. Если не учитывать скопления плавающих водорослей, дымящихся, словно их только что вытащили из кипящей кастрюли.

— Похоже, мы просто дрейфуем, — сказал Крайчек. Его голос был еле слышным, словно воздух из проколотой шины. — Просто дрейфуем и ждем.

Но надежды Куку эти слова не прибавили. Он не был оптимистом по своей природе, но и пессимистом не был. Придерживался золотой середины. Мать называла его реалистом. Они с Крайчеком сумели бы продержаться в этой хорошо оснащенной лодке несколько недель, но Хапп без своевременной помощи мог погибнуть. Возможно, уже было слишком поздно.

Слишком поздно для них всех.

Никогда в жизни Кук не чувствовал себя таким одиноким.

Он всегда был отшельником. Это был его образ жизни. Он не доверял людям. Он давно уже решил, что люди по своей сути являются злыми существами, прячущиеся под личиной цивилизации… если они вообще брали на себя труд прятаться. Многие даже не пытались. И он не был уверен, нравится ли это ему сильнее, чем другим, или нет.

Может, это сейчас звучало безумно, но он по-прежнему мечтал оказаться где-нибудь на необитаемом тропическом острове. В полном одиночестве. Чтобы никто не беспокоил его, не доставлял неприятности и страдания. Только он и природа. Он мог бы добывать еду в море, собирать съедобные ягоды и растения. Это была бы простая жизнь. К которой он подходил психологически.

Вдруг Хапп застонал и беспокойно заметался.

— Тихо, тихо, — сказал ему Крайчек. — Я рядом. Все в порядке.

При звуке его голоса Хапп успокоился.

А Крайчек хорошо с ним справляется, — подумал Кук. Прирожденный «нянька». Нужно было иметь особые качества, чтобы так заботиться о других. Кроме того, Крайчеку это было необходимо. Что-то назревало у него внутри, горячее и едкое, готовое прорваться наружу. Забота о товарище послужила для него якорем, закрепила его.

А без нее? Кук даже не хотел об этом думать.

— Может, попробовать еще раз радио? Как думаешь? — предложил Крайчек. Кук был уверен, что за его словами что-то скрывалось. Что-то вроде сарказма.

— Думаю, можно.

Но он не хотел этого делать. Это было последнее, что он хотел. И тогда он понял, что между ними двумя началась больная, извращенная игра. Оба знали, что это бесполезно — береговая охрана не пошлет спасательную миссию, даже если захочет. Но они не собирались признавать это открыто. Что-то останавливало их. Возможно, однажды эти слова уже прозвучали — пути назад нет. Это было все равно, что вызвать демона из черных, бесформенных недр вселенной — раз ты произнес его имя вслух, значит, признал его существование.

Поэтому Кук снова стал передавать сигнал бедствия, только голос его стал каким-то странным. Если раньше он говорил громко, отчетливо и настойчиво, то теперь практически бубнил в микрофон, словно не хотел, чтобы кто-то его услышал.

— Ты слышишь… там что-нибудь? — спросил Крайчек.

Но Кук лишь покачал головой. Только мертвый эфир и белый шум. Бушующая буря статического шума, которую он представлял себе в виде белой электрической вьюги. Оглушающий звук, в котором смешались жужжание, скрип и пустота. Человеческий разум не мог его воспринимать. Он хватался за него, пытаясь отфильтровать хоть что-то, что он мог бы идентифицировать. И спустя какое-то время, не добившись ничего, чтобы не погрязнуть в безумии, создавал что-то сам.

Кук продолжал слушать, зная, что так надо.

Он начал различать в статическом шуме странный ритм. Какие-то легкие колебания, очень напоминающие дыхание. Словно кто-то втягивал в свои легкие воздух и выпускал. Только не воздух… а статический шум. Вдох-выдох, вдох-выдох. Он слушал, зная, что это всего лишь игра его воображения, но не мог остановиться. Было в этом что-то дурманящее, гипнотизирующее, от чего ты не мог оторваться. Ты лишь мог слушать это трескучее дыхание, заполняющее легкие жужжащим белым шумом, и чувствовать, как отрываешься от места и паришь.

Примерно в это время Кук услышал посреди этого шума голос. Громкий, отчетливый и зловещий. Женский голос: «Верно, Кук… Ты просто продолжаешь спать и парить… Я здесь, в тумане. Я жду тебя. Я хочу коснуться тебя…»

Возможно, сам голос не был зловещим, но намерения говорящего не оставляли сомнений. Кук отбросил радио и упал задом на палубу. Крайчек что-то говорил, но он не слышал его. Не слышал ничего, кроме статического шума. И возможно, еще шепота тумана, плеска липких волн и того голоса, эхом отдающегося в голове.

— Боже, Кук… что стряслось? — с отчаянием в голосе воскликнул Крайчек.

Взяв себя в руки, Кук поднялся на ноги и лишь покачал головой.

— Ничего, — сказал он. — Ничего не стряслось. Он знал, что его слова звучат глупо и нелепо, но это было правдой. Ибо он действительно не слышал никакого женского голоса, никакого порочного призрака, желающего заманить его в гибельные пучины безумия. Это была лишь игра воображения. Он устал. Он был напуган и растерян. Это все вылилось в наихудшую игру, которую могло сыграть с ним его воображение.

Кук успокоил дыхание и почувствовал себя глупо. Крайне глупо. Он протянул руку, чтобы выключить радио. Ревущий статический шум никуда не исчез и смешался с жужжащей пульсацией, которую он слышал ранее. Которую про себя назвал «Азбукой Морзе для ос».

Он выключил радио.

— Надо экономить батарейки, — сказал он, ощущая теперь туман всем своим нутром. Он был уверен, что тот тянется к нему, желая утащить в свой темный, опутывающий саван.

— Что ты слышал? — настойчиво спросил Крайчек.

— Кажется… мне кажется, что я слышал голос. Просто разум играет со мной злые шутки. Мне нужно немного поспать.

Крайчек кивнул.

— Забавные вещи творятся в тумане. Забавные, странные вещи. Я знаю об этом все. Что-то из этого, может, и игра воображения, но не все… нет.

Кук просто сидел и молчал. Крайчек был готов высказаться. У него было что рассказать, только хорошего в этом было мало.

— Я был там, Кук. Я был одним из тех, кто отправился искать Стокса. Парня, который прыгнул за борт. Гослинг, первый помощник, выбрал меня. Выбрал меня, потому что, должно быть, догадывался, что я боюсь тумана, — сказал Крайчек тихим, ровным, каким-то даже неприятным голосом. — Мы вышли на лодках на поиски. Вышли в этот чертов туман. И я готов признать, что мне было страшно. Страшно с того момента, как лодка коснулась воды. Очень страшно. Потому что туман был тогда неправильным. Как и сейчас. Да, я знал, что в тумане встречалось всякое… бледные, ползучие твари… всякие мерзости… существа, одним своим видом способные свести с ума. Да, я знал это.

Кук сглотнул.

— Брось, Крайчек. Успокойся.

— Успокойся? — он издал короткий, резкий смешок, больше напомнивший собачий лай. Пустой и неискренний звук. Кук был рад, очень рад, что не видел лица Крайчека, потому что знал, что оно было искажено гримасой безумия.

— Конечно, я успокоюсь. В тумане… мы слышали звуки. Голоса, зовущие нас… жуткие, глухие голоса, как будто рты говорящих были набиты водорослями… а один раз, только один раз, я слышал смех. Похожий на клекот смех, который чуть меня не прикончил. А потом… потом я увидел кое-что. Я увидел это, а оно увидело меня.

Руки Кука покрылись мурашками. Он с трудом обрел голос.

— Что? Что ты увидел?

Но Крайчек лишь качал головой, издавая странный горловой стон.

— Оно… оно смотрело на меня из тумана. Нечто склизкое, зловонное, с длинной, как фонарный столб шеей. У него была голова, что-то вроде головы, но вся какая-то скрученная, как раковина улитки. С нее капала слизь, и свисали какие-то наросты, вроде водорослей или корней. Только они шевелились и извивались. А его глаза… боже милостивый, эти глаза, огромные, желтые и злые, смотрели на меня. Смотрели прямо внутрь меня, словно желая сожрать мою душу…

Голос Крайчека угас, и он сам вместе с ним. Он дрожал и всхлипывал, зажав кулаком рот, чтобы не закричать во все горло.

Хапп начал стонать и биться в конвульсиях.

— Тише, — сказал Крайчек. — Тише… я не позволю ему забрать тебя. Клянусь богом, я не… Когда оно придет за нами, я обману его. Да, я обману его.

Он захихикал.

Кук изо всех сил старался держать себя в руках.

И тут раздался звук.

Что-то приближалось к ним из тумана.

9

Это Фабрини заметил огонь.

Световую ракету, запущенную Крайчеком. Так они и нашли в тумане спасательную шлюпку.

— Греби, кретин чертов! — рявкнул Сакс Менхаусу. — Это же лодка!

— Я стараюсь, — тихо пробурчал Менхаус.

— Старайся лучше.

Но это было нелегко. Всем им. Фабрини увидел лодку как раз в тот момент, когда Сакс спрашивал его, как ему удалось так долго прожить без мозга. Они сразу же бросились грести, но получалось плохо. Нелегко было держаться за мокрый, скользкий ящик и одновременно грести ногами. И ящик был не самый легкий в управлении предмет.

— Давайте бросим его, — задыхаясь, выпалил Менхаус, — и поплывем.

— Ни за что, — ответил Фабрини.

— Он прав, Менхаус. Если мы не доберемся до лодки и бросим ящик, мы останемся без всего. Продолжаем грести.

Сакс уже терпеть не мог эту парочку. Раз уж этому суждено было случиться, то почему он не оказался вместе, скажем, с Джорджем Райаном или Кушингом? Вот это были смышленые ребята. Не растерялись бы. Не чета идиотам, вроде Менхауса и Фабрини. Фабрини можно было назвать воплощением некомпетентности и даунизма. А Менхаус… боже, это вообще «тяжелый случай». Бог, наверное, чуть не умер от смеха, когда создал эту парочку. Получилась какая-то небесная шутка. Мамаша Фабрини должна была придушить его еще в зародыше… или спустить в унитаз вместе со всем дерьмом. Мир был бы чище.

— Это одна из спасательных шлюпок, — ахнул Менхаус. — С корабля.

Так оно и было. Они увидели, как кто-то — Саксу показалось, что это Кук — машет им. Кроме него им махал еще кто-то.

Почему эти тупицы не гребут к нам? — удивился Сакс.

Он не знал почему, но у него было такое чувство, что когда он доберется до лодки, ему придется столкнуть лбами пару придурков. Ленивые сукины дети. Это очень похоже на Кука. Этот парень срать не сядет, пока ему не скажешь. А потом ему еще придется показывать, каким концом бумажки подтираться.

— У нас получится, — воскликнул Фабрини.

— Ага, — подтвердил Сакс. — Твои молитвы были услышаны, верблюжье дерьмо. Чего еще ты там хотел? Чтобы компания похотливых пиратов подобрала тебя и пустила по кругу?

— Скоро я до тебя доберусь, Сакс. Подожди.

— Ага, если сможешь вытащить свой язык из задницы Менхауса.

Они продолжали плыть, держась за ящик и работая ногами. Густая, маслянистая жижа мешала плыть быстро и сковывала движения, но никто не жаловался. Они поплыли бы через выгребную яму, лишь бы добраться до лодки. В конце туннеля был свет… или, по крайней мере, проблеск.

— Окей, — сказал Сакс, — поплыли! Ящик больше не нужен!

Все разом оттолкнулись и направились прямиком к лодке, до которой оставалась всего пара ярдов. Казалось, это было самое длинное расстояние, которое они когда-либо преодолевали.

— Я не могу, — задыхаясь, проскулил Менхаус. Он остановился передохнуть. Вода вокруг него была теплая, густая и странно успокаивающая. — Я не могу… сделать… это.

— Давай же, ну, — сказал Фабрини, хватая его за спасательный жилет и таща за собой. — Ты сможешь, черт тебя подери. Ты сможешь.

— Да брось его, — сказал Сакс. — Оставь его рыбкам на забаву.

Они гребли, пробираясь к лодке. Плыли в этой болотистой, зловонной воде, путаясь пальцами в комках гниющих водорослей. От воды поднимался желтый туман. Когда они достигли лодки, у них даже не был сил на нее забраться. Они просто повисли на планшире и втягивали в себя острый соленый воздух. Чувство было такое, будто их окунули в жидкий бетон.

— Рад, парни, что у вас получилось, — сказал Кук, без улыбки на лице.

— Аналогично, — сказал Фабрини.

— Слава богу, — проскрипел Менхаус.

Сакс закатил глаза.

— Отлично, девочки. Займетесь любовью потом. Лезьте в лодку, пока что-нибудь вас не укусило.

Кук помог каждому подняться на борт. Сакс был последним. Кук втащил его на лодку, но был явно недоволен. Это было видно. Его выдавали глаза. И Сакс в тот момент понял, от кого ждать неприятностей. Кому нужно было разгладить задницу.

— Я тоже рад тебя видеть, тупица, — сказал он Куку.

10

Джордж не видел ничего кроме тумана.

Тот был бледно-желтым и дымящимся. Крупные, плотные клочья проносились мимо плота, движимые неощущаемым ветром. Может, он двигался, потому что хотел двигаться. Может, он был живой. Может, он был разумный. В этом богомерзком месте подобная мысль не казалась такой уж нелепой, какой могла казаться в реальном мире. Потому что это был не реальный мир. Не Земля. Не та Земля, которую Джордж знал. Возможно, это был Алтаир-4, Ригель-3, или что-то еще из области научной фантастики, но определенно не Земля. На Земле не бывает такого тумана. Не бывает многоглазых крабо-пауков, бегающих по воде. Не бывает огромных существ со светящимися зелеными глазами размером с автопокрышки. Не бывает странных, стрекочущих, словно гигантские насекомые, тварей. А еще не бывает моря, похожего на розовый желатин, смешанный с комками гниющих водорослей. И уж точно не бывает такого тумана.

Тумана, который кружился, клубился и поглощал, подсвечиваемый призрачным, грязным сиянием. Джордж знал, что туман скрывал в себе существ, одним своим видом способных свести с ума. И хорошо, что скрывал. Но только он скрывал и тебя. Закутывал в сумеречный восковой саван, засовывал в тайные расщелины, в тенистые паучьи норы, из которых нет возврата.

— Кажется, стало светлее? — сказал Джордж. — Не как днем, но определенно светлее?

Гослинг кивнул.

— Может быть, этот туман еще рассеется. Может быть.

— Но он еще достаточно густой, — заметил Джордж.

Хотя и стал светлее. Это произошло постепенно, и незаметно для всех. Это были уже не сумерки, а скорее, пасмурное утро. Лучше, чем раньше. Гораздо лучше. Туман не казался уже таким мрачным, таким… ядовитым, как испарения токсичных отходов. Даже море уже просматривалось, этот болотистый поток дымящейся гнили.

Его поверхность, казалось, подрагивала.

Джордж коснулся ее веслом и обнаружил, что на ней появилась какая-то липкая, грязная мембрана… как пленка на бадье скисшего молока. Вот как тот «бегунок» — так Джордж окрестил существо на весле — держался на воде. Никакого волшебства, просто эволюционная адаптация.

Он понял, что день… или ночь, или что там было… становился немного светлее. И это было хоть что-то.

Не то, чтобы это сильно улучшило их ситуацию.

Они по-прежнему были пресловутой иголкой в стоге сена, и в этом не было сомнения. Только стог сена в их случае простирался в бесконечность. А где этот стог сена находился — другой вопрос.

Гослинг был занят УКВ-радиоприемником, и казалось, был невосприимчив ко всему остальному.

— Думаешь, мы выберемся отсюда? — спросил его Джордж.

— Не знаю.

— А что тебе подсказывает моряцкая интуиция?

— Что мы в заднице, — ответил тот.

Гослинг и его чертов прагматизм. Его ничуточки не заботило поддержание морального духа. Он смотрел на вещи реально. А реальность их нынешней ситуации была такова — либо они выживут, либо умрут. Он не склонялся ни к тому и ни к другому. Что случится, то случится.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Гослинг? Твой оптимизм. Очень поднимает настроение.

— Я не твой психотерапевт. И не обязан дарить тебе радость.

— Да, но я был на борту твоего корабля. Твои парни завели нас в это гребаное царство мертвых. Мне кажется, это твоя обязанность вытащить мою задницу в целости и сохранности.

— Хорошо, когда вернемся, можешь подать жалобу береговой охране, — сказал тот. — А до тех пор прекрати нытье.

Он продолжил возиться с радио, только уже с удвоенной сосредоточенностью. Он тихо хмыкал себе под нос, как дантист, размышляющий, какой зуб вырвать. Так или иначе, его поведение раздражало Джорджа.

— Что-то нашел?

Гослинг медленно покачал головой.

— И нет… и да. До этого мне показалось… что я поймал обрывок сигнала бедствия, но его заглушило статическим шумом. Так что я не уверен. Думаю, этот туман обладает каким-то электрическим полем, которое препятствует нашим сигналам.

— Что конкретно ты имеешь в виду?

— Имею в ввиду, что оно искажает радиоволны, — ответил Гослинг, вынимая из уха наушник. — Возможно, это чужие сигналы, возможно, вернувшиеся наши… сложно сказать. Статический шум все поглощает и исторгает обратно.

Джорджу нравились все эти технические тонкости, но они ни о чем ему не говорили. Он знал, что такое радиоприемник. Включал его, чтобы узнать прогноз погоды. И выключал, когда запевали Нил Седака или «Фор Сизонс». Кроме этого он не знал ни черта.

Он подошел к Гослингу и тоже стал слушать статический шум.

Это был пустой, мертвый звук, то усиливающийся, то ослабевающий. Время от времени слышался какой-то далекий гудок или звон. Но нельзя было сказать наверняка. Джордж продолжал вслушиваться, ощущая себя астрономом с радиотелескопом, слушающим музыку сфер, шум глубокого космоса в поисках разумного сигнала. Да, именно таким был этот звук. Звук мертвых, далеких пустот и порождающей эхо межзвездной черноты.

Он действовал на нервы.

Такой звук издавал телевизор, когда отключался канал, и вы наблюдали на экране поле роящихся снежинок. Если в него всматриваться слишком долго, вы начинали видеть движущиеся фигуры. Миллионы точек превращались в узоры, затягивающие вас в себя… спирали и марширующие алмазы. Но ничего этого на самом деле не было. Просто человеческий разум, сбитый с толку запутанными, бессмысленными образами, пытался заполнить пустоты. То же самое бывало в пустынях или при снежных бурях, когда появлялись миражи, образы, который наш разум хотел увидеть.

Джордж продолжал слушать. Он был уверен, что что-то слышит… только не знал, что именно.

В этом буре белого шума человек мог заблудиться. Мог утонуть в черноте и безумии. Это высосало бы его мозг без остатка, оставив лишь пустой, отполированный череп. Джордж решил, что этот статический шум звучал как пыльная буря, шипящий газ, впадины и низины. Жуткий, почти дьявольский звук, говорящий не о пустоте, а о присутствии. Словно там было что-то разумное, не обязательно живое или мертвое, но ждущее, просто ждущее, слушающее и пытающееся дотянуться до вашего сознания. Этот звук напомнил ему записи, сделанные охотниками за привидениями в гробницах и заброшенных домах… статический шум, насыщенный далекими отголосками, намеками на потустороннее присутствие. Тени, призраки, привидения.

— Слышно что-нибудь? — спросил его Гослинг.

— Я не уверен.

Он не был уверен. Воображение это… или что-то хотело, чтобы он так думал.

— Странный шум… никогда не слышал ничего подобного. Эти звуки, то и дело появляющееся жужжание. Если долго вслушиваться, возникает чувство…

— Что тебя тоже слушают?

Но если бы Гослинг так думал, он бы не сказал. И его молчание, возможно, было бы наихудшим ответом.

Джордж поймал себя на мысли, что Гослинг тоже чувствует это, чувствует, что там что-то есть. Слушающее, холодное, хищное… и возможно, удивленное.

Но Джордж знал, что нужно сворачивать с этого пути. Потому что это был путь к безумию, и однажды ступив на него, назад повернуть невозможно. Это был путь в один конец.

Гослинг выключил радио.

— Ничего там нет, — сказал он. — Вообще ничего.

Джордж решил, если они оба будут постоянно говорить себе это, то со временем поверят, что так оно и есть.

Он уставился на туман, как будто ждал, что тот покажет зубы.

— Скажи, нам не на что особо надеяться, так?

Гослинг пожал плечами.

— Я не придаю большого значения таким словам как надежда, вера или удача. Раньше я на что-то надеялся, о чем-то мечтал. Опыт научил меня другому. Думаю, ты сам кузнец своего счастья. Я не говорю, что счастья не существует. Уверен, что оно есть. Но не для меня, и возможно, не для тебя. Некоторые люди обладают им, но большинство — нет.

Джордж издал короткий смешок.

— Совершенно верно.

Они сидели молча и мечтали о сигаретах или выпивке. Сейчас подошло бы что угодно. Люди любят свои химические зависимости, и никогда не мечтают о них так сильно, как в чрезвычайных ситуациях.

— Слушай, — сказал Гослинг.

— Я не слышу… — начал, было, Джордж, а потом услышал.

Тихий, но отчетливый звук. Какое-то постукивание. И оно исходило из-под плота. Не такой громкий, как тогда, когда плот поднялся из-под воды. Совсем не такой, а какой-то исследующий, пробующий, любопытный. Джордж слышал его и с дрожью подумал, что звук напоминает ему царапанье пальцев по резине. Оно усиливалось, это постукивание и поскрипывание.

— Господи…

— Молчи, — предупредил его Гослинг.

Звук перемещался по всей длине плота, поскрипывая, постукивая и царапая. Потом он лишь изредка стал касаться плота.

Спустя минут пять после того, как звук затих, Джордж спросил:

— Думаешь, что это было?

Но Гослинг лишь покачал головой.

— Не знаю… но надеюсь, что оно не вернется.

11

Сакс смотрел на эти мальчишечьи игры и понимал, что ему некого в этом винить, кроме себя. Это он нанял эту команду маменькиных сынков, членососов и клинических дебилов.

Туман посветлел, и мальчики обрадовались, что восходящее солнце разгонит туман, и они окажутся в Стране Вечного Детства. Им лучше знать. Им всем лучше знать. Да, туман наполнился каким-то светом, но Сакс не верил, что это солнечный свет, скорее серебристый лунный, окрашенный туманом в желтый цвет. Не чистый свет, а с примесью, как бывает при проникновении солнечных лучей сквозь желтое оконное стекло.

Он понимал, что все здесь неправильно.

Да, стало светлее. Можно было видеть лица людей, хорошо различать детали, вот только солнечным днем назвать это было нельзя. Конечно, это было ненормально.

После того, как они добрались до спасательной шлюпки, перекусили, напились воды, и наговорились, они стали один за другим отходить ко сну… до того момента они не осознавали, насколько устали. Сакс и сам отключился, и беспробудно проспал почти пять часов.

Но теперь он чувствовал себя лучше. Полным сил.

Мозг работал на полную катушку. Потому что, когда те идиоты возились с рыболовными снастями из аварийных контейнеров, он думал не о том, как они собираются выживать, а о том, как он собирается выживать. Как он будет управлять этой кучкой марионеток, и заставлять их работать себе на пользу.

В этом был весь Сакс.

Менхаус прилаживал блесну к 60-футовой измерительной леске. Так как у них не было наживки — то есть, наживки, которой они могли поделиться — Менхаус решил воспользоваться своими часами, которые все равно уже вышли из строя.

— Стоит попробовать, — сказал он. — Я видел такое в кино.

Фабрини хмыкнул.

— Похоже, дурацкая затея.

— Ну и не мешай. Твоя помощь мне не нужна.

Менхаус имел в виду фильм «Спасательная шлюпка». Выжившие после кораблекрушения пытались ловить рыбу с помощью ремня и блестящего браслета. Но у них не было настоящих снастей, отметил Менхаус, и это давало ему неоспоримое преимущество.

— Хочу посмотреть на это, — сказал Фабрини.

— Так давайте порыбачим, — сказал Кук, обрадовавшись, что это занятие хотя бы на время отвлечет его от Сакса.

Сакса же интересовало, что именно они хотят поймать в этом «супе».

Крайчек сидел в носовой части шлюпки, как и прежде держа на коленях голову Хаппа. Он смотрел на происходящее отсутствующим взглядом. Возможно, он находился рядом с ними, возможно, где-то совершенно в ином месте.

Менхаус осторожно погрузил в воду свою импровизированную приманку и подергал, словно заправский рыбак. Он продолжал стравливать леску, опуская все глубже. Так продолжалось минут пятнадцать. Он пробовал разную глубину, как в детстве, когда ловил сома. Все это время Фабрини над ним потешался. Но Менхаус не обращал на того внимания. Для него пока это был единственный способ скоротать время.

— Есть что-нибудь? — спросил Фабрини.

— Не думаю.

— Пустая трата времени.

— Нет… подожди. Что-то чувствую.

Леска дернулась у него в руках. Потом еще раз и еще. Менхаус как следует дернул, пытаясь закрепить крючок. Ничего. Он потянул, но сопротивления не было. Никакого ощущения веса на другом конце лески. Но что-то там все-таки было. Если только он не зацепился крючком за водоросли. Он стравил еще немного лески, осторожно подергал. Еще раз, еще раз и еще.

— Нет там ничего, — сказал Фабрини.

Менхаус понял, что тот прав… но тут леска, резко натянувшись, обожгла пальцы. Шестидесятифутовая тяжелая штуковина рассекла кожу на ладонях. Он вскрикнул. На помощь бросился Фабрини, догадавшись надеть перчатку из аварийного контейнера. Он как следует ухватился за леску. На другом конце было явно что-то крупное.

— Похоже, у нас там громадина, — воскликнул он. — Тащи, Менхаус! Этот ублюдок сопротивляется…

Теперь все внимание было приковано к ним.

Крайчек смотрел широко раскрытыми, немигающими глазами.

Сакс — прищурившись.

Кук, казалось, был лишь слегка заинтересован.

Менхаус надел другую перчатку на левую руку, и вдвоем с Фабрини стал бороться с беснующейся в воде леской. То, что находилось на другом ее конце, явно с удовольствием проглотило блестящие часы, но было крайне недовольно тем, что попало на крючок.

Фабрини никогда особенно не рыбачил, но Менхаус был старый «спец».

Они то тянули леску на себя, то ослабляли ее, выматывая таким образом то, что находилось на другом конце. Минут через десять сопротивление стихло.

Они принялись вытаскивать улов.

Фут за футом леска затягивалась в лодку. Сакс сматывал ее, пока двое других тянули. Нейлоновая леска стала розовой после погружения в тлеющее море.

Теперь уже близко.

Фабрини не сводил глаз с Менхауса, желая знать, что будет дальше.

У Менхауса на лбу бисером выступил пот.

Вдруг в днище лодки что-то ударило, потом еще раз. Менхаус принялся тащить леску из-под корпуса. Он направил улов вдоль левого борта и наклонился над планширом, чтобы взглянуть. Но свет… грязный, странный свет… проникал лишь на пару дюймов в непрозрачную воду.

Но там что-то было. Что-то довольно крупное.

— Поднимем его как можно выше, — сказал Менхаус. — А я, если смогу его ухватить, втащу его.

Вместе они стали поднимать улов, пока не увидели зеленовато-бурый хвостовой плавник, похожий на широкий веер из костяных шипов, соединенных розовой мембраной. Он ударился о борт лодки. Натянув обе перчатки, Менхаус потянулся и ухватился за хвост.

— Боже, скользкий сученыш… и тяжелый… приготовьтесь, парни…

— Осторожно, — воскликнул Кук.

Что было силы Менхаус дернул вверх. Улов скользнул через планшир и шлепнулся на палубу, практически под ноги Крайчеку. Тот шарахнулся прочь.

— Что за хрень? — воскликнул Сакс.

Но этот вопрос, видимо, был у всех на уме.

Потому что это была не совсем рыба…

Сегментированная, как хвост лобстера, извивающаяся и вращающаяся, она, казалось, была почти без костей. Тварь билась об палубу, разбрызгивая во все стороны склизкую воду. Уклоняясь от нее, мужчины повалились друг на друга.

— Да ты рыболов, — сказал Сакс, явно наслаждаясь дискомфортом и ужасом остальных.

Тварь была почти четыре фута в длину. Покрытое сетчатым узором, бурое тело походило ближе к хвосту на змеиное, и расширялось до размеров пивного бочка в районе головы. Оно было какое-то до неприличия толстое и мясистое. Вроде рыба… а вроде и нет. Странная, отталкивающая помесь рыбы и ракообразного. У хвоста существо было грязно-коричневым, и ближе к голове — или к тому, что они приняли за голову — становилось бесцветным и абсолютно прозрачным, как тело солоноводной креветки. Можно было даже рассмотреть пульсирующие органы и что-то похожее на артерии.

Но самой странной его частью была голова. На первый взгляд, совершенно безглазая, заканчивающаяся пучком извивающихся отростков, похожих на усы сома. Только эти были прозрачными, как сосульки и заканчивались кроваво-красными иглами.

Но больше всего Сакса беспокоил запах… запах гниющей рыбы, пронзительный, мерзкий и сырой. Еще странно отдающий кошачьей мочой.

— Ты втащил, — рявкнул Фабрини на Менхауса. — Ты и выбрасывай это дерьмо!

— Я к нему не прикоснусь, — ответил тот.

— Держись от него подальше, — предупредил Кук. — Не нравятся мне его усы… могут ужалить.

Сакс молча смотрел на существо, гадая, из какой клоаки эволюции оно могло выползти. Такое… просто не имело права на жизнь.

Грудные плавники состояли из шипов, как и хвост, с перепонками из розовой плоти, а брюшные напоминали помесь плавников и коротких ходильных ног. Ближе к хвосту росли крошечные придатки, которые могли быть только плавательными ножками, как у лангуста.

А в остальном это была рыба.

Что ни говори, существо бесспорно походило на рыбу.

— Господи Иисусе, — воскликнул Фабрини. — Прикончите уже кто-нибудь эту гребаную тварь!

Этого хотели все, потому что она была настолько отвратительна, что оскорбляла своим видом до глубины души. Это был какой-то ужас. Нечто, выскользнувшее из вод первобытного моря… извивающееся, пульсирующее и омерзительное. Но никто не отважился даже приблизиться к твари.

Сакс взял весло, посмотрел на него, прикидывая, можно ли им прикончить это чудовище.

Оно умирало, и это было видно. Шевелилось все медленнее и медленнее. Долго оно не протянет. Его пластины или сегменты растягивались при каждом вдохе, и снова сжимались с чавкающим звуком. Видимо, у него не было нормальных жаберных щелей, как у рыбы, и те отверстия между сегментами действовали как жабры.

— Убирайся с дороги, — рявкнул он Фабрини, приближаясь к существу с веслом в руках.

Хапп стонал и хватал ртом воздух. Казалось, что его вот-вот вырвет. Он выскользнул из рук Крайчека. Тот вскрикнул… но было уже слишком поздно. Нога Хаппа оказалась слишком близко к рыбе, и ее извивающиеся усики задели открытую кожу, оставив красные вертикальные нарывы, как при сепсисе или ожоге. Хапп закричал и заметался, изо рта потекла кровь. Нога в том месте, где ее коснулись усики, посинела, потом стала чернеть. Раздулась, как дрожжевое тесто. Хапп содрогнулся и резко обмяк.

Все замерли.

Крайчек скулил, не решаясь притронуться к телу Хаппа. Возможно, от страха.

Сакс уставился на тварь.

Глаз у нее не было, но все эти усы росли вокруг дряблого отверстия, видимо, служащего ртом. С каждым вдохом, когда пластины растягивались, этот мерзкий рот широко раскрывался. В нем были какие-то штуковины, возможно, языки. Хотя больше это походило на гнездо тонких голубых червей.

Тут Сакс понял, как охотилась эта тварь.

Она использовала эти червеобразные языки, чтобы заманить рыбу, как аллигатор делает своим языком, когда ловит черепаху. И как только добыча подплывает к этому дряблому ротовому отверстию, усики хватают ее и вводят ей парализующий нейротоксин. Вот чем были те красные шипы — нематоцистами, жалящими клетками, как у медузы. Усы действовали как щупальца морской анемоны… хватали и убивали то, что приманивали языки. Сакс понял, почему у твари были такие плавники… они походили на ноги, потому что она, вероятно, ползала по дну.

— Уверен, что не хочешь разделать этого ублюдка? — спросил он Менхауса. Тот тупо покачал головой, словно сперва хотел, но потом передумал.

Сакс встал рядом с рыбой… но не слишком близко.

Та почти уже не шевелилась. Усики едва подрагивали. От нее исходил сильный запах разложения, как от ведра с дымящимися внутренностями. Сакс вскинул весло и обрушил твари на голову. Пластинки были не такими жесткими, как ему сперва показалось. От удара одна из них раскололась, как арахисовая скорлупа… из нее полилась чернильно-черная жидкость. Сакс вскинул весло и опустил, превращая усики в кашу. Он продолжал молотить, пока она вся не лопнула, вывалив на палубу дымящиеся мясистые органы и исторгнув желтую студенистую жидкость.

Запах от нее поднялся тот еще.

Фабрини стошнило за борт.

Менхаус был зеленым, как мох.

Но Кук, казалось, был безразличен ко всему. Если рыба и вызывала у него отвращение, то он не подавал вида. Он сидел на корме с невозмутимым видом. Бледный и измученный, но не настолько, как остальные.

— Кто будет убирать этот гребаный бардак? — спросил Сакс. — Как насчет тебя, Кук?

Кук ответил легкой ухмылкой.

— Еще чего!

— Что ж, — сказал Сакс, окуная весло в воду и стараясь смыть с него грязь, — похоже, придется этим заняться тебе, Менхаус. И берегись щупалец. Они все еще могут ужалить. И чертовски больно. Спроси Хаппа.

Менхаус выглядел так, будто его вот-вот вырвет, но понимал, что работа досталась ему. Он затащил на лодку рыбу, ему и выбрасывать. Ему потребовалось какое-то время, чтобы справиться с желудком. Но потом он надел перчатки, подошел к рыбе, схватил за хвост и, поднатужившись, выбросил за борт. Несколько секунд она держалась на поверхности, а потом стала медленно погружаться вниз.

— Было не так уж и плохо, правда? — сказал он, обращаясь к остальным. — Сосунки чертовы. Это всего лишь рыба.

Но теперь им нужно было решить, что делать с трупом Хаппа. Никто, казалось, не хотел касаться его. Никто, кроме Сакса. Пока остальные были заняты своими мыслями, Сакс увидел рукоятку ножа, торчащую из-за голенища сапога Хаппа. Убедившись, что никто не смотрит, он вытащил его и сунул себе в сапог.

Казалось, никто этого не заметил.

Кроме Кука. Он, конечно же, увидел. Но Сакс предупредил его ледяной улыбкой, что он у него на крючке. И когда придет время, использует нож против его.

— Что насчет Хаппа? — наконец, спросил Фабрини.

Но не получил ответа.

Поэтому Сакс сказал:

— Похоже, нам негде особенно хоронить, так что он отправится за борт.

— Ты… ты не можешь так поступать, — заикаясь, попытался возразить Крайчек.

— Почему это?

— Господи Иисусе, Сакс, нам хотя бы нужно произнести какую-нибудь речь, — сказал Фабрини.

— Ладно, ты прав. Прощай, Хапп. — Сакс, казалось, забавлялся. — Ну вот, я произнес речь.

— Ты — говнюк, — на полном серьезе заявил Кук.

Сакс ухмыльнулся.

— Рад, что ты так думаешь. Помоги… Бери его за ноги. На счет три…

12

С того момента, как они забрались на крышку люка, Кушинг слушал это беспрестанно. Что у Сольца слабый желудок, чувствительная кожа, артрит обоих коленей, бесчисленные аллергии, ангина, близорукость, облысение. Что он склонен к воспалению десен, инфекции мочевого пузыря и необъяснимым болям в ногах. Ходячее пособие по ипохондрии. На корабле у него были лекарства от всего этого — таблетки, мази, капли. А теперь не осталось ничего.

И он старался вдолбить это Кушингу.

Кушинг не знал, сколько еще сможет терпеть. Сольц изводил его своим бесконечным перечислением жалоб и недугов, но не это было самое страшное. Основной проблемой было то, что они застряли посреди какого-то жуткого океана, и Кушинг мог с твердой уверенностью сказать, что это не воды Атлантики.

Он продолжал успокаивать Сольца. Заверял его, что туман рассеется, и их спасут… Вот только надолго ли его хватит?

— У нас правда нет шансов, да? — спросил Сольц.

— Есть, конечно, — снова солгал Кушинг. — Главное — терпение. Просто нужно потерпеть.

Но Сольц выглядел удрученным.

— Я уверен, что когда придет помощь, мы будем давно мертвы. Если она вообще придет.

— Придет. Должна придти.

— Мне нужна вода, — простонал Сольц. — Похоже, у меня обезвоживание.

— У тебя не обезвоживание. Оно не наступает так быстро.

Сольц коснулся своей лысеющей головы.

— Может, у тебя так. А я другой.

— Ты не другой.

— Нет, другой. Всегда был таким. Я более чувствителен к таким вещам, чем остальные. Почти ко всему.

Кушинг вздохнул. За что мне достался этот парень? — задумался он.

— Сольц, какого хрена ты на это подписался? — спросил он. — Скажи мне, ради бога, почему парень вроде тебя едет в джунгли Южной Америки строить взлетно-посадочную полосу? Мне кажется, такой образ жизни далеко не для тебя.

— Деньги. Разве не в них причина всего, что мы делаем, Кушинг? Разве не из-за них мы идем на безумные риски и ставим на кон собственную жизнь? — ответил ему Сольц. — Раве не так?

— Думаю, так.

— К тому же у меня высокие страховые выплаты.

— Ты шутишь, — сказал Кушинг. — У такого парня как ты?

— Да нет же, это правда. У меня ужасно высокие страховые выплаты. Если б я тебе рассказал, ты бы не поверил.

Кушинг обхватил голову руками, когда Сольц стал в красках рассказывать про увеличенные сухожилия, и как у него из колена иглами откачивали жидкость. Казалось, Сольц был счастлив, лишь когда жаловался или обсуждал медицинские процедуры.

— Мне нужна вода, — повторил Сольц, закончив раздражать Кушингу желудок. — У меня голова начинает кружиться.

— С тобой все в порядке.

— Ты просто не знаешь.

— Нет, знаю, черт возьми. У тебя не обезвоживание. Еще рано. Вот если бы у тебя потрескались губы, раздулся и почернел язык, значит, началось обезвоживание. А сейчас тебя просто мучит жажда. А это другое.

Сольц облизнулся.

— Губы уже болят.

Тут Кушинг сдался. Если он хочет думать, что умирает, кому какое дело? Пусть думает, что хочет. Если будет делать это тихо и без драматизма, у Кушинга не будет к нему претензий. Сейчас, кроме спасения, Кушинга волновал его шурин, Франклин Фиск. Тот самый мудак, который организовал эту «вечеринку». И тот самый ублюдок, который вынудил Кушинга поработать шпионом. Шпионом. Господи Иисусе! В это трудно было поверить. Трудно поверить, что Кушинг сам согласился на это. Кого волновало, что там замышляет этот Сакс? Если Сакс выжил, плавает где-то рядом, и они наткнутся на него, Кушинг расскажет ему правду. И он не остановится на этом. Это будет не просто признание. Он расскажет Саксу все, что будет необходимо для низвержения старого Фиска. Ни у кого нет такого компромата на Фиска, как у Кушинга.

Одна лишь мысль об этом вызвала у него улыбку.

Это будет месть.

— Что это там? — спросил Сольц.

Кушинг повернулся и увидел плавающие в воде скопления желтовато-коричневых водорослей.

— Это Саргассовые водоросли, Сольц. Они не укусят… если будешь держаться подальше.

Он хотел рассказать Сольцу правду. Что это просто морские водоросли, которые собираются в кучи. Что они являются основой для колонии различных существ, использующих их в качестве пищи, укрытия и места размножения. Он хотел рассказать об обитающих в них крошечных креветках, голавлях, саргассовых рыбах-иглах, крабах, морских огурцах, и угрях. Что в их зарослях более крупные рыбы питались теми, что поменьше. Обо всем, что читал.

Но было ли это правдой? Да, эти водоросли очень походили на те, что он видел на картинках… но они ли это? Кушинг не был уверен. Он не был здесь во многом уверен. Возможно, человеку, застрявшему в этом кружащемся тумане, в голову начинают лезть странные вещи. Такие, о которых он вообще не должен думать. Кушинг в этом не сомневался. Но это море… странного розового цвета, дымящееся и источающее смрад… Никто не сказал бы, что это нормально. Воздух, море, туман. Все здесь было ненормально. Но даже если сама вода здесь была неправильной, то с чего он взял, что это Саргассовые водоросли?

Да, это было безумие. Оно проникало под кожу. Ты мог говорить себе все, что угодно. Что этот странный туман и необычное море вызваны какой-то атмосферной аномалией… Но дерьмо остается дерьмом, ешь ты его или мажешь на себя. Ты можешь глотать его сколько угодно, но оно все равно выйдет наружу.

— Я видел раньше плавучие водоросли, Кушинг. И я не такой дурак, как ты думаешь. Я никогда не видел водорослей, которые бы искрились.

В чем-то он был прав. Водоросли действительно будто искрились. Возможно, это были просто отблески от тумана. Возможно, это было как-то связано с тем, что вокруг становилось светлее. Возможно.

— Знаешь, Кушинг, я ценю твою ложь, — сказал Сольц. — Ты хороший человек, раз заботишься о моем душевном состоянии. Но не нужно беспокоиться. Я слышал, что говорили матросы, когда мы заплыли в этот туман. Сольц не сводил с него своих дождливо-серых глаз, буквально сверлил его взглядом. — Мы в Треугольнике Дьявола, верно? Так называется это место. Где пропадают самолеты, корабли и люди… Теперь мы знаем, куда они попадают, да? Светящийся туман засасывает их и выплевывает сюда.

— Не давай волю своему воображению, — неуверенно сказал Кушинг.

— Я видел передачу про это несколько лет назад. Вихревые воронки. Так их называют. Вихревые воронки. Засасывают тебя и выбрасывают где-нибудь в другом месте. Возможно, сейчас мы находимся за пять тысяч миль от нашего последнего местоположения. И возможно… да, возможно, это место обладает физическими свойствами, которые мы не в состоянии постичь.

У Кушинга не было сил, чтобы спорить. Но Сольц завелся, и его было не остановить. Он нес всю эту чушь, которую наслушался про Бермудский треугольник в псевдодокументальных фильмах. Еще неделю назад это было бы забавно, но сейчас? Уже нет.

— Я слышал, как один из матросов упоминал Саргассово Море… Знаешь, что это? — спросил его Сольц.

— Просто большое, очень спокойное море с большим скоплением морских водорослей, находящееся в Атлантике. По официальной версии, твой Треугольник Дьявола касается его границ, — сказал Кушинг. — Также существует мифический аспект, о котором любят травить байки старые моряки. Морские водоросли повсюду. Никакого ветра, одни лишь водоросли. Раньше парусники застревали там, потому что без ветра не могли плыть. Но это не самое худшее. Скопления водорослей были такими густыми, что корабли не могли выбраться из них, и оставались там навсегда. Обрастали этими водорослями, и экипажи погибали от жажды. Это море еще называли Кладбищем кораблей.

Сольц нервно оглянулся.

— Похоже, мы там и находимся. Видишь, с чего пошли те истории, Кушинг. Люди попадали в это место, видели все эти ужасы, потом, выбравшись, рассказывали о них.

Да, именно об этом и думал сейчас Кушинг.

Но слова Сольца, говорящего об этом без тени сомнения, вызывали у него тревогу и уныние. Конечно же, он был прав. Разве были этому другие объяснения? Кушинг с легкостью опроверг бы любое. Он боролся с этой мыслью с тех пор, как корабль пошел ко дну, но постепенно смирялся с ней. Другого выбора не было.

— Здесь есть такие вещи, — сказал Сольц как-то слишком тихо, — которых нет в других местах. Страшные вещи. Ты знаешь это, и я знаю.

Да и Кушинг об этом знал.

Пока еще они ничего не встречали в тумане, но они слышали звуки… нехорошие звуки… И Кушинг знал, что это лишь вопрос времени.

Сольц, видимо, тоже это знал.

13

На спасательной шлюпке все было по-прежнему.

— Что за дерьмо?

Крайчек посмотрел туда, куда показывал Сакс. В воде плавало огромное скопление желтых листьев, стеблей и пузырьков воздуха.

— Плавучий фукус — сказал он. Такой есть по всей Атлантике.

— Что-то не похоже на плавучий фукус.

Крайчек улыбнулся.

— Не похоже? А что это, по-твоему?

— Черт его знает, — ответил Сакс.

— Иногда вещи являются не тем, чем кажутся на первый взгляд, — сказал Крайчек. И было непонятно, бредит он или говорит загадками.

Сакс бросил в его сторону неодобрительный взгляд.

— Не врешь? Значит, иногда матросы похожи на мужиков, а на самом деле, это сосунки, ищущие мамкину титьку. Да, Крайчек?

Кук вздохнул. Крайчек провоцировал Сакса. Провоцировал их всех с того момента, как Сакс с командой поднялся на борт шлюпки. Для него это была своего рода игра. Его мозги размякли, как тыква через две недели после Хэллоуина, и теперь он вел себя, как маленький мальчик, у которого есть «страшная» тайна. Только ни с кем не хотел ей делиться, это было бы не по правилам. Он продолжал нервировать остальных, намекая на мрачные, невидимые и просто жуткие вещи. Намекая, но не облекая указанные ужасы в слова.

Кук решил, что Крайчек не просто начинал терять разум, он уже его потерял.

Хапп умер и был выброшен за борт по указанию Сакса, как использованный ночной горшок. Кук понял, что это послужило катализатором. Лишь Хапп и забота о нем не давали Крайчеку сорваться. Уже тогда он был на грани истерики. Но тогда было хотя бы что-то. Что-то, что удерживало его. Не давало погрязнуть в безумии. Однако теперь не осталось ничего. И Крайчек бросился в объятья сумасшествия, как наркоман кидается в объятья иглы, зная, что это может закончиться чем угодно.

Кук заметил, что скопления водорослей становились все более многочисленными. То, которое рассматривал Сакс, было маленьким островом добрых шесть футов в обхвате. И оно не очень походило на плавучий фукус или другие водоросли, которые Кук когда-либо видел. Это было скопление густых сорных наростов, стеблей, пузырьков воздуха, и каких-то пустул грязно-белого цвета размером с чайные чашки, напоминающих шляпки бледных поганок. И возможно, самое странное, что все это было покрыто красной желеобразной субстанцией.

Возможно, она была совершенно безвредной.

Возможно.

— Эй, Фабрини, — сказал Сакс. — Почему бы тебе не прыгнуть туда и не поиграть с этой хренью? Возьми с собой Менхауса. Может, поймаете хорошую рыбку на ужин. В прошлый раз это был незабываемый экземпляр.

— Иди на хрен!

— А отсосать не хочешь? — спросил Сакс.

Менхаус нервно хохотнул.

Крайчек лишь усмехнулся.

Кук и Менхаус на мгновение встретились глазами. Они явно думали об одном и том же — у них есть проблема. В воздухе повисло напряжение. И в любой момент оно могло обернуться насилием и кровью. Ядовитый нарыв, готовый прорваться и распространить инфекцию по телу… Телом в данном случае были все, находящиеся в лодке. Возможно, эта подростковая перебранка была лишь прикрытием, но между Саксом и Фабрини явно пробежала черная кошка. Назревала взрывоопасная ситуация. Сакс сидел на корме, а Фабрини — в носовой части. Но рано или поздно Сакс снова откроет рот и Фабрини не выдержит. Это было видно по глазам последнего — разгорающаяся ненависть, лишь ждущая подходящего момента, словно тигр, решающий, когда выпустить когти и вспороть брюхо жертве.

— Точно, — сказал Крайчек. — Почему бы тебе не потрогать эту штуковину, Фабрини. Было бы интересно. Думаешь, что случится, если ты ее потрогаешь?

Но Фабрини не ответил. Улыбка на его лице была тонкой щелкой, как надрез на бумаге. По его глазам было видно, что он чертовски устал и от Крайчека тоже. Возможно, он думал, что как только грохнет Сакса, сделает то же самой и с Крайчеком, нужно только потерпеть.

— Как хочется уже выплыть из этого дерьма, — произнес Менхаус.

— Слышишь, Фабрини? Менхаус хочет, чтобы мы уже выплыли из этого дерьма, — сказал Сакс. — Думаешь, какие у нас есть шансы?

— Примерно такие же, как твои шансы отрастить себе мозг, — ответил Фабрини.

Сакс громко рассмеялся.

— Молодец, Фабрини. Ой, молодец. Почему только твой папаша не смыл свою сперму в раковину и не избавил нас от такого несчастья?

Удар почти достиг цели. Глаза Фабрини потемнели и закипели, как горячая смола. Кук сразу почувствовал, исходящую от него жажду крови. Но потом это ощущение угасло. Вернулась улыбка, тонкая, как бритва.

— Продолжай, Сакс, продолжай, — лишь сказал он.

— А я никогда не останавливаюсь. Спроси у своей мамочки.

Крайчек продолжал скалиться. Ухмылка, казалось, не сходила с его лица, и походила на нарисованную улыбку клоуна.

— Дети. Вы оба как дети малые. Сидите, спорите, обзываетесь, а тем временем нас уносит все глубже в пасть ада. Потому что именно туда мы все и плывем. Прямиком в ад. И знаешь, что, Менхаус? Мы не выберемся отсюда. Никогда. — Он захихикал высоким, дрожащим голоском, и этот звук напомнил скрип ногтей по школьной доске. — Прямо как… хи-хи… прямо как Алиса в Стране чудес, а? Мы прошли сквозь зеркало, и теперь пути назад нет. Нет!

— Заткнись, — рявкнул Сакс. — Псих чертов.

— Нет, нет, — сказал Фабрини. — Пусть говорит. Пусть выкладывает, что у него на душе. Может, сейчас самое время всем выговориться. Сказать правду.

— Мы все перенапряглись, — сказал Кук.

— Заткнись, кретин, — сказал ему Сакс. — Ладно, Крайчек. Выкладывай. А то ты грызешь эту кость с того момента, как мы поднялись на борт. Так что выплевывай. Какое безумное дерьмо ты нам приготовил?

Крайчеку это не понравилось. Он не любил, когда его называют сумасшедшим, как проститутке не нравится, когда ее называют шлюхой. Потому что правда не только причиняет боль. Она ранит и оставляет шрамы.

— Какую это кость я грызу? Да такую же, какую и вы все, только ни у кого из вас не хватает мужества это признать. Вы все напуганы. Напуганы до усрачки, и вы знаете это. Я вижу это по вашим глазам. Черт, да чувствую это по вашему запаху. Все уже обмочились! Здоровенные крутые строители боятся, как маленькие старушки в темноте! Мне это нравится. Нравится! Не поверите, как мне это нравится!

— Хватит, Крайчек… успокойся, ради бога, — сказал Кук. — Мы же твои друзья.

Это развеселило Сакса.

— Друзья? Я ему не друг, Кук, как и тебе. И я ему не мамочка и не собираюсь нянчиться с этим чертовым сосунком.

— Господи, Сакс, — сказал Фабрини. — Оставь парня в покое.

— Поцелуй меня в задницу, тупой итальяшка. Это касается и остальных нытиков. Господи Иисусе, да среди вас нет ни одного мужика. — Он с отвращением посмотрел на Крайчека. — Давай, Крайчек, выпусти пар. Сделай нервишкам передышку. Когда решишься, наконец, перерезать себе вены, я дам тебе нож. Я припас его для тебя.

Теперь и Кук почувствовал себя неуютно. Будто какой-то сумасшедший ублюдок пытался разорвать связь реальности и здравого смысла. Он чувствовал себя одиноким уязвимым параноиком.

Возможно, все чувствовали себя так.

Если здесь и присутствовал когда-либо дух товарищества, то он окончательно улетучился. И основным виновником этого был, конечно же, Сакс. Он оказался пресловутым гнилым яблоком, семенем раздора. Да, он олицетворял в себе все плохое, что есть в человеке — нетерпимость, эгоизм и дешевую ненависть. Чрезвычайные ситуации, как например война, обнажали в людях их лучшие и худшие качества. И не было никакого сомнения в том, чего в Саксе было больше. Он был мерзким, грубым и черствым. Такой перережет тебе глотку за корку хлеба.

Разве не забавно, — подумал Кук, что подобное дерьмо всегда выживает? Всегда продолжает жить и отравлять жизнь другим?

Но если вся жестокость Сакса была направлена на то, чтобы Крайчек завял, как цветок на морозе, то он просчитался.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Сакс? У тебя самый большой рот в нашей компании. Выпячиваешь грудь, гнобишь других, корчишь из себя большого босса, крутого парня… А знаешь, что в этом самое смешное? Что убить меня ты боишься больше всего. Ты прячешься за маской мачо, потому что внутри ты маленький напуганный мальчик… если бы здесь тебе не перед кем было выделываться, ты бы уже плакал и сосал себе палец.

Сакс взбеленился. Все подумали, что он устроит Крайчеку такой разнос, что у того живого места не останется… Но этого не случилось. Он просто уставился на него. Буквально испепелял его взглядом.

— Ладно, Крайчек, хватит, — сказал Менхаус. — Вы оба, хватит.

Фабрини выглядел озадаченным.

— Что это за дерьмо про «зазеркалье»… Ты что имеешь в виду?

Крайчек, продолжая ухмыляться, ответил:

— Мы уже не в Атлантике. Мы где-то в другом месте. В нехорошем месте, и вы все это знаете. Прямо как Алиса, попавшая в Зазеркалье… только в этой Стране Чудес все не так уж и радужно, верно? Можете называть это Треугольником Дьявола, Саргассовым морем или Кладбищем Пропавших Кораблей… Это не имеет значения. Туман поглотил нас и исторг здесь… бог его знает, где. Другое измерение, другая планета, не знаю. Но я знаю одно — никто из нас не выберется отсюда. Мы останемся здесь навсегда.

— Чушь, — фыркнул Менхаус. Он впервые выглядел сердитым. — Я не куплюсь на это дерьмо. Это все чертовы моряцкие байки, и вы не заставите меня в них поверить. Ни за что. А ты Сакс? Ты же не веришь в это, верно?

Сакс посмотрел на него.

— Скажу лишь одно — где бы мы не находились, в какую бы задницу нас не завел Крайчек и его чертовы матросы, раз уж мы сюда попали, то уж точно выберемся назад.

Это была простая детская логика, и все это чувствовали и понимали. Даже Фабрини закивал.

— Верно, — сказал он. — Мы просто должны держаться вместе и выживать, пока не разберемся со всем этим. Вот, что мы должны делать.

— Именно, — сказал Кук.

Но Крайчек лишь захихикал.

— Выживать? Выживать? — Он посмотрел на них, словно они были безумнее, чем он. Возможно, так оно и было. Он продолжал издавать жуткое хихиканье, стуча желтыми зубами.

— Думаете, то, что там есть, выпустит нас живыми? Вы все видели и я видел. Злых, чудовищных тварей. Чуждых нам тварей. Там, в тумане, они ждут. И слушают нас. Они — порождения кошмаров, и это также бесспорно, как и то, что мы в аду. Зубастые твари с пустым брюхом, желтыми глазами и…

Тут Менхаус влепил ему пощечину. Менхаус. Мягкий, кроткий, добродушный балагур Менхаус, который и мухи не обидит. И он сделал это почти непроизвольно. Его рука просто взметнулась и шлепнула Крайчеку по лицу. И сложно было сказать, кто был шокирован больше, Крайчек или сам Менхаус.

— Молодец, — сказал Сакс.

Крайчек выглядел так, будто вот-вот бросится в драку, но Кук удержал его. Он не дал бы этому случиться. Не доставил бы Саксу удовольствия, позволив людям бросаться друг на друга, подобно зверям.

— Ладно, — сказал Фабрини. — Мы все знаем, что здесь творится какое-то безумное дерьмо, все понимаем это. Но…

— Но что? — воскликнул Крайчек, буквально взбесившись. — А ты не понимаешь? Вы все не понимаете? Эта сказочная Страна Чудес, в которой мы находимся, это что-то вроде свалки. Здесь оказываются существа, слишком жуткие, чтобы существовать в других местах. Возможно, существа, на которых не хочет смотреть Господь, или признавать, что он их создал. Существа, которых он стыдится. Вот где они оказываются. В этой гребаной выгребной яме. Они живут здесь, спариваются и размножаются… в этой чертовой яме, в этом очаге скверны! — Он снова захихикал, но теперь никто не осмелился остановить его. Его выпученные глаза налились кровью, губы дрожали, мышцы горла подергивались. — Да, это нехорошее место. Обиталище ползучих, визжащих существ! Нерожденных, чуждых человеку! Безглазых, бездушных тварей! Крадущихся, скользящих, ползущих кошмаров. И они вокруг нас! Разве вы не чувствуйте их в тумане? Нет? Разве не чувствуйте их голод?

— Так, хватит, — наконец сказал Фабрини. — Господи, хватит…

Но Крайчека было не остановить. Они подстрекали его к этому, хотели этого и получили. Открыли бочку с безумием, и теперь он вытряхивал на них ее содержимое, заливал своей смердящей, отвратительной безумной реальностью.

— Те твари… О, боже, я чувствую, как они голодают… Они придут за нами. Даже не сомневайтесь. Вы все. Сегодня ночью они заберут еще одного из нас. И так будет каждую ночь! Они будут забирать нас по одному, и если кто-то из вас останется последним… да поможет ему господь, потому что лучше перерезать себе горло, чем посмотреть этим тварям в лицо. Посмотреть им в лицо одному.

Он сошел с ума, все понимали это, но эффект от его слов последовал незамедлительно. Ибо все они теперь увидели. И услышали. Одних почувствовали, других представили себе. Что Крайчек им рассказывал, именно это отдавалось эхом в их сознании.

— Думаете, я чокнутый? Да? Думайте, я чокнутый? — наседал он на них, дрожа всем телом и бешено вращая глазами. — Ну да. Почему нет? Почему я не должен быть чокнутым? Через день или два вы будете такими же, как я! О, да, да, да!

Тут Сакс ударил кулаком по сидению и все подпрыгнули.

— Ну все, — рявкнул он. Он вытащил нож, который забрал у Хаппа — складной нож, с семидюймовым лезвием. Все увидели эту сталь, а еще увидели то, что у него в глазах.

— Если кто-нибудь из вас… не заткнет этого гребаного психа, ей богу, я отрежу ему язык!

Но Крайчек не чувствовал опасности. Он лишь рассмеялся, а потом слезы градом полились у него из глаз. Он издал всхлип, быстро превратившийся в еще более жуткий, отрывистый хохот.

— Думаешь, я сумасшедший, Сакс? Конечно, конечно, конечно. Хе, хе, хе, я сумасшедший! К черту! Но я скажу вам, люди, одну вещь, и скажу только один раз — вы все в опасности. И это не просто дикая природа. Это не просто твари в воде, потому что этот мир… эта зона, измерение, или что там еще… он не отличается от мира, из которого мы пришли. Потому что, как и в нашем мире, в этом… да, в этом тоже есть свой Дьявол.

Даже Сакс, который готов был броситься с ножом на Крайчека, замер при этих словах. Кук знал, что никто из них не смог бы остановить его, но слова Крайчека сделали это. Они всех заставили замереть. Наполнили их холодной дрожью, заставили всмотреться в клубящийся туман, гадая, не смотрит ли кто-нибудь оттуда на них.

Менхаус тяжело дышал.

— Я просто хочу выбраться отсюда, — сказал он. — Я просто хочу вернуться домой. Это все, чего я хочу.

— Спроси Кука, — сказал Крайчек, теперь уже мертвым, лишенным эмоций голосом. — Давай, спроси его. Спроси его, почему он боится слушать радио, почему боится передавать по нему сигнал. Спроси его.

Теперь все смотрели на Кука. Но тот лишь покачал головой.

— Не знаю, о чем он говорит.

Но по их глазам, по глазам всех, он понял, что ему не верят.

— Расскажи им, Кук, — сказал Крайчек. Расскажи, почему тебе не нравится тот статический шум по радио. Расскажи, как ты почувствовал, что там что-то есть. И оно слушает. Давай, расскажи им.

— Заткнись, — рявкнул Кук.

— У Кука не хватает смелости сказать, что он думает, что он чувствует, — сказал Крайчек, и его внезапно ставшая спокойной и рассудительной речь была страшнее предшествующей истерики.

— Потому что он знает, что оно там. Как и я знаю. Оно издает жужжание, как… как насекомое. А может, это и есть насекомое. Но оно там есть, поверьте. Нечто холодное и жестокое… там, в тумане, слушающее и следящее за нами. Оно хочет сожрать наши души, хочет поглотить наш разум… — Он поднес палец к губам. — Шшш. Просто. Послушайте. Вы сможете услышать его, ощутить, как оно слушает, как ждет, почувствовать, что оно думает о нас… там, в тумане. — Он потер себе виски. — Оно здесь, в каждом из нас, выедает нас изнутри страхом.

И теперь все действительно стали слушать.

Слушать туман и слышать далекие звуки. И не очень далекие. Намеки на движение. Шорохи. И как фон всего этого — постоянное низкое гудение, как от генератора в режиме ожидания.

Еще долгое время никто не произнес ни слова.

Их головы были заняты мыслями.

И мысли эти были нехорошими. Особенно о том, что они оказались в ловушке.

Мысли об ужасах, скрывающихся в тумане, и какими ничтожными они могут быть по сравнению с тем колоссальным космическим злом, которое придет поглотить их души.

14

Было два вида существ — те, что обитали в тумане и те, что жили в сознании людей, и иногда сложно было сказать, какие из них хуже. Те, которых можно увидеть и которые могли убить тебя… или те, которые оставались невидимыми и медленно пожирали твой разум, подавляли дух и разрушали психику. А еще, по утверждению обезумевшего Крайчека, существовал самый страшный, третий вид — те, которых нельзя было увидеть, но которые видели тебя. Чувствовали тебя. Для них, если Крайчек был прав, плоть и кровь представляли лишь незначительный интерес. Они хотели заполнять разум разъедающей чумой и пожирать души, еще сырыми и трепещущими.

Джорджа Райана не было в этой спасательной шлюпке. Ему это не было нужно, ибо он чувствовал это по-другому и уже не раз. Чувствовал это по радио — что-то пряталось в статическом шуме, словно рой ос в дупле расколотого молнией дуба. Что-то, использовавшее шум помех, как прикрытие, а может являвшееся этим самым шумом. А может, и то и другое.

Проще всего было назвать себя параноиком, которому мерещатся в тумане голодные до людских душ страшилы. В подобных условиях любому могло такое померещиться. Ибо это свойственно человеческому разуму.

Если он не находил ответов, то сам придумывал их.

Чтобы не перегореть, сам заполнял пустоты, пытаясь ответить на неразрешимые вопросы. Возможно, там не было никакого бестелесного разума, никакого порочного, дергающего за ниточки кукловода. Возможно, это просто природа, дикая, хищная и чуждая человеку. Такое вполне возможно, — решил Джордж. Но это противоречило человеческой логике, что всегда за всем кто-то стоит — если не Бог, то Дьявол. А если ни тот и не другой, то что-то мерзкое и безымянное, стоящее выше нас на лестнице эволюции, а потому вполне способное быть богом.

Людям необходимы высшие силы.

Возможно, потому, что наше общество является эмпиричным, основанным на социальной иерархии. И было таким всегда. Все должно быть разделено на классы и уровни, вроде пищевой цепочки. И в каждой пищевой цепочке есть хищник высшего порядка… заправила, босс, шеф.

И в этой жуткой туманной пустоте тоже должен быть такой. Это определенно не человек, поэтому должно быть что-то еще. Потому что сама мысль о том, что это место находилось под хаотическим управлением матушки Природы, была неприемлема.

На каждом корабле есть капитан, и здесь тоже должен быть такой.

Разве нет?

Нет?

Да, Джордж думал об этом, пытаясь искоренить суеверный страх с помощью современного оружия — разума и трезвой логики. Для объяснения этого теоретического «Дьявола из тумана» он придумал неплохую теорию. Но ему пришлось. У него не было выбора. Если не воздвигаешь стену между собой и необъяснимым, у тебя начинаются проблемы. Особенно здесь. Джордж испытывал это после того, как услышал тот жуткий белый шум. Он подействовал на него. Плохо подействовал. Да так сильно, что он ушел в себя, забился в подвал собственного «я», спрятался там и затих, как мышь, спасающаяся от совы в огромном туманном поле смерти. И там он ждал, испуганный и беспомощный, чувствуя запах плотовой резины и мрака собственной души. Но паранойя нашла его даже там, спрятавшегося в темноте, и сказала, что… где бы он ни был, она найдет его везде. Везде услышит его дыхание, ощутит запах его пота, почувствует горячую кровь, пульсирующую в его венах и электрические импульсы, посылаемые его мозгом.

Она была там, думала о нем. Чувствовала его. Становилась все сильнее, питаясь едкой желчью его страха.

А потом Джордж усыпил ее.

Выбрался из подвала, набрал полные легкие влажного, затхлого воздуха и постарался притвориться, что он ничего такого не чувствует. Так было проще. Через неведение достигается душевное спокойствие, через самоотречение — душевная чистота. Потому что единственной альтернативой был постепенный психический распад, бешенная, всепоглощающая паранойя, которая выжжет твой разум дотла, оставив лишь отполированный череп.

Поэтому Джорджу действительно не нужно было находиться в спасательной шлюпке вместо с остальными. Ему не нужно было безумие Крайчека — у него было достаточно своего.

Боже, — подумал он, а что будет через два или три дня? А через неделю? Или через месяц?

Но он не позволит этому зайти так далеко.

— Забавно, — сказал он Гослингу, — как все выглядит в сравнении. Гослинг улыбнулся.

— Да уж.

— В смысле, ты ковыляешь по жизни и воспринимаешь все, как должное. Тебя беспокоит ипотека, счета, деньги. Ты мечтаешь о вещах, которые хочешь купить. Об образе жизни, который хочешь иметь. Ни разу ты не оглянешься вокруг и не скажешь, «Эй, а у меня не так все и плохо. Есть крыша над головой, я сыт и могу кое-что себе позволить. И жизнь вполне хороша». Ты не ценишь это, пока все не летит в тартарары. Я бы все отдал за ленивый воскресный день в кресле, закусывая и смотря телек. С бутылочкой холодного пива в руке. Лиза всегда готовит большой обед по воскресеньям — ростбиф или жареную курицу с гарниром. Знаешь, что я отдал бы сейчас за это?

— Все что угодно, думаю, — сказал Гослинг.

Джордж глотнул воды из крышки бутылки, которую протянул ему Гослинг. Они уже жили в режиме жесткой экономии.

— А ты? Ты ценишь, что имеешь, или тебя волнует то, чего у тебя нет?

— Мне хотелось бы думать, что я ценю то, что имею.

— Но ты?

— Не достаточно.

— Ты женат?

— Пытался один раз. Не получилось. Слишком часто был в разъездах.

— Дети?

— Нет. Не было времени.

Что это за жизнь, если ты постоянно на ходу? — подумал Джордж. Ни корней. Ничего. Зато в море у тебя много времени, чтобы все обдумать. Звучит уныло.

— Если нас спасут, — сказал Джордж, — я хочу, чтобы ты пришел к нам на ужин. Я серьезно. Это пойдет тебе на пользу.

— Может быть, — сказал Гослинг. — Может быть, приду. Он продолжал выглядывать из двери плота. — Что там такого интересного?

— Посмотри сам.

Джордж встал в дверях рядом с ним, уставившись в туманную мглу и сразу же увидел это. Стало гораздо светлее, и видимость увеличилась футов до двухсот. И в том месте, где туман и вода смешались, Джордж увидел у самой поверхности… группы светящихся объектов, двигающиеся в их направлении. Ромбовидные, пару футов длиной каждый… Их были сотни, и они быстро приближались. Их становилось все больше и больше.

— Что это за чертовщина? — спросил Джордж.

Гослинг лишь покачал головой.

— Не знаю… Похоже на стаю светящихся рыб.

Для дальнейших обсуждений не было времени, потому что стая становилась все ближе. Рыбы двигались всего в паре дюймов от поверхности воды, оставляя за собой вздымающуюся, кипящую волну.

Гослинг застегнул дверь.

Выпучив от ужаса глаза, они стали ждать первого удара.

15

Кук не сводил с Сакса глаз.

Крайчек сошел с ума, а от Фабрини следовало ждать неприятностей. Возможно, от Менхауса тоже, из-за его слабохарактерности. Но Сакс… это совсем другое дело. Сакс напоминал ему отца. Но в отличие от отца, у которого время от времени бывали хорошие дни и находились добрые слова, Сакс даже не пытался притворяться. Он был тираном до мозга костей.

А сейчас им необходимо было чувство единства.

Это жуткое море было их общим врагом. Они смогут выжить, лишь действуя сообща. Кук не был экспертом по выживанию, но даже он понимал это. И величайшей угрозой их единству был Сакс. Не то, что скрывалось там, в тумане. Даже не гипотетический дьявол Крайчека. А именно Сакс. Он погубит выживших быстрее, чем любой из этих факторов. Эгоцентричный, эгоистичный ублюдок, строящий из себя мачо. Такой скормит акулам собственную мать, если это поможет ему выиграть еще несколько часов жизни.

Если остальные объединятся, чтобы прикончить его, Кук присоединится к ним с радостью. Но этого не случится. По крайней мере, в ближайшее время.

Разве что в будущем, если повезет.

Но Кук готов был терпеть. Он знал, что Сакс не жилец, и это лишь вопрос времени.

16

— Я хочу пить, — продолжал ныть Сольц. — Мне нужна вода.

— С тобой все в порядке. Постарайся думать о чем-нибудь другом, — сказал Кушинг, внимательно всматриваясь в туман своими ярко-голубыми глазами. Пытаясь уловить хотя бы маленький лучик надежды. Потому что дела их были, ей-богу, плохи.

Очень плохи.

Кушинг не считал себя пессимистом, но всему есть предел. Они плывут одни на этой гребаной крышке люка посреди странного, бесконечного моря. Каковы их шансы? Смерть может прийти с любой стороны. И если это не морская фауна — а он слышал достаточно звуков, чтобы быть уверенным, что вокруг рыщет полно крайне неприятных тварей — то что тогда? Обезвоживание? Истощение?

Черт, перспективы не очень радужные.

Последний раз он спал… он даже не помнил когда. Помнил только, что это было в каюте, на корабле. Всякий раз, когда его веки тяжелели, он резко просыпался с жуткой уверенностью, что что-то приближается из тумана, что-то тянется к нему. Но даже в режиме бодрствования ему было трудно стряхнуть это ощущение.

Чувствует ли то же самое Сольц? — гадал он. Но не смел спрашивать.

У человека и без того было достаточно тревог.

— За нами никто не приплывет, — вздохнул Сольц. — Сюда, в Саргассово море.

— Я же сказал тебе, что это миф. Я просто подшучивал над тобой.

— Думаю, мы оба все прекрасно понимаем, не так ли?

Кушинг лишь пожал плечами. Окей, предосторожности в сторону. Он больше не будет взывать к разуму этого человека… Даже если тот будет пороть полную чушь. Пусть Сольц верит, что они потерялись в ином измерении, что провалились в Треугольник Дьявола.

Почему нет? Может, так оно и есть.

— Что это там? — вдруг взволнованно воскликнул Сольц. — Смотри! Что это? Акула? Или кит?

Кушинг посмотрел, но ничего не увидел.

— Где?

— Там! — сказал Сольц, тыча пальцем в воду.

Кушинг увидел проплывающую под ними гигантскую тень. Дрожа и раскрыв от ужаса рот, Сольц переместился в центр крышки люка. Кушинг подполз к самому краю, пытаясь разглядеть гостя. Это была огромная рыба, футов сорок в длину. Буро-зеленое тело было испещрено белыми пятнами и темными поперечными полосами. Это мог быть кит… но когда он проплывал мимо, Кушинг заметил, что его голова заканчивалась заостренным хоботом, светящимся, как рождественская елка. Существо, казалось, вращалось в воде, как штопор.

Странная, невероятная рыбина.

Она уплыла и больше не вернулась.

— Думаю, это какая-то разновидность китов, — сказал Кушинг, неуверенный, облегчение или беспокойство ему причиняет мысль о существе такого размера. — По-моему, безобидная.

— Думаешь? Мне она не показалась безобидной.

— Она ушла. Не беспокойся.

Сольц продолжал вглядываться в воду сквозь толстые стекла очков.

— Ты много знаешь о природе, не так ли? О море и его обитателях. Откуда это экономист знает о подобных вещах?

— Я несостоявшийся натуралист, — признался Кушинг. — Читаю книги на разные темы. Морская жизнь случайно оказалась одной из изучаемых мною тем.

— А у меня из-за глаз со чтением одни проблемы. Голова начинает болеть. Я рассказывал тебе о своих головных болях?

Кушинг понял, что сейчас узнает о них все.

17

— Держись, — сказал Гослинг, и это слово было наполнено жутким смыслом. Джордж промолчал.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким беспомощным. Он вцепился себе в колени так сильно, что пальцы побелели. Предельно напряженный, он ждал. Сердце бешено колотилось в груди.

В горле пересохло так, что ему с трудом удалось обрести голос.

— Мне страшно, — признался он. — Господи, мне страшно.

— Сохраняй спокойствие, — сказал Гослинг.

Ожидание было хуже всего. Когда не знаешь, что и когда случится, если случится вообще. Сейчас Джордж много думал о Лизе, о сыне Джейкобе и тех славных воскресных деньках. Хуже всего было то, что он искренне не верил, что увидит их снова. И больше у него не будет тех воскресных дней.

Просто сохраняй спокойствие, — сказал он себе. Как говорит Гослинг. Вот что ты должен делать. Сохранять спокойствие.

Чушь собачья.

— Они почти нас настигли, — сказал Гослинг.

Но откуда он знает, если дверь застегнута за замок? Возможно, он просто чувствовал это, как и Джордж — давление, медленно нарастающее в море за плотом. Джордж был уверен, что он чувствует его сквозь прорезиненный пол… Тяжесть, ожидание, покачивание, словно от воздуха, разгоняемого поездом. Перед самым столкновением.

Сохранять спокойствие было просто невозможно. Даже у Гослинга был встревоженный вид. Он был бледным, несмотря на загар. Глаза метались, словно шарики рулетки. Он изо всех сил вцепился в обшивку.

Ну вот.

Джордж почувствовал это. Почувствовал это и Гослинг. «Оно» или «они» только что проплыло под ними на такой скорости, что плот подбросило вверх на несколько дюймов. Море буквально вскипело.

— Они под нами, — сказал Гослинг.

Так оно и было.

Многие десятки тех светящихся рыб или существ. Они плыли у самой поверхности и даже задевали плот. Забавно, что исходящий от них свет — пульсирующий бледно-зеленый свет — заполнил интерьер плота, словно рентгеном просветив днище, так что стало видно очертания воздушных камер, каждый шов и стежок.

Да, это было удивительно. Воистину удивительно.

Но ни у Джорджа ни у Гослинга не было возможности, чтобы адекватно оценить феномен, потому что плот сейчас подбрасывало, как на американских горках. Удары следовали друг за другом. Море бурлило, плот раскачивался. Джордж изо всех сил стиснул зубы, ожидая, что камеры начнут лопаться, и они пойдут ко дну.

Но этого не случилось.

Плот был специально разработан для использования в бурном море, и никакая тряска не смогла бы потопить его. Именно поэтому он состоял из нескольких воздушных камер, а не из одной.

Гослинг не раз говорил ему об этом, но сейчас Джордж не помнил ничего. Он видел лишь странное свечение и ощущал дикую качку, отчего мотался из стороны в сторону, то и дело натыкаясь на Гослинга.

Потом удары прекратились, и сияние исчезло, как будто кто-то погасил лампу.

Пару минут спустя Гослинг подошел к двери и расстегнул ее. Снаружи снова не было ничего, кроме моря и тумана, двигавшихся в унисон.

— Они ушли, — сказал он. — А мы все еще здесь.

18

— Я хочу есть, — сказал Сакс после долгого молчания. — Что, парни, скажете, если мы прирежем Фабрини и перекусим им?

Менхаус издал низкий, сухой смешок. Кук промолчал. Крайчек просто смотрел. Фабрини сжимал и разжимал кулаки.

— Имею в виду, если это будет долго продолжаться, — не унимался Сакс, — нам придется кого-нибудь съесть. Я выбираю Фабрини. Скажем прямо, он самый ненужный.

— Нет, ты ошибаешься, Сакс, — сказал Фабрини. Я слишком тощий. Нам нужна жирная задница. Такая как ты, например. Здоровенное, толстое трепло. Жирный баклан, приготовленный в собственном соку.

Сакс фыркнул.

— Ты слышал, Менхаус? Он хочет мой сок. Только и думает о моем члене.

Кук, казалось, не замечал остальных. Он смотрел на туман, смотрел на Крайчека, но в основном смотрел на Сакса. Тирада Крайчека о ждущем в тумане дьяволе не прошла для него даром. Казалось, он чувствовал это иначе, когда закрывал глаза. Нутром ощущал чужое присутствие. Может, это было чистое воображение, а может, и нет. Но существовала гораздо более явная и актуальная опасность. Это Сакс.

— Еда сейчас не лучший вариант, — проворчал Менхаус. — Я б не отказался от холодного пива.

— Заткнись, — сказал Фабрини.

— Бессмысленно говорить об этом, — сказал Кук. — Нужно быть реалистами.

Сакс удивленно вскинул руки.

— Черт, это ты, Кук? Кто пошатнул твою клетку? Тише, парни, пусть говорит.

Кук прищурил глаза.

— Я только сказал, что нам нужно быть реалистами. Нет смысла говорить о пиве. Нам придется довольствоваться аварийным пайком, пока… пока не появиться что-то другое.

— Смотрите-ка, — сказал Сакс, — мистер Реализм заговорил.

— О, да заткнись уже, — сказал Фабрини.

— Почему бы тебе не пойти и не трахнуть свою мамочку, Фабрини? — прорычал Сакс.

Фабрини поднялся на ноги, лодка слегка качнулась.

— Я сыт тобой уже по горло, Сакс. Ты нарываешься.

Сакс невесело ухмыльнулся. Он медленно встал, словно давно был готов к этому. С тех пор, как корабль пошел ко дну, он неустанно провоцировал Фабрини на агрессию. И конечно, теперь он с удовольствием осознавал, что этот момент настал. Он любил манипулировать людьми. Понимание того, что нажатием нужным кнопок можно вызывать у людей желаемую реакцию, давало ему ощущение власти. Как в случае с Фабрини, например. Горячими головами управлять проще всего.

— Прекратите, — сказал Кук. — Нельзя драться в лодке.

Он пытался придумать причину, почему нельзя. Потому что это неправильно? Потому что это по-детски? Потому что они могут опрокинуть лодку? Но нет, причина, над которой он думал, была вовсе не в этом. А в чем-то гораздо более крупном и могущественном. Они не могли драться, потому что они были людьми. Они были людьми, и это чего-то значило. Потому что люди были редкостью в этом новом, враждебном мире. И если там действительно был какой-то зловещий дьявол, некий кукловод, им стоило держаться вместе. Нужно было показать этой твари, что люди всегда держатся вместе. Всегда выступают единым фронтом против беды.

Возможно, это звучало немного идеалистично и пафосно, но Кук понимал, что это было важно. Им нельзя становиться марионетками, игрушками, развлечением в руках злобного, безжалостного существа. Потому что междоусобица лишь ослабит их… и сделает его сильнее.

— Пожалуйста, — сказал он им. — Прекратите. Разве вы не видите, что делаете?

Но они проигнорировали его и продолжили обмен колкостями, большинство из которых к тому моменту стало уже далеко не смешным.

— Вы должны послушать Кука, — сказал Крайчек. — Может, некоторые из вас не знают, но Кук… О, он знает. Он знает, что там такое. Что там нас ждет. «Разделяй и властвуй» — вот, что оно делает. Оно питается страхом, отчаянием и тревогой. Агрессией и злостью… И вы его кормите. Да, именно вы. Наполняете его чрево своей скверной. Делаете его сильным…

Крайчек разразился очередной безумной проповедью о мифическом существе, наблюдающем, ждущем, слушающем, и радующемся их стычкам. Назвал Сакса и Фабрини идиотами, потому что на самом деле они не хотят драться, что ими манипулирует та тварь, что это она посадила в их умах семена раздора. Крайчек сказал им, что они должны сопротивляться ей, выдавливать ее из сознания… Разве они не понимают? Разве не видят?

Кук знал, что Крайчек обезумел, но это не означало, что он говорил неправильные вещи. Потому что Кук сам мыслил в этом же направлении. Что, если ими манипулируют, склоняют к конфликту? Конечно, они оба идиоты, раз дошли до этого, утонули в собственном тестостероне. Именно так оно и было. Но что, если Крайчек был прав?

Это имеет смысл, не так ли? — подумал Кук. Эта тварь, или дьявол, домогалась до слабых духом, до тех, на кого легче всего влиять. Может, физически Сакс и Фабрини были сильными, но духовно — как все подобные люди — слабыми и недалекими. Делящими все на черное и белое, а такие умы использовать легче всего… Именно так страны заставляют людей идти на войну — аппелируя к их низменным инстинктам. И та тварь знала это. Инстинктивно чувствовала психологически слабые звенья в цепи…

Манипуляция мыслями… Господи.

— Вы оба, прекратите, — попробовал остановить их в последний раз Кук.

Но те проигнорировали его, продолжая наседать друг на друга.

Менхаус открыл рот, чтобы сказать что-то, но снова закрыл. Он проскользнул мимо Фабрини в нос шлюпки и сел рядом с Куком.

— Это безумие, — сказал Кук. — Взрослые мужчины так себя ведут! Мы находимся между жизнью и смертью, а…

— Пускай, — сказал Менхаус, явно наслаждаясь ситуацией. — Пускай выпустят пар.

Как будто это какой-то боксерский поединок или футбольный матч… Менхаус косвенно избавлялся от собственного напряжения и отчаяния. Те двое были для него «отдушиной».

Когда расстояние между ними сократилось до пары футов, Сакс перестал ухмыляться.

— Ладно, мелкий говнюк, покажи, на что ты способен.

Едва эти слова слетели с его губ, как Фабрини бросился в атаку. Он нанес удар наотмашь. Сакс с легкостью уклонился от него. Потом подскочил и нанес Фабрини два жестких, коротких удара в лицо. Но Фабрини не унимался. Несмотря на хлещущую из носа кровь, он ринулся, спотыкаясь, вперед и вцепился в Сакса. Они оба повалились на корму, бешено раскачивая лодку. Сакс отразил два удара, но третий и четвертый пришлись ему в лицо. Фабрини махал кулаками как одержимый. Лишь немногие из его ударов достигли намеченной цели, но те, что достигли, имели сокрушительный эффект. Саксу досталось по-полной. Тут он изловчился и что было силы двинул Фабрини ногой в пах. Фабрини вскрикнул и, взмахнув руками, рухнул за борт.

Кук и Менхаус бросились на помощь.

Сакса вытер кровь с лица.

— Бросьте этого ублюдка, — проревел он.

Но Кук и Менхаус уже втягивали того в шлюпку.

— Его кровь попала в воду, — лихорадочно тараторил Кук. — Его кровь… Попала в воду.

Но смысл его слов, видимо, не доходил до Сакса.

— Да, я ему еще не всю выпустил, — сказал он, надвигаясь на них. В руке у него был нож. Тот самый, который он вытащил из сапога у Хаппа. Прежде чем кто-то успел среагировать, он взмахнул им, и отсек Фабрини кусок левого уха.

Кто-то закричал. Может, Кук, может, Менхаус.

Фабрини, казалось, не понимал, что происходит. На его лице мелькнуло выражение ярости, которое сменилось недоумением и, наконец, болью. Он поднес к уху руку, и между растопыренных пальцев ручьем полилась кровь. Он увидел нож, почувствовал теплую, стекающую по шее влагу и закричал, отползая на четвереньках к носу шлюпки.

Менхаус споткнулся об одно из сидении, пытаясь увернуться от сверкающего серебром лезвия.

— Вот, дерьмо, — задыхаясь, воскликнул он. — О, боже.

Вероятно, это даже для Менхауса было слишком.

Но Кук даже не дрогнул, его глаза походили на блестящие металлические шарики.

— Отдай мне нож, Сакс, — сказал он тихим, жестким голосом. — Отдай мне этот гребаный нож.

Сакс фыркнул, из разбитой губы на подбородок стекала кровь.

— Хочешь нож, урод? Хочешь этот гребаный нож?

Кук понимал, что находится в опасном положении. Он видел в глазах у Сакса животную ярость. Огонь и ржавый металл. Еще никого он не видел настолько близко от сумасшествия. Кроме своего отца.

Сакс взмахнул ножом, оттесняя его назад.

— Веди себя хорошо, мудила, веди себя очень хорошо, — задыхаясь, рычал он. — Вали к своим дружками, или, клянусь богом, я выпущу тебе кишки.

Кук медленно пятился назад, успокаивающе выставив перед собой руки.

— Конечно, конечно, Сакс. Мы не хотим здесь неприятностей. Просто успокойся и не горячись.

— О, я буду спокоен, говнюк, не волнуйся, — сказал он, ухмыляясь оскалом черепа в пустыне. — Пока будешь делать, что я скажу. Иначе, хе-хе, там есть твари… голодные твари. Понимаешь, о чем я?

В носовой части шлюпки Кук нашел Фабрини, плещущего воду на ухо. Он смывал кровь с шеи, но смытая кровь попадала с водой в море.

— Ты — кретин, — воскликнул он. — Перестань!

— Что? — спросил Фабрини. — Что?

— Смывать кровь в воду.

— И что с того? — спросил Фабрини.

— Кровь, — затаив дыхание, сказал Кук. — Акулы чуют ее в воде.

Он мог уже не продолжать. Никто не беспокоился об акулах всерьез, но должны были быть и другие твари. Гораздо хуже. Голодные твари, как сказал Сакс.

Менхаус облизнул пересохшие губы.

— Думаю, ты прав.

Кук решил не углубляться в детали.

— К тому же… эта вода… кажется мне не особенно чистой. Ты можешь подхватить инфекцию из этой бурды.

Он вытащил аптечку и перевязал Фабрини ухо, побрызгав на него немного дезинфектанта. Фабрини скулил, но не слишком сильно. Чем дал понять Куку, что еще не безнадежен. Тот факт, что он не схватил весло или что-то другое и не кинулся на Сакса, доказывал, что он еще не утратил все человеческое.

А Сакс?

Нет, тот зашел слишком далеко.

19

— Там, — сказал Джордж. — Разве не видишь? Вон там…

Гослинг присел рядом с ним в дверях и тоже увидел. Что-то ярко-оранжевое, запутавшееся в куче водорослей. Похожее на пенопласт. Он подозревал, что это может быть трубка радиомаяка, отвалившаяся от корабля или шлюпки. По крайней мере, так ему показалось.

— Что думаешь? — спросил Джордж.

Гослинг решил, что стоит проверить.

— Помоги отстегнуть полог.

Полог был пристегнут к накачанным воздухом сводам плота. Вместе они стали снимать его. Возможно, это рискованно, — подумал Гослинг, — но как же приятно выбраться из-под полога и снова вдохнуть свежий воздух… даже если он пахнет болотом и гнилью.

Гослинг передал Джорджу весла, и они стали грести, ощущая тягу плавучего якоря. Скопления водорослей попадались все чаще, и ни одно из них не ускользнуло от внимания Гослинга. Раньше встречались лишь маленькие дрейфующие кучки и редкие острова, но теперь островов стало гораздо больше. Они продолжали грести, раздвигая ковры из водорослей и двигаясь к цели.

Когда до предмета оставалось футов шесть, Гослинг понял, что его предположение оправдалось.

— Просто радиомаяк, — сказал он. — У нас уже есть два таких.

— К черту, — сказал Джордж. — Давай просто грести. Это лучше, чем ничего не делать.

Гослинг был с ним согласен. Так было лучше. И возможно, растущая концентрация водорослей указывала на близость суши. Возможно.

Поэтому они поплыли дальше, глядя на водоросли, на развевающиеся над водой щупальца пара, и на тяжелый, мерцающий туман. Приятно было поработать мускулами.

Внезапно Джордж воскликнул:

— Что за черт?

Он выдернул свое весло из воды. Осмотрел его конец и стал грести снова. Гослинг решил, что тот зацепился за водоросли, и не придал этому значения… но тут что-то схватило его весло. И схватило крепко.

— Я за что-то зацепился, — сказал он, изо всех сил пытаясь освободить весло. Ему удалось вытащить его из темной жижи на несколько дюймов, и тут оно снова нырнуло вниз. Нет, это определенно были не водоросли, это…

В днище плота что-то ударило. Потом еще раз. От царапающего звука у Гослинга зашевелились волосы на затылке. Он слышал такой звук раньше, медленное изучающее движение. Снова царапание, потом еще удар. Потом что-то ударило в днище так сильно, что плот накренился влево.

— Боже, — воскликнул Джордж.

К тому моменту он уже вытащил свое весло из воды, Гослинг выдернул свое — его ничто не удерживало. Они молча сидели и ждали, что будет дальше, потому что знали, что что-то случится. Что-то должно случиться. Замерев, они смотрели то друг на друга, то на море.

На воде по левому борту пошла рябь. Со стороны Джорджа. Потом по правому. Он непроизвольно ахнул, и в следующий момент брызги воды окатили его, словно волной на пляже.

Что-то крупное двигалось в воде.

Гослинг мельком увидел нечто темное и блестящее, как промасленная резина.

— Что за черт? — воскликнул Джордж, отодвигаясь от края плота, возможно, чувствуя подспудно, что встреча с существом не сулит ничего хорошего.

Гослинг думал об оружии, о чем-то более серьезном, чем мокрое весло, когда в лодку полетела очередная порция брызг. Джордж вскрикнул… и что-то гигантское и змеевидное взвилось из воды. Толстое, как бревно, бурое, кожистое, с длинным извивающимся туловищем и огромной безглазой головой, покрытой чем-то вроде костяных пластин. У существа была пасть и довольно большая.

Джордж пригнулся, когда тварь метнулась в его сторону, словно питон, ловящий крысу. Ее голова была размером с почтовый ящик, с пастью, в которую могла войти человеческая голова.

Гослинг ударил ее веслом, потом еще раз.

Та отпрянула, скользнула под воду и снова выскочила.

Она бросилась туда, где, как она думала, находились люди, но из-за своей слепоты просчиталась. Она была абсолютно слепой и адаптированной для охоты в черных глубинах моря. Она походила на гигантскую мурену. Ее туловище в воде скручивалось кольцами и извивалось. Гослинг прикинул, что в длину она футов пятнадцать-двадцать. У нее были плавники, как у угря и жутко длинное, вращающееся как штопор, бескостное туловище. У самой головы находились ярко-желтые жаберные щели. Тварь ударила в плот головой и туловищем, не зная, из чего он изготовлен. Всякий раз, когда она раскрывала пасть, Гослинг чувствовал ее горячее, соленое дыхание.

Джордж уклонялся от атак твари, бешено размахивая веслом.

— Отвали от меня на хрен! — закричал он.

Они с Гослингом, не переставая, молотили ее веслами.

Не будь ситуация такой ужасной, она была бы весьма забавной. Потому что в вязком море этот угорь, или чем он там был, вел себя как ловкий, злобный хищник, но на открытом воздухе он действовал крайне неуклюже, и казалось, был совершенно не в состоянии держать равновесие. Он снова и снова пихался носом в бока плота, потом скатился в бурлящую воду, показав бледное, пятнистое брюхо. Его плавники раскрылись, как птичьи крылья, но не смогли удержать его в воздухе.

Устав от игр и явно задыхаясь, если можно было судить по раскрывающимся, трепещущим жабрам, тварь разинула пасть и, вцепившись в борт плота, начала его трясти.

Гослинг стал молотить ее по голове веслом, пока она не отпустилась. Он с радостью отметил, что в резине не осталось пробоин.

Тварь скользнула обратно в воду, явно чтобы набрать воздуха из той грязной жижи. Но она не уплыла. Они слышали, как она бьется под днищем, царапая его.

Гослинг вытащил из спасательного оборудования ракетницу. Этот зверь, червь, или чем он там был, напомнил ему большеротов, которых рыбаки иногда вытаскивали из сетей. Он имел такое же змеиное туловище и большую голову, как у большинства глубоководных тварей. И походил на монстра из дешевого фильма ужасов.

Джордж сейчас находился на корме. Насквозь промокший, он тяжело дышал и высматривал тварь с поднятым над головой веслом.

— Давай же, урод, — воскликнул Гослинг дрожащим от возбуждения голосом.

В следующий момент тварь стремительно вынырнула из воды, широко разинув пасть. Но Гослинг не растерялся. Он вскинул ракетницу и выстрелил ей через рот прямо в горло. Последовала яркая вспышка. Из пасти брызнули красные искры. Тварь принялась бешено трясти дымящейся головой взад-вперед, источая запах горелого мяса.

С шипением она метнулась обратно в воду.

И там и осталась.

Прошло минут пять, но она так и не вернулась.

Переведя дух, Джордж наконец сказал:

— Давай вернем на место этот гребаный полог.

— Давай, — согласился Гослинг.

20

Сакс не спускал глаз со своих «друзей».

Следил за ними, как мать-птица следит за оказавшейся поблизости змеей. Он прекрасно знал, о чем они думают. Знал, что за козни замышляют. Все они только и мечтали, как одолеть его, прикончить и бросить за борт… к тем голодным тварям. Хотя, может, и не все. Менхаус слишком труслив, чтобы предпринять нечто подобное, Крайчек — просто псих. А остальные двое? О, да. В этом можно быть уверенным.

Фабрини и Кук. С ними будут проблемы. Они попытаются заполучить нож.

Скорее преисподняя замерзнет, нежели он допустит это.

— Интересно, что там такое? — почти весело спросил Сакс. — Какие-то твари… и сдается мне, мерзкие твари. Как и сказал Крайчек. Зубастые твари, которые чуют кровь в воде. Вроде той, которая, как мы слышали, сожрала парней в другой лодке. Помните? Те звуки… чавканье и хруст. Помнишь это, Менхаус? Ужасные звуки. Чавканье и хруст костей.

— Ладно, Сакс, — сказал Кук. — Хватит.

— Нет, не хватит. Знаешь, мне просто интересно, кого сожрут первым.

— Может, тебя, — сказал Фабрини.

— Еще чего!

— Эй, Сакс, — сказал Менхаус, — почем бы тебе не прекратить это дерьмо? Просто прекратить. Что скажешь?

— Извини. Думаю, не получится. Как только я брошу нож, твои дружки тут же прикончат меня. Возьмут его и порежут меня на наживку. Ты же этого хочешь, Кук? Скормить старого Сакса монстрам из тумана. Тебе бы это понравилось, верно?

— Послушай, — сказал Кук. — Я вовсе не хочу причинять никому вреда. Мы нужны друг другу. Неужели не понимаешь?

— Я понимаю лишь, что ты врешь.

Сакс продолжал смотреть на них, поигрывая ножом. Ему очень хотелось, чтобы они попробовали напасть. И узнали, как ловко он владеет ножом. Он прикончил пару узкоглазых во Вьетнаме, и не забыл, как это делается. Так что, пусть только попробуют. Вжик, вжик. Одного он ударит по глазам, другого в живот. А потом скормит их жалкие задницы монстрам из тумана. Менхауса он не тронет.

— Когда вы, сосунки, наберетесь храбрости, — сказал Сакс, — можете подойти и взять меня. Я здесь. Буду ждать вас здесь. Будет очень больно, но вы подходите.

— Ты же спишь иногда, — сказал Фабрини.

— О, я очень чутко сплю, Фабрини.

Похоже, это они и замышляли, — понял Сакс. Ждали, когда он закемарит. Тогда и собирались сделать это. Все спланировали, трусливые уродцы. А сейчас тянули время. Изображали из себя невинных овечек, чтобы усыпит его бдительность. Не выйдет.

Он прикончит любого, кто приблизится к нему.

— Да, я очень чутко сплю, — повторил он угрожающим тоном. — Услышу любого, кто подкрадется ко мне, и начну резать. Мне плевать, кто из вас, сладкие, сдохнет.

Пусть отсосут, — подумал Сакс.

— Надеюсь, это будешь ты, Фабрини. Очень надеюсь. Ты же понимаешь, что наш танец еще не закончен. Но осталось не долго. Можешь не сомневаться. Можешь поклясться могилой своей мамаши-членососки.

— Сукин ты сын, — взревел Фабрини.

Кук схватил его за руку, чтобы удержать. Но тот не предпринял реальной попытки добраться до своего мучителя. Фабрини обладал тяжелым характером, и если его загоняли в угол, вел себя крайне агрессивно, но дураком он не был. Сакс был сумасшедшим. А с вооруженным сумасшедшим лучше не связываться.

Саксу было смешно.

Да, Фабрини это просто сокровище. Настоящая гребаная жемчужина. Нажимаешь на одну кнопку, и он в ярости. Нажимаешь другую, и он уже хочет вышибить тебе мозги. Нажимаешь третью, и он твой лучший друг. Безмозглый робот. Если бы те двое не удержали его, он был бы уже труп.

— Отпусти его, — сказал Сакс. — Ты же знаешь, что рано или поздно он повторит попытку. Рано или поздно выкинет какую-нибудь глупость, и мне придется его прикончить. Давай уже положим этому конец. Эта вонючая крыса — обуза для вас, парни. Для всех нас. Давай, Фабрини, будь героем.

Но тот даже не пошелохнулся. Сакс хихикнул.

— Что я и ожидал от итальяшки.

— Хватит уже, — сказал Кук.

— Молчи, Кук. Не пытайся взывать здесь к голосу разума. Меня не одурачишь, — сказал Сакс. — Я раскусил тебя. Я сразу вижу коварного убийцу. О, да. Я знаю тебя. Знаю, что ты есть на самом деле.

— Брось, Сакс, — сказал Менхаус без особого энтузиазма.

Но Сакс лишь усмехнулся. Усмехнулся и стал ждать чьего-либо выпада. Потому что рано или поздно это произойдет. А Крайчек может идти в задницу, потому что, чтобы заставить людей вести себя, как животные, дьявол не нужен. Это их природа.

И Сакс знал это.

21

Кушинг глазам не поверил, когда показался плот.

Он вглядывался, прищурившись в искрящийся туман, уверенный, что видит мираж. Но это был не мираж, потому что Сольц тоже увидел плот. Он был очень реальным, как и машущие люди на нем.

Нет, это было вовсе не спасение, но в после бесчисленных часов, проведенных на крышке люка, это было все равно, что оно.

— Думаю… думаю, все-таки мы не умрем на этой крышке люка, — смог лишь сказать Сольц.

Они принялись быстро грести к плоту.

Когда Кушинг только заметил его, фигуру, выплывшую из тумана… он, конечно же, подумал о самом худшем. Хотя он не видел, что именно это было — лишь тень, движущаяся на желто-сером фоне — его воображение стало рисовать разные образы. Но он был уверен, что, что бы там ни было, оно проявит себя.

Вот что он первоначально подумал.

Иногда бывает просто замечательно, когда ошибаешься.

Когда они приблизились к плоту… или он приблизился к ним… Кушинг увидел Джорджа Райана и Гослинга, первого помощника капитана «Мары Кордэй». Лучшая компания, на которую он мог надеяться.

— Ты опоздал, — сказал Джордж, помогая ему забраться на борт по маленькому трапу.

— Мог бы позвонить. Я что, многого прошу?

Кушинг рассмеялся. Он смеялся громко и искренне, словно эта была самая смешная шутка, услышанная им. Хотя, может, так и было. Гослинг как-то подозрительно посмотрел на него, видимо, гадая, не свихнулся ли он, но потом успокоился. После всех тех часов на крышке люка в компании вечно ноющего Сольца подобная эйфория была простительна. Сольц же, верный себе, жаловался все время, пока Гослинг втаскивал его на борт.

Плот был большой и просторный, как заметил Кушинг, и мог с легкостью вместить дюжину человек. И это хорошо, потому что больше всего он хотел вытянуть ноги, не боясь, что ему их что-нибудь откусит.

После того, как Джордж вкратце рассказал о своих с Гослингом злоключениях, умолчав, впрочем, о неприятных встречах с гигантским угрем и светящимися рыбами, Сольц взялся за свое.

— Мы дрейфовали, наверное, несколько дней, — рассказывал он, вытирая очки об рубашку. — Какая-то бесконечная лихорадка… вот на что это было похоже. Все эти дни слились для нас в одно сплошное пятно. И я уже был уверен, что мы не жильцы.

Гослинг просто смотрел на него.

Потом перевел взгляд на Кушинга, словно спрашивая, неужели этот парень действительно здесь, с ними? Тот глазами дал понять, что действительно, это Сольц, собственной персоной. Самое слабое звено? Да, это еще мягко сказано.

Перекусив замороженной едой и водой, приобретшей неприятный вкус после хранения в пластиковых пакетах, они немного пообвыклись. По крайней мере, они могли уже расслабиться и более детально обсудить дела.

Хотя о чем еще тут можно было говорить? Они не знали, где находятся, и выведет ли их удача или проведение когда-либо отсюда.

— Сейчас мы можем только ждать, — сказал Гослинг. — Больше ничего.

Он был прав, и все понимали это.

Кроме, может, Сольца.

— Я думаю, нам нужно принять тот факт, что мы потерялись вдали от дома, в океане, не указанном ни на одной карте.

— Он считает, что мы находимся в Треугольнике Дьявола, или как там его, — добавил Кушинг.

— Нет, не совсем, — отметил Сольц. — Мы были там или в подобном месте. Но тот туман поглотил нас и выкинул сюда…

Гослинг изучающе посмотрел на него.

— Что значит, поглотил и выкинул?

— Имею в виду, он взял нас и перенес в какое-то другое место. Не знаю… в другой план или измерение, называй, как хочешь, — сказал он, глядя на них огромными из-за стекол очков глазами. — Понимаю, звучит невероятно и надуманно, и вы, наверное, считаете, что я спятил или пережил нервный срыв. Как вам будет угодно. Думайте, что хотите, но в душе вы понимаете, что я прав. Это — «сумеречная зона». Это место не здесь и не там, а где-то посередине. Мир или измерение, застрявшее в тумане, среди теней. Здесь все неправильно. И всегда будет неправильно.

Конечно, эти слова были очень отрезвляющими, но все они уже не раз прогоняли эти мысли у себя из головы.

— Не увлекайся, — наконец сказал Гослинг.

— А я и не думал увлекаться. Напротив, учитывая обстоятельства, я стараюсь быть реалистом. С этим туманом что-то не то. И море какое-то странное. Даже воздух… вы же заметили, что даже воздух…

— Какой-то неправильный? — сказал Джордж. — Слишком густой или слишком жидкий, слишком влажный или слишком сухой. Но определенно неправильный. Да, думаю, мы все это чувствуем. Как будто… как будто здесь атомы вывернуты наизнанку.

Какое-то время они смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Наконец, Кушинг нарушил молчание.

— Я скажу вам кое-то, парни. Мы в полной заднице. И все это знаем. А еще здесь опасно. Дело в том, что что-то затянуло нас сюда, и я готов поспорить, что, что бы то ни было, оно может выкинуть нас обратно. Как только захочет.

22

Сакс сразу же понял, что перед ним труп.

— Эй, парни, — сказал он, на этот раз как можно более миролюбиво. — У нас тут утопленник.

Все четверо с тревогой посмотрели на воду. Тело плавало лицом вниз. Из-за сильного вздутия одежда на нем лопнула, кожа была ярко-белой и сильно сморщенной. Когда оно подплыло ближе, они увидели, что оно без спасательного жилета.

— На нем военная форма, — сказал Фабрини. — Какого черта здесь плавает солдат?

— По той же причине, что и мы, — ответил Менхаус.

— Может, где-то затонул военный корабль, — предположил Кук.

Это вдохновило Крайчека на очередную «теорию заговора». Она касалась военных, которые играли с технологиями, в которых не разбирались — как дети с пультом управления — и не имели четкого понятия, какие двери могут открыть и каких тварей или силы могут разбудить.

— Что за хрень ты там бормочешь? — спросил его Фабрини.

Но Крайчек лишь хихикнул.

— Да, — сказал он. — Да.

Фабрини вопросительно посмотрел на Кука, но тот лишь пожал плечами. Он отлично понимал, о чем говорит Крайчек, но не собирался пускаться в рассуждения касаемо теории Крайчека о военных, пытавшихся пробить дыры в другие измерения. Может, так оно и было, и это дело стоило закинуть на ту же верхнюю полку, где пылится «филадельфийский эксперимент».

— Заткнитесь вы все, — сказал Сакс. — Хватит слушать этого дебила. Он чокнутый, этим все сказано.

Когда они подплыли ближе, Сакс зацепил ножом солдата за ремень и втащил в шлюпку.

— Менхаус, вытащи свой палец из задницы Фабрини и помоги мне, — сказал он. — Остальные… оставайтесь на месте.

Фабрини и Кук холодно посмотрели на него.

Крайчек ухмыльнулся.

— На что пялитесь, девочки? — сказал Сакс. — Найдите, чем заняться. Пойдите, побрейте киски или еще чего-нибудь. Господи Иисусе, ну и компания. — Он покачал головой. — Не успеешь, отвернуться, Менхаус, как они будут долбить друг друга в задницу. По глазам их вижу. Для них это как день свадьбы. Как только Фабрини вернется домой, сразу бросится писать, «Дорогой дневник, Кук в меня кончил. Это был самый счастливый день в моей жизни, с тех пор, как я отсосал у Лайбраса. Какой парень! Какой парень!»

— Что, черт возьми, я должен делать? — сказал Менхаус, глядя на труп солдата. — Господи, ну и вонь.

— Просто подними его, смышленыш.

— Я? — удивился Менхаус.

— Нет, коротышка у тебя в штанах. Ты, конечно. Может, у сержанта Йорка есть что-нибудь для нас полезное.

— Да ну, Сакс, он же гнилой весь, — заскулил Менхаус.

— Фабрини такой же, но раньше это тебя не останавливало.

— Не надо, Сакс, — сказал Кук, — Оттолкни тело в сторону… оно может привлечь кого-нибудь.

— Ага, только этого не хватало, — согласился Менхаус. — Нам не надо, чтобы за ним что-нибудь приплыло.

Сакс нахмурился.

— Хватай его под руку. Он не кусается.

Фабрини рассмеялся и покачал головой.

— А почему бы тебе самому не сделать это, босс?

Лицо Сакса приняло каменное выражение.

— Потому что я сказал Менхаусу сделать это, придурок. И, как ты уже сказал, я здесь босс.

Фабрини с треском пукнул.

— Это тебе, босс.

Менхаус понял, что положение безвыходное. Бледный, как мел, он схватил труп под руку и потянул вверх. Казалось, тот весил не одну сотню фунтов. Тело под рубашкой было как губка.

— О, боже, — выдохнул он сквозь зубы, отворачиваясь от сладковатого гнилостного запаха. — О, боже… о, боже…

Поднятое из воды тело напоминало огромный, мясистый, пропитанный водой шар. Лицо было объедено рыбами… или чем-то еще, и представляло собой сплошное жуткое месиво из белесых мышц и узловатых хрящей. Лишенное кожи и губ, оно усмехалось желтыми зубами, торчащими из сморщенных десен цвета овсянки. Из пустых глазниц и провалившейся носовой полости ручьями стекала вода.

Сакса эти детали, казалось, не волновали.

Он обшарил огромный, раздутый живот, не обращая внимания на нытье Менхауса и извивающихся кольцами паразитов, кишащих в районе пупка. Его пальцы нащупали что-то и вытащили наружу. Пистолет. Его жесткие металлические контуры блеснули на солнце. На лицах Кука и Фабрини застыло выражение страха. Изо рта у трупа жирной макарониной выскользнул трехдюймовый червь и скорчился от света.

— Боже милостивый, — воскликнул Менхаус.

Раздался влажный хруст, потом щелчок, и тело шлепнулось обратно в воду. Рука трупа оторвалась в области плечевого сустава. Издав сдавленный вопль, Менхаус бросил конечность, и его вырвало за борт.

— Тебе не нужен этот пистолет, Сакс, — сказал Кук.

— Как раз наоборот, — ответил тот, гордо и радостно ухмыляясь, как старый развратник, у которого снова встал впервые за долгие годы. — Классно, не так ли? — Он помахал пистолетом так, чтобы все видели. — Девятимиллиметровый автоматический Браунинг. Хорошее оружие.

— Черт, — сказал Фабрини. — Эта штука пробыла в воде несколько дней. Она не выстрелит.

Сакс улыбнулся, прицелился чуть левее головы Фабрини и спустил курок. Выстрел прозвучал, как раскат грома. Фабрини почувствовал, как у виска просвистела пуля. Гильза с шипением упала в воду.

— Ты тупой урод! — закричал Фабрини. — Вонючий тупой урод! — Ты же мог меня убить!

Сакс усмехнулся.

— Если б я хотел тебя убить, ты был бы уже мертв.

Менхаус был на грани обморока. На лице у Кука застыло выражение тревоги и отчаяния. Он прекрасно понимал, что баланс сил сместился еще больше в сторону Сакса. В это не было ничего хорошего.

— Большой крутой мужик с «пушкой», — проворчал Фабрини.

Сакс направил «Браунинг» тому прямо между глаз.

— На этот раз ты умрешь.

— Прекрати, — сказал Кук. — Это безумие.

— Да, брось, Сакс. Мы здесь все друзья. — Нервно улыбающиеся губы Менхауса напоминали дождевого червя, пытающегося спрятаться от солнечного света.

Фабрини сплюнул.

— Валяй, крутыш. Стреляй. — Он произнес это твердым, спокойным голосом. Но внутри он был напуган до смерти, и все знали это.

— Сакс, — сказал Кук.

Сакс опустил пистолет. Да, нужно было замочить этого болтливого итальяшку, — подумал он. Остальные ничего не смогли бы с этим поделать. Один выстрел, и не больше Фабрини, еще два и он избавится ото всех. Но по какой-то причине он стал этого делать. Он сам даже не знал, почему. В этом месте законы не действовали, кроме тех, которые придумал ты сам. И не совесть его беспокоила, и даже не сам факт убийства. Он бы пережил это. Нет, ничего такого. И хотя Сакс не мог признаться себе, истинной причиной было то, что он не смог бы остаться наедине с туманом. Сама мысль о нем… и о том, что в нем обитало, была невыносимой.

— Может, — робко предложил Менхаус, — ты подстрелишь нам какую-нибудь еду? С этим дерьмом в мешках мы долго не протянем.

— Конечно, — ответил Сакс.

— Или защитишь нас от… от того, что на нас нападет. — Сакс ухмыльнулся. — Почему нет? Только припасу три пули на тот случай, если вы, сладкие, будете творить глупости.

Остальные поняли, что тут все предельно ясно. Он прикончит их, если они не будут делать то, что он скажет. Он хотел быть боссом, хотел быть главным. И если они не будут играть по его правилам, он застрелит их и скормит морским животным. Простая конфигурация. Старая, как мир.

— Пока будете играть по моим правилам, все будет хорошо, — сказал им Сакс.

— В противном случае ты нас прикончишь, — сказал Фабрини.

Сакс продолжал улыбаться.

Кук, как и все, внимательно смотрел на Сакса. Его все меньше пугало то, что подстерегало в тумане, и все больше то, что находилось с ними в лодке. Особенно теперь, когда оно получило в руки пистолет. Но Сакс был прав в одном — они все-таки были командой. Во главе которой стоял агрессивный и высокомерный говнюк. И у Фабрини в глазах появился тот темный, тлеющий огонек, не предвещающий Саксу ничего хорошего. А Менхаус? Он был бесполезен, потому что сейчас он просто плыл по течению, видимо, как и всю свою жизнь. Потом еще Крайчек… но о нем можно забыть. Свихнулся окончательно.

А что насчет тебя? — спросил себя Кук. Действительно думаешь, что ты лучше остальных? Хочешь лишь сидеть здесь и изображать голос разума, но в итоге ты в такой же заднице, что и остальные. Если у тебя будет шанс, ты убьешь Сакса. Пожалуйста, не забывай об этом. Возможно, ты будешь убивать в нем своего отца, но ты все равно убьешь его.

И все равно они были командой, потому что сидели в одной спасательной шлюпке посреди кишащего призраками моря. Так или иначе, ты это заслужил, — сказал себе Кук, — и это вовсе не сахар.

— Вы все неправильно понимаете, — сказал Сакс. — Я не хочу никого убивать. Я хочу, чтобы мы пережили это, как бы то ни было. Но поскольку у меня есть пистолет, я теперь ваш начальник и бог. И я разберусь с любым из вас, если решу, что он представляет опасность для остальных. Имей это в виду, Фабрини. Потому что, клянусь богом, я не шучу.

После такой речи никто не нашел, что сказать. Все смотрели на уплывающий в море труп. Возможно, Гослинг был прав насчет подводных течений, этих невидимых движущих сил. Потому что тело постепенно удалялось, или шлюпка удалялась от него. Не проплыло тело и ста футов, как оно внезапно подскочило, подняв в воздух облако пены и брызг, а потом снова нырнуло в воду, где принялось биться из стороны в сторону, как эпилептик во время сильного припадка.

Но это был не припадок.

У припадков не бывает блестящих, как мокрая кожа плавников и острых, как бритва зубов. Такие бывают только у акул. Кук увидел, как они атаковали тело, словно торпеды. Их было с десяток. В мутной воде они очень походили на акул… но это были не акулы. Точнее, не совсем акулы. Размером эти рыбы были от пятнадцати дюймов до трех футов. У них были длинные, гибкие тела и тяжелые, покрытые пластинами, как у броненосцев, головы. И двигались они, извиваясь, словно угри.

Чем бы они ни были, они обглодали тело до костей в считанные минуты. А потом они разорвали на части и скелет.

Нет, это были не акулы.

А гораздо хуже.

23

Пока Кушинг и Сольц спали, Джордж следил за туманом, ожидая, что тот исторгнет на них что-то еще. Перед ним постоянно сновали какие-то тени и фигуры, но он не был уверен, видит ли он их на самом деле или просто грезит. Где-то в глубине души он все же чувствовал, что там что-то есть. Что-то огромное, всеобъемлющее… и злобное. Именно это слово приходило ему на ум.

Злобное.

Что-то невыразимо злобное.

Рак, ждущий, чтобы выгрызть человеку разум.

Но он не позволит себе слишком много думать об этом, потому что не хочет сойти с ума. Это будет нелегко, учитывая все обстоятельства. Но суть в том, что ему не приходилось сознательно думать об этом. Возможно, его воображение просто периодически заклинивало на высоких оборотах… А может, это оно думало о нем. Какое-нибудь ухмыляющееся, мерзкое божество морских пустынь, мрачный властелин черных глубин и кораблей-призраков, проклятых морей и утонувших моряков. Безумная, ползучая злоба, обширная и пустая, как черные пространства между звезд. Нечто, способное лишь наполняться человеческими тревогами, безумием, страхом и отчаянием.

Само олицетворение ужаса, который всегда вызывали у людей моря. Или воплощение… если слово «плоть» здесь будет уместно.

Хватит, — сказал себе Джордж. Нужно прекратить это дерьмо. Если выберешься из этой жуткой мертвой зоны, то сможешь с комфортом провести остаток жизни на суше, травя байки про призраков и подобное дерьмо. Будешь просыпаться в поту в четыре утра от кошмаров об этом месте… но тогда это будут всего лишь дурные сны, а не реальность. А пока не теряй головы, потому что от этого кошмара тебе не проснуться, и всякий раз, когда ты закрываешь глаза, тебе грозит опасность.

Ну что ж, это пища для размышлений.

Джордж почесал бороду и провел пальцами по телу. Почувствовал выступающие ребра. Но это не из-за голодания — он всегда был худым и жилистым. У него был повышенный метаболизм, и набрать вес представлялось почти невозможным. Всякие диетические штучки и телевизионная реклама всегда вызывали у него смех. Всю свою сознательную жизнь он пытался поправиться, но тщетно.

Каждый на плоту то и дело задавал себе гипотетический вопрос: «Что он сделает в первую очередь, когда вернется домой?» Ответы были разнообразны. Гослинг хотел нанести визит подружке в Новый Орлеан и пропьянствовать с ней неделю… лежа в постели. Кушинг собирался бросить работу и послать своего шурина на хрен. Насчет причин он не стал распространяться. Сольц просто хотел отдохнуть и подлечиться… особенно после того, как Гослинг запретил ему трогать «аптечку» и лежащие в ней таблетки и мази.

А чего хотел Джордж?

Он хотел проводить каждый день своей жизни с женой и сыном. Хотел, чтобы они знали, как много они значат для него. Хотел целыми днями рассказывать своему сыну, Джейкобу, истории своих морских приключений. Парень впитывал бы их как губка. Готов бы был слушать их снова и снова. И Джордж рассказывал бы, как это делали поколения отцов. Втроем они устраивали бы себе пикники и «ленивые» воскресенья, когда можно было ничего не делать. А ночи, когда Джейкоб уснет, он проводил бы в потных объятьях с Лизой.

Боже, как это было бы здорово.

До кораблекрушения он даже не осознавал, насколько хороша была его жизнь. Чертовски жаль, что лишь катастрофа помогла ему раскрыть глаза.

Но разве не всегда так бывает?

По крайней мере, воспоминания о жене и сыне придавали ему сил. Давали ему то, за что он мог держаться. И он решил, что вернется к той, прежней жизни любой ценой. И горе любому, кто попытается ему помешать.

Пусть это будет даже тот древний дьявол из тумана.

24

Каждый справлялся с этим по-разному.

Потому что так и бывало в подобных ситуациях. То, что одним выворачивало кишки наизнанку, у других вызывало улыбку. И то, что заставляло одних смеяться, других заставляло кричать. Так было и в спасательной шлюпке, затерянной посреди влажного, искрящегося, густого, как гусиный пух, тумана.

В шлюпке, теперь еще и окруженной теми хищными рыбами.

Словно голодные собаки, мечущиеся вокруг ведра с мясными обрезками, они понимали, что в лодке есть мясо и кровь, только не знали, как это получить. Поэтому кружили вокруг. Проплывали под лодкой, рядом с ней, толкали ее, били хвостами. Пока они еще не переходили в наступление… это было всего лишь легкое заигрывание волчьей стаи из бездонного, первобытного моря… но оно не заставит себя долго ждать. Все больше и больше их прибывало из неведомых глубин, петляя между дрейфующих скоплений водорослей. В таком количестве они только мешали друг другу, и что-то должно было случиться. А раз кровь попала в воду и начался бешеный жор, это лишь вопрос времени, когда они перевернут лодку вместе с находящимся в ней «лакомством».

По крайней мере, так себе все представлял Сакс.

— Вы только посмотрите на них, парни… видели когда-нибудь таких чудовищ? Посмотрите, какие пасти у этих гребаных тварей. Господи… да такими пастями можно отрывать руки-ноги, вырывать горло и крушить кости…

Если он пытался шутить в свойственной ему язвительной манере, то у него получалось плохо. Весело не было никому. Куку явно было не до смеха, как и Фабрини. Даже у Крайчека был напуганный вид.

— Я чувствую, будто плаваю в ведре в бассейне с крокодилами, — сказал Фабрини. — И жду, когда один из этих злобных ублюдков догадается, как до меня добраться.

Саксу, похоже, такое сравнение понравилось, поэтому от себя он добавил:

— Скорее, как крыса в змеиной норе. Тебе это больше подойдет.

— Чертовы акулы, — воскликнул Менхаус.

— Это не акулы, — возразил Сакс. — Я видел акул. Это не акулы.

Он хорошо это знал. Эти уродцы обглодали бы Большую Белую до костей минут за пять. Нет, это не акулы… но нечто подобное. Саксу они показались знакомыми. Возможно, он видел их раньше. Не живыми, конечно, в музее, например, или в одном из документальных фильмов про ископаемых существ. Потому что чем больше он смотрел на эти жадные, уродливые пародии на рыб, тем больше замечал, что в них есть что-то древнее. Доисторическое.

Жаль, что Кушинга нет рядом, он бы наверняка понял, что Сакс имеет в виду. Он просто не мог подобрать нужных слов для картинок, возникающих в голове. А Кушинг хорошо разбирался в подобной ерунде.

Сакс окрестил их «костолобыми», потому что в головах этих рыб было больше костей, чем мяса. Все покрытые пластинами, угловатые, с острыми костяными гребнями и впадинами. Когда одна из них впервые подошла близко к лодке, Сакс едва не обделался от страха. Она походила на маленького монстра в маске черепа… или на живой, плавучий скелет. Эти рыбы были страшными, как смертный грех. Акулы по сравнению с ними представлялись милыми, безобидными зверушками.

— В них есть…, - начал Менхаус, склонив голову, словно намереваясь выдать нечто важное, — не знаю, что-то жуткое, дьявольское, не находите? В этих костяных мордах, черных запавших глазах, в разинутых челюстях, словно созданных для того, чтобы рвать и кусать…

Его слова заставили Сакса ухмыльнуться. Все верно, кретин, — подумал он.

Акулы или «костолобые» были злобными, ловкими тварями, которые могли резать мясо и кости, словно бензопила. Они были разных видов. Одни — меньше фута в длину, по форме напоминающие угрей. Другие — два или три фута в длину, с массивными, пулевидными телами, большую часть которых занимала голова. А еще были третьи — очень крупные — восемь или десять футов в длину, с огромными костяными челюстями, способными перекусить стальной кабель.

Все они являлись хищниками. В этом никто не сомневался. А то, что смогут ли люди, сидящие в лодке, классифицировать их с научной точки зрения и назначить им место в природной иерархии, не имело никакого значения. Потому что они были здесь и никуда не собирались уходить в ближайшее время.

Сакс был от них в полном восторге.

В основном, от того абсолютного страха, который они вызывали в его маленькой команде.

Поэтому он увлеченно наблюдал за ними.

Они были бурого или зеленого, иногда желтого цвета. Пятнистые, полосатые, некоторые из тех, что поменьше, — ярко-красные или солнечно-оранжевые, как витражное стекло. Какие-то почти искусственные, если уж на то пошло.

Менхаус, уставившись себе под ноги, медленно раскачивался взад-вперед и поглаживал бороду. Может, он думал о чем-то, а может, боялся думать.

Фабрини проклинал рыб, ругая их на чем свет стоит.

Кук изучал их без эмоций. Его глаза были такими же тусклыми и безжизненными, как и у кружащих вокруг хищников. Но внутри он был напряжен сильнее, чем тетива лука.

А Крайчек? Никогда не знаешь, какие счастливые призраки пляшут среди темных руин его разума. Он просто наблюдал за рыбами, его нижняя губа слегка подрагивала.

Сакс, казалось, был единственным, кому они доставляли удовольствие.

По его мнению, и «костолобые» и его товарищи по несчастью были на одной стороне. На стороне неприятеля. Все они были для него врагами. Если он упадет за борт, «костолобые» прикончат его в два счета. Здесь, в лодке то же самое. Фабрини и Кук (а может и Менхаус) тоже хотели его смерти. У Крайчека силы остались лишь на то, чтобы чесать яйца и дышать. А что остальные? Это же предатели и головорезы. Единственное, что может остановить грязных убийц, это пуля и нож. Они сделали Сакса своим богом и господином. И как у любого господина, у него были враги.

Сакс не хотел убивать их.

Но он сделает это.

При малейшей опасности.

Но он убьет лишь одного из них. Сбросит его в пенящееся зубастое море. Пусть остальные посмотрят, что «костолобые» сделают со свежим мясом. Если уж они разорвали на куски гнилой труп, то свежее тело сожрут в считанные секунды.

— Черт побери, Сакс, — сказал Менхаус, — Почему ты просто не постреляешь этих гребаных тварей? Они меня с ума сводят.

Сакс лишь рассмеялся.

— Это не поможет, — мрачно сказал Кук. — Кровь в воде… только возбудит их.

— Это верно, — сказал Сакс. — Разве не видел по телевизору? Это называется «бешеный жор». Акулы сходят с ума, начинают все кусать, в том числе друг друга. Чем больше крови в воде, тем безумнее они становятся. Но мы говорим об акулах, а эти… эти ублюдки ими не являются.

— Сколько еще их может быть? — простонал Фабрини. — Черт, они же все продолжают прибывать.

— Сотни, — ответил Кук весело, как всегда.

Спасательная шлюпка была способна выдержать достаточно сильное волнение на море и была рассчитана на дюжину и больше человек. Корпус был сделан из жесткого стекловолокна. Чтобы пробить его, потребовалась бы торпеда. Но никогда не знаешь, что может случиться. Особенно здесь. Мертвое море было бездонным мешком, полным мрачных трюков. И не верящих в это ждала ужасная смерть.

— Если начнем тонуть, — зловещим голосом сказал Сакс, практически читая мысли Кука, — нам придется избавиться от излишнего веса.

Никто не решился комментировать предложение.

Рыбы продолжали кружить вокруг, то и дело толкая друг друга, высовывая из воды щелкающие челюсти и машущие хвосты. Насчитывалось десятка два-три различных особей. Большинство из них были покрыты защитными пластинами, но остальные походили на обычных рыб, только с увеличенными челюстями и зубами.

Сакс начал играть с ними, заставляя остальных нервничать. Он погружал весло в воду, и болтал им, словно помешивая суп. Это привлекало огромное количество рыб. Они тыкались в лодку в поисках съестного, и часто кусали друг друга.

— Прекрати это, ради бога, — сказал Фабрини. — Ты злишь их.

Но Сакс не унимался. Он веселился. Усмехнувшись, он снова опустил весло. На этот раз его сразу что-то ударило. И ударило с такой силой, что Сакс чуть не выронил его. А вместе с ним и пистолет. Что бы там, под водой, ни было, оно было либо очень голодным, либо очень злым.

— Посмотри, что я поймал, Менхаус, — сказал Сакс, быстро придя в себя. Потому что какое-то время он все же был напуган. Был уверен, что его утянет под воду.

Он поднял весло, и все увидели его «улов».

Тот был еще уродливее, чем «костолобые».

Фута два длиной, круглый, как баскетбольный мяч, больше похожий на иглобрюха с хвостом-обрубком. Но его кожа была черная, как смоль, жесткая и морщинистая. Пасть огромная. Такая, что он мог даже проглотить сам себя. У него были крошечные, бледно-голубые глаза без зрачков. Челюсти были широко раскрыты, дюжины длинных, игольчатых клыков вцепились в весло. Толщиной они были с швейные иглы, только длинной футов пять или шесть.

— Она… она светится, — сказал Менхаус.

Так оно и было. Глубоко во рту твари было множество светящихся усиков, которые, видимо, привлекали добычу, а зубы занимались всем остальным.

Она билась из стороны в сторону с такой силой, что Сакс едва мог держать весло. Ее бока распирало от неистовых, жадных вдохов.

— Поспеши, Менхаус, — крикнул Сакс. — Хватай этого маленького засранца.

Менхаус уставился на «улов» выпученными глазами.

Но в следующий момент рыба шлепнулась в мутную воду и исчезла. Двое ее зубов осталось торчать в весле. Сакс с хохотом швырнул весло в Менхауса, и тот, уворачиваясь, едва не свалился в воду.

Веселье и игры кончились. Все сидели и ждали, надеялись и молились, чтобы рыбы исчезли. Но прошло полчаса, и те никуда не делись.

— Черт, — с паникой в голосе воскликнул Фабрини, — смотрите.

Все повернули головы.

Рыба, проплывающая мимо лодки, была настоящим монстром. Футов пятнадцать или двадцать в длину, с шипастым спинным плавником, торчащим из тухлой воды, словно перевернутый руль, покрытым древними шрамами с застрявшими в них нитями водорослей. Кожа была грязного буро-оливкового цвета, массивную голову покрывали бугристые костяные пластины, такие острые, что могли вспороть брюхо. Гигантские челюсти были усеяны не обычными зубами, а заостренными пластинами, естественным и смертоносным дополнением к броне, покрывавшей голову и верхнюю часть туловища.

Она прошла мимо лодки, щелкая своими чудовищными челюстями. Глаза размером с теннисные мячи, черные, безжизненные и беспощадные. В этих глазах можно было увидеть смерть. Страшную, безжалостную смерть. Несмотря на огромную, бронированную верхнюю часть туловища, хвост больше напоминал змеиный, с большим ассиметричным спинным плавником, благодаря которому рыба быстро перемещалась в воде.

— Господи, посмотрите на ее размер, — воскликнул Фабрини.

Рыбы меньше размером уступали «великанше» место. Та плыла размеренно, в ее движении было что-то неторопливое и даже сонное. В отличие от других рыб, которые неистово метались вокруг, она лениво плыла, отталкиваясь от воды мощными ударами серповидного хвоста. Это продолжалось до того момента, пока одна из более мелких «костолобых» не подплыла слишком близко. Стремительным и плавным движением мускулистого тела «великанша» рванулась вперед и проглотила ее за пару укусов. Вода превратилась в кипящую кровавую баню, когда другие рыбы принялись бешено хватать и кусать друг друга. Хвосты били, плавники рассекали воду, костяные челюсти мелькали тут и там.

— Они же разорвут человека на куски, — жалобно простонал Фабрини.

— В два укуса! — подтвердил Сакс. — Видали? Пятифутовую рыбину эта тварь сожрала в два укуса! Ни хрена себе!

Менхаус продолжал смотреть себе под ноги. Он не хотел ничего видеть и ничего знать. Кук наблюдал за происходящим с какой-то клинической отрешенностью. Он походил на командира нацистской подлодки, с жестоким безразличием следящего, как торпеда несется к цели. Редкие светлые волосы и резкие, хищные черты лица лишь усиливали сходство.

От мощного удара лодку качнуло. Менхаус непроизвольно вскрикнул. Он вцепился в сидение, словно пассажир американских гонок. Лодка вновь содрогнулась, закачалась, потом опять успокоилась.

— Это та «великанша», — мрачно сказал Сакс. — Она знает, что в лодке есть жратва, и хочет до нее добраться.

— Хватайте весла! — закричал Фабрини. — Надо валить от этих тварей!

— Не ты отдаешь здесь приказы, — сказал Сакс.

— Да пошел ты.

— Я пошел? Это я пошел? — Он направил пистолет на Фабрини. — Может, перефразируешь, ты, капля спермы?

Фабрини злобно уставился на него. Что-то должно было случиться Неясно что, но что-то должно было.

Стиснув зубы, Сакс покачал головой.

— Знаешь, Фабрини, — сказал он снисходительным тоном, — очевидно, ты еще не понял, но я здесь главный. Усек? И если я скажу тебе прыгать к этим рыбкам, то лучше тебе сделать это. Даже к таким большим. И ты не прикоснешься к гребаным веслам, пока я не скажу.

Фабрини показал ему средний палец.

— Для меня ты не больше, чем кусок дерьма, Сакс. Ты — никто и ничто. Ты — ноль.

Сакс театрально вздохнул.

— А кто вас, говнюков, собрал? Кто вас нанял? Кто все организовал? — спросил его Сакс. Прошла секунда, две, три, но ответа не последовало. Тогда он покачал головой и ткнул себя большим пальцем в грудь.

— Я. Я организовал и запустил всю канитель.

— Да уж, точно канитель, — заявил Менхаус в редком порыве бунтарства.

— С самого начала веселуха была, что надо, — презрительно прошипел Фабрини. — Прямо рождественская вечеринка.

Крайчек хихикал, но никто, казалось, не обращал на него внимания.

— Повторяю еще раз, крысы чертовы, — прорычал Сакс, — я здесь главный. С пистолетом или без, я буду здесь главным. У меня одного здесь хватит мозгов рулить.

Нахмурившись, Фабрини переключил свое внимание на рыб.

— Да, Сакс, ты настоящий гений.

— Если не заткнешься, кретин, увидишь, что будет.

Кук прочистил горло.

— Нам здесь начальник не нужен, Сакс. Нет такой необходимости.

— Видишь ли, ты ошибаешься. Вам нужен начальник, и это я. Кто-то другой годится для этого? Может, ты? Кишка тонка у тебя кем-то понукать! Может, тогда Фабрини? Черт. Да он собственную задницу найти не сможет, пока Менхаус ему не присунет. Крайчек? Черт.

Других аргументов Сакс не дождался. И он знал, почему. Да, он отлично знал, почему. Они будут терпеть его, пока он не сомкнет глаза. А потом прикончат. Во всяком случае, на это они рассчитывают.

Но их ждет большой сюрприз.

Огромный сюрприз.

— Похоже, «великанша» уплыла, — сказал Менхаус.

— Вот только ее подружки остались, — сказал Фабрини.

В отличие от других, Сакс надеялся, что большая тварь не уйдет слишком далеко. И что она вернется ночью, потому что ему потребуется любая рыба, способная жрать людей. Потому что сегодня ночью будут проблемы. Сегодня ночью дерьмо полетит во все стороны. И никто не сумеет увернуться от него лучше старины Сакса. Он только собирался сказать остальным, что раскрыл их жалкий заговор, как что-то очень большое ударило в днище. Лодку буквально подбросило над водой. Потом она рухнула вниз, подняв в воздух столб пены и слизи. Мужчины попадали с сидений.

Кто-то закричал.

Может, это был Менхаус. Может, Фабрини, а может и сам Сакс.

Но только не Крайчек. Его глаза были мутными, как запотевшие окна. Он был словно в другом месте. И ничто его не касалось.

Отлично, — подумал Сакс. «Великанша» нас все-таки не бросила.

— Что это было? — воскликнул Фабрини.

— Догадайся с трех раз, — съязвил Кук.

Сакс поднялся на ноги и перегнулся через борт, держа в руке «Браунинг». Он заметил, как что-то проплыло под лодкой. Гигантское бесформенное пятно. Что бы это ни было, оно было гораздо больше лодки. Да, это снова была «Великанша». Она вернулась за добавкой и, судя по всему, становилась все назойливее… Хотя, нет, это не «Великанша». На этот раз это ее более крупный собрат.

— Снова оно? То чудовище? — осторожно спросил Менхаус.

Но Сакс покачал головой и продолжил наблюдать. Фабрини и Кук присоединились к нему. Менхаус остался лежать на дне лодки, куда его отбросило ударом. Его лицо приняло болезненную бледность. Черты осунулись и заострились. Вид у него был отрешенный.

— Это будет крупнее, — сказал Сакс.

Никто ничего не сказал на это.

— Не может быть крупнее, — сказал Кук. — Это невозможно.

— Ага, а откуда ты знаешь? — рявкнул Фабрини. — Думаешь, не может быть крупнее, чем та, другая?

— Такое просто маловероятно.

Сакс хмыкнул.

— Ага, скажи это морскому монстру, когда он раскусит тебя пополам.

Кук, казалось, обнаружил рыбу в мутно воде и следил за ней глазами.

— Там, — сказал он. — Вон там. Смотрите! Вы видите? Видите?

И все увидели. Это была очень большая рыба. Грязного, буро-зеленого цвета. Относилась к тому же виду, что и «великанша», только была гораздо крупнее.

— Футов двадцать, как минимум, — с трепетом в голосе сказал Фабрини. — Может, тридцать.

— Гребаный монстр.

— Стреляй, — завопил Менхаус. — Стреляй в нее. Ты должен пристрелить эту гребаную тварь, Сакс. Слышишь меня? Ты должен пристрелить ее!

— Зуб даю, эта крошка человека проглотит за раз, — сказал Сакс, злорадствуя над дискомфортом Менхауса. Он знал, что в жизни именно мелочи доставляют наибольшее удовольствие.

— Может, она случайно врезалась в нас, — оптимистично предположил Кук. — Непреднамеренно. Может быть.

Сакс рассмеялся.

— А может, твоя мамаша могла вырастить детей поживее, хотя я сомневаюсь.

Кук бросил на него испепеляющий взгляд, от которого краска отслоилась бы от двери. Взгляд исчез так же быстро, как и появился. Его лицо снова превратилось в безжизненную глину.

— Я имею в виду, Сакс, что нет причин стрелять в эту тварь. Нет причин провоцировать ее. Она может просто уплыть.

— Да, готов поспорить, — сказал Фабрини.

— Она не уплывет, — простонал Менхаус. — О, нет. Еще рано. Не сейчас. Она не уплывет, пока не набьет брюхо.

Фабрини замахнулся на него.

— Прекрати это дерьмо, чертов нытик.

— У него стресс, — сказал Кук, защищая Менхауса.

— И ты тоже пошел на хрен, — ответил ему Фабрини. — Меня тошнит от всех вас.

Сакс откинулся на сидении, скрестив руки на широкой груди. Он от души наслаждался ситуацией. В их рядах стали образовываться трещины. Если так будет продолжаться, то рано или поздно они перегрызут друг другу глотки. Сакс, не удержавшись, улыбнулся.

— Ну, ну, мальчики, один за всех и все за одного. Помните? — хихикнул он.

— Да пошел ты! — У Фабрини был такой вид, будто он хочет кого-то ударить.

— Пять мужиков в лодке, — сказал Сакс. — Пять мужиков в лодке и ни одной бабы. Жизнь — дерьмо, мы все умрем.

— Жизнь, — сказал Фабрини. — Дерьмо.

На этот раз Сакс вынужден был с ним согласиться. Жизнь дерьмо, неважно, какой ты кусок от нее себе отрежешь, и насколько остер твой нож. На его долю выпало достаточно невзгод. Достаточно боли и лишений. Он знал о жизни все. Жизнь, это когда твой отец погибает в результате промышленной аварии, когда тебе всего двенадцать. Жизнь, это когда твоя мать спивается и раздвигает ноги перед каждым сраным матросом с бутылкой водки. Жизнь, это когда ты в шестнадцать бросаешь школу и идешь работать на чертов завод. Жизнь, это когда твоего десятилетнего брата бьют ножом, чтобы отнять обеденные деньги. Жизнь, это когда в восемнадцать идешь служить в ВМС флотским строителем, потому что тебе нравилось то старое кино с Джоном Уэйном, а тебя «шутливо» отправляют во Вьетнам. Жизнь, это когда разгребаешь джунгли бульдозерами под военно-морскую базу, а тем временем узкоглазые стреляют по тебе из русских ружей. Жизнь, это когда тебя убивают, потому что ты роешь сортиры или сточные канавы, или прокладываешь взлетно-посадочную полосу. А еще жизнь это расплата. Это когда открываешь по вьетконговскому патрулю огонь из тяжелых пулеметов, и смотришь, как трусливые узкоглазые жопы пляшут словно марионетки с отрезанными нитками. Да, это жизнь, детка. Жизнь, это когда много лет спустя в других чертовых джунглях ты смотришь, как твоего единственного друга тащит вниз по реке крокодил размером с «бьюик». Да, это жизнь. Жизнь, это когда находишься посреди богом забытого, кишащего чудовищами океана, в лодке вместе с тремя типами, жаждущими твоей смерти и одним сумасшедшим.

Это жизнь, и жизнь эта просто прекрасна.

Сакс покачал головой, отгоняя от себя все эти мысли.

— Эй, Кук, — сказал он. — Неважно выглядишь, дружище. Почему бы тебе не прыгнуть в воду и не поплавать с той рыбкой? Возьми с собой леску. Может, поймаешь мерзавку. Поджарим ее потом на сковородке. Фабрини тебе поможет. Он может.

Но никто из них даже не повернулся в его сторону.

Все смотрели на рыб, больших и маленьких, петляющих вокруг лодки. И следили за гигантской тенью чего-то куда более крупного.

25

Кук мог бы это проглотить.

Вполне мог бы это проглотить, без проблем. Он мог бы проглотить каждую унцию дерьма, которым потчевал Сакс, и попросить добавки. Никто не проглотил бы столько, сколько смог бы он.

Он мог глотать, глотать, глотать.

А отплатить тем же? Нет, это было не в его стиле. Если не считать маленького инцидента с отцом. Но он не хотел его убивать. Просто у него не было выбора. Как любой здравомыслящий человек, он не хотел больше никого убивать. На самом деле, он даже не хотел убивать Сакса. Но рано или поздно может получиться так, что у него не будет выбора. И ему придется его убить.

Если я доберусь до пистолета, — мрачно подумал он, — тогда может быть. Возможно, я сделаю это просто из принципа.

Но это не будет хладнокровное убийство.

Сакс получит шанс поступить, как разумный человек. Разница в этом. Возможно, сам Сакс такого шанса никому из них не дал бы. Потому что в душе Сакс не был цивилизованной личностью. Он был бешенным, кровожадным животным, которому доставляют наслаждение лишь чужие страдания.

И в это не было никаких сомнений.

«Великанша» так и не вернулась, и напряжение постепенно спало. Но все оставались пропитаны им, как губки. Лишь возвращение из этой мертвой зоны смогло бы избавить их от него. Менее крупные рыбы по-прежнему сновали вокруг, но и их осталось не так много. Время от времени они тыкались в лодку и дрались между собой, но в целом было тихо. Очень тихо.

Постепенно люди снова стали заводить разговоры, особенно после того, как Сакс приказал Менхаусу раздать немного шоколада, крекеров, и по паре глотков воды.

— Что ты сделаешь в первую очередь, когда вернешься домой, Кук? — спросил Менхаус, словно забыв, где они находятся и с чем столкнулись.

— Если вернешься домой, — мрачно поправил Фабрини.

Сакс рассмеялся.

— Ну, я, наверное, приму горячую ванну, вкусно поужинаю, и буду спать три дня, — сказал он.

— Звучит неплохо, — улыбнулся Менхаус. — А я завалюсь на диван, и неделю буду развлекаться с женой.

— Черт, — закатил глаза Фабрини. — Да у вас парни никакой фантазии. Вот я возьму бутылку бухла, парочку шлюх и хорошенько повеселюсь.

— А ты, Сакс? — спросил Менхаус.

Сакс широко улыбнулся.

— Я, наверное, оставлю свое мнение при себе. Некоторые из вас уже никогда не вернутся домой.

26

Хотя трудно было сказать, когда была ночь, а когда день, и сколько могли здесь длиться сутки, Гослинг назначал из своей маленькой команды часовых, и они дежурили посменно, по два часа каждый. Их задачей было держать ухо востро и смотреть в оба. А еще сигнализировать при малейших признаках опасности, при появлении других выживших или суши.

Потому что он все еще надеялся, что земля где-то рядом. Должна быть где-то рядом. Под этой жирной водой должно быть морское дно, и вполне разумно предположить, что рано или поздно какая-то его часть поднимется и сформирует остров или континент.

Вот что говорил себе Гослинг.

Вот за что цеплялся.

Он не знал, что ждет впереди и какие ужасные формы может принять, но если б им удалось добраться до суши, у них у всех появился бы шанс. Шанс выжить, а возможно, и выбраться отсюда.

Возможно, одной его надежды было недостаточно, но это был лучший вариант, поэтому он держался за него и держался крепко.

27

— Вы, парни, меня убиваете, когда вот так сидите, — проворчал Сакс. — Не говорите ничего. Не двигаетесь. Ни черта не делаете.

— А что нам делать? — спросил Менхаус. — К тому же, лучше будет, если мы будем молчать, — сказал Крайчек.

— К черту Крайчека, — сказал Сакс. — Он больной на всю голову. Верно, Крайчек?

Крайчек ничего не сказал. Он смотрел на туман, на воду, на водоросли. Возможно, думал о чем-то, но не спешил делиться своими мыслями.

— Оставь его, — сказал Кук. — Что он тебе сделал? Что он кому-то из нас сделал?

Но Сакс никак не прокомментировал его замечание. По крайней мере, голосом. Но его глаза говорили сами за себя, причем, такие вещи, которые никто не хотел слышать.

— Что? — спросил Фабрини. — Нам нельзя просто сидеть, большой босс? А что, по-твоему, мы должны делать?

Сакс расхохотался, и его смех был похож на раскат грома.

— Мужик, а ты скользкий. Все вы здесь скользкие, как гребаные ужи. Думайте, я не знаю, о чем вы там шепчитесь? Думайте, не знаю, что вы замышляете, коварные ублюдки? Я знаю, поверьте мне, я знаю все.

Кук успокаивающе положил руку Фабрини на плечо.

— Мы ничего не замышляем, Сакс. Всего лишь хотим вернуться домой.

Сакс облизнул пересохшим языком губы. Посмотрел на каждого по очереди. На каждом задержал взгляд, словно говоря, я знаю, лживые ублюдки, что вы думаете, я знаю, знаю…

Потом растянул рот в широкой, хищной ухмылке и зашелся в смехе. Смеялся он долго.

— Дурни, — фыркнул он. — Разве не понимаете, что я вас прикончу? Прикончу каждого из вашей гребаной своры, прежде чем позволю к себе прикоснуться. Разве вы это не понимаете?

Господи, да он спятил, — нервно подумал Фабрини.

— Дурни! Дурни! Дурни! — повторял нараспев Сакс.

— Перестань, Сакс, — сказал Кук. — У тебя паранойя. Хватит тратить энергию на этот бред. Ради бога, посмотри, где мы находимся и с чем столкнулись… Как ты можешь себя так вести?

— Он прав, — тихо сказал Менхаус. — Мы должны держаться вместе.

Сакс изобразил смущенную, глупую улыбку, словно соглашаясь со всеми. Конечно, парни, нужно держаться вместе. Давайте все держаться вместе. Один за всех и все за одного, а? Это пригодится, когда вы, грязные крысы, накинетесь на меня и бросите чертовым рыбам. А потом будете смеяться, смеяться, верно?

Кук посмотрел на него, и ему не понравилось, что он увидел.

— Тише, — сказал он.

Сакс продолжал беспокойно ерзать на сиденьи, словно в заднице у него были занозы. — Вам, парни, лучше начать думать головой, потому что старина Сакс здесь главный. Да, черт возьми.

— Пожалуйста, Сакс, — сказал Менхаус. — Просто расслабься.

Сакс снова начала хохотать. Но сейчас в его смехе было еще меньше веселья, чем прежде. Это было больше похоже на гогот сумасшедшего. То высокий и глухой, словно звучащий в пустой комнате, смех, то низкое и зловещее хихиканье.

— Ублюдки! Засранцы. Гребаные куски дерьма, — ругался он. — За кого вы меня принимаете, тупицы? Разве не видите, что я вас раскусил? Что я знаю, что вы затеваете? Вы уже не ждете темноты, вы просто ждете возможности, любой возможности. Любого шанса прикончить меня. О, я по глазам вашим вижу. Отлично вижу.

Кук и Фабрини переглянулись. Их глаза говорили красноречивее всяких слов. Сакс постепенно сходил с ума, и в этом не было уже никаких сомнений. Человек находился на грани нервного срыва.

Менхаус какое-то время смотрел себе под ноги, потом спросил:

— Зачем нам убивать тебя, Сакс? Господи, ты же нам нужен. Ты — единственный, кто может вытащить нас отсюда. Ты — единственный, у кого есть хоть какой-то морской опыт. Если ты не спасешь наши задницы, никто не спасет.

— Ага, — сказал Сакс.

Подобные слова, произнесенные кем-то другим, вызвали бы у Сакса вспышку ярости. Но в Менхаусе было что-то безобидное. Можно даже сказать, братское. Сложно было представить, что этот здоровый весельчак может кому-то навредить. Казалось, он был не способен на это. Подобные типы обожают детей и маленьких зверушек.

Менхаус словно прочитал его мысли.

— Я не жестокий человек, Сакс. Редко выхожу победителем из драк. Часто вообще стараюсь их избежать. Просто не могу причинять кому-то боль. Не мое это. Поэтому, если я говорю, что не позволю никому навредить тебе, можешь мне поверить. Если дело дойдет до этого, я предупрежу тебя. И поддержу.

У Фабрини, с его примитивным интеллектом, был такой вид, будто ему влепили пощечину.

— Ты чего это, Менхаус? С катушек съехал? Он же псих.

— Заткнись, Фабрини, или богом клянусь, я тебя прикончу, — прорычал Сакс. Его голос был словно наэлектризован добела.

Мышцы на шее напряглись. Глаза вылезли из орбит. На виске пульсировала вена. Лицо стало цвета крови. Он не шутил, и все видели это.

— То, что я сказал… — начал, было, Менхаус, стараясь смягчить конфликт.

— Я хочу верить тому, что ты сказал, — произнес Сакс. — Ты не представляешь, как я хочу в это верить. Но я не знаю. Просто не знаю. Либо ты очень честный, либо очень скользкий. Не знаю, какой.

Менхаус тяжело дышал.

— Я говорю серьезно, Сакс. Абсолютно серьезно.

Сакс посмотрел на него сверху вниз, словно пытаясь разглядеть доказательства лжи. Но ничего не нашел.

— Ну, раз серьезно, — сказал Сакс, — тогда подойди ко мне.

28

Джордж смотрел на мертвое, туманное море, и оно, казалось, тоже наблюдало за ним. Если достаточно долго смотреть на эти пустынные просторы, то море начинает представляться не просто силой природы, а живой, дышащей сущностью. Чем-то разумным и расчетливым. Гигантским злым разумом, с нечеловеческим терпением вынашивающим план твоей смерти.

И если говорить о море, на которое смотрел Джордж, такие мысли приходили очень быстро.

Словно кто-то или что-то внушал их.

Но Джордж не собирался возвращаться к ним снова.

Это была территория Дьявола.

Поэтому он старался занять голову мыслями о еде, выпивке. Или о сигаретах. Он готов был душу продать за банку пива.

Продолжая смотреть на море, он вдруг увидел… нет, он не знал, что именно он видит. В тумане что-то было. На этот раз ничего гигантского и угрожающего, просто какая-то тень или фигура, мелькающая во мгле.

Она появилась и тут же исчезла. Но она была там. Что-то там было.

Джордж сглотнул, понимая, что галлюцинирует. Такое уже было с ним раньше. Если достаточно долго вглядываться в тот грязный туман, начинает всякое мерещиться. И то, что ты мечтал бы увидеть и то, на что не хотел бы смотреть. Такова была природа тумана, клубящегося, словно пар над кипящим котлом, но более медленного, более густого, почти как свернувшееся молоко.

Снова намек на движение.

Джордж посмотрел на Сольца и Кушинга. Они спали. Гослинг тоже спал. Это была смена Джорджа. А что ему сказал Гослинг? Постоянно перемещай взгляд, Джордж. Не смотри ни на что слишком долго, иначе начнешь видеть то, чего нет. Гослинг был совершенно серьезен, когда говорил это. В его глазах не было ни малейшей искорки веселья. За свою жизнь Гослинг немало времени провел на часах и знал, какие странные вещи могли порой привидеться.

Джордж снова заметил движение и покачал головой. Господи, а сигарета была бы очень кстати. Сигарета и чашка горячего кофе. Они привели бы мысли в порядок.

Джордж закрыл глаза, снова открыл и окинул взглядом плот. Трое мужчин, спящие в просторном интерьере под пологом, и сам Джордж, дежурящий у двери, за которой клубился и манил к себе туман.

Если понадоблюсь, — сказал Гослинг, — разбуди меня, слышишь?

Гослинг. Господи. Курица-наседка.

Джордж отвел глаза от тумана, буквально заставив себя сделать это, и стал изучать воду. Дымящаяся и зловонная, затянутая гниющей пленкой, состоящей, казалось, в равных пропорциях из ила, слизи, и разлагающейся органической материи. Время от времени она подрагивала как желе, словно, под воздействием подводных течений. На поверхности плавали покрытые розовой тиной островки из водорослей и узловатых стеблей.

От тумана, казалось, несло холодом и сыростью, но само море было теплым. Как грязевая ванна, теплым и странно манящим.

В тумане снова что-то шевельнулось.

Но когда Джордж поднял глаза, ничего не увидел.

Всякий раз, когда он отводил взгляд, движение повторялось. Словно, нечто желало оставаться незамеченным. Во всяком случае, пока. Отчего Джорджу показалось, что с ним играют. Нечто играло с ним в игры разума. Возможно, хотело вызвать у него страх, дискомфорт, или тревогу. Если это так, то него или у них это хорошо получалось. Внизу живота забегали мурашки, яички сжались, словно, почувствовав себя уязвимыми.

Опять движение.

Потом снова ничего.

Джорджу пришло в голову, что какой-то ребенок порхает в тумане, играя с ним в «прятки» или «догонялки». Хочет показаться Джорджу лишь мельком, не больше. Во всяком случае, пока. Пока он или она не будет готов. Потому что тогда это будет очень смешно…

Нет, Джорджу было не до смеха.

Он очень хотел запустить туда световую ракету и посмотреть, что скрывается в тумане. Что скользит туда-сюда, словно гадкий мальчишка, прячущийся за занавеской.

Джордж неоднократно пытался сглотнуть, но так и не смог смочить горло. Оно походило на часть старого механизма, ржавую и заклинившую, забитую пылью и мышиным пометом.

Море слегка подрагивало, сгустки зловонных водорослей плавали, распадаясь, словно что-то толкало их снизу. Большая темная масса их прибилась к борту плота и странно пульсировала, словно дыша.

Джордж снова уловил движение.

На этот раз нечто не пыталось спрятаться.

У самого края туманной завесы стояла фигура. Окутанная дымкой, но все равно хорошо видимая. Настолько хорошо, что Джордж различил маленькую девочку. Она стояла неподвижно, как манекен или марионетка, ждущая, когда пальцы кукловода оживят ее.

Джордж моргнул и потер глаза.

Девочка была все еще там.

По его спине пробежал холодок, распространившись на плечи и руки. Он сказал себе, что там не может быть никакой маленькой девочки. Она камнем ушла бы под воду, да и что в тумане могла делать маленькая девочка?

Джордж перевел взгляд на Гослинга. Хотел сказать что-то, разбудить его, но в горле пересохло. Оно, словно, сжалось до размеров булавочной головки, и он едва мог дышать.

Если понадоблюсь, разбуди меня, слышишь?

Но Джордж не мог. Ему не хватало воздуха. Он замер, как вкопанный. Сердце учащенно колотилось в груди.

Теперь девочка махала ему.

А Джордж не мог ничего сделать, вообще ничего. У него не было сил помахать в ответ. Да и сама мысль помахать, привлечь к себе внимание… была недопустима. Ибо эта маленькая девочка была живым воплощением всех страхов и тревог, пережитых им в детстве и во взрослой жизни.

Теперь она двигалась в его сторону.

Запаниковав, Джордж поспешил изгнать эти жуткие образы из головы, потому что это была всего лишь галлюцинация. Темная фантазия, исторгнутая из глубин. И если он позволит ей укорениться у себя в голове, если у нее хватит сил закрепиться….

Но он не думал, что галлюцинирует.

Он видел маленькую девочку в одежде, напоминающей платье 19-го века, двигающуюся в его сторону. Она приближалась все ближе, и он был абсолютно не в состоянии делать что-то, кроме как смотреть.

Я не вижу никакой маленькой девочки, — сказал он себе. — Я не знаю, что это, но это не маленькая девочка. Это что-то другое. Либо моя воплощенная фантазия… либо что-то еще хуже. То, что хочет внушить мне, что оно — маленькая девочка.

И эта мысль показалась ему вполне логичной.

Да, нечто мерзкое и уродливое. То, что населяет черные подводные долины и живет в гниющих остовах затонувших кораблей. То, что перебирает кости утопленников и ветром воет в мачтах, заманивая суда в гиблые места. Да, это было оно. Живое олицетворение всех мужчин, женщин и детей, сгинувших в море. Затянутых в темные кладбища покачивающихся ламинарий, выпотрошенных кораблей-гробниц и обросших ракушками костей, которых уже никогда не коснется солнечный свет.

Джорджу показалось, что она стоит на островке из водорослей, но это было не так. Она перемещалась, да, хотя стояла совершенно неподвижно. Очень медленно плыла в его направлении, не касаясь ногами воды. Она была опутана щупальцами тумана, но он разглядел, что она была одета в василькового цвета платье из шелковой тафты, обделанное белой лентой и тесьмой. Вечернее платье. На шее висел золотой кельтский крест.

Это призрак, — подсказало ему чутье, — призрак маленькой девочки, затянутой некогда в это мертвое море. Тень, обитающая в тумане.

Когда она приблизилась, он увидел, что ее золотистые волосы уложены локонами, а лицо гладкое и белое, как фарфор. Как у викторианской куклы. Она выглядела точь-в-точь, как викторианская кукла.

Хотя нет, не совсем.

Ее лицо было мертвенно-бледным, выбеленным морской водой. Глаза — огромные зияющие дыры, заполненные желтоватым свечением, словно две полных луны, затянутые облаками. Подернутая дымкой и жуткая, теперь она была всего в десяти-пятнадцати футах. И он увидел, что она покрыта длинными пучками водорослей, вплетенными в волосы и спускающимися на плечи. А ее платье — выцветшая тряпка, подернутая плесенью. Туман клубился вокруг, паром вырываясь наружу из многочисленных отверстий в ее теле, словно внутри ее горел огонь. Она оставляла за собой след из вьющейся дымки, струи тумана щупальцами тянулись из нее.

Джордж почувствовал, что в голове у него что-то разбилось, словно бокал в дальней комнате.

Ближе, еще ближе. Он видел клубящийся туман сквозь трещины в ее теле, видел зеленых морских червей, копошащихся у ее горла. Ее широко раскрытые глаза светились желтым светом, с губ свисала нить слюны.

Что-то рвалось из Джорджа наружу. Что-то яростное и пронзительное — раздирающий горло, отчаянный крик.

Твоя душа… она пришла высосать из тебя душу.

Морщинистые белые пальцы протянулись к нему, черной клокочущей дырой раскрылся рот.

И Джордж закричал.

Он кричал, пока она не исчезла, не рассеялась, словно пар. А он еще долго продолжал слышать в тумане отголоски своего крика, изменяющиеся и возвращающиеся к нему хором призрачных голосов. И ни один их них не принадлежал ему.

Потом ему на плечо легла чья-то рука и встряхнула его. Рядом стоял Гослинг и что-то кричал.

— Что? — спросил Джордж. — Что такое?

— Что происходит? — пытался докричаться до него Гослинг, крепко держа за плечи. — Что, черт возьми, происходит?

И Кушинг и Сольц уставились на него с нескрываемым ужасом.

Но Джордж не мог сказать, что он видел, потому что сам не знал, что это было. Поэтому выдал первое, что пришло ему на ум:

— Я… похоже, я заснул. И мне приснился кошмар…

Но не похоже было, что ему кто-то поверил больше, чем он верил себе.

Оставалось лишь надеяться, что они не слышали то, что слышал он. Насмешливое детское хихиканье, доносящееся из туманных глубин.

29

— Кто не со мной, тот против меня, — сказал Сакс, направив «Браунинг» в сторону Фабрини, Кука и Крайчека. — Ты, Менхаус, либо со мной, либо с ними. Что выбираешь?

— Сакс, — задыхаясь, сказал Менхаус, — Хватит.

Он находился сейчас, словно, между двух огней. Сакс стоял на корме, остальные сидели в носовой части, а он сам сидел примерно посередине. И положение его было крайне непростым и опасным. Если он перейдет на сторону Сакса, остальные больше не будут ему доверять. А если останется с ними, Сакс поймет, что он ему солгал.

— Послушайте, что я хочу, что я действительно хочу, так это то, чтобы все закончилось, — сказал Менхаус, обращаясь ко всем. Пытаясь говорить спокойно и рассудительно, он в результате больше походил на маленького напуганного мальчика. Кем он себя и ощущал, наверное. — Это не может больше продолжаться. Не может.

В ответ Сакс навел пистолет на Менхауса. В его глазах был зловещий блеск. Он был похож на человека, который отчаянно хочет что-нибудь с кем-нибудь сделать.

Он убьет меня, — подумал Менхаус.

— А ну тащи сюда свою задницу, — сказал Сакс, — или вали к ним. Если ты со мной, будешь еще внукам рассказывать про свои приключения. Если с ними… ну, ты все понимаешь, не так ли?

Менхаус неуверенно оглянулся. Ему почти уже захотелось, чтобы те жуткие рыбы вернулись, даже та большая. Или что-то похуже выскользнуло из тумана. По крайней мере, тогда у них будет один общий враг.

Но, похоже, они уже стали врагами друг другу.

— Не делай этого, — сказал Фабрини. — Не иди туда. Если свяжешься с этим трусливым куском дерьма, станешь соучастником убийства. Моего или чьего-то еще. Ты же не хочешь этого, правда?

Нет, Менхаус определенно этого не хотел.

— Не слушай этого козотраха, — сказал Сакс. — Он ни черта не знает. Кроме того… оглянись вокруг. Все вы, оглянитесь вокруг, мать вашу. Думаете, мы плаваем где-нибудь в Мексиканском заливе? Ни хрена. Там, где мы находимся, законы не действуют. Здесь выживает сильнейший. Если будешь со мной, Менхаус, я сохраню тебе жизнь. Возможно, даже вытащу тебя отсюда. Но если останешься с ними…

— Он говорит чушь, — сказал Кук. — Только вместе мы сможем выжить.

Но он не понимал. Как и Фабрини. Это был единственный способ. Единственный возможный способ успокоить Сакса.

Сглотнув, Менхаус подошел к Саксу и сел на сидение прямо перед ним.

— Гребаная дешевка, — прошипел Фабрини.

Кук промолчал.

Крайчек улыбнулся и указал пальцем вверх… как будто это все объясняло. Потом кивнул, думая, что выразил свою точку зрения. Но, как и большинство, связанных с ним вещей, она осталась никому не понятной.

Они считают меня предателем, — подумал Менхаус, — но они просто не понимают.

— Вот так, — радостно воскликнул Сакс. — Теперь мы вдвоем будем за ними следить.

Сакс и Фабрини молча уставились друг на друга. Так продолжалось несколько минут. Взаимная ненависть висела в воздухе пеленой, пахнущей сырым мясом и порохом.

Сакс ухмыльнулся.

— Что ж, думаю, вы в заднице, мальчики, — сказал он.

Кук и Фабрини просто смотрели на него и ждали, что в любой момент могут получить пулю.

Крайчек же, как всегда, ждал, видимо, чего-то совершенно другого.

— Кого из вас мне прикончить первым? — спросил Сакс. — Кого?

— Убей меня, — прохрипел Фабрини, — свинья трусливая.

— Это не так просто, Фабрини. Вовсе не так просто. — Он похлопал Менхауса по плечу. — На самом деле, я дам решить это своему приятелю.

— Нет, — категорически возразил Менхаус. — Я не буду.

— Нет, будешь. В противном случае я тебя убью.

Дуло пистолета уткнулось Менхаусу в спину. Это была смерть, и он знал это. Он думал, что присоединившись к Саксу, сможет того успокоить. Удержать его от убийства, но это оказалось нелегко. Он просто недооценил извращенную, садистскую форму безумия Сакса. Этот человек настолько потерял голову, что даже не осознавал степень своего сумасшествия. И уже не мог отличить добро от зла. Возможно, Сакс не был настолько безумен, как думал Менхаус. Возможно, он с самого начала все так спланировал. Он хотел видеть Менхауса на своей стороне, лишь потому, что это входило в его планы. Потому, что теперь у него был невольный сообщник убийства.

— Ну, старина, так кого? — бодро спросил Сакс.

Во рту у Менхауса все пересохло. Все же он попытался облизнуть губы. — Это безумие, Сакс. Мы отправимся в тюрьму за это.

Сакс захохотал.

— Боже, Менхаус! Оглянись! Ты видишь гребаных копов, тюрьмы или судей? Нет, мы делаем здесь то, что хотим. Можешь назвать это самосуд.

Дуло пистолета сильнее вдавилось ему в спину.

— Решай.

Фабрини и Кук смотрели на них холодным, полным ненависти взглядом. Менхаус восхищался этими двумя, как не восхищался никем за всю свою жизнь. Это были мужики. Настоящие мужики. Люди с большой буквы. Хоть и напуганные внутренне, но смело глядящие в лицо смерти. Никто из них не опустился бы до того, что он сделал. Скорее они умрут.

Но они не понимают. Просто не понимают. Я сделал это ради их же спасения, правда…

И он был прав — они не понимали. Они считали его слабым, эгоистичным и никчемным. Так они считали, и Менхаус знал, что ему не найти таких слов, которые бы изменили их мнение.

— Ну и? — спросил Сакс.

— Думаю, это Кук, — задыхаясь, сказал Менхаус.

Кук смотрел на них немигающим взглядом.

Крайчек захихикал.

— Все маленькие куклы становятся в ряд, — сказал он скрипучим голосом. — Делают то, что им говорят. Какие же вы все глупые, вы все. А особенно ты, Сакс, ты самая тупая кукла из всех. Он там наблюдает за нами и слушает. Чем слабее мы, тем сильнее он. Только это не он, а они. Они. Те, что прячутся в тумане, те, кто дергают за ваши нити и заставляют плясать. И ты, ты, глупый человечишко, позволяешь им! Ты позволяешь им! Они овладели твоим разумом. Они заставляют тебя ходить, разговаривать, ненавидеть и убивать… ты самый глупый из всех! Самый глупый!

— Заткни свою пасть! — закричал на него Сакс. Он отвел пистолет от спины Менхауса и направил Крайчеку в лицо. На ту землистого цвета маску с застывшей на ней кривой, безумной ухмылкой.

Но Крайчек лишь покачал головой.

— Я не обязан затыкаться и я не заткнусь! Они уже овладели тобой, но мой разум по-прежнему принадлежит мне. Они не могут забраться ко мне в голову, потому что я не пущу их. Не позволю им толстеть, сидя в своей паутине и высасывая мой разум! — Он прижал пальцы к вискам. — Я принимаю свои решения, слышишь? Не ты и не они!

— Ты чертов псих, — крикнул ему Сакс.

Но Крайчек заверил его, что полностью контролирует свои умственные способности. Он провоцировал Сакса, потому что искренне верил, что пули не смогут его убить.

— Возможно, будет похоже, что убили и возможно, будет похоже, что я умер… но так ли это будет на самом деле? Или это будет то, что они поселили в твоем маленьком мозгу? И вообще пистолет ли ты держишь, Сакс? — Он снова захихикал, вытирая тыльной стороной ладони слюну с подбородка. — Подумай об этом, Сакс! Пожалуйста, подумай о том, что я сказал! Это может быть твой последний шанс! Кто знает, может, сейчас ты здесь один. Совершенно один заблудился в этом голодном тумане… и тебе только кажется, что мы рядом с тобой. Возможно, мы все сгинули вместе с кораблем… и теперь всего лишь призраки, воспоминания. Ну же, Сакс, закрой глаза. И когда откроешь, нас здесь не будет… мы — призраки.

— ЗАТКНИСЬ! — взревел Сакс. Он был больше не в состоянии слушать этот монотонный, безумный голос. Он чувствовал, будто Крайчек залез к нему в голову грязными пальцами и роется там, заставляя думать и чувствовать всякое, заполняя его разум ложью и сомнениями. — ЧЕМ БЫСТРЕЕ ЗАТКНЕШЬСЯ, ТЕМ ЛУЧШЕ ДЛЯ ТЕБЯ!

Но Крайчек лишь хихикнул.

— Чувствуешь их, Сакс? Чувствуешь, как они осушают тебя? Высасывают твой разум?

Сакс старался не обращать внимания на сказанное Крайчеком, потому что все это было неправда. Не могло быть правдой. Все, что говорил Крайчек, было безумием. В тумане ничего не было. Ни дьявола, ни злого присутствия, поедающего разум. И… И в лодке с ним сидели Кук, Фабрини и Крайчек. Это были не призраки, потому что в противном случае, Сакс сам был бы сумасшедшим. Который разговаривает с тенями. Это значило бы, что он плавает здесь в одиночестве, в полном одиночестве…

Поэтому Сакс сделал то, что было для него естественным.

Он спустил курок на «Браунинге». Прогремел выстрел, и пуля прошла над головой Крайчека, не причинив тому вреда. Это заставило его умолкнуть. Не стерло кривую усмешку с его лица, но умолкнуть заставило. Остальные тоже молчали. На него смотрели потные, закопченные лица. Осуждающие лица.

— Неплохая попытка, Крайчек, — наконец, сказал Фабрини. — Почти сработало.

Но по выражению лица Крайчека было понятно, что это была не уловка. Он верил в каждое свое слово.

— Следующая пуля пройдет прямо между твоих глаз, Крайчек. — Сакс успокоился, но все равно выглядел немного смущенным. Он снова навел пистолет на Менхауса. — Ладно… ты сказал Кук, и это будет Кук. Уверен?

— Да.

Сакс поднял пистолет и прицелился.

И в следующий момент Менхаус бросился на него.

30

Все произошло очень быстро.

Когда Сакс прицелился, Менхаус бросился на него со скоростью, которой сам от себя не ожидал. Сакс не заметил, как это случилось, совершенно не ожидал этого. Возможно, он думал, что Менхаус свернется калачиком и надуется. Но он ошибался. Менхаус кинулся всем корпусом на Сакса, сбив ему прицел и отбросив к краю лодки. Пистолет выстрелил, но пуля ушла в небо. В следующий момент Менхаус вцепился в него, пытаясь выхватить у Сакса. Сакс ударил его ногой в живот, потом в бедро, но тот не отпускал.

К тому времени к ним подскочили Кук и Фабрини.

Фабрини ударил Сакса в лицо около пяти раз, пока Кук и Менхаус вырывали пистолет.

Наконец, Сакс прекратил сопротивление и рухнул на палубу, обессиленный и опустошенный. Все бахвальство исчезло, как будто кто-то полностью обескровил его.

Он не смотрел ни на кого и ничего не говорил.

Кук унес пистолет в носовую часть, как бы от греха подальше.

Фабрини вытащил нож из сапога у Сакса, пока Менхаус держал его.

Все кончилось очень быстро.

— Вот тебе, — сказал Фабрини, нанося Саксу крепкий удар ногой в бок. — Получай, говнюк. Что теперь будешь делать?

Сакс повернул к нему перемазанное кровью лицо.

— Я убью тебя, — сказал Сакс и бросился на него.

31

Втроем им удалось подавить сопротивление Сакса без особых проблем. Но они знали, что взывать к его разуму было уже бесполезно. Пришлось его связать. В дело пошел ремень Фабрини. Они связали ему руки за спиной, пропустили ремень через уключину и завязали на узел. Наконец, Сакс был обезврежен. Теперь он ничего не сделает ни им, ни себе.

Какой позор, — подумал Кук, — что приходится делать подобное.

Чем это все кончится?

— По крайней мере, сейчас мы можем передохнуть, сейчас мы можем расслабиться, — сказал Менхаус, правда с неуверенностью в голосе — Мы можем со всем разобраться… может, даже выберемся отсюда.

— Отсюда нет выхода, — сказал Крайчек. — Может, пока нет, а может, вообще нет. Мы дрейфуем… разве не чувствуете? Нас затягивает все глубже в это место.

Он был прав, и никто не отрицал это. Если раньше водоросли плавали отдельными клочками и комками, то теперь они встречались огромными кучами. Открытой воды было еще достаточно, но острова водорослей были такими большими, что им не было видно конца. Они мысами исчезали в тумане. Дымящиеся, густо заросшие, и смердящие, как болота в джунглях.

— Крайчек прав. Мы все умрем, — почти весело сказал Сакс. — Все до одного. Посмотрите на эти водоросли… рано или поздно мы в них застрянем, и конец.

— Заткнись, — сказал Фабрини.

— Лучше пристрели меня, если хочешь, чтобы я заткнулся, — сказал ему Сакс.

Похоже, Фабрини всерьез рассматривал этот вариант.

— Может… может однажды водоросли расступятся и эта лодка выплывет тем же путем, которым мы сюда заплыли… вот только в ней будет сидеть пять скелетов. Такое раньше случалось. Однажды целый корабль… три года считался пропавшим без вести, а потом, в один прекрасный день, он объявился из ниоткуда и…

— Хочешь, чтобы я заткнул его? — спросил Фабрини.

Теперь роль лидера, казалось, унаследовал Кук. Он был самым рассудительным из всей команды.

— Не знаю. Пусть Сакс сам решает. Ну, так что, тупица, заткнуть нам тебя, или будешь хорошо себя вести?

Сакс замолк, только с его лица не исчезло выражение мрачной уверенности, и в глазах не потух тот безумный огонь. Эти детали оставались неизменными. Детали, которых другие предпочитали не замечать. Но было не просто видеть в глазах безумие и игнорировать его возможные последствия. Знать, что при определенных условиях, оно может охватить любого, и в любой момент.

Никто не знал это лучше, чем Кук.

Никто во всем мире.

Он почувствовал это в тот день, когда убил своего отца. Ослепляюще-белый, холодный как лед, тлеющий огонь истинного безумия. Неважно, временное оно или постоянное. И пока ты испытываешь его, вкушаешь, насыщаешься им, ты не в состоянии оценить степень его опасности. Потому что, однажды попробовав его, ты уже не избавишься от его жуткого привкуса.

Куку не нравилась доставшаяся ему роль лидера. Он предпочел бы более демократичную форму управления — совет, куда входил бы он, Фабрини и Менхаус. Возможно, даже Крайчек, потому что тот озвучивал уже вполне разумные вещи. Но этому не суждено было случиться. Да, Фабрини был жестче и физически сильнее его. У Менхауса было больше жизненного опыта. Крайчек… даже несмотря на свое душевное состояние, был хорошим моряком. И, тем не менее, они видели в Куке лидера. И последнее слово было за ним.

Но сейчас он хотел лишь одного — поспать.

Он смертельно устал… и все же не решался закрывать глаза. Нужно было следить за Саксом и следить очень внимательно. Беда могла прийти только с его стороны.

По крайней мере, так считал Кук.

Вдруг что-то ударило в лодку.

Потом еще раз.

32

Сольц был абсолютно уверен.

— Я знаю, что я слышал, — сказал он Гослингу и остальным. — Это был выстрел. У меня слух острее вашего. Я знаю, что я слышал.

Джордж тоже что-то услышал. Как и все. Далекий приглушенный хлопок. Возможно, это был выстрел… возможно, что-то другое.

— Может, нам стоит попробовать радио? — предложил Кушинг. — Вдруг, что-нибудь поймаем… Возможно, кто-то пытается подать нам сигнал.

Гослинг задумался. Джордж отлично понимал его — ему не нравилась идея снова слушать те помехи. Они действовали на человека, особенно, когда появлялось жуткое ощущение, что это не просто помехи, а нечто живое и разумное.

— Нужно попробовать, — сказал Сольц.

Гослинг посмотрел на Джорджа. Тот лишь пожал плечами. А что ему было делать?

Гослинг прошел в носовую часть, где в водонепроницаемых отсеках хранилось все спасательное оборудование. Он вытащил радиостанцию и стал настраивать.

Джордж остался наблюдать у двери.

Остальные ушли с Гослингом. Джордж просто сидел и думал. Думал о том, что видел в тумане. Даже сейчас его не покидало ощущение жуткого страха. Оно словно клещ проникло под кожу и осталось в его теле. Он не мог отогнать от себя образ той девочки, как и мысль о том, что она могла с ним сделать…

Он знал, что это была не галлюцинация. И в этом не было никакого сомнения. А что ему оставалось… Поверить в призраков?

>Нет, — сказал он себе. Я не верю в призраков и духов. Я не верил в них, пока не заблудился в этом проклятом месте, не верю в них и сейчас.

Но если это не призрак, тогда что?

Эти мысли, не переставая, крутились в голове Джорджа. Она была одета в нечто, похоже на одежду 19-го века. Это было, как он понял, не так далеко от истины. Он сомневался, что его мозг смог бы столь убедительно воссоздать старинную моду, будь это галлюцинацией. А это выглядело убедительно… ее волосы, платье, все остальное. Он снова и снова думал об этом и постоянно приходил к одной и той же мысли — это был не совсем призрак, а что-то другое, притворившееся призраком маленькой девочки.

Вывод был не менее пугающий, но смысл в нем был.

Джордж помнил, что как раз перед тем, как все случилось, ему показалось, что в тумане что-то движется, и его разум наполнился образами кораблей-призраков и духов, встающих из морских могил. Просто игра воображения… Но нечто — возможно, это был тот гипотетический «Дьявол из тумана» — прочитало его мысли и приняло наиболее пугающую форму.

Несмотря на абсурдность идеи, он почти в нее поверил.

Мертвое море — так он называл это место — таило в себе много угроз. Но в основном, это было буйство природы, но тот «Дьявол из тумана», чье присутствие он почувствовал в радиопомехах, возможно, был здесь настоящим страшилищем. Тварь, которая знала, что такое страх, вытягивала его из тебя, выпуская на свободу. Возможно, получала от этого кайф. Возможно, это была та самая тварь, которая обитала не только в этом море, но и в десятке других. Та самая тварь, которая пугала моряков с тех времен, когда люди впервые вышли в плавание. Тварь, создавшая корабли-призраки, морских демонов и ползучих безымянных существ, до смерти пугавших матросов или ставших легендой.

Фантазии? Возможно, но это многое бы объясняло, не так ли? Джордж не думал, что эта тварь создала чудовищных угрей, стаи странных, светящихся рыб или морских пауков, которые лазают по веслам — эти существа были порождениями природы. Правда, сильно извращенной и чуждой природы, но все-таки, природы. Нет, чем бы ни была эта тварь, она была не настолько груба в своем творчестве. А имела узкую направленность. Если и пугала кого-то, то подходила к делу очень индивидуально.

Так было и с Джорджем.

От этих мыслей ему стало не по себе, поэтому он присоединился к остальным. Радиостанция работала, и Гослинг посылал сигналы. То усиливающийся, то затихающий шум помех производил почти усыпляющий эффект. Вызывал желание спать и видеть сны.

— Что это? — спросил Сольц. — Что я слышу? Какое-то жужжание…

Джордж слышал его раньше. Пронзительное жужжание, похожее звук, на издаваемый камертоном, только едва различимый на фоне помех. Он то появлялся, то исчезал. В нем почти прослушивалась какая-то система, или код. Сначала слышалось жужжание, потом какой-то странный пульсирующий звук, который усиливался и затихал. Но всякий раз, когда Джордж слышал его, он был уверен, что в нем есть какая-то система. Этот звук был не случайным, и определенно, не природного происхождения.

— Это просто шум, — сказал Гослинг. — Атмосферный шум.

Звучало убедительно. Возможно, Кушинг с Сольцем поверили этому, но только не Джордж. Потому что этими звуками кто-то управлял, какой-то разум. Что-то производило их, и он искренне не хотел знать, что именно.

— Думаю, — начал Кушинг, думаю, это просто такие помехи… наверное.

— Конечно, — сказал Гослинг, но голос его звучал как-то глухо.

Если это был действительно статический шум, то услышанное ими потом определенно им не являлось. Это случилось три-четыре минуты спустя, примерно тогда, когда Гослинг уже собирался выключить устройство. Тот шум стал странным образом действовать всем на нервы. Он начался как низкий, искаженный вой, какой бывает, когда пытаешься поймать на коротковолновом приемнике канал. Потом он стал выше и громче, и все услышали прерывистый, полный паники голос, «помогите… господи, помогите нам… оно приближается… приближается… господи…»Голос затих, а потом вернулся. Теперь он был слышен так отчетливо, что можно было различить дыхание человека на другом конце, и что-то еще, какой-то нарастающий рокот. Похожий на глухое сердцебиение. Бум, бум, бум. «… все, кто нас слышит… оно… оно идет из тумана… идет прямо из тумана… оно уже на палубе… оно стучится в дверь… в дверь…»

Голос потонул в шуме помех.

Они слушали еще пару минут, после чего Гослинг благоразумно выключил устройство. Его пальцы дрожали.

33

— Развяжите меня, гребаные идиоты, — орал на всех Сакс. — Не оставляйте меня… не оставляйте меня связанным…

Но у остальных были другие проблемы.

Теперь они были в своего рода канале между двумя островами водорослей, кишащем рыбой. «Костолобые» долбились в корпус лодки, переполняемые голодным безумием.

Но не они внушали главный страх.

А их старшая сестра.

Она вернулась.

Гигантская, омерзительная двадцатифутовая тварь с бронированной мордой и мертвыми глазами. Для своей массы, двигалась она с невероятной скоростью. Словно угорь вращая хвостом, она бросилась на лодку. Последовал сильный удар. Он швырнул людей на палубу и едва не перевернул лодку.

Тварь резко развернулась и ударила с другой стороны, потом сзади, да так, что шлюпка рванулась вперед, словно была оснащена мотором. Большинство более мелких рыб бросились врассыпную, но их уродливая «мамочка» не собиралась сдавать позиций.

— Господи Иисусе, — воскликнул Фабрини, — Она же доберется до нас, она же перевернет лодку…

— Да, черт возьми, — сказал Сакс, наслаждаясь царящей в лодке паникой. — Она утащит одного из вас в воду и проглотит целиком.

Я не хочу это видеть, — продолжал говорить себе Фабрини. Не хочу видеть, как гигантская рыбина раскусывает человека пополам. Меня не волнует, что там еще происходит, но, ей-богу, я не хочу это видеть…

Рыба поравнялась с лодкой. Она была так близко, что они даже чувствовали исходящий от нее запах. Соленый запах крови и тухлого мяса, словно она была вскормлена на трупах утопленников. Возможно, это было не так и далеко от истины.

— Кук! — крикнул Менхаус. — Сделай же что-нибудь! Нам нужно что-то делать!

Рыба снова ударила лодку, сбив всех с ног. Менхаус едва не свалился за борт. Он издал высокий, девичий крик и упал на палубу, вцепившись в стойки своего сиденья.

Рыба снова появилась. Она неслась прямо по поверхности воды, расправив колючие брюшные плавники, словно китайские веера, такие острые, что ими можно было рубить лес. Держась за планшир, Кук смотрел, как тварь ткнула лодку своей железной мордой и прошла мимо. Эти толстые костяные пластины, которые покрывали ее голову от кончика носа до грудины, фактически представляли из себя членистую структуру, что давало рыбе невероятную гибкость.

Кук вытащил пистолет.

Он не хотел стрелять, но не видел другого выбора.

Тварь толкнула лодку. Широко разинула пасть… настолько, что могла буквально раскусить человека пополам. Ее кожные зубы, похожие на длинные, острые осколки стекла, заскрипели об стекловолоконный корпус. Она не могла прокусить его, и, в основном, поэтому не могла за него ухватиться. Будь он из деревянных досок, а не из цельного куска стекловолокна, она давно пробила бы его головой.

Кук продолжал наблюдать за тварью.

Он не верил, что 9-мм пуля сможет хоть как-то повредить этой бронированной плоти. Примерно в центре груди те костяные пластины заканчивались, и начиналась гладкая кожа, как у акулы или миноги.

Рыба исчезла на несколько секунд из поля зрения.

Лодка продолжала двигаться по инерции, рассекая полную водорослей, густую воду и направляясь бог знает куда.

— Она возвращается, — обреченным голосом произнес Фабрини. — Я вижу ее…

Так оно и было.

Она приближалась, широко разинув пасть и разбрызгивая пену. Торпедой неслась на лодку. От удара Кушинг, Менхаус и Фабрини повалились друг на друга. Лодка накренилась, едва не зачерпнув бортом воду, затем снова выпрямилась. Сакс кричал и ревел, как дикий зверь.

Рыба выровнялась с лодкой. Кук вскинул «Браунинг» и выпустил в нее три пули в упор. Казалось, это никак на нее не подействовало… Но вдруг неожиданно рыба выскочила из воды, как лосось, пойманный на крючок. И все увидели, что она намного больше, чем они изначально думали. Не двадцать, а футов двадцать пять. Она выпрямилась над лодкой, и на какое-то мгновение всем показалось, что она обрушится на них, как срубленное дерево. Но она промахнулась на несколько дюймов, вызвав у лодки бешеную качку.

Ее огромный хвост шлепнул по воде, и рыба исчезла.

Прошло десять минут напряженного ожидания, но она так и не вернулась.

— Думаю, у нас получилось, — сказал Кук.

Все воздержались от комментариев.

Лодка по-прежнему двигалась вперед, рассекая водоросли и поднимающиеся от них, извивающиеся щупальца пара. Туман проносился мимо огромными сверкающими клочьями, и внезапно они оказались в самой его гуще. Видимость сократилась до двух футов. Слышно было лишь, как нос лодки рассекает водоросли, густые как заросли шиповника.

Потом туман немного поредел.

— Отец наш небесный! — воскликнул Фабрини — Вы видите? Видите это?

И все увидели.

Из тумана возникло грузовое судно.

Часть третья. Брошенное судно и мертвое море

1

Плот продолжал плыть, движимый потоками зловонного, вязкого моря. Его уносило все дальше в кучи бледно-зеленых водорослей, густых, гниющих и выбрасывающих ядовитые пары в сырой воздух. Туман не рассеялся, хотя временами был редким и до определенной степени прозрачным. А временами — густым, подавляющим и странно возбужденным, как будто кто-то взбалтывал его венчиком.

Иногда на Гослинга накатывало поэтическое настроение, и он представлял море океаном крови. Оно было скорее розовым, чем красным, иногда грязно-желтым. Но никогда не было синим, как там… там, откуда он прибыл. Странное море. Смердящее, липкое выделение водянистой протоплазмы. Нечто, откачанное из злокачественной опухоли, или выжатое из воспаленной плаценты. Он сравнивал это море с чашкой Петри. С теплой, влажной, кишащей всевозможными организмами, метаболической средой. С жидким раствором, где смешались жизнь, смерть и потенциал.

Кушинг, с его складом ума натуралиста-любителя, был отчасти с ним согласен. Это море представляло собой сплошное живое варево. Питательный раствор, где жизнь изобиловала удивительными видами и формами. Он сравнивал море с первобытным океаном, который настолько был полон жизни, что практически сам являлся живым существом.

— Ну, разве оно не прекрасно? — спросил он. — Если задуматься? Источающее пар и теплое, как экваториальные воды. Вполне вероятно, что температура воды никогда не меняется. Никогда не бывает слишком низкой или слишком высокой. Всегда идеально подходит для размножения.

По его мнению, туман возник из-за соприкосновения холодного воздуха с теплой водой. Доисторические озера и океаны были как раз такими — зловонными, бурлящими и туманными. Истинной колыбелью жизни.

— Но это не говорит нам, где мы находимся, — заметил Сольц.

И он был прав.

— После просмотра передач про Бермудский треугольник, Сольц разработал несколько теорий, — сказал Кушинг.

— И что? У тебя есть лучшее объяснение? — спросил Сольц. — Думаю, всем нам сейчас не терпится услышать его.

— Расслабься, — сказал ему Кушинг.

Гослинг бросил взгляд на Джорджа. Тот спал в носовой части.

— Что у тебя за теория, Сольц? Только не говори, что она как-то связана с «летающими тарелками».

Сольц неодобрительно посмотрел на него, как бы говоря, «Эй, Бермудский треугольник это одно, но причем тут «летающие тарелки»? За кого ты меня принимаешь? За психа?» Он посмотрел на Кушинга, потом на Гослинга.

— Моя теория подразумевает энергетические воронки или пространственно-временные искажения. Думаю, нас засосало в одну из таких воронок. Это объясняет тот факт, что мы не могли дышать, когда только вошли в туман.

— И как это связано друг с другом? — спросил Гослинг.

— А разве это не очевидно? Когда эта воронка затянула нас, мы не могли дышать, потому что застряли между нашим миром и этим. В своего рода мертвой зоне. На пороге между нашим измерением и, скажем, тем, в котором мы находимся.

Гослинг сам много думал в этом же направлении, но не стал в этом признаваться.

— Мы потеряли воздух лишь на… сколько? Меньше чем на минуту? Секунд на тридцать? Возможно, даже меньше. И ты говоришь, что эта воронка выкинула нас в другое измерение так быстро?

— Почему нет? Мы не можем применять к подобным вещам наши представления о времени и пространстве.

Гослинг ждал, когда Кушинг с его научным складом ума заткнет Сольца с его теориями за пояс, но этого не произошло. Сам Гослинг тоже был не в состоянии спорить. Как моряк, он давно был знаком с магнитными отклонениями и атмосферными аномалиями в районе Саргассова моря и Бермудского треугольника. Они не имели ничего общего с научной фантастикой. В тех местах случались странные вещи. Они были подтверждены документальными доказательствами и до сих пор оставались объектами исследований. Но необычные навигационные и атмосферные условия являлись далеко не пространственно-временными искажениями, с идеей которых с давних пор носилось множество плохих писателей. И большую часть жизни Гослинг поражался этим псевдонаучным утверждениям.

А теперь?

Теперь он не знал, что и думать. Сольц продолжал погружаться в детали, а он терпеливо слушал. Во всем этом была доля какого-то нездорового смысла. Корабли и самолеты исчезали с радаров, потому что засасывались или просачивались в это место. Большинство из них не возвращалось назад. И все же некоторые вернулись, не так ли? Если верить историям из тех книг — историям про самолеты или корабли, прошедшие через какую-то туманную «мертвую зону», в которой выходили из строя навигационные и электронные приборы, а потом, волшебным образом, начинали работать снова, как только эта завеса оставалась позади. И, конечно же, будучи моряком, Гослинг в волю наслушался рассказов про суда, пропавшие без вести много лет назад, и внезапно появившиеся без единого человека на борту.

Где они были все это время?

Здесь? Было ли это место ответом на древнюю тайну кладбища кораблей? Не это ли место видели первые моряки, когда рассказывали свои страшные истории про Саргассово море? Они попали сюда, увидели все эти кошмары, и вернулись обратно?

Фантастика. То же самое дерьмо, над которым всегда смеялся Гослинг. Большинство моряков смеялось над этими вещами. Но он знал, возможно, как и они, что каждого моряка в глубине души терзали смутные сомнения, несмотря на то, что говорили им наука и разум. Маленький будоражащий страх, что в тех старых историях могла быть чуточка правды.

Энергетические воронки. Пространственно-временные искажения. Дыры в измерениях. Магнитные вихри, затягивающие корабли и самолеты в иную сферу бытия. Боже, это походило на сюжет какой-то вечерней телепередачи. Но факт остается фактом — они находятся в каком-то месте, не похожем ни на Атлантику, ни на Тихий океан, ни на одно из семи морей.

— Ты веришь в этот бред? — спросил Кушинг.

Гослинг пожал плечами.

— Возможно. В нашей нынешней ситуации все объяснения хороши. Что-то случилось, не так ли? И как сказала Дороти, мы уж точно больше не в гребаном Канзасе.

Кушинг ухмыльнулся.

— Она так и сказала?

— Слышал, что так. — Гослинг вздохнул. — Но кто знает, может, то, что нас сюда засосало, выплюнет обратно?

— Ты действительно в это веришь? — спросил Сольц обычным унылым тоном. — От некоторых клеток не бывает ключей.

Гослинг проигнорировал его. Он затронул некоторые вещи, о которых читал или слышал на протяжении многих лет. И хотел посмотреть, что думают другие.

— Должна же быть какая-то связь между этим местом и нашим миром. Должна быть. Я просто надеюсь, что эта дверь все еще открыта, либо может открыться снова в любой момент.

Он рассказал им, что читал о самолете, который однажды исчез. Он летел в Нассау или куда-то рядом, должен был приземлиться на какой-то маленькой взлетно-посадочной полосе. Люди на земле слышали, как он пролетел, но не видели его. У них была радиосвязь с пилотом. Тот сообщил, что не видит ничего кроме тумана. Больше о самолете никто не слышал.

— Так что, может быть, эти два мира ближе, чем бы думаем, — сказал Гослинг.

Он сказал, что слышал еще истории о том, как радисты ловили передачи кораблей или самолетов спустя несколько дней после их исчезновения. В некоторых наиболее безумных рассказах, это случалось и годы спустя. Потом еще был известный случай с пятью бомбардировщиками ВМФ «Эвенджер», которые исчезли в 1945-ом году, вылетев из Форт-Лодердейла. Один радиолюбитель утверждал, что поймал их сигнал бедствия спустя много часов после того, как у них закончилось топливо, и они совершили вынужденную посадку на воду.

— Думаю, это может быть как-то связано с тем сигналом бедствия, который мы слышали ранее, — сказал им Гослинг, зная, что тот сигнал насмерть напугал всех. Включая его самого. — Возможно, он был послан двадцать лет назад, или пятьдесят… кто знает? Возможно, в этом тумане радиосигналы продолжают бесконечно отражаться. Иногда они ускользают, и кто-то их слышит.

В глазах Сольца и Кушинга в равной мере смешались вера и неверие. Но в основном, это было замешательство, смешанное со страхом. Потому что все помнили эту радиограмму. Слышали, как она эхом отражается у них в головах, видимо, застряв там навсегда.

— … все, кто нас слышит… оно… оно идет из тумана… идет прямо из тумана… оно уже на палубе… оно стучится в дверь… в дверь…

И тогда и сейчас все они хотели знать лишь, что именно приходило из тумана. Что было на палубах и что стучалось в дверь? И что за далекий гул звучал фоном, похожий на глухое биение металлического сердца?

Но Гослинг не собирался комментировать это.

Сольц же не имел подобных угрызений совести.

— Что, по-твоему, это было? Что напало на тот корабль? И не смотри так на меня, потому что мы все знаем, что что-то напало на него. Вы слышали тот голос… Я никогда не слышал такого напуганного голоса. Тот человек был без ума от страха.

— Не спеши с выводами, — сказал Гослинг. Это могло быть все, что угодно. Необязательно что-то сверхъестественное.

Сольц издал болезненный смешок.

— А кто говорил про сверхъестественное? Я думал вовсе не об этом.

— Да ну? А о чем же? — спросил его Кушинг.

Но Сольц не ответил. Он просто сидел и с привычно угрюмым видом смотрел в туман.

— Послушай, я хочу лишь сказать, что могла быть куча причин тому, что мы слышали, — сказал Гослинг.

— Не обращайся с нами как с детьми, пожалуйста, — сказал ему Сольц. — Что бы ни случилось… о чем бы ни кричали на том корабле… это было ненормально. Что-то пришло из тумана. Что-то ужасное. И чем бы оно ни было, оно оставило после себя пустой корабль.

2

Брошенное судно.

Оно появилось из тумана, огромное, мертвое и грозное. На что не смеешь взглянуть, и от чего не смеешь отвести взгляд. Повернуться к нему спиной было бы все равно, что повернуться спиной к руке с бритвой, тянущейся к тебе из тьмы. Люди в спасательной шлюпке увидели его, и чувство было такое же, как если бы они увидели кладбище в лунном свете. Такое же ощущение таинственности и ужаса, почти инстинктивного страха. Словно это было нечто омерзительное, вырванное из могильника. Реликт, вынутый из проклятой гробницы. Нечто болезненное, мрачное и древнее. Могильный камень, источающий серую тишину. Мавзолей, полный мертвых шепотов, тьмы и безумия. Оно не предвещало ничего хорошего.

Кук увидел, как оно поднимается из тумана, и к горлу у него подступил холодный комок. От одного вида судна у него перехватило дыхание.

Жуткий, омерзительный дом с привидениями, созданный из железа, ржавчины и распада, исторгнутый из леса густых, спутанных водорослей. Но, несмотря на всю эту мертвую гниль, было жуткое чувство, что судно не совсем мертво. Это сложно выразить словами, но было в нем что-то живое, разумное и… голодное.

— Похоже на череп, — произнес Крайчек полным отчаяния голосом. — Похоже на обглоданный череп.

— Прекрати, — сказал Фабрини. Правда, сказал едва слышно, словно боялся, что на судне его могут услышать.

— Это просто старое судно, — обращаясь ко всем, произнес Кук. — Бог знает, как долго оно здесь.

— Конечно, — согласился Менхаус. — Просто старое судно.

— Вы, парни, так усиленно пытаетесь заставить себя поверить в это, — с издевкой сказал Сакс.

Крайчек покачал головой.

— Оно полно смерти… разве не чувствуете?

И все почувствовали. Низкий, неприятный гул у себя в голове. Шум какого-то мрачного механизма, работающего на холостом ходу… и готового включиться на полную мощность.

Сакс хрипло хохотнул.

— Что, страшно вам, девочки?

Но он тоже почувствовал это, по нему было видно. Крутыш Сакс. Недоброе предчувствие так же царапало ему нутро, как и остальным.

Кука при виде судна охватил безрассудный ужас. Он пытался что-то сказать, но его горло перехватило, словно оно было забито шерстью и тряпками. Ему потребовалась пара минут, пока он не смог заговорить.

— Давайте не будем суеверными. Это просто брошенное судно. Оно вам ничего не сделает. Возможно, там есть что-то полезное.

Фабрини посмотрел на него.

— Ты же не… В смысле, ты же не хочешь, чтобы мы поднимались на борт, верно?

Но в ответ Кук опустил весла на воду.

Судно намертво застряло в зарослях водорослей. Блестящей зеленой массой те поднимались по корпусу, словно судно медленно пожирала колония растений-паразитов.

Фабрини и Кук подгребли ближе, пока не коснулись тех водорослей. Они были такими толстыми и густыми, что приходилось пробиваться сквозь них с помощью весел. Вблизи туман стал реже. Судно оказалось футов четыреста-пятьсот в длину, с длинными палубами и высокими двойными дымовыми трубами, уходящими во мглу. Никогда в жизни Кук не видел ничего подобного. То, что он принял за капитанский мостик или рулевую рубку, было подвешено над носовой палубой на стальных сваях. Дальше, до самой кормы простиралась гигантская конструкция из вышек, лесов и грузовых стрел, напоминающая обглоданную грудную клетку. От этого все судно походило на застрявший в водорослях скелет какого-то исполинское морского чудовища.

Когда они, отталкиваясь веслами, плыли вдоль его корпуса, у Кука сжимался желудок. При виде судна в непосредственной близости — огромного, безжизненного и грозного — его словно окатило холодом, а зубы едва не застучали от страха. Мертвое, но, определенно, не необитаемое.

Спасательная шлюпка довольно легко скользила сквозь водоросли, фактически шла прямо по ним. Правда, отталкиваться веслами было непросто, но физическая нагрузка и пот были как нельзя кстати.

Примерно через час они обогнули корму и оказались по другую сторону от судна. Когда они плыли в его тени, водоросли казались почти черными. Не серыми, какими могла сделать их тень, а черными как смоль и маслянистыми. Когда Кук взглянул снова, чернота исчезла.

Как на кладбище в полночь, — подумалось ему. Вроде и призраков не очень боишься, и мертвецов тоже, а… оказаться там не хочешь. Не знаешь почему, но не хочешь. Просто чуждое тебе место.

Когда они шли вдоль правого борта, пробираясь сквозь завесу тумана, Сакс произнес:

— Похоже, нас ждали.

Все увидели это — подвесной трап был спущен. Когда Кук и Фабрини подогнали лодку ближе к судну, водоросли стали такими густыми и запутанными, что пришлось пробираться сквозь них, как сквозь грязь. Наконец, они добрались до лестницы.

— В чем это она? — спросил Фабрини.

— Какая-то слизь, — сказал Менхаус.

Кук тоже заинтересовался. Ступени и поручни трапа были опутаны чем-то вроде паутины. При ближайшем рассмотрении это оказался бледно-серый грибок, пахнущий плесенью нарост, который словно появился из водорослей и покрыл корпус судна маслянистыми комками и сгустками. Кук ткнул в нарост лопастью весла, и из него потек какой-то черный сок.

— Видел когда-нибудь такой грибок? — спросил он Крайчека, в надежде, что знание морской флоры и фауны не покинуло его.

Но Крайчек лишь покачал головой.

— Похоже, он въелся прямо в металл, — сказал Сакс.

Так оно и было.

— Менхаус? — сказал Кук. Ты в состоянии посторожить здесь Сакса? Справишься?

На самом же деле, он спрашивал: — «Можем ли мы доверять тебе, что ты не пожалеешь этого сукина сына и не развяжешь его?»

Менхаус с суровым видом кивнул.

— А что насчет Крайчека?

— Я останусь здесь, — ответил тот. Похоже, он, наконец, вернул самообладание.

— Лучше побуду здесь, чем полезу на эту старую развалину.

— Остаемся мы вдвоем, — сказал Менхаус.

— Господи Иисусе, — сказал Сакс. — Развяжите меня уже. Я в порядке. Я просто голову потерял, всего то. А сейчас я нормальный.

Кук привязал шлюпку к трапу, стараясь не касаться грибка, и поморщился, когда нейлоновый трос врезался в эту подрагивающую массу и снова пустил из нее черную «кровь».

— И, тем не менее, Сакс, ты будешь связан до тех пор, пока мы не примем другое решение.

— Скорее всего, навсегда, — сказал ему Фабрини.

Кук взял пистолет и сунул химический фонарь под рубашку. Фабрини взял нож, и они стали подниматься наверх. Под весом Кука трап затрепетал. Он скрипел, шатался, но держался. Кук чувствовал, что ступени слегка прогибаются под его ботинками, но решил, что они его вынесут.

Фабрини не особенно был рад лезть на брошенное судно — это было хорошо по нему видно — но на попятную идти не собирался. Особенно при Саксе. Несмотря на изменившуюся ситуацию, игры в «мачо» между ними продолжались.

Когда они поднялись до середины трапа, и из-за тумана и водорослей шлюпку стало почти не видно, Фабрини сказал:

— Посмотри на это, Кук. Видишь?

И Кук увидел. Это было похоже на серию длинных, зубчатых борозд на корпусе, будто что-то исцарапало судно на всю длину. Кук понял, что не хочет знать их происхождение.

— Похоже, судно ободралось обо что-то, — сказал он.

— Или что-то ободрало его.

3

Они добрались до главной палубы и просто стояли там, чувствуя судно, уверенные, что судно тоже чувствует их. Большинство палуб было затянуто туманом, и они видели лишь лабиринт из склонившихся над ними силуэтов и теней, и возвышающийся мостик. Они шли мимо торчащих, словно рога труб отопления и вентиляции, мимо громоздких палубных рубок и высоких круглых орудийных башен.

— Похоже на боевой корабль, — сказал идущий первым Кук. — Глянь на эти пушки.

— По крайней мере, они могли защитить себя, когда оказались здесь.

Палубы скрипели под ногами, как двери в гниющих домах. Куку весь корабль напоминал гигантский гроб, вытолкнутый из могилы. Полуистлевшее нечто, полное сырых тайн и вязких, ползучих теней. Атмосфера была нездоровая и отравленная, буквально разъедающая душу. Он чувствовал это костным мозгом. В воздухе висел почти осязаемый запах тления и старости. Все было ржавое, покосившееся и гниющее. В палубах и переборках зияли огромные дыры, словно вокруг щедро побрызгали кислотой. Это место было такое мрачное, призрачное и угрожающее, что все внутри сжималось от ужаса.

Они двигались в сторону кормы, осторожно проверяя палубы на прочность, потому что было похоже, что корабль может развалиться под ними в любой момент. Проходя под вышками и кранами, напоминающими вытянутые руки скелетов, они увидели, что те тоже опутаны толстыми нитями грибка.

— Похоже на воск, — сказал Фабрини. — Капающий и текущий отовсюду.

Кук сказал, что они посмотрели достаточно и нужно возвращаться к мостику или рулевой рубке. Из трещин в переборках и из щелей в люках тянулись извивающиеся пальцы тумана и зловещие цепкие тени. Зловоние висело над кораблем заплесневелой пеленой, густое, застарелое и омерзительное. Ничего доброго и обладающего даже отдаленно здравым умом не могло обитать на этом корабле… И им не хотелось бы лицезреть то, что могло плодиться в таких условиях. Время от времени Кук чувствовал под палубами легкую вибрацию, словно нечто чудовищно тяжелое шевелилось там, пробуждаясь и втягивая в себя этот зловонный воздух.

Под мостиком они остановились, учащенно дыша, но не от физической перегрузки.

— Может… может, нам вернуться? — спросил Фабрини, с такой надеждой в голосе, что было сложно ему отказать.

Но Кук покачал головой.

— Мы должны подняться на мостик и посмотреть, нет ли там чего-нибудь полезного. Если хочешь, — сказал Кук, хватаясь за ведущую наверх лестницу, — можешь подождать здесь.

Фабрини посмотрел на окружающие его тени и шевелящиеся щупальца тумана:

— Ага, хрен тебе. Пошли.

Взглянув на Фабрини, Кук едва не рассмеялся. Не, он знал, что такое страх, потому что сам боялся… но напуганный до смерти Фабрини выглядел очень комично. Со всеми его накачанными мускулами.

Кук стал подниматься по лестнице, Фабрини лез следом. Никто не глядел вниз, пока они не оказались в безопасности, на выступе снаружи прямоугольной рулевой рубки. Перед ними открылся вид на призрачный туман, окутавший корабль, и на бесконечные заросли водорослей. Вглядываясь в этот призрачный мир, сложно было не поверить в морских чудовищ, в корабли-призраки… или во что-то куда более худшее.

— Ну и видок, — сказал Кук.

— Ага, от такого вида хочется вскрыть себе вены.

В отличие от рубок на большинстве судов, которые в основном имели круглые иллюминаторы, эта обладала большими квадратными амбразурами. Такими черными и грязными, что даже Фабрини не смог бы отскоблить их своим ножом.

Кук нашел дверь, которая оказалась не заперта. Она настолько проржавела, что им пришлось таранить ее плечами, чтобы приоткрыть хотя бы на пару футов. Дверь застонала, как гвоздь, который вытаскивали из старой доски, и ее заклинило окончательно. Теперь они не могли ни открыть ее шире, ни закрыть.

Внутри было темно, как в шахте.

Кук стоял, ощущая тьму и спрашивая себя, действительно ли хочет туда зайти.

— Ну? — спросил Фабрини.

Кук щелкнул химическим фонарем об колено и вошел первым. Воздух был сухой и спертый, в свете фонаря огромными хлопьями плавала пыль. Они двигались с осторожностью, боясь провалиться в какую-нибудь дыру или пораниться об острую металлическую полку. А может быть, просто может быть, они боялись, что их схватит нечто с длинными белыми пальцами и красными, как алый лед глазами.

— Боже, здесь пахнет могилой, — сказал Фабрини.

И это не далеко от истины, — подумал Кук. Корабль походил на саркофаг, поднятый из пучины. Он пах солью, плесенью, ржавчиной и древностью. И был еще другой запах. Отчетливый запах грязи, который ему не понравился.

— Смотри, — сказал Фабрини. — Лампа.

Он снял ее с крюка и показал Куку. Кук взял ее, увидел слабую тень плещущегося в ней керосина. Он вытащил из кармана коробок водостойких спичек, который взял из спасательного оборудования. Зажег одну об клепаную переборку, и дикие тени заплясали вокруг них. Сухой фитиль загорелся сразу же.

— Да будет свет, — произнес Кук, поворачивая вентиль, пока мостик не озарился желто-оранжевым светом.

Теперь они впервые смогли рассмотреть помещение, в котором оказались. Оно было длинным и прямоугольным, с висящими на переборках спасательными кругами. Повсюду лежал толстый, пушистый слой пыли. Они обнаружили старомодный коротковолновый приемник, весь покрытый зелеными пятнами. Корабельный компас был густо покрыт илом. Машинные телеграфы, связывающие мостик с двигателями правого и левого борта, заклинило от ржавчины. На ограждении мостика было столько грязи, что Кук не понял, что это латунь, пока, потерев, не обнаружил блестящий металл. А корабельный руль был окутан паутиной и покрыт комьями пыли.

Казалось, здесь никто ничего не касался в течение десятилетий.

— Боже, — произнес Фабрини, рассматривая зрительную трубу на латунной треноге. — Как давно был брошен этот корабль? Сто лет назад, что ли?

Кук лишь покачал головой и прошел в соседнюю комнату. Там стоял большой плоский стол, а в ячейках вдоль дальней стены — какие-то штуки, похожие на плакаты, скрученные в рулоны.

— Полагаю, это штурманская рубка, — сказал Кук и поставил лампу на стол, покрытый дюймовым слоем пыли.

На нижних полках лежали медные тубусы с картами и пособия по навигации. Над ними висел никелированный барометр-анероид. Стол был завален старыми навигационными приборами — циркулями и параллельным линейками, протракторами и квадрантами. В деревянном ящике с зеркалами и солнцезащитными очками Кук нашел секстант. В другом оказался корабельный хронометр.

Кук допускал, что в реальном мире некоторые из этих вещей представляли бы для коллекционеров немалую ценность.

Большинство книг находилось в плачевном состоянии — изъеденные червями, с разбухшими от влаги страницами и раскрошившимися переплетами. Фабрини взял одну в руки, и страницы рассыпались, как осенние листья. Некоторые были в лучшем состоянии, но большинство разрушилось под действием плесени. Кук нашел одну особенно большую книгу в кожаном переплете. Большинство страниц слиплось, остальные были испещрены черной плесенью.

— Похоже на судовой журнал, — сказал Кук, поднося ближе лампу.

Фабрини кивнул.

— Ага… «Циклоп»? Тут прямо вверху страницы написано. Слышал когда-нибудь о нем?

Кук покачал головой.

— Это действительно военный корабль.

— Какого черта здесь делает судно ВМС?

— Ты как думаешь?

Кук всмотрелся в написанные мелким почерком строчки, от времени приобретшие медно-красный цвет. Большинство страниц порвались, когда он попытался разъединить их, и ему пришлось читать фрагменты между пятнами плесени. Пролистав журнал, Кук обнаружил, что ближе к концу многие страницы были в достаточно хорошем состоянии, хотя и деформировались от воды.

— Боже, эти записи… самые последние записи… берут начало с Первой мировой. 1917-ый год, 1918-ый. А потом ничего. — Он посмотрел на Фабрини. — Похоже, «Циклоп» находится здесь очень давно.

Фабрини лишь сглотнул в ответ.

Кук продолжал читать, пытаясь собрать воедино события последних недель, после которых корабль оказался в Мертвом море. Фабрини был нетерпелив, но понимал, что журнал может содержать важную информацию, если они смогут ее найти.

— По-видимому, — сказал Кук спустя некоторое время, — «Циклоп» использовался для перевозки угля. Провел много времени в Южной Атлантике, заправляя английские суда. В середине февраля 1918-го года он находился в Рио-де-Жанейро. Похоже, у него были проблемы с двигателем. Поэтому на нем проводились ремонтные работы. Потом он принял на борт одиннадцать тысяч тонн марганцевой руды, и взял курс на Балтимор. — Кук пролистывал страницы, пытаясь разобрать что-нибудь сквозь плесень и разделяя слипшиеся страницы. — Очевидно, возникла какая-то проблема. Старший офицер, по имени Форбс, был заперт капитаном. Парня звали Уорли. Большинство записей принадлежат ему, но они мало что проясняют. Я их едва могу разобрать.

Кук продолжал читать и рассказывать Фабрини, что узнал. В Бразилии корабль принял триста пассажиров, большей частью военных моряков с других судов, возвращавшихся домой. А также взял на борт шесть военнопленных, направленных в военно-морскую тюрьму в Нью-Гемпшире. Двое из них были причастны к убийству другого матроса, и за это один из них должен был быть повешен.

— Они остановились в Барбадосе и, по-видимому, обедали там с какими-то официальными лицами. Эта часть записей почти не читаема… Но 4-го марта они отплыли в сторону Балтимора. Черт, страницы сильно повреждены. Хотелось бы знать, что случилось потом…

С удвоенным интересом Кук продолжил чтение. Фабрини уже начал терять терпение. Кук читал еще минут десять или пятнадцать, игнорируя предложения Фабрини вернуться к спасательной шлюпке.

— Не нравится мне, что мы оставили Менхауса с теми двумя сумасшедшими, — сказал он.

— Подожди, — сказал Кук. — Ладно, следующая запись, которую можно хоть как-то разобрать, относится к 13-му марта. По-видимому, «Циклоп» уже заблудился в этом тумане. На корабле начались беспорядки. И все записи уже делал старший офицер, Форбс.

Со слов Кука, то, что произошло потом, напоминало какую-то мыльную оперу. Записи, относящиеся к той неделе, за которую произошли самые важные события, оказались нечитаемыми. И он мог судить о случившемся лишь из обрывочных фрагментов. Корабль заблудился, и экипаж то ли взбунтовался, то ли был близок к этому. Капитан Уорли проигнорировал предупреждения механика, что двигатели находятся в плохом состоянии. Он продолжал вести судно на полном ходу, и оно влетело в гигантский остров из водорослей, запутавшись в них винтами. Выбраться оттуда оно уже не смогло. Левый двигатель выгорел полностью. А правый заклинило. Высадившись на тот остров из водорослей, экипаж стал постепенно выходить из подчинения. Уорли, насколько мог судить Кук, стал агрессивным и неадекватным. Чаще был пьян, чем трезв, морально и физически измывался над экипажем.

— Похоже, он еще до отплытия был непригоден для выполнения своих обязанностей, — задумчиво пояснил Кук. — И в один из дней той недели он зашел слишком далеко. Уорли, совершенно выжив из ума, и, устав, с его слов, от «суеверного страха» и «отсутствия силы духа» у его людей, решил немного поиграть мускулами. Забрал с гауптвахты шестерых заключенных и вывел их на палубу. И на глазах у экипажа застрелил их всех в голову из пистолета 45-ого калибра.

— Хороший парень, — сказал Фабрини. — Напоминает Сакса.

— Потом матросы сумели нейтрализовать Уорли и заперли его в каюте, освободив старшего офицера, Форбса. Видимо, Уорли запер его за то, что тот выступил против капитана из-за одного погибшего матроса. Похоже, его смерть была на совести Уорли, но ни у кого, кроме Форбса не хватило смелости высказать это капитану в лицо.

Форбс, должно быть, пользовался у матросов популярностью, и ему удалось сплотить экипаж, но двигатели не подлежали ремонту. Надежды не было. В ту ночь, или в то, что здесь называется ночью, на воду были спущены несколько шлюпок и большинство членов экипажа и пассажиров уплыли в туман. Больше о них никто не слышал.

— Вот, читай, — сказал Кук. — Это важно.

Фабрини вздохнул, не слишком довольный этим уроком истории. Наклонившись над штурманским столом, он принялся читать:

15 марта 1918 года (местоположение неизвестно).

Ситуация ухудшается. Уже почти восемь дней в этом проклятом тумане. Намертво застряли в скоплении водорослей. Некоторые матросы предложили, и я могу их понять, чтобы мы оставили «Циклоп», потому что он превратился в мертвый корабль, огромную гробницу для всех нас. И куда нам идти? В тот жуткий туман и море дымящихся водорослей?

Хотя я не смею признаться в этом экипажу, боюсь, что отсюда нет спасения.

Ибо это не наш мир. Это не Атлантика. Этого моря нет ни на одной карте. Я не могу сказать, где мы находимся. Так как я был под стражей, когда мы заплыли в туман, я не видел, как это случилось. То, что рассказали мне офицеры и доктор Аспер, вызывает большое беспокойство. Аспер намекнул, что, по его мнению, нас перенесло в какой-то неведомый мир или экзистенциальную сферу. Через какой-то неведомый канал, как-то связанный с искажениями пространства и времени. Хотя мои познание в физике ограничены, Аспер говорит, что это искажение можно сравнить с трещиной в стене, с дырой, в которую мы провалились. Несмотря на всю невероятность версии, я с ним согласен. У меня нет выбора. Вспоминаю рассказ Герберта Уэллса про химика, который в результате взрыва в лаборатории оказывается в ином измерении. Похоже на наш случай.

Задаю себе вопрос, в какие кошмары заплыли экипажи тех похищенных шлюпок…

16 марта 1918 (местоположение неизвестно)

Хотя это звучит как минимум безумно или напоминает жуткую главу, вырванную из столь же жуткой книги, я должен записывать те ужасы, которые мы лицезрели или чувствовали в тумане. В паре случаев мы видели огромного светящегося зверя, обитающего среди водорослей. Видимо, он обладает способностью светиться силой воли. Не могу описать его внешний вид, так как видел его лишь мельком. Но размеров он был гигантских. Часовые утверждают, что видели тварей с длинными шеями, торчащими из водорослей, и огромных бурых червей размером с питонов. Еще они сообщают о странных скоплениях водорослей, двигающихся независимо от основной массы. Признаю, что в это трудно поверить, но я лично видел какую тварь, размером с летучую мышь, которая внезапно выскочила из тумана и пролетела над палубами, и которую я принял сперва за гигантского мотылька.

Знаю, что мы должны покинуть корабль, но сомневаюсь, что сможем долго продержаться в этом призрачном, первобытном море. Ибо в нем есть жизнь, мерзкая и скрытая жизнь…

17 марта 1918 (местоположение неизвестно)

Капитан Уорли совершенно обезумел. Я разговаривал с ним ранее, и тот грозный, нетерпимый человек, которого я знал, исчез без следа. Осталась лишь оболочка. Сумасшедшее, трясущееся существо, которое скулило и визжало. Он был подвержен приступам дикой мании, указывал на вещи, которые я не видел (и не мог видеть). В тихие моменты он без умолку повторял, что лишит себя жизни, прежде чем «за ним придут из тумана… и будет плохо». Он убежден, что в тумане существует некий тайный, страшный разум, который играет с нами. Утверждает, что когда он один, тот приходит к нему сквозь переборки, в виде призрака. Что у него есть «глаза, прожигающие взглядом», а прикосновение похоже на «жгучий, отравленный лед».

Очень хочу, чтобы Уорли был единственной жертвой безумия. Но остальные члены экипажа и пассажиры тоже страдают слабоумием разной степени тяжести. Окутывающий нас туман это не обычный туман. Что-то в нем проникает в разум людей, и их мысли становятся черными, а мозги гниют. Да, я тоже это почувствовал, и могу подтвердить его тлетворное влияние.

Моральный дух экипажа, несомненно, достиг низшей точки. Я до сих пор не терял надежды, но боюсь, что она сама оставила меня.

Следующие несколько записей были уничтожены плесенью. Фабрини хотел уже прервать чтение, но Кук не позволил. Он хотел, чтобы Фабрини прочел остальное. То, что ему самому уже было известно. Поэтому, ругаясь сквозь зубы, Фабрини пропустил неразборчивый фрагмент и начал читать с места, указанного Куком.

20 марта 1918 года (местоположение неизвестно).

Я не спал уже несколько дней. Боюсь засыпать. Когда читаю записи последних двух дней, мне кажется, что тогда я был близок к истерике. Они похожи на бред сумасшедшего. Но кто в этом адском месте может утверждать, что он не сошел с ума? Я не буду останавливаться на тварях, ползающих по бортам корабля или на гибели шлюпки с ее экипажем, когда у всех на виду на главную палубу напал чудовищный осьминог. Чем меньше говорить об этих кошмарах, тем лучше. Хочу лишь сказать, что ситуация изменилась в явно худшую сторону. Среди членов экипажа и пассажиров случился всплеск самоубийств. Люди исчезали с вахты, другие — прямо из своих кают. Уорли тоже пропал. В переборке его каюты мы обнаружили дыру, как будто нечто прогрызло сталь, чтобы добраться до него. Сошел Уорли с ума или нет, он был прав в одном — в тумане есть нечто разумное. Порождение тьмы, нечисть, выползшая из глубин первобытного страха, что дремлет в душах всех людей. Я почувствовал это влияние. Холодный, больной разум, безумная тень, живущая вне пространства и времени, следящая из тумана и обгладывающая разум людей, как стервятник, поедающий падаль. Да, он сводит всех с ума, и меня тоже. Люди утверждают, что он взывает к ним из тумана голосами умерших родных, показывает им вещи, разрушающие разум. Не буду говорить, что он показал мне. Да поможет нам Бог. Ибо с каждой ночью он становится все ближе и затягивает все больше людей в этот гибельный туман.

21 марта 1918 года (местоположение неизвестно).

Мы — узники водорослей и останемся таковыми. Скорее от отчаяния я приказал спустить на воду моторизированное китобойное судно. Живущие в водорослях звери стали в последнее время тише, чего не скажешь о другой твари. О том призраке, или как там его еще можно назвать. Я приказал спустить то судно на воду, чтобы с группой отобранных людей, включая судового врача, доктора Аспера, изучить наше местонахождение и найти возможные пути эвакуации. Психическое давление на членов экипажа и пассажиров сейчас таково, что порядок на судне практически рухнул, и все разбились на маленькие группы, яростно враждующие между собой. Произошло уже несколько случаев вандализма. Боюсь, что в определенный момент времени оставшиеся члены экипажа и пассажиры опустятся до первобытного состояния. Что-то нужно делать. Ради спасения наших жизней и душ нам нужно принять меры.

(некоторое время спустя)

Сквозь водоросли мы шли на веслах, а как только достигли чистой воды, запустили мотор. Но «чистой» ее можно было назвать с большой натяжкой, учитывая, где мы находимся. Вода была вязкой и имела розовый оттенок. Поверхность была покрыта какой-то подрагивающей слизью, напоминающей желатин. Повсюду плавали комки водорослей и разнообразный гниющий мусор. Доктор Аспер отметил, что это неведомое море похоже на органический бульон.

Примерно через час мы заметили пароход, застрявший в другом скоплении водорослей. Мы решили подняться на борт. Господи, как бы я хотел, чтобы этого не случилось. С помощью абордажной лестницы мы перелезли через фальшборт. Судя по табличке на мостике, это был «Корсунд» из Копенгагена. Несмотря на то, что пароход был покрыт каким-то странным грибком и крупными пятнами мха, это был красавец. Вздымающийся нос и изящно изогнутая корма. Надстройка представляла собой лабиринт из вышек и кранов, опутанных паутиной кабелей и воздушных опор. У него были две огромные дымовые трубы, длинная, красивая палубная рубка. Да, гордый и надежный на вид корабль.

Но он оказался брошен… хотя, как мы обнаружили, не пуст.

На главной палубе мы обнаружили большие почерневшие участки. Некоторые переборки при прикосновении крошились. Подозреваю, что судно подверглось выборочному воздействию какой-то сильной, таинственной жары. В палубной рубке мы нашли десятки мертвых тел. Многие вскрыли себе бритвами вены или повесились. Это было омерзительное, ужасное зрелище. На корабле царила атмосфера морга, разрытых могил и прозекторских комнат. Мы все ее почувствовали. В койках лежали сожженные дотла люди. Они были превращены в шелушащиеся мумии всепоглощающей, направленной жарой, которая даже не опалила простыни или подушки. Некоторые из моих людей сразу начали шептаться о колдовстве и тому подобном, но мы с доктором Аспером не верим, что все это имеет столь уместное, хоть и тревожное объяснение.

Капитана мы нашли в его каюте. Он сидел в кресле, его запястья были перерезаны бритвой, которую он по-прежнему сжимал в руке. Но его лицо… перекошенная от ужаса маска и уставившиеся на что-то незримое для нас глаза. У меня было безумное предположение, что он убил себя, прежде чем то, что он увидел, добралось до него.

В рулевой рубке находились еще трупы. Но они не были сожжены или как-то изуродованы, разве что имели на себе некоторое количество ушибов. Доктор Аспер осмотрел их и сообщил, что они, вероятно, погибли от какого-то страшного припадка. Их кости были сломаны, конечности вывихнуты, мышцы живота растянуты и разорваны. Большинство прокусило себя языки. У всех на лицах было выражение такого же крайнего ужаса, как и у капитана — оскаленные зубы, застывшие в крике рты, выпученные глаза. Их глаза, боже милостивый… Я никогда не видел ничего подобного. Они были совершенно белыми, но не остекленевшими, как бывает при гниении, а такими, будто из них высосали цвет. Или то, на что они смотрели, было настолько мучительным и ужасным, что их пигмент полностью обесцветился.

Позже доктор Аспер попробовал провести грубое вскрытие одного из трупов, воспользовавшись скудными хирургическими инструментами, найденными на «Корсунде». Он сказал мне, что нервные ткани размякли фактически до состояния кашицы. А мозг словно вскипел и превратился в жидкую слизь. Он не мог понять, что могло вызвать столь ужасные последствия. Буквально расплавить человеческий мозг и выбелить глазные яблоки.

Изучение нескольких других тел выявило такую же степень повреждений. Также доктор Аспер обнаружил, что их внутренние органы превратились в какое-то белое желе, которое при прикосновении жгло пальцы. Он нашел похожие скопления этого жгучего желе в других частях корабля. Оно испускало какое-то необычное свечение. Даже доктор Аспер, с его глубокими научными познаниями, не мог объяснить природу этой массы.

После трех часов нахождения на «Корсунде», этом враждебном и мрачном корабле смерти, мы покинули его. От увиденных ужасов, а также незримых, но ощущаемых некоторые люди были близки к истерике. Какая страшная трагедия постигла это судно? И когда, спрашиваю я себя, она доберется до «Циклопа»?

24 марта 1918

Уже несколько дней прошло с момента последней записи. У меня нет хороших новостей. Ничего, что спасло бы тех, кто ищет у меня ответов, которых у меня нет. Доктор Аспер опасается, что члены экипажа, поднявшиеся со мной на борт датского корабля, заражены какой-то неизвестной чумой. У них страшные ожоги на открытых участках рук, как будто они контактировали с источником очень высокой температуры. Доктор Аспер говорит, что ожоги очень похожи на те, которые вызывает радий. Люди страдают от усталости и угнетенного состояния, слабости и сильной рвоты. Аспер делает все возможное, но состоянию людей ухудшается. Боюсь, доктор Аспер тоже заражен, но он не станет признаваться в этом.

Хотя и не имея внешних признаков этого неизвестного недуга, я стал чувствовать нарастающую тошноту и вялость, и есть могу с трудом. Мой разум затуманен, и я больше не доверяю ему.

Какой бы жуткий призрак не кружил вокруг нас в тумане, с каждым днем он становится все ближе. Я уверен, что уже несколько раз видел, как в тумане скользит нечто гигантское и неописуемое. Возможно, это всего лишь мое воспаленное воображения, но я так не думаю. Эта тварь наложила проклятие на это мертвое море и особенно на «Циклоп». Я не могу сказать, что это за призрак, или даже угадать его природу. Но то, что это злобная и голодная тварь, в этом у меня нет сомнения. Она опутала корабль невидимыми нитями и медленно и терпеливо, капля за каплей, высасывает из нас кровь.

Я молюсь о смерти.

29(?) марта 1918

Смерть уже здесь. Безжалостная и голодная смерть, которая преследует наш корабль. Каждые день и ночь исчезает все больше людей. Некоторые, захватив шлюпки, уплыли в туман. Желаю им удачи. Другие тоже избавились от страданий, но не по собственной воле. Этим утром — думаю, что это было утро — мы обнаружили трупы троих человек, исчезнувших несколько дней назад. Как мне описать их останки? Кожистые, пустые оболочки. Лица, как сморщенные осенние листья. Все опутаны какими-то жесткими нитями, такими острыми, что рассекают пальцы при малейшем прикосновении. Словно мухи, закутанные в паутину, трупы свисали с кормовых загрузочных кранов. Их как будто вздернули на виселице. Применив недюжую сноровку, Холмс, наш боцман, сумел срезать трупы. Он забрался туда и распилил удерживающие их жилистые волокна с помощью ножовки. Доктор Аспер слишком болен, чтобы изучать тела. Я попробовал сам, но при попытке вскрыть одно из них ножом, оно раскрошилось, словно было сделано из хрупкого стекла. Тела полностью обезвожены и кристаллизовались. Может, они замерзли? Не знаю, и даже не могу предположить.

Мое состояние ухудшилось. Я передвигаюсь и живу лишь благодаря силе воли. Я не ел уже несколько дней. Кожа стала настолько чувствительной, будто ее натерли каменной солью. Меня регулярно рвет кровью. Нас осталось уже от силы человек двадцать.

Апрель 1918(?)

Я очень слаб. Мне всюду мерещатся приметы и предзнаменования. Я не видел никого уже несколько дней. Или недель? Из тумана доносятся звуки, похожие на крик миллиона птиц или жужжание ос или пчел. Я не обращаю внимания на царапание за дверью, на жуткие, сморщенные белые лица, заглядывающие в иллюминаторы. Над туманом поднялась огромная круглая луна цвета свежей крови и окрасила палубы и надстройки красным огнем. Чувствую родство с порождениями призрачного тумана и моря. Несмотря на всю свою чуждость, они живые, из плоти и крови. Чувствую, что эти крики и жужжание вокруг не материальны в моем понимании мира. Это бесплотный голод. Злобное сознание, которое кормится костями и душами людей. Растет, как паук, на человеческих страданиях и ужасе. Я должен закончить эту запись, прежде чем спрячусь.

Не уверен, но я, должно быть, один. Я зажимаю уши, чтобы не слышать то, что преследует корабль. То, что кричит, смеется и зовет меня. Тот голодный, безликий кошмар.

Проклят. Я, должно быть, проклят. Оно приближается, я чувствую исходящие от него жар и холод. Оно скользит, шипит и заполняет мой мозг лихорадкой. О, холодный, жгучий свет. Ледяные кристаллические глаза космического огня.

Жужжание. Жужжание.

На этом журнал «Циклопа» заканчивался. И для Фабрини и для Кука этого было достаточно. Более чем достаточно. Ибо то, о чем они догадывались, что чувствовали, на что намекал сошедший с ума Крайчек, было описано в лихорадочных, зловещих подробностях лейтенантом Форбсом, старшим офицером «Циклопа», человеком, умершим девяносто лет назад. То, что они читали, было ужасно. Мысли человека, тянущегося к ним из могилы.

Фабрини захлопнул журнал с такой силой, что Кук буквально подпрыгнул на месте.

— Мне это дерьмо не нужно, окей? — хриплым, скрипучим голом сказал он, бледный, как мел. — Не могу принять это дерьмо, Кук. И не говори мне, что моряк просто спятил, потому что я лучше знаю. И ты тоже. О, Господи Иисусе, Кук, я здесь не выдержу. Во мне как будто что-то ломается, и я не знаю, что делать…

Он чуть не плакал.

Кук обнял его, и физический контакт с другим живым человеком, казалось, слегка его успокоил.

— Остынь, — сказал Кук. — Это дерьмо случилось в 1918 году.

Фабрини тяжело дышал.

— И это случится снова.

— Фабрини, послушай…

Но Фабрини не хотел слушать.

— Оно там, Кук. То, что убило их. И ты, и я чувствуем это. — В мерцающем свете лампы лицо Фабрини приняло зловещие черты. — И очень скоро снова почувствуем. И знаешь, что?

Кук лишь покачал головой.

Фабрини облизнул губы и попытался сглотнуть.

— Мне страшно до усрачки, как и тебе.

4

За тот час, пока Фабрини и Кук отсутствовали, Сакс использовал все доступные аргументы, чтобы заставить Крайчека развязать его. Но ни один из них не сработал. Менхаус уснул в носовой части, оставив их с Крайчеком наедине. Крайчек просто смотрел на него и молча слушал. Казалось, что положение Сакса его забавляло.

Через полчаса уговоров Сакс перешел к угрозам. Стал рассказывать, как убьет их, когда освободит руки. Через сорок пять минут он впал в мрачное, каменное молчание. Крайчек продолжал сверлить его своими безумными глазами. Менхаус не обращал на него внимания. Гробовая тишина буквально разъедала Сакса. Время от времени раздавалось шуршание водорослей или приглушенный всплеск из тумана, но не более того. Помимо таинственного гула, доносящегося иногда издалека, не было ни звука.

Тишина. Нависшая, таинственная и бесконечная.

А еще похрапывание Менхауса.

— Чувствуешь, Сакс? — наконец сказал Крайчек. Чувствуешь, что оно ждет нас?

— Хватит капать на мозги, Крайчек. Ты мне уже надоел, — огрызнулся Сакс.

Но Крайчек лишь ухмыльнулся.

— Оно становится сильнее. Я это чувствую, и ты тоже… И оно приближается. Нас относит все ближе к его черному сердцу.

— Мы застряли в водорослях, придурок, и нас никуда не относит.

— Однако нас притягивает все ближе. Ближе к тем зубам, глазам и тому холодному, жадному разуму. Ты чувствуешь его разум, Сакс? Чувствуешь, как оно пытается проникнуть в тебя? Потому что оно все время делает это. — Крайчек посмотрел на туман, потом снова на Сакса. — Иногда… иногда оно так близко, что его можно потрогать. Но оно всегда скребется об мой мозг, пытается проникнуть в него.

Все это время Менхаус безмятежно спал.

Сакс невесело рассмеялся.

— Когда оно заберется тебе в голову, найдет одну сплошную пустоту.

— Оно уже в тебе, Сакс? То существо? Оно уже в тебе?

— Заткни хлебало, — прошипел Сакс.

Что ему хотелось, так это развязать руки и утопить Крайчека в море боли. Однако он не решил еще, задушит ли он ублюдка или просто выдавит ему глаза. Но что-то он сделает. И Крайчеку это не понравится.

Внезапно Крайчек обхватил голову руками, и из тумана снова донеслось то странное гудение, и так же быстро смолкло.

— Господи… оно думает о нас, Сакс. Я чувствую это… чувствую в голове. Оно знает, что мы чувствуем и видим… оно может читать наши мысли.

Сакс ощутил, будто ему под кожу проник жгучий мороз.

— Читает мои мысли? — переспросил он. — Пусть прочитает мои мысли, мать его. Эй! Ты там! Прочитай мои мысли! Давай же… тебе не понравится, что я думаю!

Но это была чистая бравада, показуха, и не более того. Потому что внутри у Сакса все сжалось от холода и ему захотелось закричать. Он решил, что Крайчек выдумал себе этого дьявола… и все же чувствовал что-то у себя в голове. Какой-то легкий шорох, словно шуршание крыльев мотылька.

Двумя минутами спустя он был уверен, что ему все померещилось.

— Ушло… оно ушло, Сакс, — сказал Крайчек, жуя костяшки правой руки. — Но оно вернется… может быть… может быть, оно уже забрало Фабрини и Кука. Может быть, это уже случилось.

— Они вернутся, — без особой уверенности сказал Сакс. — Конечно, вернутся. Когда… когда Куку надоест тереть яйцами по подбородку Фабрини, они вернутся.

Но Крайчек покачал головой.

— А может, и нет. Может, мы уже одни… только ты и я, Сакс. Ну, еще Менхаус.

— Было бы слишком хорошо.

Крайчек рассмеялся, но это был какой-то безумный смешок, как скрип ножа по стеклу.

— Если они не вернутся… интересно, мне просто интересно, кого из нас то существо заберет первым. Меня или тебя? Может, оно просто хочет одного из нас. Глаза у Крайчека засверкали. — Ага… может, оно хочет жертвоприношения, Сакс. Человеческого жертвоприношения. Если оно этого хочет, то, может, дать ему? Просто я знаю парня, который уже связан…

5

Когда Гослинг сменил на посту Сольца, у того был какой то странный… рассеянный вид. Глаза были затуманенными, а взгляд — отрешенным и каким-то отсутствующим, словно он заблудился в далеких, незримых и недоступных Гослингу мирах.

— Ты в порядке, Сольц?

Только теперь, казалось, Сольц заметил, что он не один. Он посмотрел на Гослинга из-за толстых очков, моргнул, и попытался сфокусировать на нем взгляд.

— Да. Да, я в порядке. Все нормально.

— На что ты там смотрел?

Но тот лишь покачал головой.

— Видел в тумане странные вещи, верно?

— Какие именно странные вещи?

Сольц задумался. Что-то запульсировало у него в горле, глаза заблестели, а взгляд снова стал отрешенным.

— Вещи, которых там нет. Те вещи, которые я видел… на самом деле их не могло там быть, верно?

— Что ты видел?

Сольц снова покачал головой. Он открыл рот, потом снова закрыл. Посмотрел в туман, то же самое сделал Гослинг. Туман никак не изменился. Оставался таким же густым и клубящимся, искрящимся, бледно-желтым, как экран открытого кинотеатра.

— Я видел там корабль, — сказал Сольц. — Не знаю, видел ли я его на самом деле, или мне просто почудилось… но он был как настоящий.

— А можно подробнее?

Сольц прищурился и снова посмотрел в туман.

— Ну… это был странный корабль. Довольно большой. Но не современный. Старый, вроде трехмачтового пиратского судна… да, точно, пиратский корабль. Мачты высокие… только паруса были все в дырах, серые и обвисшие. Я услышал в тумане его скрип, скрежет, и свист ветра в разорванных парусах… потом он появился, и я увидел его. Вокруг него было какое-то странное сияние, понимаешь? Вдоль перил стояли люди, тоже одетые в рваные лохмотья. Мертвецы… призраки… скелеты. Они походили на скелеты… разве это не странно? На скелеты.

Гослинг вздохнул. Не нравилось ему все это.

— Корабль-призрак? Его ты видел?

— Да… думаю, да. Он просто проплыл мимо и исчез в тумане. — Сольц прищурился и склонил голову набок. — Когда он проплывал мимо, я заметил, что на палубе стоит какая-то женщина… женщина. Она помахала мне. И знаешь, что, Гослинг?

— Что?

— У нее не было глаз.

Гослинг почувствовал, как по коже у него пробежал холодок. Мысль о том, что видел Сольц, пугала его, хотя сам Сольц, казалось, воспринял увиденное спокойно. И это было, пожалуй, самое худшее. Как будто его разум разрушился, дошел до той точки, когда уже не различал страх и опасность.

— Иди, приляг, Сольц, тебе нужно отдохнуть.

Сольц кивнул.

— Что… нет, это снова мое воображение. Я подумал, что снова услышал его. Скрип, скрежет, и топот ног по палубам.

— Иди, приляг, — повторил Гослинг.

— Я же не видел его на самом деле, правда?

Гослинг покачал головой, но в глубине души он не был так уверен. Интересно, что еще могло появиться из тумана? И если это будет корабль-призрак, он проплывет мимо… или решит остановиться?

6

Фабрини, казалось, стало лучше после того, как он открыто признался в своих страхах.

Кук был уверен, что Фабрини в любую минуту готов был убраться с корабля, но тот, казалось, никуда не торопился. И, действительно, когда Кук стал спускаться на главную палубу, Фабрини остался стоять.

— Знаешь, что, Кук? Знаешь, что я думаю? — спросил он, не испуганно, а скорее сердито. — Я думаю, что мне уже осточертело бродить вокруг с поджатым хвостом. С меня хватит. Я не из тех, кто готов обмочиться из-за историй про призраков. Если то, что убило этот экипаж, хочет меня, ему придется очень постараться. Потому что, богом клянусь, легко я не дамся.

— Золотые слова, — сказал Кук. — Чтение этого журнала навело меня на кое-какие мысли.

— На какие?

— Ну… может, я ошибаюсь, но в чем-то Крайчек был прав. Что если эта тварь нуждается в нашем страхе, кормится им? Что если она питает силы от паранойи, тревог и подобных вещей. Что если это так? Тогда, не знаю… может, если мы не будем проявлять свой страх, она ослабнет.

— Звучит разумно. Давай покажем этой засранке, из чего мы сделаны. Давай осмотримся здесь.

Это предложение было для Кука настоящим шоком, но он воспринял его, как и все остальное, с каменным лицом. Они нашли люк и спустились под палубы, в сырую тьму. Там, в этой смрадной черноте было нелегко идти, выпятив грудь. Потому что если наверху атмосфера была угрожающая, то внизу она была невыносимая.

Подсвечивая путь лампой, они принялись исследовать лабиринт проходов. Как Кук и предполагал, внизу было все плохо. Ужасный, тошнотворный смрад, висящий в воздухе, был даже хуже зловония, исходящего от моря и водорослей. Это был отвратительный, удушливый запах разложения и ядовитых испарений. Словно нечто влажное и заплесневелое, запертое в жарком шкафу варилось в собственном соку. Странное сочетание органического распада и ржавых механизмов, стоячей воды, заплесневелого дерева… и полдюжины других вещей, которых ни один человек не смог бы распознать, да и не захотел бы.

— Я ощущаю себя червяком, — сказал Фабрини. — Червяком, ползущим сквозь мертвую тушу.

Сравнение было правильное, но настолько абсурдное визуально, что Кук рассмеялся… но замолчал, услышав эхо своего смеха. Нет, ничего смешного в этом не было. Совсем. Из трещин в переборках росли жирные, серые поганки и мохнатый зеленый мох, а еще тот грибок, такой же бледный и вспученный, как плоть вытащенного из реки утопленника. От него исходил горячий, дрожжевой запах.

Кук наступил на что-то мягкое и мясистое, размером с мускусную дыню, и раздавил. Он с криком отпрыгнул, поняв, что наступил на нечто, похожее на гриб-дождевик, выделившее облако желтых спор.

— Видел когда-нибудь что-то подобное? — спросил Фабрини.

Кук лишь покачал головой.

Корабль был мертв, и это очевидно, но из-за обилия болезнетворной растительности, он превращался в некое органическое существо. Пройдет время, и «Циклоп» станет бурлящим больным грибом, лишь напоминающим корабль.

Они двинулись дальше, ныряя под лентами грибка, неся свет туда, где десятилетиями не было ничего кроме влажной тьмы и бактериального процесса. Воздух был насыщен солоноватым запахом сточных вод. Тени жались друг к другу, и казалось, сочились черной кровью. Переборки были густо покрыты скользким желтым мхом. Комья грибка падали с потолка и разбивались об пол, как гнилые сливы. Все скрипело, стонало, капало, сочилось и смердело.

Все было плохо. Очень плохо.

Но что-то толкало их вперед. Возможно, это был необъяснимый, суицидальный позыв увидеть худшее, что мог показать этот плавучий морг. Возможно, меньшее их не удовлетворило бы. Возможно, прочитав корабельный журнал и разделив мысли экипажа, они должны были понять, что здесь случилось.

Двери либо заклинило от ржавчины, либо они были опутаны по краям распухшими языками грибка, словно находящиеся за ними каюты распирало буйно разросшимися спорами. Поверхность палуб тоже поросла грибком, и Кук с Фабрини шли прямо по нему. С каждым шагом их ботинки издавали липкое чавканье. Кук коснулся тыльной стороной ладони заросшей спорами переборки. На ощупь она оказалась теплой и маслянистой, как кожа умирающего человека.

Вскоре они обнаружили новый коридор, также завоеванный грибком.

Но один участок стены был свободен от него. Он был почерневшим и изъеденным дырами, словно здесь бушевал сильный пожар. Кук и Фабрини остановились у обугленной двери. Когда Кук ткнул ее стволом «Браунинга», та рассыпалась, как бутафорское стекло. Настолько она кристаллизовалась.

— Прямо как было написано в журнале, — заметил Фабрини. — Тот корабль, «Корсунд», помнишь? Форбс писал, что он выглядел сгоревшим, и стены рассыпались при прикосновении.

— Да, помню.

Фабрини постучал по остаткам двери ножом, и они распались, как лед в весеннюю оттепель.

— Что же могло вызвать подобное? — спросил он.

Кук покачал головой.

— Я не уверен… Но, похоже, она сгорела и сразу же после этого замерзла, понимаешь? Как будто попала под воздействие сильной жары, а потом ее опустили в емкость с жидким азотом, заморозив в считанные секунды. Что же еще могло так ослабить структуру стали?

Теперь, когда дверь превратилась в осколки у них под ногами, Кук сунул в проем лампу. Повсюду лежала пыль. А там, где ее не было, рос грибок. Он толстым слоем покрывал пол, забрался на койку и уже взялся за стол…

— Господи, — сказал Фабрини, — посмотри на это…

Кук поднял глаза. За столом сидел скелет, одетый в грязное, выцветшее рванье, которое, судя по тусклым пуговицам на груди, было когда-то военной формой. Череп был откинут назад, челюсти разинуты, словно в крике. Грибок поглотил пожелтевший скелет до грудной клетки, его извивающиеся пальцы тянулись к шее. Из-за грибка было похоже, будто скелет сделан из белого воска, который, расплавившись, стекал со стола на пол. Он напоминал… свечу на Хэллоуин.

Грибок, казалось, почувствовал на себе свет и стал ронять капли ядовитого сока.

— Думаешь… — начал Фабрини. — Думаешь, это…

— Форбс, — договорил за него Кук. — Бьюсь об заклад, это он.

Больше он никак не прокомментировал увиденное. Болезненный желтоватый свет от фонаря отбрасывал колеблющиеся тени, отчего казалось, будто скелет раскачивается взад-вперед, насмехаясь над ними.

Может, так оно и было.

Потому что он знал много из того, чего они не знали. И не узнают, пока не станет слишком поздно что-то предпринять. Он сидел, смеясь в этом море грибка и древней гнили, сверкая широкой могильной ухмылкой. Заполненный до отказа мрачным, жутким весельем. Он словно говорил: «Ну, ну… глядите-ка, что притащила кошка… или скоро притащит. Почти девяносто лет я ждал кого-то, и вот вы смотрите на меня, разве не мило? И вы хотите знать, каково это было, когда я был облечен в плоть, когда добропорядочный лейтенант Форбс был человеком, а не грибным призраком? Да, вы хотите знать, каково ему было сидеть здесь и ждать. Ждать и ждать, слушать голоса и шепот потерянных душ в коридорах. Слушать, как нечто скребется, царапается за дверью и шепчет его имя. Каково ему было, когда его разум превратился в мягкую подрагивающую гниль, потому что он знал, что остался один, и та тварь шла забрать его. Вы хотите знать, каково ему было страдать от радиоактивного отравления… поскольку это было оно, и вы знаете это. Дыхание той твари — это радиация. Смертельное, ледяное атомное расщепление, рожденное в черных, безбожных, космических пустотах… Радиация, проедающая дыры в материи времени и пространства. Холодный огонь, выжигающий ваши недра, пока вы не исторгнете свои внутренности блестящими, скользкими мотками. Да, вот каково было Форбсу. Из горла у него полезли кишки, а затем дверной проем озарился мощной мерцающей энергией. Настолько яркой, что это могла быть лишь чистейшая форма тьмы. Абсолютная тьма черных дыр и мертвых звезд. Она прошла сквозь дверь, прямо сквозь металл, потому что твердое вещество для нее сродни туману. И в тот момент Форбс увидел его. Нечто гигантское, зловещее и абсолютно чуждое нашему миру. Нечто, с ног на голову перевернувшее трехмерное пространство одним своим необъяснимым, невероятным существованием. Скверна, древняя и бессмертная, рожденная в тверди темной антиматерии, слизи, наделенной сознанием, где физические и геометрические свойства — это визжащие, кабалистические язвы. Вот, что, друзья мои, увидел наш добрый лейтенант Форбс. Чем питался он, и что питалось им самим. Нечто безумное и внешне омерзительное, нарушающее известное людям пространство, одним своим видом выжавшее ему мозг, как губку. Ползучее, скользящее скопление искрящихся цветов и плоти, которая на самом деле не плоть, а дым… Цветов с текстурой, звуком и запахом… извивающихся, омерзительных восковых цветов, которые заглянули в него зелеными кристальными глазами, от одного вида которых его собственные глаза побелели, а мозг вскипел, как суп. Его серое вещество превратилось в белое радиоактивное желе, вытекшее у него из ушей, глаз и рта…»

Все это, будь это память или психическое вторжение, ворвалось Куку в мозг обжигающей волной, заставив его задыхаться и, давясь, всхлипывать. Он отвернулся и упал прямо в руки Фабрини. Тот был напуган и хотел знать, что происходит. Но Кук не мог ему сказать. Ничего не мог ему сказать. Потому что он увидел это. Увидел, почувствовал морально и физически крошечную долю последних мгновений Форбса. И это заставило его дрожать от страха настолько сильного и всеобъемлющего, что на мгновение все его мысли стерлись. Он стоял, вцепившись в Фабрини, и какое-то время его разум напоминал вымытую начисто классную доску. Он не понимал, кто он и где находится. А потом все это снова нахлынуло на него, отчего у него перехватило дыхание и застучало в висках.

Но что это было?

Это всего лишь кости, а они не могли послать ему в голову все те образы. Кук не мог принять такое. Не мог себе позволить. Все эти годы пористые, пожелтевшие кости удерживали в себе далекие, мрачные воспоминания. Отражения, отголоски ужаса, неподвластного человеческому пониманию… разве такое возможно? Или ответ был куда более страшным? Была ли это просто телепатическая связь с разумом той твари, с ее сознанием, позволяющим ему узнать лишь осколок судьбы, уготованной ему? Уготованной всем им?

— Господи Иисусе, — пробормотал Фабрини. — Ты в порядке?

Кук кивнул.

— Наверное, воздух здесь плохой, или вроде того. Голова закружилась, что ли. Я… я уже в порядке.

Может, Фабрини поверил ему, а может, и нет.

Так или иначе, он вывел Кука из тех подземных катакомб на палубу, где воздух был относительно чистым и свежим. Даже туман казался уже не таким угрожающим после того, что они увидели внизу.

Через некоторое время Фабрини спросил:

— Может, нам стоит вернуться в лодку?

— Как хочешь.

Но Фабрини покачал головой.

— Давай осмотримся еще немного.

Видимо, то, что забиралось Куку в голову, не коснулось Фабрини. Его желание исследовать судно не ослабло. Возможно, из-за долгого нахождения в спасательной шлюпке. Наверное, так оно и было. Даже этот мертвый корабль, с поджидающими на каждом шагу новыми неведомыми ужасами, не мог заставить его вернуться.

Но Кук решил, что дело тут в другом. У Фабрини появилась цель. Разведка. Поэтому даже этот проклятый корабль для него был лучше, чем беспомощное ожидание в спасательной шлюпке.

Они прошли в палубную рубку и спустились по трапу вниз. Грибка здесь было гораздо меньше, совсем чуть-чуть. И воздух был лучше, хотя тьма стояла такая же клаустрофобная. Наконец, они пришли в машинное отделение. Это было огромное, куполообразное помещение в виде амфитеатра, оборудованное гигантскими паровыми турбинами, связанными артериями шлангов, клапанов и труб. На полу было несколько дюймов черной, грязной воды.

— Думаю, корабль не на ходу, — сказал Фабрини.

— Похоже, ты прав.

Они усмехнулись над своей маленькой шуткой. Двигаясь вокруг турбин и поршней, Фабрини сетовал, что не последовал с самого начала своему инстинкту и не предложил Саксу засунуть эту работу себе в зад. Поскольку чувствовал, что все это предприятие дурно пахнет, только не мог понять причину.

Свет лампы привел их в нечто похожее на склад, и они сразу же увидели новые следы смерти.

— Вот, дерьмо, — воскликнул Фабрини.

И он оказался прав. Около десятка скелетов были свалены здесь в кучу, словно извлеченные из места массового захоронения. Но не черепа, ребра и торчащие бедренные кости заставили Кука и Фабрини замереть, как вкопанных, а то, что ползало по ним.

Подрагивающие, урчащие существа.

Сперва Куку показалось, что это живые мозги. Хвостатые мозги, ползающие среди костей, гнили и маслянистой воды. Прямо как в фильмах ужасов 50-ых годов с Маршалом Томпсоном. Но это оказались не мозги. У существ были сплюснутые головы размером с чайные блюдца, соединенные с длинными раздвоенными хвостами, и усеянные подрагивающими жгутиками. Они были мясистыми и бледными, и издавали звук, похожий на кошачье урчание.

Они не обращали на незваных гостей никакого внимания.

Кук не знал, насекомые это, ракообразные, или что-то между. Это были безглазые, причудливые существа, которые двигались короткими толчками, как слизни. И вызывали своим видом глубокое отвращение.

— Какая мерзость, — прошептал Кук.

— Морские вши, — сказал Фабрини. — Гребаные морские вши. Ими бывает заражен лосось. И другие рыбы. Я видел по телевизору… только те были микроскопического размера. Не такие огромные… эти твари в сто раз больше…

Существа копошились среди костей и в воде. Кук решил, что Фабрини, возможно, прав. Просто морские вши, выросшие в этой преисподней до гигантских размеров. В реальном мире их сочли бы мутантами, но здесь они были безобидными тварями.

— Пошли, — сказал Фабрини. — Давай проверим каюты.

— Хорошо. Но потом нам лучше вернуться. Не хочу надолго оставлять Менхауса наедине с Саксом.

И они поднялись к каютам.

7

Они расстегнули тент, решив пойти на риск, потому что услышали звук горна.

Остальные сидели, отрешенно глядя перед собой. Сольц спал. Внезапно он вскочил и сел с потрясенным, испуганным видом. Глаза под очками у него были остекленевшими.

— Я слышал, — сказал он. — Слышал.

— Что? — спросил Джордж, хотя ему показалось, что он тоже что-то слышал.

— Ложись спать, — сказал Гослинг. — Тебе приснилось.

Но потом все услышали. Из тумана донесся низкий протяжный звук, который не мог быть ничем иным, как хриплым ревом горна. Спустя пять минут он раздался снова, на этот раз ближе. Джордж, принявший его поначалу за жалобный крик морского змея, как в том рассказе Рэя Брэдбери, внезапно изменил свое мнение.

Да, это был горн.

Поэтому они расстегнули тент, сели под его сводом и стали ждать, вслушиваясь и вглядываясь в туман. Все думали об одном и том же. Неужели горн? Это могло означать одно из двух. Либо там был корабль, либо маяк. Несмотря на нелепость обоих вариантов, они не отмели ни один. Бог знает, что этот туман мог затянуть сюда за многие века.

— Источник не мог вот так взять и исчезнуть — воскликнул Сольц.

Гослинг попросил его замолчать. Он хотел, чтобы все слушали. Если это сигналила какая-то лодка, то он хотел знать, где она находится.

Пять минут спустя звук повторился.

Какой же это был прекрасный, призрачный звук! Глубокий баритон выкрикивал из тумана, взывая к заблудившимся кораблям, словно мать к своим детям. Предупреждал об ядовитом тумане, скалистых мысах и рифах, мечтавших впиться зубами в их корпуса. Он был настолько громким, что резиновый покров плота буквально вибрировал.

— Господи, — сказал Джордж, — мы должны уже с ним столкнуться. Где же он, черт возьми?

Но никто ничего не видел.

Может, источник звука был близко, а может, далеко. Может, это был отголосок, доносившийся из другого мира. Шумный призрак, искушавший их надеждой, и тут же разбивавший ее. Так или иначе, люди на плоту не могли видеть его, потому что им не позволял туман. Он не рассеивался, и не было пророка, кто приказал бы ему это сделать. Он висел, густой, клубящийся и обволакивающий. Эфирные крыша и четыре стены. Призрачная пелена, окутывающая все плотным слоем. Теплое море породило этот туман, холодный воздух вдохнул в него жизнь. Миазмы газов, паров и влаги, самосветящиеся благодаря потусторонним химическим свойствам.

— Гребаный туман, — ругнулся Гослинг. — Если бы можно было видеть сквозь него…

Некоторое время спустя горн втянул в себя воздух и прогудел снова. Только на это раз это был далекий, одинокий и потерянный звук. Жуткий звук, похожий на рев бегемота из-под воды. А когда он повторился, он был уже едва различим.

— Ушел, — с отчаянием в голосе сказал Сольц. — Просто… ушел. Мы будем плавать, пока мясо от костей не отвалится.

— Прекрати, — сказал Гослинг, не готовый к тому, чтобы ему сейчас кто-то плакался в жилетку.

— Ерунда какая-то, — воскликнул Кушинг. — В смысле, мы плывем, но не настолько быстро. Мы не проходим и шестидесяти миль в час. Горн звучал не более, чем в ста ярдах от нас… но мы прошли мимо, словно у нас гоночный катер.

— Таковы физические свойства этого места… мы в глубокой заднице, — дал научное объяснение происходящему Джордж.

После этого наступило молчание.

Никакие слова не объяснили бы происходящее, и не облегчили то колоссальное опустошение, которое все испытывали. Приходилось лишь тихо сидеть и смотреть в туман, огромный, вздымающийся, уверенный в себе. А еще уверенный, что скрыл их так, что их никогда не найдут.

Джордж смотрел на густую, неподвижную воду, на проплывающие мимо скопления водорослей, и чувствовал, как плот скользит мимо густых, зеленых масс. И тут он увидел что-то за кормой. Нечто темное, расплывшееся как нефтяное пятно, в нескольких дюймах от поверхности.

Похоже на старое пальто, — подумал он, или на матросскую куртку.

Но он знал, что это ни то, и не другое, и молил бога, чтобы оно просто уплыло прочь. Но оно не исчезало и плыло за ними, как воздушный змей, зацепившийся за плавучий якорь.

Джордж отполз немного от края кормы. Он не знал почему, но что-то в этом «воздушном змее» ему не нравилось. В животе появилось нехорошее ощущение. Возможно, это просто воображение, но он находился в этом мертвом море достаточно долго, чтобы воспринимать свои инстинктивные страхи всерьез.

Джордж смотрел на пятно… и тут оно шевельнулось. Затрепетало, или что-то вроде того.

Воздух у Джорджа в легких внезапно стал сухим и колючим. Шею сковало от уверенности, что это нечто не просто зацепилось за леску плавучего якоря, а сделало это сознательно. И вовсе не случайно.

— Ты чего, Джордж? — спросил его Гослинг.

— По-моему, что-то запуталось в якорной леске… — ответил он. — Правда, я не уверен.

— Не беспокойся.

— Похоже, оно живое.

Эта фраза привлекла всеобщее внимание. Только Сольц остался сидеть в носовой части плота, задумчивый и отрешенный. Кушинг подошел к Джорджу и посмотрел на плавающий в темной воде предмет.

— Похоже на ската, — сказал он.

И прежде чем Джордж успел его остановить, схватил весло и ударил. Предмет тут же погрузился глубже во тьму.

А потом пулей метнулся вверх.

Словно, рассердившись. Он был явно не из тех, кому нравится, когда их молотят веслами. Не трогай меня, и я не трону тебя. Если свяжешься со мной… берегись, Чарли.

Джорджу показалось, что он непроизвольно вскрикнул, когда существо выскочило из склизкой воды. Оно хлопало огромными крыльями или плавниками — он не мог понять, что именно это было — достигавшими примерно шести футов в размахе. Существо выскочило, хлопая этими крыльями и орошая плот водой, как манта, учащаяся летать. Оно парило позади плота, словно мотылек за оконным стеклом. Не приближалось, но и не удалялось. От него исходил тошнотворный, солоноватый запах, как от водорослей, долго пролежавших на солнце.

— Держитесь от него подальше, — предупредил всех Гослинг, вынимая новую световую ракету, чтобы защитить себя при необходимости.

У чудовища были длинные треугольные крылья или грудные плавники, отчего оно напоминало вытянутый ромб. Туловище было сплюснутое, обтекаемой, как у манты формы, из хрящевой, напоминавшей акулью, плоти. Сверху — грязно-серое, а снизу — белесое, как ножка гриба. В месте соединения крыльев с туловищем находились ряды горизонтальных щелей, похожих на жабры. А на кончиках крыльев — по два изогнутых бурых когтя. Длинный плетевидный хвост с острыми шипами больше напоминал иглы рыбы фугу.

Джордж и все остальные отодвинулись от края кормы.

— Будь у меня пистолет, — сказал Гослинг. — Я бы пристрелил этого уродливого ублюдка.

Существо было действительно уродливым. И мерзким. Как вылезшая из под куска дерева мокрица, которую вы, даже не думая, инстинктивно давите ногой. Именно об этом подумал Джордж, хотя не смог бы точно описать отвращение, вызываемое существом. Он вовсе не хотел его убивать… но и обниматься с ним ни за что не стал бы. Просто существо было настолько отвратительным, что от него невозможно было оторвать глаз. Это как спаривающиеся пауки. Ты наблюдаешь за ними, несмотря на мурашки и накатывающее волнами отвращение.

Место этой твари было в лаборатории или в музее в качестве экспоната… но только не в мире живых.

Это всего лишь тупое животное, — сказал себе Джордж, ему просто любопытно. Ему наскучит и оно уплывет. Рано или поздно.

Оно напомнило ему странную мутировавшую бабочку «мертвая голова», скрещенную с какой-то склизкой тварью из доисторического моря.

Существо — не то птица, не то летучая мышь, не то рыба — просто висело в воздухе, как воздушный змей. Хлопая крыльями, оно покачивалось вперед-назад, словно удерживая равновесие. Джордж заметил, что с брюха у него свисают ряды паразитов, похожих на рыб-прилипал. Они напоминали спущенные надувные шары. Когда существо снова качнулось вперед, Джордж увидел, что у него есть нечто вроде головы, плоский диск без глаз, из которого торчали четыре бледно-желтых сегментированных стебля, напоминавших усики лангуста. Они заканчивались ярко-розовыми узелками, похожими на глаза. Хотя, возможно, это был своего рода сенсорный аппарат.

А еще у существа был рот… вертикальный разрез, который закрывался не сверху и снизу, а с боков, как челюсти у паука. Во рту вместо зубов виднелся бледный, как поганка, похожий на язык отросток. Он размотался, словно веревка с катушки, и высунулся, проверяя воздух на вкус. Отросток был полый, как садовый шланг, примерно такой же толщины. Он то и дело высовывался изо рта дюймов на шесть-восемь, как у лягушки, ловящей муху.

Кушинг ткнул веслом в сторону существа. Оно отпрянуло, но никуда не делось. Наоборот, подлетело еще ближе и сейчас парило в воздухе, как колибри, яростно порхая крыльями и вибрируя.

— Что нам делать, черт возьми? — спросил Джордж.

Словно услышав его, существо стало издавать странное шипение, или прерывистый стрекот, как кузнечик на далеком лугу.

— Не хочу тратить на эту тварь ракету, — сказал Гослинг, — но мне она не нравится.

— Кто-нибудь, сделайте же что-нибудь! — крикнул им Сольц, устав бездействовать и смотреть на это словно выпорхнувшее из дешевого «ужастика» чудовище. — Мы не можем просто сидеть здесь!

Возможно, существо услышало его, возможно, почувствовало напряжение в голосе Сольца, а может, просто ждало подходящего момента… но слова Сольца подействовали на него как катализатор. Существо будто получило удар током в зад. Отпрянуло назад, нырнуло к самой воде, и снова поднялось вверх. Оно, словно, сделало передышку, а потом с удвоенной энергией бросилось вперед. Пронеслось прямо над плотом, задев когтем одну из дуг и распоров ее. Раздался свист сдувающейся дуги. Прежде чем кто-то смог что-то сделать, тварь налетела снова и царапнула другую дугу.

— Берегись! — закричал Гослинг. — Берегись! Головы вниз, черт возьми!

Все пригнулись, крича и неистово пытаясь уклониться от твари. Издавая странный, вибрирующий звук, существо налетело снова. Кушинг поднырнул под его смертоносную массу, и у Джорджа это тоже почти получилось. Но когда он бросился на пол, он инстинктивно вскинул руку, чтобы прикрыть лицо, и один из тех бурых когтей расцарапал ее от локтя до запястья. Это была просто царапина. Резани коготь глубже, — понимал он, — и руку отсекло бы, как хирургическим скальпелем. Он остался лежать, все кричали, а Кушинг продолжал отмахиваться веслом от этой бешенной летучей мыши. Джордж тупо уставился на руку. Царапина. Просто белая ссадина. Сначала она порозовела, а потом открылась, как красный рот, полный пузырящейся крови.

«Летучая мышь» продолжала нападать, пикируя на них с удивительной скоростью и ловкостью. Дуги плота были уже сильно повреждены, и обвисли, как спущенные воздушные шары.

Гослинг пытался поразить существо из ракетницы, но оно двигалось слишком быстро, и слишком низко над плотом. А ему вовсе не хотелось прожечь в плоту дыру.

Кушинг нанес существу пару хороших ударов веслом, но оно, казалось, никак на них не отреагировало. Его упругое, кожистое тело было настроено для борьбы. А их мягкие, розовые тела не имели перед ним никаких шансов.

До этого момента дела были и так плохи, а сейчас стали еще хуже.

Существо взмыло над плотом и зависло там на несколько секунд. У Гослинга появилась возможность прицелиться, но у существа были другие намерения. Оно спикировало вниз, как вражеский бомбардировщик, выбив крылом весло у Кушинга из рук, и устремилось на Сольца. Набросилось на него, как пчела на цветок.

Сольц попытался увернуться, но оно вцепилось в него своими крюками, обхватив крыльями, как руками. Длинный, извивающийся хвост бил по воздуху. Гослинг схватил весло Кушинга и ударил существо что было силы. Оно завизжало и взмахнуло хвостом. Его колючий конец просвистел от глаз Гослинга всего в паре дюймов.

«Летучая мышь» держала Сольца недолго, но этого хватило, чтобы у того начались конвульсии. А еще Гослинг увидел, как длинная, полая трубка языка высунулась и ткнула Сольца в щеку, оставив ожог… и тошнотворный запах паленого мяса.

Сольц закричал.

Это был не просто крик.

А безумный, истерический вой, проникший в каждого, находящегося на плоту, и эхом разнесшийся в тумане, словно детский вопль со дна колодца.

Существо взмахнуло крыльями и отстранилось от Сольца, напоследок сбив языком с него очки и смочив его зажмуренный глаз прозрачной слизью. Эффект был незамедлительным — тонкая кожа века запузырилась, как расплавленный пластик, и потекла струйками, похожими на резиновые нити. И тут Сольц заорал уже во все горло. Он корчился и извивался, а его глазное яблоко стало пугающе красным.

Плот качался и подпрыгивал, как на американских горках. «Летучая мышь» скатилась с Сольца и, дико молотя крыльями по плоту, попыталась взлететь. Гослинг вскинул весло, которое сжимал все это время. На секунду, полную абсолютного отвращения, он замешкался, осознав, что своим языком существо пробовало Сольца на вкус, и нанес удар. Он целился в плоский диск головы, но удар пришелся по тем двум дико подрагивающим усикам. Одно из них весло срезало подчистую, а другое, переломило, как тростинку.

Существо заверещало, забило крыльями, запрыгало, затем поднялось на фута три в воздух, неуклюже ушло в сторону и шлепнулось в море. Оно пыталось взлететь или поплыть, но вместо этого лишь кругами скользило по воде, словно собака, гоняющаяся за собственным хвостом.

И Гослинг вдруг с абсолютной уверенностью понял, что те усики были чем-то вроде главного органа чувств… и носом, и ушами, и глазами одновременно. Без них существо стало слепым и беспомощным. Два из них на левой части головы были повреждены, и теперь оно с той стороны не ориентировалось.

Однако времени думать обо всем этом не было.

В отличие от когтей, ущерб от которых составил всего лишь три из четырех дуг плота (последняя, висящая сейчас знаком вопроса, взял на себя груз трех остальных), шипастый хвост существа проткнул левый борт, и его воздушные камеры сейчас медленно сдувались.

Джордж прижимал к груди раненную руку, которая стала красной от крови.

— Я в порядке, — сказал он остальным. — В полном порядке.

В сравнении с Саксом, может, так оно и было.

Когти существа рассекли ему лицо, плечи и живот. Он обильно истекал кровью. Лицо было в серьезных ожогах. Левый глаз, в который попала слизь с языка, покраснел, раздулся, как мяч для гольфа, и истекал желтой желчью.

Дело было дрянь, но когда все подошли к Сольцу, у того начался припадок.

8

На самом деле, это была идея Фабрини, но Кук с ней согласился. Крайчек сказал, что они играют с огнем, а Менхаус заметил, что это все равно, что жить в гробу. Саксу идея показалась забавной. Он сказал, что если его развяжут, он даже позволит Фабрини отыметь свою сестру.

Впятером они поднялись на борт «Циклопа», добрались до палубной рубки и спустились в каюты. Или кубрики, как называл их Сакс. Простые, спартанские, практичные жилища. Выбрав две каюты, мужчины принялись за уборку — стали протирать пыль и открывать иллюминаторы, чтобы немного проветрить помещения. Все матрасы и подушки были покрыты плесенью, и местами прогнили. Поэтому их вытаскивали в коридор и складывали в кучу. Через некоторое время каюты стали походить если не на гостиничные номера, то на вполне пригодные для жилья помещения.

Ни Кук, ни Фабрини даже не думали развязывать Сакса, хотя понимали, что рано или поздно им придется это сделать.

— Я даже окажу вам услугу, — усмехнулся Сакс. Он ткнул большим пальцем в сторону Крайчека. — Лягу с психом, а вы, девчата, можете вдоволь наслаждаться друг другом.

Фабрини зло посмотрел на него.

— Снова взялся за это дерьмо, Сакс?

Тот лишь ухмыльнулся. Широкой, полной тайной радости ухмылкой. По глазам было видно, что у него на уме — незаконченное дело. Между ним и Фабрини. И когда снова придет время танцев, уже будет не так тесно, как в шлюпке.

Менхаус, слегка порозовевший после того, как они, наконец, выбрались из воды, сказал:

— Я буду спать с ними. Проблем не возникнет. Его слова прозвучали как-то зловеще. — Не надо нам никаких проблем.

Сакс попытался обратить все в шутку.

— Со мной их точно не будет. А вот за Крайчеком нужен глаз да глаз.

— Не, — сказал Кук, — Крайчек, похоже, уже взял себя в руки.

— Более-менее, — отозвался Крайчек.

Губительная атмосфера корабля, в основном, никому не понравилась, но все сошлись в одном — здесь лучше, чем в спасательной шлюпке. По крайней мере, здесь они могли перемещаться. Могли вытянуть ноги, не доставляя друг другу хлопот. И если на них нападут, здесь было, где драться. В данных условиях это определенно было преимуществом.

Позднее, когда мужчины перекусили крекерами и сыром, запив теплой водой, а Кук раздал всем глюкозные таблетки, как было сказано в руководстве по выживанию, Фабрини и Кук сели у себя в каюте и разговорились. Даже с открытым иллюминатором воздух по-прежнему был влажным и липким. Не то, чтобы холодным, а каким-то тяжелым, сырым и спертым.

— Не хочу, чтобы другие знали о том журнале, — сказал Кук, зная, что Сакс поднялся на палубу, а Крайчек отправился на поиски… неважно чего, лишь бы не оставаться в каюте. — Пользы им от этого будет мало.

Фабрини усмехнулся.

— Думаешь, Сакса здесь что-либо беспокоит? Да хрен там! Не парясь, поднялся на борт корабля-призрака… лишь бы не мешали плести заговоры и интриги.

— Что он, наверное, сейчас и делает.

Никто из них в этом не сомневался. В жизни нужно быть готовым к разным неприятностям, и Сакс, будучи подлым и коварным ублюдком, был из их числа. Но представлял ли он из себя реальную угрозу? Этого никто не понимал. После всего того дерьма, которого они натерпелись от Сакса на плоту — хотя он утверждал, что это было временное помешательство, невроз, прошедший естественным образом — никто ни в чем не был уверен. Фабрини все это не нравилось, но Кук объяснил ему, что Сакс вряд ли причинит им вред. И что он понял кое-что насчет Сакса — Сакс панически боялся остаться один.

— Похоже, Крайчек постепенно возвращает контроль над реальностью. И я не хочу травмировать его теми записями в журнале. Возможно, все это полная чушь, хотя я почему-то в этом сомневаюсь.

Фабрини лишь кивнул.

— И все-таки, что ты об этом думаешь? Обо всем том дерьме, которое описывал Форбс… думаешь, все это чистая правда?

Да, — сказал Кук. — Думаю, что правда.

Учитывая то, что Кук был сейчас за главного — и эта роль его пока не особо вдохновляла — он сомневался, что данное признание было хорошей идеей. В руководстве лидера, конечно же, не рекомендовалось делать подобное. Если выступаете за главного, вы должны беспокоиться о моральном состоянии своих людей. Но и лгать в этом вопросе Кук считал неприемлемым. Особенно лгать Фабрини, который читал журнал и был там, когда Кука коснулся дух давно умершего Форбса… или то, чем тот стал. Отпечаток, отражение, называйте, как хотите.

— И что это нам дает? — довольно спокойно спросил Фабрини.

— Если б я только знал. — Кук сел на койку и уставился себе на колени. — Думаю, мы должны признать, что застряли в каком-то страшном месте, где происходят страшные вещи.

Боже, а как же моральное состояние?

— Я размышлял над тем, что Форбс рассказывал про тот, другой корабль, — сказал Фабрини. — И думаю, здесь он должен быть не один. Ты же, как и я, слышал все то дерьмо про Треугольник Дьявола. Даже если половина из этого правда, здесь должно быть настоящее кладбище пропавших кораблей.

— И самолетов.

— Именно. Может, после того, как приведем немного мозги в порядок, продолжим осмотр? Кто знает, что мы найдем.

Нет, — подумал Кук, — ты просто не понимаешь, что ты можешь найти. Или что может найти тебя.

Но у предложения Фабрини были определенные достоинства. «Циклоп» был лишь одним из сотен, если не из тысяч. Корабли и самолеты исчезали в этой мертвой зоне с незапамятных времен. И «Мара Кордэй», несомненно, будет не последней. Возможно, где-то рядом находятся другие суда. И пусть даже на них нет людей, но наверняка есть еда и вода. А может, еще моторные лодки, топливо, оружие, и тому подобное.

— Мне нравится твой ход мысли, Фабрини, — сказал ему Кук. — Если рядом есть другие корабли, мы сможем найти кое-какие припасы, и у нас все получится.

Ему не просто понравилось, что в Фабрини вдруг проснулся новаторский дух, а его неожиданно проявившийся позитивный склад ума. Кук понимал, что раньше Фабрини был напуган. Сильно напуган… А кто из них не боялся и не боится до сих пор? Но он вышел из этого состояния с освежающей решительностью. И это хорошо. Потому что в этом месте собственный разум мог уничтожить тебя так же быстро, как и то, что поджидало в тумане.

Фабрини подождал, а потом спросил:

— Почему бы тебе просто не рассказать, что у тебя на уме, Кук? Я к тому, что хуже от этого мне уже не будет.

— А кто сказал, что у меня что-то на уме?

— Никто.

Кук кивнул.

— Ладно. Все это, конечно, хреново, но небольшие преимущества у нас еще остались. Он встал и, подойдя к иллюминатору, посмотрел на туман и на проплывающие мимо водоросли.

— Ты же читал, что написал Форбс. Про белое желе, обнаруженное в мертвых телах, а также в других местах… Что он там писал? Что оно испускало странное свечение? И что доктор обжег руки, прикоснувшись к нему? И что ожоги на трупах напоминали те, которые вызывает радий? Сечешь, к чему я клоню?

Но Фабрини лишь покачал головой.

— Кук, я бросил школу в десятом классе. Растолкуй, а то я не понимаю.

Лицо Кука растянулось в ухмылке, но всего лишь на мгновение.

— Радиация, — сказал он.

— Вот, дерьмо.

— Да, и ожоги и то недомогание, которое испытывал экипаж по возвращении на «Корсунд»… все это похоже на радиационное облучение, верно? Лучевая болезнь. В 1918 году Форбс ничего не знал о радиации, а доктор Аспер если и знал, то совсем немного. Но все сходится, не так ли?

Фабрини побледнел.

— То нечто, о котором писал Форбс… которое, по его мнению, убило экипаж на «Корсунде», и его людей на этой посудине… Черт, думаешь, этот корабль по-прежнему кишит им? Мы, наверное, уже светимся в темноте.

— Если мы подверглись воздействию радиации, то уже слишком поздно, — сказал ему Кук. — Возможно, мы облучены… но не забывай, я просто размышляю. Только и всего. К тому же, не вся радиация держится долгое время, как например, после взрыва бомбы. Я читал, что большая часть радиоактивного материала имеет период полураспада. И он длится несколько дней, или недель. Что-то в этом роде. Так что, думаю, спустя почти девяносто лет нам ничего не грозит.

— Пока все не начнется снова.

— Да, — сказал Кук.

Он знал, что ходит по тонкому льду. Но, похоже, чем бы ни было это нечто, радиоактивность являлась одним из его природных свойств, как выдох углекислого газа — неотъемлемой частью жизнедеятельности человека. И возможно, это была не радиоактивность, как они ее понимали, но что-то очень близкое.

— Если это нечто придет за нами, — сказал Фабрини, — я хочу, чтобы оно быстрее изжарило нам мозги. Пусть подавится.

— А если оно все еще здесь? — предположил Кук.

Фабрини лишь покачал головой.

— О, оно определенно здесь. Может, Крайчек и сумасшедший… Но это не значит, что он не прав.

9

Они сделали для Сольца все, что могли, но этого было недостаточно.

Гослинг, который имел опыт в оказании первой помощи, перевязал ему раны и остановил кровотечение. Дал ему обезболивающее, промыл глаз стерильным раствором и наложил повязку. И все. Все, что они могли сделать при данных обстоятельствах. Они накрыли Сольца водонепроницаемым одеялом и стали надеяться на лучшее.

— Он уже не выкарабкается, верно? — спросил Кушинг.

Гослинг пожал плечами.

— Не знаю. Просто не знаю.

Сольц впал в состояние, похожее на кому. Время от времени он стонал и сильно дрожал. Его лихорадило. Он был весь в поту и источал неприятный сладковатый запах сгоревших хотдогов.

Джордж посмотрел на летучую мышь.

Та была мертва.

И просто плавала среди водорослей. Он не знал, что именно убило ее. Знал лишь, что она умерла спустя двадцать или тридцать минут после того, как упала в воду. Единственное повреждение, которое они ей нанесли, это сломанные усики. Разве этого было достаточно? Неужели она умерла от повреждений сенсорного аппарата? Джордж так не думал. Кушинг полагал, что она задохнулась, поскольку была жабродышащей и слишком долго находилась без воды. Легко и просто. Но это не объясняло того, почему из пасти у существа текла желтая жижа, словно ее тошнило собственными внутренностями.

Джордж решил, что это от перепада давления.

Когда глубоководную рыбу поднимают в траловой сети, она взрывается от падения давления.

— Не знаю, — сказал Кушинг. — Эта тварь показалась мне довольно живучей, Джордж. Глубоководные существа бывают, как правило, очень вялыми при поднятии на поверхность, если вообще живыми.

Вопрос. «Летучая мышь» зависала на некоторое время рядом с плотом. Если она задыхалась, что мешало ей просто нырнуть в воду? Любопытство? Она не понимала, что это за плот и розовые существа на нем, и ей нужно было узнать это даже ценой собственной жизни. Нет, ерунда. Животные могут быть любопытны, но лишь до определенной степени.

Возможно, она была больна, — подумал Джордж, ткнув труп веслом. Возможно, в этом было дело.

Но посмотрев на Сольца, он понял.

Во всяком случае, так ему показалось.

Сольц умирал, либо был близок к этому. Гослинг сказал, что раны у него серьезные, но не опасные для жизни… и все же у него были жар и озноб. Состояние, похожее на кому. Словно он заразился какой-то странной тропической болезнью, или его организм кишел инфекцией. А может быть, просто может быть, и то и другое. Слюна «Летучей мыши» обожгла его, проникла в раны… и кто знает, каких паразитов и бактерии она содержит? Микроорганизмы, фатальные для человеческой биологии. Чуждый патоген, с которым не способна бороться наша иммунная система. Если это так, то, возможно, все было с точностью до наоборот. Микробы существа убивали Сольца, но, возможно, его микробы первыми убили существо.

Джордж поделился с Кушингом своей теорией, и та ему понравилась.

— Звучит разумно. У тебя логический, научный склад ума, а ты даже не знал об этом.

— Да, это, конечно, здорово, но если Сольц чем-то заразился… мы все в опасности.

— Тебя это беспокоит? — спросил Гослинг.

— Да.

Он кивнул.

— А у нас есть альтернативы?

Джордж знал ответ.

— Ни одной.

Так оно и было. Жизнь на плоту в непосредственной близости друг от друга и при отсутствии больничных палат полностью исключала возможность карантина. Сольц был одним из них. Инфицирован он или нет, им придется заботиться о нем даже под угрозой собственного заражения. Они не могут бросить его… в противном случае, они будут мало чем отличаться от того же Сакса.

— Ты прав, альтернатив у нас нет. Поэтому?

Джордж пожал плечами.

— Поэтому, думаю, беспокоиться не о чем.

— Знал, что ты так скажешь.

Старый добрый Гослинг. Великий прагматик. Можете быть уверены, он почти во всем находил практическую сторону.

С помощью ремонтного комплекта Гослинг залатал порезы в борту плота, и подкачал его ручным насосом. Плот набрал немного воды, но причин для беспокойства не было. Вот только надувные дуги пострадали довольно сильно. Своим колючим хвостом существо разодрало их буквально в клочья.

Джордж начинал уже клевать носом, как вдруг заметил что-то перед плотом. Еще одна тень, только на этот раз крупнее манты. Гораздо крупнее. Что бы то ни было, оно достигало в поперечнике добрые двадцать в футов, и казалось, с каждой секундой увеличивалось в размерах.

Возможно, это было подводное скопление водорослей, возможно, что-то еще.

Джордж только собирался привлечь внимание Гослинга, как Сольц очнулся от оцепенения и в перерывах между судорожными вздохами принялся лепетать что-то о ржавой цепи своего велосипеда. Гослинг с Кушингом подошли к нему. Кушинг вытер пот ему со лба, а Гослинг проверил пульс.

— Как он? — спросил Джордж, но Гослинг лишь покачал головой.

Все было понятно без слов.

Сольц угасал, и с этим никто ничего не мог поделать. Им ничего не оставалось, кроме как просто сидеть и смотреть, как он умирает. Одна мысль об этом выжимала их подчистую.

А тень тем временем стала ближе. Она была уже в каких-то десяти футах от плота. Либо они плыли на встречу к ней, либо она плыла к ним. Одно из двух.

— Видишь? — спросил Джордж Кушинга, хотя в том не было нужды.

— Да, — ответил тот. — Вижу.

Гослинг тоже увидел тень, хотя был занят тем, что пытался поудобнее уложить Сольца. Похоже, у него получилось, потому что Сольц снова вернулся в свою страну грез, о чем при данных обстоятельствах они могли только мечтать. Если ему предстояло умереть, то будет лучше, если это случится во сне.

Даже при тусклом свете дня и с помощью фонарика, в воде ничего не было видно глубже пяти-шести дюймов. Дальше свет не проникал. Джордж понимал, что тень находится примерно на этой глубине, может, чуть ближе. Был виден лишь темный контур, не больше.

— Мне она не нравится, — сказал Кушинг.

Гослинг наблюдал за тенью.

— Давайте обойдем ее на веслах.

Если на пути попалась бешеная псина, просто обойди ее.

Да, в нем снова проснулся реалист, но ему явно не нравилось, что большая темная масса медленно шла на сближение с ними. Но он не мог открыто в этом признаться. Это было не в его стиле. Он привык командовать людьми, и данная привычка никуда не делась. Даже в этом богом забытом месте. А если ты за главного, вовсе нелегко признаваться в проблемах.

Я не знаю, кто ты на самом деле, мистер Тень, — подумал Джордж, — но предчувствие у меня насчет тебя нехорошее, и оно совсем мне не нравится. Поэтому просто убирайся. Оставь нас в покое. Нам не нужен еще один летающий марсианский скат…

Разве не веселое предположение? Что у той дохлой «летучей мыши» мог быть старший брат или очень злой папаша?

— Держи, — сказал Кушинг, протягивая ему весло. — Валим от нее.

Джордж сел с веслом по левому борту, а Кушинг по правому. С пересохшим горлом и бешено колотящимися сердцами, они принялись отчаянно грести прочь от темной массы. Им уже казалось, что у них ничего не выйдет, но когда расстояние до тени оставалось футов пять, они резко ушли вправо и, обогнув, миновали ее.

Вот как все просто.

Тень осталась позади. Просто гигантская тень. Через пять, десять минут она скрылась из виду. Еще одна уродливая тайна скрылась в тумане.

— Возможно, там вообще нечего было опасаться, — сказал Кушинг, словно пытаясь убедить самого себя в сказанном. — Ничего живого. Просто что-то плавало… какой-то мусор.

Джордж был решительно с ним не согласен. Он не думал, что эта масса всего лишь безобидный ком водорослей или грязи. Она шла на сближение с плотом вполне осознанно.

— Подождите, — сказал Гослинг. — Оно снова приближается… может, оно зацепилось за леску плавучего якоря.

Конечно, — подумал Джордж, — может, и так.

Вполне разумное предположение… но только он ему не верил. Что бы там ни было, оно действительно приближалось. И не как зацепившееся за якорь, а как движущееся своим ходом.

— Черт, — воскликнул Кушинг, сразу сообразив, в чем дело.

Темная масса приближалась и приближалась очень быстро. Она по-прежнему плыла на такой глубине, где ее нельзя было разглядеть. Возможно, сознательно.

Гослинг тоже схватил весло.

— Гребите, ради бога, — закричал он. — Гребите быстрее.

И они бросились грести, поднимая вверх фонтаны брызг, скользя по комьям водорослей и пересекая случайные каналы открытой, темной воды. Они неслись вперед, но масса неумолимо их настигала. Джорджу показалось, что она двигается странными толчками.

— Она собирается протаранить нас, — крикнул Гослинг. — Метит прямо в центр плота.

Мужчины вытащили весла из воды и замерли.

Но тварь продолжала приближаться, с неослабевающей скоростью. Она могла врезаться в них в любую минуту. Десять футов, затем пять, она была уже у самого борта. Все напряглись и, стиснув зубы, ждали… но удара так и не последовало. В паре дюймов от плота тень внезапно исчезла.

— Она прямо под нами, — сказал Гослинг.

И в этом не было ничего хорошего. Мало того, что в Мертвом море тебя преследовала какая-то черная масса, но тогда ты, по крайней мере, знал, где она. Не знать это было гораздо хуже, как ни крути.

— Где она? — спросил Кушинг, пытаясь смотреть во все стороны одновременно.

— Исчезла, — ответил Гослинг.

Секунды превратились в вечность. Джордж сидел и ждал, что произойдет что-то еще. Что из бездонных глубин поднимется безымянный ужас и, словно моллюск закрывающий раковину, поглотит плот целиком.

Впереди, в футах двадцати от плота, на поверхность всплыли пузыри. Их было очень много, как перед всплытием подводной лодки. Но это снова была та черная масса. Она поднялась к самой поверхности, а затем вновь ушла на глубину, словно говоря, да, я все еще здесь, но вы не узнаете, что я есть на самом деле. Пока я сама этого не захочу…

— Она просто засела там, — сказал Кушинг. — Совсем мне это не нравится… у меня мурашки от этой твари. Только не говорите, что вы чувствуете то же самое.

Гослинг едва заметно ухмыльнулся, Джордж, похоже, тоже. Но Кушинга, видимо, это ни капли не заботило. Черная масса пугала его точно так же, как и их, но у него, по крайней мере, хватило мужества признаться в этом вслух.

Поэтому они стали ждать.

Тварь тоже выжидала.

— Разве нам уже не хватит? — произнес Джордж вслух, и тут же пожалел об этом. Остальные тоже об этом думали, но озвучил эту мысль именно он. И этого определенно не стоило делать.

Он замолчал.

Спустя минут десять жуткого молчания масса начала медленно двигаться в сторону плота. Она явно не спешила. У нее было полно времени, и она, казалось, знала это.

— Похоже… похоже, она всплывает, — сказал Гослинг.

Так и есть.

Нечто поднималось на поверхность в пене из слизи и пузырей. Нечто похожее на зонтичный купол, ярко-лиловый у вершины и розоватый, как плоть, по краям. Оно непрерывно поднималось все выше, все больше открываясь их взору. Жуткое скопление пузырей, полипов и свистящих мембран, белого, красного, оранжевого и изумрудного цвета. Блестящих, сияющих и подрагивающих. По краю купола располагались темные маслянистые узелки — возможно, глаза… Их были сотни. Черных, студенистых, внимательных глаз.

— Это… медуза, — воскликнул Кушинг, со смесью изумления, ужаса и отвращения в голосе. То же самое чувствовали все остальные.

Медуза.

Но только медуза, обитающая в Мертвом море. Ее купол был футов тридцати в диаметре, а окружающие ее шипящие пузыри и мембраны были размером с баскетбольные мячи. Они постоянно сдувались и надувались, словно тварь дышала. Вода вскипела от сотен бледно-желтых щупалец, протянувшихся во всех направлениях. Некоторые — тонкие, как провода, некоторые — толще человеческой руки, испещренные рубиново-красными прожилками артерий или нервных узлов. Некоторые из щупалец были, наверное, сотни футов в длину.

— Господи Иисусе, — простонал Гослинг.

Джордж тоже хотел что-то сказать, но у него напрочь перехватило дыхание. В легких словно бушевали песчаные бури. Возможно, это и к лучшему… потому что если бы он обрел голос, сквозь слипшиеся в серую линию губы вырвался бы лишь пронзительный крик. Мать всех криков. Ибо при виде этого чудовища, этого зловещего воздушного шара и его дышащих пузырей его охватил чистый, безудержный ужас. Сырой, абсолютный, безумный.

Этого не может быть.

Этой твари не может быть в природе.

Вода напоминала сейчас кипящий, колышущийся лес щупалец, которые полностью окружили плот, словно мотки кабеля. Под водой они образовывали толстые скрученные витки. Выступающие из воды сплетения были такими огромными, что по ним можно было ходить.

Щупальца были всюду… насколько хватало глаз. Извивающаяся, тяжелая масса, густая, как заросли лиан в джунглях.

Когда Джордж обрел голос, он тут же поперхнулся от крепкого уксусного смрада твари, и смог лишь выпалить:

— Какого черта? Какого черта?

Но никто не ответил.

Кушинг и Гослинг сидели неподвижно. Возможно, они боялись, что если шелохнутся, эта гигантская медуза почувствует это, поймет, где они находятся, и опутает их своими влажными щупальцами. Джордж решил последовать их примеру и замер на месте, несмотря на то, что каждый мускул и каждое нервное окончание гудели, словно высоковольтные провода.

Они сидели и ждали, а туман кружился и сгущался, рождался светящимися шлейфами и сверкающими завесами, умирал в собственных объятьях и рождался снова. От водорослей и болотной воды поднимался пар. Гигантская кошмарная медуза окружила плот с тремя ледяными скульптурами на борту, словно заросли ламинарий пятицентовую монетку.

Тяжелое, свинцовое молчание было нарушено Сольцем.

Он застонал и с клекотом втянул в себя воздух. Чмокнув пересохшими губами, раскрыл рот. Его лицо было покрыто каплями пота, а незабинтованный глаз остекленел и покрылся белой пленкой.

— Воды, — прохрипел он. — Мне нужно… воды… нужно воды… пить… воды…

Джордж знал, что парень болен, и все же ему отчаянно захотелось заткнуть ему рот кляпом. Потому что повторяющийся, глухой звук его голоса привлек внимание медузы. Ее щупальца завибрировали, словно услышали его. По краю ее купола веером росли бесцветные жгутики, похожие на разваренные макароны. Раньше они висели, слабо покачиваясь, словно морская трава, а теперь извивались и подрагивали. Возможно, медуза не слышала, а улавливала вибрацию, вызванную звуком голоса.

Кушинг шевельнулся, и полдюжины щупалец дернулись, словно от испуга.

— Сиди тихо, — шикнул на него Гослинг. — Оно знает, что мы рядом, но не знает, где именно…

Сольц зашевелился. Его затрясло, и водонепроницаемое одеяло сползло к коленям. Он находился в носовой части плота, и щупальца твари были в нескольких дюймах от него.

От его движения щупальца затрепетали. Они изменили цвет от пшеничного до ярко-желтого. Большинство из них неподвижно лежали в воде, но дюжина находящихся над поверхностью начала лениво сворачиваться в клубки, как питоны. Не только щупальца изменили цвет, но и сам купол тоже. На первый взгляд, он показался Джорджу каким-то ненастоящим, и напоминал желе, вывалившееся из формочки. Прозрачная студенистая масса идеально круглой формы, с виду такая глубокая, что в ней можно было утонуть. Покрытая резиновой мембраной, похожей на целлофан, залитый кулинарным спреем. Теперь она тоже меняла цвет. От густого фиолетового до ярко-розового, затем до алого, оранжевого и индиго… словно разлитый на воде бензин.

— Чего это оно? — шепотом спросил Джордж.

— Хроматофоры, — так же тихо ответил Кушинг. — Пигментные клетки… оно может либо управлять своим пигментом, либо реагирует на перепады настроения, как кальмар…

Но Джордж не был в этом уверен.

Его посещали безумные мысли — что если оно отвечало на их голоса? На те слабые вибрации, вызываемые ими? Купол изменял цвет, лишь когда они говорили. А что если оно… господи, что если оно разумное, и пытается общаться?

Страшнее этого он ничего не мог себе представить. Тупой мерзкий хищник был намного предпочтительнее хищника разумного. Потому что если он разумен, это лишь вопрос времени, когда он поймет, как добраться до них.

А это плохо. Джорджу казалось, что худшее уже позади… гигантский угорь, атаковавший плот, безумная манта-летучая мышь… но чтобы такое… Одно дело, когда ты можешь сопротивляться, неважно, насколько омерзителен твой противник. Но просто сидеть, ждать и беспомощно гадать, пока твой разум крутится волчком, показывая тебе твою смерть во всех отвратительных подробностях… да, это было действительно плохо. Так плохо, будто у тебя вырвали кишки через рот, и не осталось ничего, кроме гулкой пустоты, как внутри барабана.

Кто-то должен что-то сделать, — подумал Джордж, иначе я сломаюсь, вот увидите.

Возможно, он был уже на грани. Возможно, все они были на грани, но Джордж держался изо всех сил. Он испытывал робость и тошноту. Ему было страшно. Очень страшно. А как иначе? Ждать в туманной тишине, словно смертник перед казнью. Сжавшись в напряженный, готовый взорваться комок. А в глубине души испытывая первобытное желание бороться, даже при том, что сама мысль о драке казалась абсурдной. Против существа таких размеров не было шансов на победу… И все же сидящий внутри первобытный человек говорил, что лучше умереть, сражаясь, рубя и кромсая, с привкусом крови во рту, чем покорно принять смерть. Просто сидя и пассивно ожидая конца. И Джордж понял, что это вполне разумно, потому что так медуза может убить их быстрее. Возможно, их попытка сопротивления разозлит ее. И быстрая смерть будет лучше ожидания, лучше ощущения, что твой разум превращается в холодную кашу, когда те щупальца будут обвивать тебя, словно живые лианы.

Джордж не думал, что сможет перенести ее прикосновение. Это было абсолютно немыслимо. И омерзительно. Это как быть опутываемым паутиной, и чувствовать, как паук высасывает из тебя разжижающийся разум.

Щупальца продолжали распутываться, словно клубок пробуждающихся змей.

Шли минуты.

Джордж слышал скрип скользящих по бокам плота многочисленных щупалец. Ищущих, царапающих, изучающих. Одно из них поднялось и зависло над головой Сольца. Все на плоту затаили дыхание… оно прошло в двух-трех дюймах от его лица, нащупало борт плота. И постучав по нему, удалилось.

Но это был еще не конец.

Щупальца вдруг пришли в движение. Казалось, будто эта студенистая масса было до определенной степени разумна, потому что продолжала ощупывать плот, пытаясь выяснить его природу. Одно из щупалец скользнуло вверх по борту и, забравшись внутрь, стало трогать вещи… одеяло на ногах Сольца, весло, отсеки со спасательным оборудованием. Наткнувшись на химический фонарь, оно отпрянуло назад, словно ему не понравилось его ощущение. Потом скользнуло обратно в воду. Четыре или пять других щупалец стали осторожно пробираться вдоль края плота, словно искали что-то.

Одно из них оказалось в опасной близости от Джорджа.

Оно было бледно-желтым, цвета тыквы. Волнистая, эластичная штука, похожая на гигантского слепого червя, роющегося в перегное. Не агрессивного, а просто любопытного. Оно слегка задело ботинок Джорджа, не обратив на него никакого внимания.

Какого черта оно хочет, — подумал Джордж, ощутив внутри горячую пустоту. Чего ищет?

Другие щупальца прошли очень близко от Гослинга и Кушинга. Кушингу даже пришлось убрать руку, чтобы те его не задели.

Ему было что рассказать об этом существе. Он разбирался в медузах, много читал о них, и это была не совсем медуза. Скорее, это был гидрозой, колониальный организм или колония адаптированных клеток. Медузы так себя не ведут. Они не способны шарить щупальцами и хватать вещи. А если это все-таки медуза, то ее щупальца должны быть покрыты жалящими клетками.

Единственное, что успокаивало, так это то, что эти изучающие щупальца были не такими многочисленными. Насколько им было видно сквозь воду, у существа их было не больше пары десятков. И это очень походило на правду, пока они не осознали, что у медузы сотни щупалец. Хотя большинство из них были тонкими отростками, которые подрагивали в воде, словно длинные пряди желтых волос.

Так могло продолжаться часами, или даже днями, пока этой медузе не наскучит или из-за обезвоживания ей не придется погружаться на глубину. Так и было бы, если бы не Сольц. Сольц проснулся в каком-то бреду, сел, застонал, облизывая губы и тяжело дыша. Он озирался вокруг здоровым глазом, но взгляд его был отрешенным и затуманенным. Он отбросил одеяло в сторону, и те огромные щупальца сразу же зашевелились, скручиваясь и извиваясь.

— Что? — воскликнул он, задыхаясь. — Что это? Что… что… что?

Звук его голоса вызвал в куполе медузы химические изменения. Из серо-фиолетового он стал бледно-желтым, затем ярко-оранжевым, а потом огненно-красным, как закат.

— Сольц… — прошептал Гослинг, но это не помогло.

Двое щупалец поднялись по борту плота, словно змеи. Сольц их не видел. Отброшенное им одеяло задело их, отчего они стали извиваться, как земляные черви под солнечными лучами.

— Цвета, — сказал Сольц, — посмотрите на эти жуткие цвета…

Похоже, он увидел медузу. Потому что даже щупальца сейчас налились красным и оранжевым. Пузыри вокруг купола стремительно раздувались и сдувались, сам купол била мелкая дрожь. Еще три или четыре щупальца пробрались, извиваясь, на плот. Сольц схватил весло и замахнулся на них. Они были не настолько сильными, чтобы утащить человека за борт. Поэтому, когда весло ударило одно из них, поднявшееся, словно гремучая змея в защитной позе, оно тут же превратилось в кашу. Буквально разбрызгалось, как желе. Купол стал ярко-красного цвета, и в сторону Сольца метнулась дюжина щупалец. Он ударил несколько из них веслом, и они взорвались, но среагировал он недостаточно быстро.

Два или три других обвились вокруг него, и он тут же выронил весло, крича и отбиваясь, когда нематоцисты, или жалящие клетки, впрыснули в него порцию токсинов. Сольц выпрямился и замер, как столб. Еще дюжина обхватила его, и он упал, конвульсируя, в воду. Прямо в извивающийся лес щупалец.

Кушинг закричал и бросился вперед, но Гослинг удержал его.

Сольцу уже ничего не помогло бы.

— Ради бога, сделайте же что-нибудь! — закричал Джордж. — Мы не можем вот так бросить его…

— У нас нет другого выбора, — сказал Гослинг, еле держась на ногах. — Здесь ничего уже не поделаешь… не смотрите туда.

Но Джордж смотрел. Не мог заставить себя отвернуться. Это было все равно, что смотреть на человека, упавшего под поезд в метро. Потому что то, что ты увидишь, возможно, будет менее страшным, чем то, что нарисует тебе воображение, если ты отвернешься.

Сольц был не в себе, когда напал на те щупальца. Для него происходящее было сном, и он руководствовался логикой сна. Когда щупальца коснулись его, он тут же почувствовал, как жгучая боль распространилась по его голым рукам и лицу. Будто его ужалили раскаленные докрасна иглы. Боль была такая, что из глаз брызнули слезы, а изо рта вырвался крик.

А потом он оказался в воде. Он барахтался среди чего-то, похожего на извивающиеся водоросли. Только эти водоросли жгли его словно огнем. Он бился в этом месиве из щупалец, полностью опутанный ими. Они облепили ему лицо, обвились вокруг рук. Многие порвались и свисали с него клочьями блестящей пленки. Купол, налившись красным, пульсировал и содрогался. Сольц пытался кричать, хотя его рот был забит студенистым полипом, а жалящие клетки накачивали его нейротоксинами.

Кто-то звал его, но голос, казалось, шел откуда-то издалека. Он был каким-то глухим и неестественным. Сольц пытался освободиться, но все было тщетно. Он буквально увяз в медузе. Огромные волны конвульсивной боли нахлынули ему на ноги, на живот, а потом на руки и плечи, пока он царапался и отбивался, пытаясь вырваться на волю.

— А-а-а-а-а! — Он втянул в себя воздух и тут же поперхнулся от воды. — Помогите мне! Помогите мнеееее!

Он рвал плавательные пузыри и царапал купол медузы.

Брыкался и отбивался от извивающихся ядовитых кнутов, но запутывался еще сильнее. Все тело пронзала ослепляющая боль, в голове гудело.

Он слышал какие-то крики, вопли, визги.

Но разобрать их было сложно из-за его собственных криков, слабеющих и отдающихся эхом, как в пустой комнате. Боль была нереальной и всеобъемлющей. Затмила собой все. Словно какая-то невероятная стена муки поднялась вокруг него, а он продолжал тонуть, объятый щупальцами, со ртом, полным жгучей слизи, от которой распух язык.

Он тонул, погружался в воду. И медленно, очень медленно все вокруг становилось серым. Он не видел ничего, кроме щупалец, медузы, и клочьев существа, кружащихся в потоке пузырьков. А затем все затихло. Замерло. Ни звука. Ни движения. Только успокаивающая, уютная серость, поглотившая все и вся.

Он чувствовал, что погружается все глубже.

Снова вырывается на поверхность, а затем окончательно погружается вниз.

В пустоту.

Люди на плоту видели все. Наблюдали, оцепенев от ужаса. Джордж увидел, как Сольц в последний раз появился на поверхности. Повязка с поврежденного глаза исчезла. Он был красным, блестящим и налитым кровью. Казалось, он смотрел прямо на него. Не отрываясь. А затем скрылся в пенящейся, грязной воде, словно умирающее солнце.

Больше Сольца они не видели.

10

Когда Сакс вернулся, Фабрини спал на своей койке. Но Кук бодрствовал. Он сидел в каюте, пытаясь собраться с мыслями, что давалось ему нелегко. Сакс вошел в дверь, его лицо было вымазано грязью, как будто он ползал в машинном отделении.

— Крайчек вернулся? — спросил Кук.

Сакс покачал головой.

— Я его не видел. Менхаус пошел его искать.

— Думаю, он найдет его.

Кук ждал от Сакса типичного ответа с гомосексуальным налетом, но его не последовало. Ни про его мать, развлекающую футбольные команды, ни про отца, трахающего свинью. Ничего подобного. Сакс просто стоял молча со странным выражением глаз.

— Нашел что-нибудь? — спросил его Кук.

— Ничего особенного. Там повсюду этот грибок. Обнаружил внизу несколько скелетов, но их владельцы давно мертвы.

Еще Сакс сказал, что нашел камбуз. Столовые приборы были грязными, но годными к использованию. Продукты давно сгнили. Мешки с мукой и сахаром заросли грибком. Та же участь постигла бочки с водой и хлеб. Но он нашел несколько запечатанных контейнеров с соленой свининой.

— Думаешь, она еще съедобна? — спросил его Кук.

— Вполне возможно, — ответил Сакс. — Только я не уверен, хочу ли я класть ее в рот.

— Что еще?

— Крысы.

— Крысы?

Сакс кивнул.

— Я их не видел… но слышал, как они скребутся в переборках.

Потом Сакс ушел к себе в каюту, все с тем же странным выражением глаз, и Кук понял, что что-то стряслось. Либо он видел что-то, либо сделал что-то, либо собирался что-то сделать. В любом случае, Кука это не особо волновало.

Когда Сакс ушел, он запер дверь каюты и свернулся калачиком на своей койке, предварительно найдя себе более-менее чистый матрас. Он укрылся водонепроницаемым одеялом со шлюпки и почти сразу же уснул, думая о шорохах в стенах и крысах. Ему снились призраки.

11

В течение получаса после гибели Сольца никто не проронил ни слова. Возможно, они не могли говорить из-за увиденного, а возможно, боялись собственных слов. И того, кому бы они были обращены. Того, кого бы они обвинили. Поэтому молчание, возможно, было лучшим вариантом.

Медуза исчезла вместе с Сольцем, но вскоре вернулась.

Она была уже не так близко от плота, но плыла чуть впереди, в том же направлении, что и они. Ее купол находился почти полностью под водой, но то и дело поднимался над поверхностью и снова погружался вниз. Но даже на таком расстоянии — футов сто, насколько позволял туман — было видно, что вода буквально кишит ее щупальцами. Извиваясь, они тянулись к плоту, проходили вокруг него, под днищем и лошадиной гривой вились позади, в мертвом потоке. Фактически, это была ловушка.

И осознавать это было почти так же болезненно, как и наблюдать гибель Сольца в объятьях морского чудовища.

Почти.

— И что теперь? — услышал Джордж собственный голос. Хотя собирался лишь мысленно задаться вопросом, как обычно бывало с ним в последнее время.

Гослинг, прищурившись, посмотрел на медузу. Она походила на гигантский пластиковый мешок для мусора. Только не гладкий и упругий, как раньше, а сдувшийся и сморщенный. Голос Джорджа не произвел эффект ни на нее, ни на ее щупальца.

— Да, — произнес Кушинг. — Что теперь?

— Будем ждать, — ответил Гослинг.

— Я уже устал ждать. Больше не могу, — сказал Джордж. Он осознавал, что Мертвое море окончательно доканывает его. Чувствовал, что съезжает с катушек. — Я больше не могу. Может, врежем по этой твари из ракетницы? Посмотрим, чувствительна ли она к боли.

— Зачем? Чтобы разозлить ее?

— А почему нет?

— Почему нет? Разве не видел, что она сделала с Сольцем, когда он разозлил ее? Хочешь прожечь в ней дыру, чтобы она взбесилась? Ладно, я с тобой. Только скажи, что мы будем делать, когда она бросится на нас и атакует плот? Скажи мне, умник.

Джордж почувствовал, что у него покраснели щеки.

— Значит, вы хотите трусливо сидеть здесь и ждать, когда эта тварь выберет удобный момент, чтобы нас прикончить?

— Заткнись, кретин чертов, — рявкнул на него Гослинг.

— Послушайте, вы двое, — сказал Кушинг. — Вот это ни к чему.

— Заткни хлебало, — огрызнулся Джордж. — Наш господин и повелитель хочет, чтобы мы сидели и ждали, когда то гребаное морское чудовище снова проголодается. Я ждать не собираюсь. Если нам суждено умереть, так давайте умрем же, как мужчины. Покажем этой твари, где раки зимуют.

Гослинг лишь покачал головой.

— Джордж, не будь дураком. Злить ее нет никакого смысла. Посмотрите на нее! Похоже, она сдохла. Может, это Сольц ранил ее.

— Ага, а может, она просто тянет время, ждет подходящего момента, чтобы прыгнуть на нас.

— Ты ее переоцениваешь, Джордж. Это всего лишь гребаная медуза. А ты относишься к ней, как к городскому хулигану. Это просто животное. Существо, не способное ни думать, ни строить планы. Это низшая форма жизни… она умеет лишь реагировать. Верно, Кушинг?

Тот кивнул.

— Во-во. Она просто реагирует на внешние раздражители. Не могу представить, что это разумное существо. Даже мышь, наверное, умнее.

Джордж понимал, что ведет себя нелепо, что внезапно стал самым слабым звеном. Но отступать он не хотел. Особенно сейчас.

— Откуда ты знаешь, Кушинг? Правда, откуда ты можешь это знать? Эта медуза не из тех, которые живут у нас дома. У этой совершенно другая эволюция. Возможно, она умеет думать. Возможно, умеет строить планы. И что тогда?

— Вероятно, тогда мы в заднице, Джордж, — сказал Гослинг. — Еще вопросы есть?

— Давайте успокоимся. — Кушинг перевел взгляд с одного на другого. — Расслабьтесь. Наделять медузу интеллектом довольно смелая теория, Джордж. Думаю, такое возможно, хотя вряд ли. Кто ее знает, возможно, как уже сказал Гослинг, эта тварь травмирована. И, возможно, у нее не осталось сил не то, чтобы драться… но и чтобы жить, коли на то пошло. Хотя медузы устроены совершенно иначе, чем мы. И травмирование для них и для нас означает совершенно разные вещи.

Джордж вздохнул. Они были правы. Конечно, правы.

— Черт… просто это ожидание у меня уже в печенках.

— А нам больше ничего не остается делать, — сказал Гослинг. — Кто его знает, может она просто уплывет.

— А я так не думаю, — возразил Кушинг.

И указал в сторону медузы.

Теперь другие увидели тоже. Увидели, что эта ядовитая медуза резко надулась, как воздушный шар. Поднялась из воды, украшенная венцом из водорослей. Окружающие ее пузыри тоже раздулись и стали похожи на пульсирующее ожерелье. Из воды появилось несколько мясистых, извивающихся щупалец, которые заскользили по скоплениям водорослей.

Для мертвой медузы… она выглядела слишком здоровой.

Раздувшимся купол стал круглым и упругим. Он поблескивал от грязной воды и походил издали на мокрый винил. Затем, словно услышав разговор мужчин, купол стал вспыхивать разными цветами. Сперва он окрасился в темно-фиолетовый, словно сочная слива, потом порозовел, а затем стал пурпурного цвета. На этом он не остановился. Кроваво-красный цвет портвейна сменился коралловым, а потом ослепительным неоново-желтым.

Джордж в изумлении смотрел на такую игру цветов. При других обстоятельствах эту медузу можно было бы назвать чудом природы. И показывать за деньги в каком-нибудь аквариуме. Но сейчас это была смертоносная и коварная тварь. И ему очень хотелось, чтобы какая-нибудь гигантская нога наступила на нее и раздавила. Чего, собственно, и заслуживали все подобные твари.

Но эти цвета… Джордж, конечно, не был специалистом по беспозвоночным, и его знания о поведенческих механизмах низших видов уместились бы в наперстке, и все же он был уверен, что в этих цветах было нечто большее, чем простая химическая реакция. Он не мог избавиться от мысли, что эта тварь пытается общаться с ними собственным, совершенно чуждым им способом.

Можно ли было рассматривать это изменение цвета как язык? Смешно, конечно. По крайней мере, с точки зрения людей, у которых языки выражались в устной и письменной форме, или могли передаваться в виде математических или иных символов… Но что, если? Разве эта мысль настолько абсурдна? Разве язык это не организованное, систематизированное расположение звуков, букв, или изображений, как в пиктографических алфавитах? Медуза умела воспроизводить все основные цвета и буквально сотни, если не тысячи, оттенков. Разве не мог каждый отдельный цвет отвечать за конкретную мысль, точно так же, как нарисованные на бумаге символы?

Джордж посмотрел на медузу. Посмотрел совершенно новыми глазами.

Хотя он понятия не имел, что делает, он открыл себя для нее полностью. Позволил этим цветам проникнуть в себя и почти подсознательно начал отождествлять определенные цвета с определенными мыслями. Язык цвета. Чуждая, безумная идея… но почему нет? Он наблюдал за этими цветами и чувствовал, что они тоже наблюдают за ним. И получая сообщения, посылал свои. Переводил собственные мысли в сверкающие полосы ярких цветов.

Просто уйди, ты должна уйти. Конечно, ты не хочешь причинить нам вред. Ты всего лишь защищалась от Сольца… Но ты опасна для нас, для нашего вида. Поэтому… пожалуйста… просто… уйди…

— Она погружается, — сказал Кушинг.

Медуза ушла под воду, забрав с собой свои щупальца и пузыри. Они видели ее у самой поверхности, маслянистую массу, вытягивающуюся в ширину и пульсирующую. И вдруг она направилась к плоту. И направилась очень быстро.

— Черт, — воскликнул Гослинг.

Они сгрудились в центре плота. Гигантская, жуткая медуза неслась на них сквозь студенистую воду, оставляя за собой медленную рябь. Но удара не последовало. В последний момент она нырнула и исчезла во тьме моря. Плот качнулся от вызванной ею зыби, а затем успокоился.

Какое-то время никто не шевелился.

Все ждали, что медуза атакует их снизу, наполнит плот жалящими щупальцами, но этого не произошло. Прошло пять минут, десять. Она так и не вернулась. Плот продолжал плыть, пробиваясь сквозь островки водорослей, скользя по поверхности этого протоплазменного моря.

— Надеюсь, гадина уже далеко, — произнес Кушинг.

На что Гослинг ответил:

— Давайте не будем сидеть и ждать, когда она вернется. Давайте хотя бы грести. Это пойдет нам на пользу

Кушинг и Гослинг взялись за весла, и плот двинулся дальше по темным каналам, петлявшим между наносов водорослей.

А что Джордж?

Он гадал, было ли исчезновение медузы чистым совпадением или результатом чего-то гораздо более важного.

12

— Нет, пойдем мы все, — сказал Кук. — Все до одного. Мы собираемся осмотреть корабль и сделаем это вместе.

Они стояли у своих кают, вдыхая смрад судна и ощущая на себе его зловещее бремя. Кук вызвал всех в коридор и заявил, что вовсе не рад тому, чтобы кто-то из них бродил по кораблю в одиночку.

— Хочу сказать лишь, что это старая развалина. Многие палубы прогнили. Любой из вас может провалиться, и никто об этом не узнает, — объяснил он, хотя гнилые палубы вызывали у него наименьшее опасение. — Поэтому, если хотите размять ноги, обязательно берите кого-нибудь с собой.

Фабрини не возражал, Менхаус тоже. Крайчек лишь пожал плечами. Но у Сакса предложение, конечно же, вызвало ухмылку.

— Хочешь быть большим боссом, Кук, валяй, — сказал он. — Но командовать мной ты здесь не будешь.

— Господи, Сакс, — сказал Фабрини. — Делай, что тебе говорят.

— Тебя кто спрашивает, Фабрини? Я разговариваю с Куком, большим боссом. Поэтому будь добр, иди на хрен. — Он снова повернулся к Куку. — Я буду делать то, что ты сказал, если только захочу. Но если держишь меня за пленника, подумай еще раз.

Менхаус покачал головой.

— Снова начинаешь, Сакс? Мы поверили тебе и развязали, а ты снова начинаешь?

— Заткнись, толстяк, — огрызнулся Сакс. — Я буду делать, что хочу. Вот и все. К тому же, когда меня не будет рядом, у вас с Фабрини появится время, чтобы пососаться.

— Членосос, — взревел Фабрини и двинулся на Сакса.

Но не успел он подойти, как тот отступил назад и вытащил нож. Семидюймовое лезвие выглядело острым, будто Сакс наточил его на камне.

— Не заставляй меня делать глупости, Фабрини, потому что я не хочу этого.

Фабрини вытащил свой нож, и они встали друг напротив друга, сверкая глазами.

Менхаус побледнел.

Крайчек лишь улыбнулся, полагая, что драка неизбежна.

Кук, единственный не утративший трезвость ума, встал между двух дебоширов. «Браунинг» был у него за поясом, но Кук не спешил его доставать.

— Эй, вы двое, хватит. Уберите ножи. — Он перевел взгляд с Фабрини на Сакса, барабаня пальцами по рукоятке пистолета. — Я серьезно.

Оба поняли это сразу.

Они отступили назад, ножи исчезли.

— Знаешь, Сакс, у нас здесь достаточно проблем и без твоего дерьма. Хочешь гулять по этой рухляди и свернуть себе шею? Валяй. Не велика потеря. Но если еще раз наставишь на кого-нибудь нож, богом клянусь, я завалю тебя, как бешеного пса. А если думаешь, что я шучу, если думаешь, что блефую, сделай это прямо сейчас.

Сакс облизнул губы. Было видно, что он хочет вытащить нож. Хочет показать этим придуркам из чего он сделан, но он отступил. Но отступать было не в правилах у такого парня, как Сакс. И не в его планах. Но он отступил, и это наполнило его ядом. Ядом, который он приберег на потом, когда у него появится шанс использовать его. А сейчас? Нет, это была плохая мысль. Кук убил бы его. И он знал это. Кук не блефовал.

— Ладно, — сказал Сакс, — теперь, когда мы знаем, кто главный, давайте пройдемся и посмотрим, что к чему.

Крайчек продолжал улыбаться.

— Да, ничего я так не люблю, как корабли-призраки. — Он покачал головой. — Что вы хотите найти?

— Не знаю, — ответил Менхаус. — Людей, например. Может быть.

Крайчек рассмеялся.

— Людей? Людей? Здесь никого не осталось. Нет никого уже многие годы. Что-то… что-то плохое забрало этих людей. Просочилось из темных глубин и забрало их…

— Довольно, — сказал Кук.

Старый добрый Крайчек. Он мог даже Доброго Мороженщика заставить себе вены вскрыть. Что-то… что-то плохое забрало этих людей. Просочилось из темных глубин и забрало их… Да уж, именно это все сейчас хотят слышать. Господи.

— Ну, пошли, — сказал Фабрини.

Сакс нашел бочку керосина, поэтому они заправили пару ламп и отправились на прогулку.

Их находки были вполне ожидаемыми — грибок, ржавчина, кости и мусор. Вот все, что они обнаружили за полчаса, если не считать теней или далеких шорохов.

Они позволили Саксу быть проводником, потому что тот довольно неплохо ориентировался на кораблях. Все-таки, как он напоминал им неоднократно, он служил в ВМС. Сакс любил напоминать им про места, где бывал и про то, что там делал. Кук уже не испытывал к нему такое отвращение, как в начале. Конечно же, Сакс по-прежнему поразительно напоминал ему отца. Такого же неисправимого мудака, но ему уже не хотелось его убивать. Ему было даже немного жалко этого человека. Как и всех подобных ему людей, которым приходилось скрывать свою неуверенность и страх за стеной агрессивности. И осознание этого удивило Кука. В какой-то момент времени он стал другим. Ненависть сменилась странным видом жалости. Это уже что-то, верно?

Первым делом они нанесли визит в кабинет врача.

Он был весь в грязи и паутине, повсюду валялся мусор. Со стен, словно серпантин на детских именинах, свисал грибок. Мебель и стол почти полностью сгнили, как и большинство деревянных вещей на корабле. В шкафах стояли банки и бутылки с лекарствами и химикатами. Жидкости превратились в черную жижу, а порошки затвердели, как цемент. Этикетки выцвели и стали нечитаемыми. На полках лежали полуистлевшие книги и несколько пожелтевших врачебных дипломов в пыльных стеклянных рамках.

В целом, здесь не было ничего, кроме старого хлама.

— Чувствуете, какие ужасные вещи здесь произошли? — сказал Крайчек.

— Хватит болтать ерунду, — одернул его Менхаус.

Но Крайчек был прав. Пока другие рылись в шкафах с инструментами и в ящиках с крошащейся бумагой, Кук почувствовал. Ощутил этот запах. Не просто запах древности и распада, а какие-то странные остаточные воспоминания о боли, тьме и безумии. О том, что здесь произошло. Он был уверен, что это были страшные вещи, о которых не хотелось даже думать. Он знал, что оно было здесь. То, что забрало людей, заразившихся на борту «Корсунда». Можно было почти почувствовать их медленную мучительную смерть. Ужас, испытываемый ими, когда вокруг «Циклопа» все сильнее сжимались тиски неведомого зла. Они лежали на этих столах, исторгая собственные внутренности. Их невинный разум был не в силах осознать, что есть радиоактивное заражение на самом деле.

Да, здесь было много боли. И это чувствовалось.

— Глядите-ка, — сказал Фабрини. Он водрузил на стол большой деревянный сундук, сдвинув в сторону пыльную подставку с пробирками и ящик с предметными стеклами, и опрокинув высокий, латунный, покрытый зелеными пятнами микроскоп. В свете лампы закружились хлопья пыли.

Кук стряхнул с сундука налет грязи.

Это был набор хирурга. Возможно, другие не узнали его, но Кук уже видел такие раньше. Когда еще работал на грейдере, он очень интересовался темой Гражданской войны. Часто посещал реконструкции, а особенно импровизированные военные госпитали. Полевых хирургов в основном играли люди, работавшие в реальной жизни врачами, а их оборудование относилось к 60-ым годам 19-го века.

— Это врачебный набор, — объяснил Кук. — Хирургические инструменты.

Скальпели с рукоятками из черного дерева хранились в соответствующих углублениях вместе с нитками, иголками, зондами, жгутами и особенно жутко выглядящим ножом для вскрытия. Вытащив лоток с инструментами, Кук обнаружил под ним еще один, на котором лежали медицинские пилы, артериальные зажимы, хирургические ножницы и большая, ржавая пила для ампутаций. Там были еще другие инструменты, с которыми он не был знаком.

— Черт, — воскликнул Фабрини, — мне от одного вида этой утвари дурно становится.

На внутренней стороне крышки была латунная табличка с надписью: «Чэс. В. Колби».

— Должно быть, так звали врача, — сказал Менхаус.

— Нет, его звали Аспер, — возразил Фабрини.

Все посмотрели на него.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво поинтересовался Сакс. — Откуда ты знаешь, как его звали?

Кук шагнул вперед.

— Мы видели его имя на капитанском мостике, когда в первый раз поднимались на борт. Там есть список экипажа.

Ответ, казалось, удовлетворил Менхауса и Крайчека, но у Сакса в глазах отразилось недоверие.

— Правда? — спросил он. — Список экипажа? Ничего себе. А у Фабрини хорошая память.

Кук вывел всех в коридор.

Вскоре они наткнулись на каюту капитана. И хотя она была вся в пыли и грязи, похоже, что раньше она была довольно роскошной. По крайней мере, по сравнению с другими каютами. Там не было ничего достойного внимания, за исключением кое-какого заплесневелого антиквариата — капитанского шкафчика и набора салонных светильников. Фабрини нашел красивую трость с резной ручкой и взял с собой. В целом, состояние капитанской каюты было хуже, чем у других. В переборке зияла большая дыра, в которую сочились щупальца тумана.

— Интересно, что ее могло проделать? — спросил Менхаус.

Сакс стал внимательно изучать отверстие.

— Не похоже, что сюда попал снаряд. Иначе здесь все бы разнесло. Нет… ее будто что-то прожгло.

Увидев дыру, Кук с трудом сглотнул — даже Саксу далось легче его предположение. Да, видимо прожгло, — подумал он. Форбс писал, что нечто прошло сквозь стену, чтобы добраться до капитана Уорли.

— Что могло прожечь такую толстую сталь? — поинтересовался Менхаус. — Паяльная лампа? Лазерный луч?

Крайчек ухмыльнулся этой идее.

— Есть какие-нибудь мысли, Фабрини? — спросил Сакс.

Фабрини, было, скривился, но быстро взял себя в руки.

— Кто его знает? Столько времени прошло, — снова обрел дыхание Кук. Чертов Фабрини… как он мог выболтать имя врача?

Менхауса и Крайчека это никак не заинтересовало, чего не скажешь про Сакса. Кук понимал, что тот о чем-то догадывался. Сакс почувствовал, что у них с Фабрини есть какая-то тайна, и он не уймется, пока все не разнюхает. И будет их донимать, как язык больной зуб. Пока они шли по коридорам, хлюпая по ковру из грибка, а лампы отбрасывали вокруг дикие, зловещие тени, он продолжал выспрашивать насчет мест, которые они уже осмотрели. Всюду совал нос, пытаясь разузнать, что скрывают от него Кук и Фабрини.

— Я бы хотел взглянуть на машинное отделение, — сказал он, следя, как на это среагирует Фабрини. — Как тебе такое предложение, Фабрини?

Фабрини посмотрел на Кука и отвернулся.

— Мне все равно.

— Мы уже там были, — сказал Кук. — Там нечего смотреть. Куча ржавого оборудования.

— Бьюсь об заклад, старые паровые турбины, — сказал Сакс. — Хочешь взглянуть на них, Менхаус?

— А почему нет?

Избежать этого было невозможно.

Поэтому они спустились в пещерную черноту. Свет ламп медленно оттеснял тьму. Они оказались перед ржавыми турбинами циклопических размеров.

— Только посмотрите на этот поршень, — прошептал Менхаус с благоговением, которое у него всегда вызывали механизмы. — Он же больше колонны… и сделан из цельной латуни. Господи.

На полу было несколько дюймов илистой, серой воды. Они проверили машинные цеха и склады, нашли груду костей, на которую в свое время наткнулись Кук с Фабрини… но гигантские морские вши исчезли. Что было хорошо. Сакс попытался открыть ржавый люк. С помощью Менхауса ему удалось это, и люк открылся с жутким скрежетом, от которого, казалось, содрогнулся весь корабль. За ним оказался трап — почерневшие железные ступени уходили во тьму.

— Должно быть, там трюм, — сказал Сакс. — Давайте посмотрим.

Возражать никто не стал. Он чувствовал, что напал на след, и никто не мог отговорить его, даже если он находился в нескольких световых годах от судового журнала, так напугавшего Кука с Фабрини. Сакс шел первым. Они спускались по скрипучим ступеням, покрытым густым слоем слизи и плесени.

— Нехорошо здесь пахнем, — сказал Менхаус. — Чувствуете?

И тут почувствовали все. Черный, отвратительный запах тлена и стоячей воды. Смрад сырых, сочащихся влагой подвалов, деревянных шкафов, пораженных гнилью, и гробов, извлеченных из размытых могил. Того, что было похоронено или того, что должно было быть похоронено. Этот смрад присутствовал на всем корабле, но здесь он был наиболее ощутимым. Он был теплым, дрожжевым и каким-то живым, с кисло-сладким привкусом органического изобилия, как в теплице, заросшей орхидеями.

Нехороший запах.

Кук чувствовал раньше нечто подобное. В детстве, под трейлером дядюшки Бобби. Старый дядин пес Бобо исчез однажды осенью, а в июне, когда стало тепло, его нашли по запаху под трейлером. Там, среди паутины, мышиного помета и сгнивших картонных коробок лежал старина Бобо. Он заболел и заполз туда умирать. Кук увидел его первым. Пес уже наполовину сгнил. Глазницы и крестец покрылись черной плесенью, брюхо поросло склизкими грибами. То, что Кук сейчас чувствовал, напомнило ему этот уже знакомый горячий, влажный запах.

Палуба здесь была затоплена водой по колено. В корпусе зияло с полдюжины пробоин. Проникшие сквозь них водоросли густо разрослись вдоль переборок. Само днище было заполнено водорослями и черной водой.

Зрелище было не из приятных.

— Господи, посмотрите на эти дыры, — воскликнул Менхаус. — Эта развалина может затонуть в любой момент.

Но Кук успокоил его. Корабль был полностью блокирован водорослями и, наверняка, держался на толстенном ковре из них.

— Смотрите под ноги, — предупредил Сакс, двигаясь впереди.

— Ну и что ты ожидаешь здесь найти? — спросил его Кук.

Но Сакс не ответил. Он проворно перешагивал через зеленые, буйно разросшиеся скопления водорослей. Куку захотелось вернуться. Здесь пахло чем-то еще, не только водорослями. Это было что-то другое. Неприятный запах усиливался, и Куку это не нравилось. Время от времени ему казалось, что сверху доносится какой-то осторожный шорох.

Пройдя под аркой из клепаной стали, Сакс остановился.

Он поднял лампу, и тут увидели все. Лес белых, пульсирующих растений, проникших сквозь гигантскую трещину в корпусе судна. Но они лишь на первый взгляд были похожи на растения. Когда Сакс поднял лампу еще выше, все увидели, что они больше напоминают червей, толстых, как заборные столбы, и полых. Их были сотни, извивающихся, шелестящих, с черными ртами на концах.

— Что это за хрень? — воскликнул Менхаус.

— Черви, — ответил Кук, поежившись от отвращения. — Похоже, трубчатые черви… такие обитают возле термальных источников на дне океана.

Сложно было сказать, насколько они опасны, но никто не осмелился подойти ближе, чтобы выяснить это. В любом случае, выглядели они ужасающе. Омерзительно живые, стоящие вертикально, как саженцы, с открывающимися и закрывающимися ртами, как у рыб.

Кук готов был закричать от этого зрелища.

Он представил себе, как заблудившись без лампы, бродит здесь. Спотыкается, падает. Встает, опутанный водорослями, а потом… снова валится в эту шевелящуюся массу. Чувствует, как черви обвивают его, касаются его рук и лица горячей, жесткой трупной плотью.

Но это было всего лишь его воображение. Черви были не способны перемещаться, поэтому не могли добраться до него. Но подобные мысли, зародившись однажды, не спешили уходить из головы. Они продолжали жить в черных щелях рационального мышления, в тенях здравого смысла.

— Валим отсюда на хрен, — скомандовал Сакс.

Все двинулись прочь, стараясь не толкаться, чтобы не упасть в воду. Сзади доносился шелест трущихся друг о друга червей, и когда они поднялись по лестнице в машинное отделение, им потребовались немалые усилия, чтобы в панике не броситься наутек.

Никто не проронил ни слова.

Выбравшись из машинного отделения, они вдруг услышали звук. Услышали все.

Звук шагов.

Кто-то спускался по трапу.

13

Все замерли.

Просто стояли и ждали.

Кук потянулся за пистолетом, думая, что нет ничего хуже услышать на старом заброшенном судне звук приближающихся шагов. В тот момент он благодарен богу, что оказался не один. Вряд ли он мог бы справиться с этим в одиночку.

Возле люка шаги остановились. Было слышно, как там кто-то тяжело дышит, словно человек, пробежавший большое расстояние. Конечно, воображение у всех рисовало вовсе не человека, а нечто гораздо худшее. Какую-нибудь мертвую, мокрую, заросшую грибком тварь, решившую нанести им визит.

За дверью раздалось царапание, будто кто-то пытался открыть люк. Все то же сиплое дыхание. Дверь на несколько дюймов приоткрылась, и Сакс, старый добрый «крутыш» Сакс потянул ее на себя до конца. Схватил того или то, что стояло за ней и быстрым и сильным рывком швырнул на пол.

Но это оказалось не «оно».

А «он».

Кто бы то ни был, когда Сакс бросил человека на палубу, тот издал дикий удивленный вопль и попытался подняться на ноги. В следующий момент Сакс двинул его ногой в бок с такой силой, что выбил весь воздух из легких.

— Довольно, — остановил Сакса Кук.

В желтом свете керосиновой лампы на них глядело круглое, вымазанное грязью лицо. Под широко раскрытыми глазами выделялись большие, темные полумесяцы. Губы дрожали. Лицо принадлежало полноватому невысокому человеку в джинсах и хлопчатобумажной рубашке. Одежда у него была такой грязной, будто ею чистили дымоход.

— Вас… вас не должно быть здесь, — произнес он. — Не должно быть на этом корабле… это мой корабль… это я должен быть здесь, а не вы…

Он тяжело дышал с хрипом, будто легкие у него были полны флегмы.

— Как тебя зовут? — спросил его Кук.

— Меня… зовут, — ответил тот, изучая свою левую руку, будто на ней было записано его имя. — Не знаю.

— Что значит, не знаешь? — спросил Фабрини. — Что, черт возьми, с тобой?

— Да этот тип совсем чокнутый, — сказал Сакс с присущей ему деликатностью.

Человек продолжал нести околесицу. Что-то про то, что их не должно здесь быть, что их присутствие здесь неприемлемо.

— Может, у него амнезия, как бывает в кино, — предположил Менхаус.

Но Кук не был уверен, что объяснение настолько простое. Особенно здесь, в этом месте. Он понимал, что в любом случае, причина будет такой же странной и фантастичной, как и все здесь. На самом деле, Кука интересовал один вопрос — как долго этот парень находится на судне? Прятался ли он от них все это время, или появился здесь только что?

— Просто скажи нам свое имя, — сказал Фабрини. — И как ты сюда попал.

Но парень лишь покачал головой.

Молчавший все это время Крайчек вдруг произнес:

— Его зовут Маковски, Боб Маковски. Он был смазчиком на «Маре», на нашем корабле. Парни звали его «Слим».

Теперь все глаза были прикованы к Крайчеку.

— Почему сразу не сказал? — спросил Сакс.

— Сперва я не был уверен, — объяснил Крайчек. — Думал, что он просто похож… но это же ничего не значит. Особенно здесь.

Все проигнорировали его ответ.

— Помогите ему встать, — сказал Кук.

Никто не пошевелился. Возможно, им не хотелось касаться его. Как будто это был призрак, который растворится у них в руках. Или то, что свело его с ума, было заразным.

— Дай ему руку, придурок, — сказал Сакс Менхаусу. — Ну же, Фабрини, вынь уже лапу из трусов. Ты же слышал, что тебе сказали.

С неохотой мужчины помогли Маковски подняться на ноги. Тот продолжал таращиться на них, словно не был уверен в их реальности, как и они в его.

— Все будет хорошо, Слим, — сказал ему Менхаус. — Мы все здесь друзья.

При этих словах Сакс расхохотался.

Они помогли ему подняться на главную палубу, а потом отвели вниз, в каюты. Посадили на койку Менхауса и попытались как-нибудь его разговорить. Это оказалось так же легко, как выжимать виноградный сок из кирпича.

Пока ему задавали вопросы, он, не переставая, качал головой.

— Я не помню, как попал на борт… — зажав голову руками, бормотал он. — Помню, что плыл… И приплыл сюда. Как, думаете, такое могло случиться?

Сакс покачал головой.

— Теперь он нас спрашивает. Что за «тормоз», мать его. Крайчек? Ты уверен, что у тебя с ним нет ничего общего?

— Ты должен что-нибудь вспомнить, — сказал ему Кук. — Просто успокойся и попытайся вспомнить. Корабль ушел в тумане на дно… помнишь это?

Маковски скривился, словно укусил лимон.

— Туман… туман… голоса в тумане… голоса… они говорили мне всякое…

Тут Крайчек попятился назад, будто почувствовал в парне что-то нехорошее. Или будто испугался, что голова у Маковски раскроется и оттуда выпрыгнет монстр.

— Похоже, у него были галлюцинации, — сказал Менхаус.

Но Маковски покачал головой.

— Нет, нет, нет… я слышал их. Они говорили мне всякое. Они сказали… — Он стал водить указательным пальцем в воздухе, словно выводя слова, — они сказали мне прийти сюда… показали, как сюда добраться.

Сакс покачал головой.

— Да, этот парень реально ценный кадр.

— Ладно, — сказал Фабрини. — Ты хотя бы можешь нам сказать, сколько ты здесь пробыл?

Маковски лишь безучастно посмотрел на него, словно вопрос был задан на арамейском или латыни.

— Не трать зря время, Фабрини, — сказал Сакс. — От парня проку как от козла молока.

— Знаешь, Сакс, от тебя самого проку не больше, — сказал ему Кук. — Давайте просто успокоимся.

Сакс расхохотался. Как если бы, будь его воля, он уже вышвырнул бы этого бесполезного Маковски за борт.

Через полчаса расспросов все поняли, что продолжать бессмысленно. Поэтому они решили завязать с этим и разойтись по каютам спать. Цифровые часы Сакса все еще работали, и он сказал, что в реальном мире уже около одиннадцати вечера.

— Я так полагаю, этот чокнутый кусок дерьма будет спать с нами? — спросил Сакс. — Почему нет? У нас с Менхаусом уже есть Крайчек. Пусть будет полный набор.

Кук вздохнул.

— Я тут подумал…

— Он не будет спать вместе с нами, — сказал Крайчек, и все заметили, что он совершенно серьезен. — Я против того, чтобы этот… парень спал с нами. Нет и еще раз нет.

— В чем проблема? — спросил Фабрини.

— В чем проблема? Господи Иисусе, вы, что, все ослепли? Разве вы не видите это на нем? Разве не чувствуйте? С ним что-то случилось. Что-то добралось до него, и я ни за что не закрою глаза в его присутствии.

— О, господи! — воскликнул Сакс.

Но Крайчек выглядел решительно… А его глаза сквозили безумием и готовностью на все. Я серьезно. Он не будет спать с нами.

— Почему, Крайчек? Он, что, гребаный призрак? — спросил Сакс.

— Может и так.

Сакс взорвался хохотом.

— Ой, да ладно. Призрак, белая моя задница! В следующий раз он скажет мне, что у Ричарда Симмонса есть член.

Менхаус был явно недоволен.

— Знаете, что? Я очень устал. Я чертовски голоден, измотан, и совершенно не в настроении слушать эту чушь.

— А мне насрать, — сказал Крайчек. — Он не будет спать в нашей каюте.

Маковски лишь смущенно вертел головой.

— Поздравляю, — сказал Сакс. — Ваш Крайчек снова перевозбудился. Иди сюда, Крайчек, папочка даст тебе титю.

— Заткнись, — сказал Фабрини.

— Все заткнитесь. — Кук массировал себе виски, стараясь отогнать боль. — Крайчек? Ты спишь с нами. Менхаус? Возьмешь Маковски к себе.

Сакс, казалось, был доволен.

— Хорошо. Мы забираем чокнутого Слима, а вы — Крайчека. У вас троих будет время, чтобы побыть наедине. Можете заняться там «групповушкой». Фабрини исполнит стриптиз и покажет вам свою «киску».

Этого было достаточно.

Фабрини чуть не сбил Кука с ног, бросившись на Сакса. Его чаша терпения была переполнена, и Сакс должен был за это ответить. Он подскочил к продолжающему ухмыляться Саксу. Фабрини протянул, было, к нему руку… и остановился.

В руке у Сакса был нож, и его лезвие упиралось Фабрини в живот.

— Ну, давай, гребаный итальяшка, — сказал ему Сакс. — Если кишка не тонка.

Фабрини отступил назад, вспомнив про собственный нож, но не стал его вытаскивать, потому что между ними встали Кук и Менхаус. Оба смертельно устали от этого дерьма. Даже старый весельчак Менхаус больше не мог терпеть.

— Убери нож, Сакс, — сказал Кук. — Знаешь, мы все уже сыты по горло твоим дерьмом. Сыты твоим сортирным юмором. С нас довольно. Если не можешь сказать ничего путного, то будь так добр, заткнись.

Сакс рассмеялся и убрал нож.

— Расслабься, босс. Не сердитесь на меня, если Фабрини не понимает шуток. Черт, мы все знаем, что этот итальяшка — жопотрах, поэтому не кидайтесь на меня за его сексуальные предпочтения.

— Просто заткнись, Сакс, — сказал Менхаус. — Хотя бы раз в жизни заткнись.

Сакс захохотал. Менхаус, показывающий характер, был для него все равно, что мистер Роджерс показывающий средний палец.

Фабрини, уже немного успокоившись, спросил:

— Думаете, нам нужно выставлять часового?

— От кого стеречь? — спросил Менхаус.

— Не от кого здесь стеречь… если только, ты не веришь в призраков. — Саксу вся затея показалась очень смешной. — К тому же, я не собираюсь стоять всю ночь в этом гребаном коридоре и слушать стоны Фабрини, когда ему будет присовывать Крайчек.

— Чертов… ублюдок, — глухо прорычал Фабрини и снова бросился на Сакса.

Менхаус с Куком остановили его, оттащив назад.

Крайчек просто стоял и смотрел, умудряясь выглядеть веселым и встревоженным одновременно.

А что Сакс? Он просто улыбнулся, довольный тем, как легко у него получается находить у Фабрини нужные кнопки. Довольный той властью, которую имел над человеком. И честно говоря, он хотел, чтобы Фабрини напал на него, хотел подпустить его поближе. Может, Кук был отчасти прав, когда сказал, что Сакс имеет глубоко укоренившийся страх одиночества и по этой причине не станет никого убивать… но этот страх не распространялся на Фабрини. Фабрини бы он убил. С радостью. Это было видно по его глазам.

«Веселье» прервал Маковский, который встал, подошел к иллюминатору и сказал:

— Вам тут не место. Всем вам. Сегодня… сегодня ночью она придет… и вам нельзя здесь находиться.

— Кто придет? — спросил Кук, похолодев.

Маковски повернулся и посмотрел на него. Его желтое лицо расплылось в нездоровой улыбке. Глаза у него были темные и пустые, как осушенные пруды.

— Вы знаете, кто… и ей не понравится, что вы здесь…

Сакс уже не улыбался.

Если ему вообще было свойственно бояться, то можно сказать, что сейчас он был напуган.

14

Люди на плоту ждали.

Ждали ужасов больших и маленьких, ждали безумия в каждом цвете радужного спектра… и в тех, что вне его. Ибо, несмотря на их непринужденную беседу, в глубине души они думали о смерти. Ждали ее либо от моря либо от тумана, а может, и от того и от другого. Они не знали, какую форму может принять смерть. Знали лишь, что она будет страшной и гигантской в момент своего появления.

Гослинг и Джордж гребли, а Кушинг нес вахту.

Гослинг беспокоился за них, хотя никогда не сказал бы об этом вслух. Беспокоился за их физическое состояние, а особенно — за моральное. Потому что человеческий разум может терпеть лишь до определенной степени. Так же как человек может выпить и удержать в животе лишь определенное количество воды, пока та не пойдет наружу. Как и спина верблюда сможет вместить лишь определенное количество соломы. И сейчас Гослинг думал, что свалившийся им на плечи груз становится слишком тяжел.

Кушинг, казалось, достаточно хорошо справлялся с этим.

Он обладал дисциплинированным, научным мышлением. Независимо от того, насколько ужасными были твари из тумана, дома в кругу коллег он мог бы дать им вполне рационалистическое объяснение. Он даже утверждал, что та гигантская студенистая тварь — на самом деле обычная медуза. А не какой-то там адский монстр.

Взять потом Джорджа.

По классификации Гослинга, жесткий и здравомыслящий человек. Он казался довольно выносливым, благодаря своему оптимистичному складу ума. Но и он изнашивался. Постепенно, точно так же, как и сам Гослинг.

И хотя Джордж никогда не признался бы, по нему это было заметно.

Гослинг не винил его, он сам чувствовал себя точно так же.

Туман, море и эти чертовы водоросли… казалось, им не было конца. Само по себе все это уже было достаточно плохо, но вездесущий клубящийся туман определенно не способствовал улучшению обстановки. Как долго можно было плыть на плоту в этом густом, сыром тумане и не слететь с катушек? Этот туман, казалось, сеял хаос в головах людей. Гослинг сталкивался с ним в море бессчетное количество раз. Чем плотнее туман — тем гуще людские страхи. Моряки становились молчаливыми, угрюмыми и задумчивыми. Туман был жутким, гнетущим и удушающим. По капле выжимал из человека душу. А когда туман рассеивался — так всегда бывало на море, рано или поздно — мысли людей тоже прояснялись. Они начинали разговаривать и смеяться, хлопать друг друга по спине. Возможно, чувствуя себя глупо из-за того, что позволили какому-то туману заключить себя в черную незримую темницу.

А что насчет этого богомерзкого места?

Места, где туман никогда не рассеивается? Где всегда сыро, туманно и тревожно? Сколько может продержаться человеческий разум в этом лабиринте кровоточащего тумана? За последние несколько дней — хотя Гослинг уже потерял счет времени — ему не раз хотелось закричать на этот чертов туман. Он душу бы продал, чтобы тот рассеялся хотя бы на несколько мгновений. Туман был… повсюду. Можно было не только увидеть, как он обволакивает вас, словно саван, но и потрогать его, почувствовать его запах и вкус. А еще бывало, что Гослинг ощущал его внутри себя, чувствовал, как тот клубится в животе, заполняет череп серыми, размытыми нитями.

То были обстоятельства, о которых лучше не думать.

Но были такие, которые беспокоили Гослинга всерьез.

И по этой причине он заставил своих людей грести. Физическая нагрузка была для них полезна. Это давало им понимание цели, помогало почувствовать, что они не просто бесцельно куда-то движутся, а их судьба у них в руках. Что-то подобное было необходимо для поддержания духа.

Нужно было за что-то держаться.

За что-то бороться.

Но была и другая причина. Водоросли стали очень густыми, местами непроходимыми. Но в зарослях были проложены каналы, и Гослинг оптимистично надеялся, что эти каналы куда-нибудь их выведут. В места, которые они не могли вообразить даже в самых страшных кошмарах, или туда, где их будет ждать избавление.

Поэтому они продолжали грести, то и дело, сменяя друг друга.

Смотрели и ждали.

Спустя какое-то время Кушинг произнес:

— Что-то… что-то приближается из тумана.

15

Сакс тоже ждал.

Ждал, когда эту небольшую команду Кука постигнет крах. Это было также неизбежно, как смерть, налоги или роковая ошибка Фабрини. Некоторые вещи неминуемы. Можно засунуть голову в песок или себе в задницу, но рано или поздно они происходят. И тут возникает вопрос, будешь ли ты готов посмотреть им в лицо, как мужчина… Или же будешь обниматься с этими трусливыми педиками и плакать в три ручья, в компашке этого Кука.

Никогда в жизни он не видел более некомпетентных людей, чем кучка этих клоунов — Фабрини, Кук, Менхаус и Крайчек. Не говоря уже об их новом дружке, Маковски — он же Чокнутый Слим.

Ну и команда.

Таких кретинов можно увидеть, наверное, только в «Неумелых полицейских». Жалкое зрелище. Даже противно. Сакс, несомненно, держал их всех за генетический мусор… Фабрини же он представлял в компании обмазанных маслом «пляжных» мальчиков, массирующих тому плечи и высасывающих друг у друга карамельки изо рта.

Господи, это было словно какое-то хреновое реалити-шоу.

Кук, естественно, претендовал на лидерство. Но Элтон Джон тоже претендовал на право называться мужчиной, сказал себе Сакс.

И если он лидер, то лидер кого?

Вот вопрос. Потому что его команда — это сборище неудачников. Крайчек — чокнутый. Менхаус — чертов маменькин сынок. А Фабрини? Черт, Сакс, конечно, слышал про всяких гомосеков, но чтобы про таких, как Фабрини… А потом еще этот новенький, Чокнутый Слим, у которого в голове тараканов больше, чем на помойке.

А затем еще этот Кук, этот классический вырожденец, сидящий на вершине этой груды дерьма, как цирковая обезьяна.

Все свелось к тому, что каждый был сам за себя, что в данной ситуации означало медленную смерть. Нанимая в Норфолке этих кретинов, Сакс и представить не мог, в каких бесполезных помойных крыс они превратятся. Это было самое крупное сборище педиков с момента воссоединения «Виллидж Пипл».

Он не мог удержаться от смеха.

А еще говорят, что это он чокнутый.

Думают, что это от него исходит настоящая опасность. Надо же! Да он их единственное истинное спасение. Их единственная надежда в этом богомерзком месте. Потому что в свете последних событий, все они — потенциальные мертвецы. У Кука нет лидерских качеств. Ни у кого из них нет. Со временем — а его у них предостаточно, не так ли? — с таким руководством у них все развалится. Этот Кук годился лишь на то, чтобы чистить ботинки и драить сортиры, но ни как не на лидерскую должность. Нет уж.

Будь у Кука хотя бы чуточка мозгов, он организовал бы все и спланировал. Каждый должен быть вооружен. Назначены часовые. Хотя бы для начала. Потому что Сакс мог быть трезво мыслящим и прагматичным, но одно он знал наверняка — на корабле они не одни. Что-то было здесь, рядом с ними. И это был не просто еще один псих, вроде Чокнутого Слима, а нечто другое, нечто опасное.

Нечто… зловещее.

Да, с его взглядами на вещи, это просто вопрос времени, когда они его попросят снова встать у руля. Вопрос лишь в том, сколько их к тому времени останется.

16

Крайчек проснулся от какого-то царапания.

Он сразу подумал о крысах. О больших крысах. Потому что то, что он слышал за дверью, было не легким поскребыванием, а именно громким царапанием. Таким, от которого мороз по спине. В каюте было темно, но не настолько, чтобы ничего не было видно. Кук и Фабрини спали. Спали все. Кроме Крайчека, и того, что находилось за дверью.

Сакс сказал, что на корабле есть крысы. А еще он сказал, что это хорошо, поскольку когда еда кончится… а шло к этому… крысы спасут им жизнь. В некоторых частях света, сказал он, крысы считаются деликатесами. Но слушая это царапание, напоминающее скорее скрежет гвоздей по ржавому железу, Крайчек уже не был уверен насчет крыс.

Ты знаешь лучше, чем кто-либо другой, что этот корабль вовсе не пуст, — произнес ледяной голос у него в голове. Здесь есть нечто. И оно слушает, наблюдает и ждет. Не та дьявольская тварь из тумана… нет, вовсе не она. Та была огромных, колоссальных, космических размеров… Эта же ограничена пространством. То, что ждет здесь… больше напоминает эхо, наделенное чувствами безумное эхо… жаждущее общения.

Но теперь из-за двери доносилось не царапание.

А постукивание. Осторожное постукивание, как в поэме По, которую Крайчек учил в десятом классе. Тук, тук, тук. Да. Кто же стучался в дверь? Крайчек не хотел знать, все же спустил ноги с койки и сел. Он хотел, чтобы то, что было за дверью, просто ушло. Ушло скрестись к Саксу в дверь. Куда угодно, только не сюда.

Тук, тук, тук.

Сейчас звук напоминал уже не безобидное постукивание, а нетерпеливую дробь пальцев. А если это пальцы, значит за дверью — человек… верно? Но кто же там был? И если он хотел войти, то почему просто не позовет?

Да, это барабанили пальцы. И их обладатель не уходил, потому что знал, что Крайчек находится в каюте, и он не спит. Знал, что Крайчек его слышит. Выходи играть. Выходи, выходи, где бы ты ни был…

Крайчек облизнул губы, ему показалось, что язык стал каким-то толстым и неповоротливым.

— Кук, — прошептал он. — Кук…

Но Кук спал. Так и должно было быть, и Крайчек знал это. И то, что было за дверью, тоже знало это. Иначе быть не могло. То, что было за дверью, ждало его и только его. И сама мысль об этом наполнила его оцепенением и белой тишиной. Окутавший его и проникший внутрь ужас был настолько сильным и глубоким, что Крайчек перерезал бы себе вены, будь у него под рукой бритва.

Лягу-ка я снова спать, — подумал он, — потому что я, видимо, еще не проснулся.

А пальцы за дверью продолжали постукивать и барабанить. Они, словно, начинали проявлять беспокойство. По какой-то причине — а Крайчек и представить не мог, какой именно — тот, кто стоял за дверью, не мог просто так ворваться, он ждал приглашения. Как вампир, скребущийся в ваше окно, или царапающий дверь, чтобы вы впустили его. Но почему? Крайчек не знал, хотя, возможно, это было свойственно данной разновидности безумия.

Крайчек поднялся на ноги, постоял какое-то время рядом с Фабрини, но тот спал глубоким, беспробудным, почти наркотическим сном. Кук лежал, вытянувшись, как труп на столе морга, и был потерян для всего остального мира.

Крайчек повернулся к двери.

Остановился в двух или трех футах от нее, сжал руки в кулаки, чтобы те случайно не потянулись, не отодвинули засов, и не впустили этот сгусток ползучих, шепчущих теней. Потому что оно у него присутствовало — желание открыть дверь. Безумное суицидальное побуждение, которое иногда испытывает человеческое существо, побуждение уничтожить себя лишь ради нездоровых острых ощущений. Это как держать пистолет в руках и испытывать желание почувствовать холодную сталь дула у своего виска или гадать, на что может быть похож прыжок с десятого этажа. Побуждение присутствовало. И во времена сильного стресса или спутанности сознания, оно активизировалось, пожелало заявить о себе. Такое время настало сейчас для Крайчека. В кончиках пальцев появилось покалывание, словно им не терпелось почувствовать под собой засов. Не терпелось узнать. Как и его уши жаждали услышать скрип этого засова, а глаза — увидеть стоящую за дверью ухмыляющуюся злобу, всего лишь на одно трепетное мгновенье, прежде чем его разум взорвется от кромешного ужаса.

— Какого черта ты делаешь, Крайчек? — поинтересовался из-за двери голос. — Ты чего стоишь там, кретин чертов? Почему б тебе не открыть дверь и не впустить меня?

Этот голос… возможно, он был вовсе не настоящий, просто эхо, отдающееся в безмолвных коридорах его разума… он был человеческим, или почти человеческим. Только каким-то странным. Словно рот говорящего был набит сырым песком. Крайчек узнал этот голос. Это был Морс. Капитан Морс. Шкипер «Мары Кордэй» и босс Крайчека.

Он хотел войти. Голос звучал сердито и отчаянно.

Но Морс ли это был? Может, Морс выжил, а может, и нет. Возможно, это только его голос, но без физической оболочки.

— Крайчек? Крайчек, что, по-твоему, ты делаешь? — спросил Морс глухим, невнятным голосом. — Разве ты не знаешь, через что я прошел? Я застрял в совершенно пустой тьме. Открой эту дверь, парень. Открой немедленно. Это приказ, черт возьми…

Крайчек почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

Почувствовал, как его рука тянется к засову, его пальцы проводят по нему, а нечто, стоящее за дверью начинает возбужденно дышать, с тяжелым, влажным хрипом. О, да, оно было радо, очень радо.

— Крайчек?

Это был Кук. Он сидел на своей койке. Его глаза были светящимися черными дырами.

— Какого черта ты там делаешь?

Крайчек начал что-то говорить, но остановился… он и сам не знал, что делает.

— Там за дверью кто-то… кто-то есть. И он хочет войти.

Голос у Крайчека был тонкий и какой-то сухой.

— Кто? Кто за дверью?

— Это… это Морс, — ответил он. — Капитан Морс.

— Морс погиб, Крайчек.

Крайчек кивнул.

— Да, это так… но он все равно хочет войти.

С этими словами он вернулся к своей койке и лег. Нечто, похожее на далекий крик, звучало у него в голове.

17

Возможно, они ожидали увидеть морское чудовище.

Или чего похуже. На самом деле, в этом проклятом месте они бы не удивились, если бы увидели выпорхнувшего из тумана на олене Санту с пасхальным зайцем подмышкой. Здесь можно было поверить во что угодно. Так было проще.

Но оказалось, это была еще одна шлюпка с «Мары Кордэй».

— Эй, бездельники, — раздался голос. — Пивка не найдется?

— Ага, — ответил Кушинг, — только открыли бочку.

— Забыл добавить про стриптизерш, — подхватил Гослинг.

Они подгребли к шлюпке и увидели в ней Маркса, старшего механика корабля. С ним были двое палубных матросов, Поллард и Чесбро, совсем дети, которым еще не было 25-ти. После того, как всех друг другу представили, Джордж заметил, что Маркс с его крутой внешностью — «байкерской» бородой и лысиной — выглядит в целом неплохо. Чего нельзя было сказать про матросов. У Полларда, похоже, была контузия, словно он только что вылез из окопа. Остекленевшими глазами он смотрел в туман, словно видел там что-то, незримое для других. А Чесбро… он все время твердил, что на все воля божья.

Джорджу это понравилось.

Не сказать, что он был религиозен, но к вере относился нормально. Он считал, что нет ничего плохого в том, если человек управляет верой, а не она им. Правда, утверждать, что на все воля божья, это был всего лишь еще один способ опустить руки и сдаться. Глядя на Чесбро, можно было с уверенностью сказать, что тот сдался. Это был худой парень с редкими рыжими волосами, веснушками, и мертвыми серыми глазами. Отчаяние прилипло к нему словно лишайник к камню.

Нельзя было без боли смотреть на этих двух матросов.

Такие юные… и такие опустошенные.

Не то, чтобы Джордж сильно от них отличался. Он сам не знал наверняка, каким был в эти дни. Трудно было быть уверенным. Иногда он наполнялся ноющей надеждой, иногда — мрачнел от пессимизма, гадая, что они будут делать, когда кончится пища и вода. Он даже не знал точно, сколько они уже находятся в тумане. Возможно, несколько дней… три-четыре от силы, но иногда казалось, что прошла неделя, месяц, а то и год. И он уже толком не помнил своей прежней жизни — жизни до Мертвого моря. Она казалась ему размытой и нечеткой, как фото летающей тарелки или йети. Как снимок, сознательно сделанный не в фокусе. Как полузабытый сон. Казалось, будто он не был нигде кроме этого тумана, а все остальное ему просто приснилось.

Эти мысли беспокоили его.

Но он никак не мог прогнать их от себя.

У меня где-то есть жена и сын, — продолжал он говорить себе, — и до них отсюда, возможно, несколько световых лет. Так или иначе, каким-то образом я должен увидеть их снова. Просто обязан. Я не могу умереть в этой адской дыре, просто не могу. Он и представить себе не мог, что им всю жизнь придется жить с мыслью, что он сгинул в море. Я должен выбраться отсюда… хотя бы ради них, а не ради себя.

Маркс что-то говорил про припасы в шлюпке, и что, если объединить все, что у них есть, можно протянуть месяц, если не больше.

— К тому времени, Первый, — обратился он к Гослингу, — нам нужно будет уже что-то придумать.

— Господь даст нам все необходимое, если захочет, чтоб мы выжили, — сказал Чесбро.

— Ой, заканчивай с этим дерьмом, — отрезал Маркс, крупный мужчина с татуированными руками. Он выглядел так, будто может сделать кому-нибудь очень больно, если захочет.

И Джордж подумал, что Чесбро не стоило об этом забывать.

Гослинг, казалось, сразу же забыл про Джорджа и Кушинга. Он был счастлив воссоединиться со своим старым товарищем по плаванию… и собутыльником, если слухи не врали.

Кушинг перебрался в шлюпку и попытался заговорить с замкнутым Поллардом, вытащить его из скорлупы.

Джордж просто сидел на месте, впитывая все в себя. Свежая кровь. Это возбуждало и удручало одновременно.

— Не могу сказать, где именно находится это лужа дерьма, — ругался Маркс, — где-то к югу от чертовой Сумеречной зоны и к северу от Треугольника Дьявола. Поди пойми. Но я вижу это так — раз есть вход, должен быть и выход. Должна же быть здесь где-то задняя дверь?

— Вам нужно быть осторожней с этим, — вдруг произнес Поллард, не глядя ни на кого конкретно.

Все уставились на него. Со слов Маркса, он молчал несколько дней, и обретение им дара речи было таким же важным событием, как если бы Ганди отмочил шутку.

— Осторожней с чем? — спросил Гослинг.

— С задней дверью, — ответил Поллард. — Никогда не знаешь, куда она выведет.

Вот и все. Вся мудрость дня. Больше Поллард не сказал ни слова, и даже угрозы Маркса не вывели его из молчания.

— Оставьте его в покое, — сказал Чесбро. — Он напуган. Он через многое прошел.

— Да ну? — воскликнул Маркс. — Правда? А я вот нет. Я просто сидел здесь, чесал яйца, и надеялся, что Иисус вытащит нас из этого дерьма. Или же я три последних дня пытался поддерживать вас, двух сопливых нытиков, чтобы вы окончательно не развалились? Пытался спасти вас, когда из моря вылезли те голодные зубастые твари? Подумай еще раз, Чесбро. Мы все через многое прошли. Каждый из нас. Но ты же не видишь, что я опустил руки, верно? Или Первый? Или мистер Кушинг? Или мистер Райан? Нет! Они все готовы надрать задницу кому угодно. И отыметь кого угодно. Знаешь, что это такое? Это называется — быть мужиком.

Чесбро, верный себе, продолжал бубнить молитвы себе под нос. Он поднял глаза на Маркса.

— Я верю в Бога, — сказал он. — И что бы здесь не случилось, на все Его воля. Мне не важно, насколько вы круты или насколько вы себя таким считаете, босс, но здесь есть существа гораздо круче вас.

— Конечно, есть, тупица. Я говорю, что мы должны взять себя в руки, тогда справимся. Тогда мы все выберемся отсюда, разве не так? А если мы погибнем, этого не случится… верно? — Он посмотрел на Полларда и покачал головой. Вид у него был такой, будто он хотел до него достучаться. — Вот тебе пример, Чесбро. Наш чертов Поллард. Хочешь, чтобы мы все опустились до его уровня? Сидели с жалким видом и ныли, типа «где моя мамочка»? Черт побери, да ты посмотри на него. У него такой вид, будто пьяная обезьяна отымела его кеглей для боулинга. Дерьма столько накопил, что не знает либо присесть и потужиться, либо вызывать сантехника. Хочешь, чтобы мы все так низко пали?

Но Чесбро снова принялся молиться, готовый вот-вот расплакаться.

— Тяжело было с самого начала, — сказал Гослинг. Он смотрел на Полларда с сочувствием, что было сложно не заметить. — Тяжело для всех.

— Именно, — сказал Маркс. — Каждый справляется по-своему. Но я так вижу, дел у нас невпроворот, если не будем держаться вместе и не соберемся с силами, тогда можно смело снимать штаны и прыгать за борт, кормить первую же попавшуюся тварь нашими голыми задницами.

— Истинно говоришь, — согласился Кушинг.

Джордж никак не мог понять, что за человек этот Маркс. Да, это был жесткий сукин сын, не сказать, чтобы симпатичный, но что-то подсказывало ему, что старший механик — человек неплохой. В глубине души, во всяком случае… если не обращать внимания на едкий язык.

Маркс словно прочитал его мысли, потому что посмотрел на Джорджа, улыбнулся, и погладил испещренные сединой усы.

— Не обращайте на меня внимания, парни, просто иногда меня заносит. Я не настолько плох, как кажется. Но нам нужно собраться с силами. Я так понимаю. «Каждый стирает свои трусы сам» здесь не прокатит. Мы должны сплотиться и держаться вместе. Я прав, Первый?

— Как никто, — ответил Гослинг. — Как всегда.

Кушинг прочистил горло.

— Но вы же понимаете, что Поллард прав.

— В чем это? — спросил Маркс.

— В том, что нам нужно быть осторожными с задней дверью. В этом месте нам с каждой дверью нужно быть осторожными. Теперь все внимание было приковано к нему, чего он и хотел. — Как я понимаю, мы проскользнули сюда через своего рода дверь, через какое-то искривление пространства, если хотите. Через воронку. Пространственно-временное искажение. Через «кротовину». Называйте это, как хотите. Если есть дверь в наш мир, то должны быть двери и в иные миры. Нам нужно быть осторожнее, чтобы не ошибиться с дверью.

Его слова дали всем пищу для размышления.

— Имею в виду, те твари, которых мы здесь видели… кто знает, откуда они родом? Может быть, их затянуло сюда из другого места. Может быть.

Джордж подумал, что смысл в этих словах есть. Большинство этих тварей, возможно, местные, но некоторые, наверняка были такими же чужаками, как и они. Возможно. Это была всего лишь теория, но при внимательном рассмотрении логика в ней присутствовала. И Джордж тоже думал на эту тему.

— Хорошая мысль, Кушинг, — сказал он. — Кто его знает? Может, все эти безумные, рассказываемые моряками истории про морских чудовищ, это как раз про тех тварей, которых исторгло из этого мира в наш.

— Конечно, — кивнул Маркс, — Почему бы нет? — Я плавал с одним котельщиком из Батон-Руж, когда был еще матросом. Он утверждал, что видел у Кот-д'Ивуара нечто, похожее на доисторического зверя, с длинной шеей, как у Лох-несского чудовища. Сказал, что оно было ярко-зеленого цвета, с похожими на ножи зубами. Оно ушло под воду, прежде чем его усели сфотографировать. Может, тот говнюк приплыл отсюда.

— По описанию похоже на плезиозавра, — сказал Кушинг.

— Ладно, пусть так, — сказал Маркс. — Для меня это просто гребаное морское чудовище. А ты, вижу, сечешь в этом, сынок. Ты ученый или типа того?

— Нет, Я просто интересуюсь естественной историей. Хобби, можно сказать.

Джордж знал, что Кушинг скромничает. Он был кладезью информации. И насколько Джорджу было известно, большинство любителей разбиралось в избранных областях лучше профессионалов. Если что-то для вас является и кровью и душой, а не просто источником заработка, значит вы живете этим. Поглощаете это, дышите этим, даже спите с этим. Он знал, что Кушинг именно такой.

— Мы обязательно воспользуемся твоими мозгами, — сказал Маркс. — Если найдем выход, позволим выбрать тебе номер двери.

Джордж подумал, что нельзя было не восхищаться энергетическим уровнем Маркса. Он был всегда на ногах, всегда был готов исполнить танго. Для такого парня пессимизм был немыслим. Ему было не место в его природном ритме. Если б вы спросили его, Маркс сказал бы, что пессимисты это всего лишь философствующие нытики с хорошей дикцией.

— Давайте привяжем плот к вашей шлюпке и возьмемся за весла, — сказал Гослинг. У меня такое чувство, будто эти каналы, проделанные в зарослях водорослей, случайно или преднамеренно, куда-то ведут. И я хочу знать, куда именно.

— Здесь есть течение, — сказал Маркс. — И оно тянет нас в том направлении. Рано или поздно мы окажемся там, можно конечно убиться греблей и увидеть это прежде, чем оно увидит нас.

Чесбро открыл, было рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал.

И Джордж понял, что, возможно, это к лучшему.

Маркс объяснил им, что все, выплюнутое в это место, похоже, плывет в том же направлении. Поэтому, если есть еще выжившие, они окажутся там.

— И кто знает? Если это то же самое место, которое засасывает корабли и самолеты из Треугольника и Саргасс с незапамятных времен, то они, возможно, тоже здесь. Господи, хоть бы мы нашли хорошую лодку… я занялся бы двигателями и топливом… черт, я бы вернул нас домой, или хотя бы попытался.

А это, как понимал Джордж, было почти то же самое, как свыкнуться с мыслью жить в этом месте.

Надежды здесь было мало… но лучше, чем плыть по течению и грустить. Джордж испытывал странное чувство, что они стоят на пороге открытия. Он лишь надеялся, что оно будет не с большими зубами и пустым брюхом.

18

Проснувшись, Менхаус инстинктивно понял, что что-то не так.

Его веки, затрепетав, открылись. Он не мог описать это, но чувствовал, так же как чувствуешь кого-то, находящегося рядом с тобой в темноте. Не нужно видеть, или слышать, можно просто чувствовать. Навязчивое ощущение присутствия… не менее заметное, чем прикосновение чьих-то ногтей к твоей спине.

Сакс слегка похрапывал.

Чокнутого Слима Менхаус не видел. В каюте было слишком темно. Тени гнездились, как змеи, находили друг друга, сливались воедино, и спаривались, порождая ползучий выводок вьющейся тьмы.

Менхаус попытался сморгнуть наваждение, ибо было что-то определенно противоестественное в этой темноте.

Он прислушался. Да, теперь он слышал это. Он слышал тьму.

Едва уловимый шелест, но он почувствовал его. А еще он услышал какой-то влажный звук волочения. Как будто мокрое, изъеденное молью одеяло тащили по полу. Он сглотнул, приподнялся на локтях, вытянул шею, прислушался. Вот. Он снова это услышал. Осторожный шорох. Такой звук могли издавать в темноте змеи… но это были не змеи. Менхаус хорошо это знал. Не здесь. Не на этом мертвом корабле посреди бескрайнего кладбищенского моря. Нет, это было намеренно осторожное перемещение. Нечто, старающееся не шуметь. Нечто, знающее, что его слушают, и пытающееся быть незамеченным.

Менхаусу хотелось списать это на игру воображения, на нервы, но тщетно.

Ибо теперь он не только слышал это, но и чувствовал его запах.

Прогорклый, влажный запах. Так может пахнуть нечто, поднятое со дна пруда.

Осторожно Менхаус нашел зажигалку и щелкнул ей.

— Сакс? — шепотом позвал он. — Сакс?

Ничего. Сакс спал мертвецким сном.

Лишь тот шелест.

Менхаус спустил ноги с койки и тихо, по-кошачьи, спрыгнул на пол. Схватил одну из свечей, найденных в салоне, и зажег.

Койка Маковски была пуста.

Нет, не пуста. Не совсем. Там была какая-то форма, очертания чего-то твердого. Да, Маковски там был, но закутанный в паутину из тени.

Только тень эта не двигалась… не рассеивалась, при попадании на нее света.

Да, когда он подошел со свечей к Маковски, тьма не отступила. Она саваном висела над ним. Чернее черного, блестящая от влаги, маслянистая тьма. Казалось, она чуть вздрогнула от вторжения света, словно и не тень это была вовсе, а нечто, притворяющееся таковой.

Менхаус почувствовал, что сердце тут же замерло в груди.

Маковски был полностью закутан в это вещество.

Выглядел так, словно его обмакнули в деготь.

Когда Менхаус стал подносить свечу ближе, масса начала сползать с Маковски, словно горячий воск с его изумленного лица. Толстый, змеевидный сгусток выскользнул из его раскрытого рта со звуком выдернутых из рыбьего брюха кишок. Маковски начал конвульсировать, давиться, всхлипывать и дрожать. Черное вещество походило на живую ткань, мясистую и извивающуюся. Даже было видно сокращение мышц под этой неопреновой кожей.

Господи, это была живая… живая чернота.

Менхаус увидел, всего лишь на одно безумное мгновение, в этой черноте лицо. Гладкая, блестящая пародия на женское лицо ухмылялась ему… а затем растворилась, словно ее и не было.

Он захотел закричать.

Захотел, но горло, словно, сузилось до размера булавочной головки. Дрожа, он протянул свечу вслед отступающей черной массе. Та двигалась быстро, в поисках темноты, где можно было укрыться. На одно безумное мгновение он увидел, как она заметалась, а затем исчезла среди теней или сама стала тенью.

Менхаус беспомощно стоял, огонек свечи дико мерцал в дрожащей руке, отбрасывая кошмарные тени на переборки. Ему хотелось рухнуть на пол, закричать, завопить, но губы словно наглухо слиплись.

Но тут Маковски обрел голос.

Высокий безумный вопль заполнил каюту, многократно отражаясь в неподвижном воздухе. Он повалился на пол, крича, завывая, и останавливаясь лишь для того, чтобы набрать полные легкие воздуха. Он уткнулся в Менхауса, и тот едва не выронил свечу, отлично зная, что этого делать нельзя. Потому что если она упадет, если она упадет…

Маковски цеплялся за его ноги как напуганный ребенок, разинутый рот плевался слюной и ужасом:

— ОНО НА МНЕ, Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ, НЕ МОГУ…

Сперва Менхаус попытался оттолкнуть его, затем опустился на колени, поставил свечу на пол, так чтобы ее свет не подпускал тьму. Схватил Маковски за плечи и встряхнул, стараясь привести в чувство. Маковски бился у него в руках, словно выброшенный на берег лосось, извиваясь, вертясь и царапаясь, обезумев от паники.

— ПРЕКРАТИ! — закричал Менхаус. — ПРЕКРАТИ! МАКОВСКИ! ПРЕКРАТИ! ОНО УШЛО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! УШЛО, СЛЫШИШЬ?

Наконец, Маковски упал в объятья Менхаусу, невесомый и обессилевший. Он свернулся на коленях калачиком, как больной ребенок, и дрожал, взмокший от пота. Его руки сжимались и разжимались.

К тому времени Сакс встал со своей койки.

— Что такое? — спросил он. — Что, черт возьми, происходит?

И что должен был сказать Менхаус? Что на них напали тени? Но озвучивать подобное было большим безумием, чем наблюдать это. Поэтому он ничего не ответил. Сердце у него бешено стучало, дыхание было прерывистым.

Сакс уставился на него.

— Ну и? Какого черта, вы, двое сосунков, здесь разорались?

Внезапно Менхаус почувствовал необъяснимое желание расхохотаться. Но не стал этого делать. Вместо этого, обретя голос, рассказал Саксу, что видел.

— Я видела это. Господи, Сакс, я действительно видел это.

— Конечно, видел, кто бы сомневался, — насмешливо сказал Сакс.

— Да пошел ты, Сакс. А думаешь, что здесь случилось, черт возьми? — прорычал Менхаус, его глаза горели огнем. — Думаешь, нам обоим приснилось?

Маковски не произнес ни слова. Его глаза были широко раскрытыми и остекленевшими. Где бы он сейчас не находился, то место было пустынным и недобрым.

Тут раздался стук в дверь и послышался голос Кука:

— Что, черт возьми, у вас там происходит? Откройте эту чертову дверь.

Сакс, хихикая под нос, подчинился.

— Эй, Кук, входи… у нас здесь привидение.

Менхаус помог Маковски лечь в койку.

— Я так не говорил, — сказал он им. — Я ничего не говорил про привидение.

— Ладно, персики, называйте это, как хотите. Привидение, призрак, бугимен. Господи Иисусе, Менхаус, бьюсь об заклад, ты обмочил кроватку.

— Поцелуй меня в задницу.

— Ладно, ладно, — сказал Кук. — Успокойтесь. Просто расскажите, что стряслось. И Сакс. Просто заткнись.

Менхаус, почувствовав союзника, рассказал Куку все. На самом деле, рассказывать было особенно нечего, и, закончив, он даже не был уверен, верит ли сам во все это. Его рассказ походил на байки возле бойскаутского костра.

— Значит, свет отпугнул это? — спросил Кук.

Менхаус кивнул.

— Ладно. Тогда оставь свечу зажженной.

Сакс не проронил ни слова.

Менхаус понимал, что Сакс может вести себя, как расчетливый, рационалистичный мудак, но он тоже верил. Верил во все, что рассказал Менхаус. Просто не мог заставить себя признаться в этом.

— Сакс? — обратился к нему Кук. — Зайди ко мне в каюту. Хочу с тобой поговорить. Ты в порядке, Менхаус?

Тот кивнул.

— Да. В порядке.

Он думал о той черной ткани, гадая, чем она была и чего хотела. Неужели она пыталась просто задушить Маковски? И все? Или со временем поглотить его целиком? Ему вспомнилось то, что он видел, когда они впервые проплывали на веслах мимо «Циклопа». В воде среди водорослей, у его кормы было темное шевелящееся маслянистое пятно. Не совсем тень. Похожее на тень, но более твердое. Кук тоже увидел его.

А что сказал Крайчек?

Что-то… что-то плохое забрало этих людей. Просочилось из темных глубин и забрало их…

Да, Менхаус уже ни капли не сомневался в этом.

Он слышал, как Сакс и Кук спорят в коридоре на пониженных тонах. Зная Сакса, это могло продолжаться какое-то время.

— Это была моя очередь, — внезапно сказал Маковски.

Менхаус повернулся к нему и оцепенел. По спине у него пробежала холодная дрожь. — Что? Что ты сказал?

— Это была моя очередь, — повторил тот. Маковски повернулся и посмотрел на Менхауса. Его голова повернулась с почти механической медлительностью, как у куклы. Его глаза светились безумием. — Сегодня была моя очередь, а ты все испортил.

— Я… спас тебя, — пробормотал Менхаус.

Но Маковски лишь покачал головой.

— Она придет снова… когда будет готова. Может, сегодня, а может, завтра. Может, на этот раз она придет за тобой…

19

— Ты должен кое-что видеть, — говорил Сакс. — Ты главный, и должен знать о подобных вещах. А я умываю руки.

Куку не нравилась эта идея. Совсем не нравилась. Отправляясь на прогулку с Саксом, приходилось гадать, вернешься ли ты с нее. Много о чем приходилось гадать. Фабрини был, конечно, против. Он не доверял Саксу и даже не собирался. Кук попросил его побыть с Крайчеком. Сказал, что они пойдут, взглянут на кое-что. А Сакс сказал, что Крайчеку такое определенно не стоит видеть.

— Думаешь, я что-то замышляю, верно? — спросил его Сакс, когда они спускались по трапу на одну из нижних палуб. Теперь были только они и этот огромный скрипящий корабль. Керосиновая лампа отбрасывала вокруг жуткие тени.

— А это не так? — спросил Кук.

— Нет, не так. Черт, Кук, я пытаюсь помочь тебе здесь. Я считаю, ты — мужик. И ты — главный. Так что тебе лучше взглянуть на это. Может, это что-то значит, а может, и нет. Не хочешь? Хорошо. Если думаешь, что я заманиваю тебя сюда, чтобы прикончить, то давай вернемся прямо сейчас.

Они шли по заросшему грибком коридору, мимо пассажирских кают, чьи двери намертво заклинило от ржавчины. Воздух был насыщен соленым, застоявшимся запахом. Правда, со временем к нему почти привыкаешь. Почти.

Сакс остановился у двери одной каюты.

— Оно здесь. Я нашел это вскоре после того, как мы поднялись на борт, во время моей маленькой прогулки.

Кук кивнул. Он помнил, что Сакс зашел к нему в каюту после своей, как он сказал, «прогулки», и сказал, что слышал в стенах какое-то царапание, которое принял за крысиное. И взгляд у него был очень странный. Кук решил, что это был страх, или что-то подобное.

— Кажется, мы с Фабрини проверяли эту дверь, она была наглухо запечатана, — сказал Кук. — Ее заклинило от ржавчины.

— Когда я спускался сюда, она не была запечатана, — сказал Сакс. — Она была открыта.

Его слова повисли в воздухе, полные мрачного смысла.

— Может… может, она была просто заперта изнутри, — предположил Кук. — Может, там прятался Маковски.

Сакс ухмыльнулся.

— Ты так считаешь?

Кук взялся за засов. Дверь громко запротестовала, когда он толкнул ее внутрь. Звук был резким и скрипучим, как от гвоздей, вытаскиваемых из крышки гроба. У Кука мороз пробежал по спине — скрип двери напомнил ему пронзительный крик. В свете лампы плавали пылинки и хлопья грязи, словно илистая взвесь, потревоженная в недрах затонувшего корабля. Все внутри было грязным и крошащимся, как в египетской гробнице. На иллюминаторе был такой слой грязи, что казалось, будто он зарос шерстью.

Но что заставило Кука остановиться на пороге, так это запах. Он даже сходу не смог определить, на что он похож. В нем определенно присутствовал привкус старости, тлена и ржавчины, но было и кое-что еще. Какой-то непонятный запах, напомнивший ему озон. Резкий, богатый, почти химический запах, смешанный со смрадом застарелой гнили.

Кук сразу понял, что дело нечисто.

— Ты не хочешь туда заходить, понимаю, — сказал Сакс, возможно, тоже почувствовав запах, или как и Кук заподозрив что-то нехорошее.

Но Кук покачал головой. Он ожидал от Сакса какой-нибудь «подколки», вроде того, что он, дескать, испугался темноты и описался… но этого не произошло. Глаза у Сакса были широко раскрыты и блестели, возможно, от страха. Уголок рта подергивался. Когда они вошли в помещение, Сакс с полдюжины раз начинал что-то говорить, но всякий раз замолкал. В нем ощущалась какая-то почти младенческая растерянность. Он делал шаг в одном направлении, останавливался, разворачивался, затем снова делал шаг, только для того, чтобы тут же отступить в нерешительности. По его поведению Кук понял, что Сакс тоже это почувствовал. Как и он сам, Сакс не мог здесь найти себе место, не мог сориентироваться. Это место имело сильный негативный психологический заряд, заполняющий разум шепотом и тянущимися тенями. Психологически это напоминало конец света… и даже хуже. Вибрирующую черноту, пытающуюся засосать тебя в небытие.

— Господи, мне не нравится это гребаное место, — сказал Сакс.

Куку оно тоже не нравилось. Страх, зыбкий и бесформенный, покалывал спину. Это место словно вытягивало все соки. Кук чувствовал, будто дикий, истерический крик зарождается у него внутри.

— Показывай, — смог он лишь сказать.

Сакс подвел его к задвинутому в угол письменному столу. Пыль на поверхности была потревожена, возможно, во время его последнего визита. Металл переборок был испещрен отверстиями, похожими на огромные язвы. Сквозь них просматривалась соседняя каюта. В дальнем углу, среди обломков и комков пыли, было что-то похожее на рассыпанные мыльные хлопья. Словно кто-то почистил там рыбу, большую рыбу… только много лет назад, поскольку чешуйки сморщились и потемнели, как осенние листья.

Кук не хотел думать, что это могло значить.

Сакс выдвинул из стола ящик и достал старую книгу в кожаном переплете и с застежкой, похожую на журнал или дневник.

— Тебе лучше прочитать это, — сказал он.

Так вот оно что. Еще одна чертова книга, еще одна исповедь кошмаров. Дрожащими руками Кук принялся листать ее. Первые десять страниц были пустыми. Затем они начали заполняться каракулями, нацарапанными неуверенной женской рукой. Их хозяйка утверждала, что ее зовут Лидия Стоддард. Что она находилась на борту 65-футовой двухмачтовой шхуны, называвшейся «Дом, милый дом» с ее мужем, Робертом, и пятью другими людьми. В январе 1955 года они, по видимому, направлялись из Бермуд в Антигуа, когда наткнулись на туман, или туман наткнулся на них. Последующие записи описывали, как шхуна пыталась выбраться из безветренного, окутанного туманом моря. Как стали исчезать люди, пока не остались лишь они с мужем. Записи становились сумбурными и непонятными, почерк — практически нечитаемым. Кук лишь понял, что им пришлось оставить шхуну по какой-то причине. Что Лидия и Роберт упаковали шлюпку и плыли несколько дней, пока не обнаружили остов «Циклопа».

Кук вздохнул.

— Зачем я читаю это?

Но по взгляду Сакса он понял, что это важно, поэтому продолжил:

26 (?) января 1955

Я не писала уже несколько дней. Не хочу писать. Я так здесь одинока, и мне кажется, что я утратила разум. Я не знаю, где я. Этот корабль называется «Циклоп», вот и все, что мне известно. Он исчез во время Первой мировой. Помню, я слышала что-то об этом. Но не помню, что именно.

Это место — чистилище или лимб, пограничная область на окраине Ада. Возможно, это Бог наказывает нас. Не знаю, почему. Мы с Робертом были хорошими людьми. Мы не делали ничего плохого. Мы не заслуживаем того, чтобы нас бросили в этом ужасном месте.

Боже милостивый, почему? Почему?

Что мы сделали?

Роберт очень болен. Думаю, он умирает. Его лихорадит, он ничего не соображает. Думает, что я его мать. Я уже сама не знаю, кто я. Мой разум, словно, блуждает где-то, и я не знаю, где сон, а где явь.

Прошлой ночью, а может, несколько дней назад… не знаю точно… я ходила по палубе и увидела нечто похожее на огромную блестящую змею. Когда я подошла ближе, она пошевелилась и уползла за борт. Наверное, это было щупальце какого-то морского чудовища. В тумане есть ужасные вещи. Странные звери и другие, более опасные существа, которые пытаются залезть мне в голову. Но я не пущу их к себе в голову.

О, боже, слышу звуки. Звуки на корабле. Но я не должна их слышать. Наверное, они у меня в голове.

Я так напугана.

Так напугана.

Если Роберт умрет, я останусь одна.

О, боже, дай мне силы, лишить себя жизни. Пожалуйста!

27 (?) Января 1955

Я не одна здесь.

Есть еще кто-то.

Женщина.

Я слышала ее ночью.

Она что-то напевала про себя в коридоре.

Напевала, напевала, напевала.

29 (?) января

Роберт мертв. Думаю, что мертв. Он не двигается и очень холодный. Сейчас нет четкой структуры. Жизнь превратилась в лабиринт, в арабеск, и я не могу найти из него выход.

Я не могу спать.

Когда закрываю глаза, я слышу, как Роберт зовет меня. Почему он зовет меня, если он умер? Иногда мне кажется, что он шевелится, но мертвые не могут шевелиться, и мне уже начинает казаться, что я тоже умерла. Возможно ли такое? Потому что я не уверена, что жива.

Нет, я не могу спать.

Вчера ночью или сегодня, не знаю точно, я очнулась, почувствовав горячее дыхание у уха. Пахло так, будто что-то гниющее наклонилось ко мне. Я не видела, что именно, но что-то там было. Оно говорило мне ужасные вещи. Хотело, чтобы я совершила самоубийство. Я слышу его ночью, слышу, как оно шепчет в коридоре. Я крепко запираю дверь и прижимаюсь к Роберту. Но оно видит меня сквозь дверь, и я чувствую, как оно мне улыбается.

Кажется, это женщина.

Да, так я и думала.

Думала, что тот другой — женщина.

Возможно, она сумасшедшая. Возможно, она тоже заперта здесь. Но она опасна. Она безумна. Она пряталась в черных, зловонных недрах корабля. Думаю, она ест крыс. Наверняка, промышляет крысами. О, боже, как же она выглядит после всех этих лет, питаясь крысами и живя как гриб во влажной тьме?

Она не может быть человеком. Таким, как я.

А голоса? Как давно я слышу те голоса?

5 (?) февраля

Теперь я боюсь постоянно.

Эта женщина не оставляет меня в покое. Даже днем… если здесь есть такое понятие, как день… она преследует меня. Гоняется за мной по всему кораблю. Сегодня я едва смогла вернуться назад. А потом она скреблась ко мне в дверь. Она знает, как меня зовут. Откуда-то знает мое имя.

Еды становится все меньше. Что я буду потом есть? Я не буду есть то, что она предлагает мне.

Роберт открыл глаза и заговорил со мной. Он сказал: «Если проголодаешься, ты будешь есть все, моя прекрасная крошка.»

Нет, нет, нет. Я не буду записывать это. Ничего не буду.

Роберт мертв, мертв, мертв. Я не должна забывать, что он мертв, а мертвые не разговаривают.

Мне это не нравится.

Мне это не нравится.

Мне это не нравится.

10 (?) февраля

Да, я боюсь все время.

Сколько еще можно боятся, пока не перестанешь?

Осталось лишь немного заплесневелого хлеба. Плесень я тоже съем. Да, съем. Смотрите, как я ем плесень. Она зеленая, и на вкус как дрожжи. От нее меня выворачивает наизнанку.

Я убила крысу.

Вкусно.

11 (?) февраля

Я уже не боюсь эту женщину.

Она хочет быть моей подругой, она так и сказала.

Вчера или сегодня ночью, а может, на прошлой неделе, я слышала, как она напевала в коридоре. Это непрекращающееся, безумное пение. Я взяла нож. Нож и свечу. Я остановлю это пение, или оно доконает меня.

Я видела ее.

Уродливое, карликовое существо в лохмотьях. Лицо белое, как у трупа. Желтые глаза. Она ждала меня в темной каюте. Я хотела убить ее. Она не разговаривала со мной. Только напевала. У нее есть кукла. Я видела. Маленькая кукла на проволоках, которые заставляют ее танцевать. Боже милостивый, это не кукла… это мумия ребенка. У нее тоже желтые глаза. Она улыбается мне и начинает пускать слюни. Она завернута в грязное одеяло, и я видела, как под ним что-то шевелится. У куклы-ребенка слишком много ног.

Я заперлась у себя в каюте.

Что-то объело труп Роберта. Крысы. Должно быть, они приходили, когда я отсутствовала. Пришли и объели его.

Ужас.

15 (?) февраля

Эта женщина мне не подруга. Она мне не нравится.

Она уже не поет. Она сидит у двери каюты и свистит. Ее свист мелодичный, но жуткий. Ей нравится свистеть, когда я ужинаю. Этот свист заставляет меня думать всякое и делать всякое, чего я потом не помню.

Почему она мучает меня? Чего она хочет?

Почему продолжает скрестись в дверь? Возится с задвижкой.

Я не впущу ее.

Она хочет мою еду, но я не буду с ней делиться.

Она и ее кукла-ребенок голодны. Пусть едят крыс.

Роберт говорит, что нашей едой нельзя делиться.

Это секрет, наша еда. Наша секретная еда.

Пусть голодают.

Голодают.

Голодают.

Голодают.

На этом месте Кук прервал чтение.

Это было ужасно, все равно, что заглядывать сквозь грязное окно в сумасшедший дом, экскурсионный тур женщины с разлагающимся разумом. Это сильно нервировало. Было кое-что, про что она не писала. Нечто жуткое. Например, про то, что она ела, а Кук догадывался, что это могло быть.

— Зачем мне нужно читать это? — спросил он Сакса.

— Увидишь. Читай дальше.

— Это бессмысленно.

— Вовсе нет. Ты все поймешь, когда дочитаешь. — Глаза у него были выпучены, лицо исказилось гримасой. — Тебе не нравится это, верно? Что ж, мне тоже не понравилось. Знаешь, каково мне было читать это? Здесь, внизу… одному… читать это безумное дерьмо. Конечно, я слышал там эти звуки. Странные звуки. Сейчас, я хотя бы здесь с тобой…

Кук вздохнул, снова поднял дневник.

21 (?) февраля

Я слышу по ночам звуки, а может, они только у меня в голове.

Разные звуки. Как будто за дверью ползают змеи. Откуда там столько змей? И почему они свистят? А может, это та безумная женщина, а может, это я.

Я в замешательстве.

Я не знаю.

Стены сводят меня с ума. В переборках есть заклепки, только это не заклепки. Я знаю, что это не настоящие заклепки. Да, это крошечные желтые глаза, они мигают и смотрят на меня. Им нравится наблюдать за мной. Теперь я не одна. Больше никогда не буду одна. Эти глаза хотят узнать секреты, которые я держу запертыми у себя в голове. Но ключ к ним есть только у меня. Все же они смотрят, косятся на меня. И чего-то ждут. Ждут, чтобы я что-то сделала.

Но что именно?

Я вырезала ножом у себя на ладонях улыбающиеся рты.

Эти рты будят меня.

Им нравится кричать.

25 (?) февраля

Та безумная женщина по-прежнему бродит по коридору.

О, она думает, я не знаю, чего она хочет.

Но я знаю, потому что я легко читаю ее мысли, как свои. Ха, ха, ха. Такого она не ожидала.

И все же она продолжает ползать в коридоре. Это она издает те звуки. Тук, тук, тик, тик, тик. Чтобы издавать такие звуки, нужно обладать дюжиной ног.

А еще скольжение.

Жуткое скольжение.

Даже сейчас оно эхом отдается у меня в голове.

26 (?) февраля

Я проснулась, опутанная паутиной.

Должно быть, та женщина приходила, когда я спала. Она умеет ползать очень незаметно. Я вся в нитях паутины. Я их не вижу, но чувствую. Они липкие, клейкие и влажные от паучьей слизи. Вся паутина словно усыпана жемчугом — наверное, это яйца. Яйца «кукольных» пауков. Хе, хе. Какую картину это вызывает? Но я знаю, что это правда. Истинная правда. Они там ходят и ползают на всех этих ногах.

Думают, я не знаю?

Да, я проснулась вся в паутине.

Когда я ходила по каюте, паутина была повсюду. Представьте, каково натыкаться на паутину лицом… а тут их были миллиарды.

Тише. Они там… женщина и «кукольный» ребенок. Слышите, как они ползут? У них тысячи ног.

Я знаю, что они затевают.

Знаю, что она затевает.

Подползают и смотрят сквозь дыры в стенах.

Думает, я не слышу, как она шепчет те непристойности?

Март

«Кукольный» паучок плачет.

Плачет в коридоре и ползает на своих длинных черных ногах. Он голоден. Он хочет молока. Он сосет молоко из тех штук, закутанных в паутину под потолком.

Я слышу, как он кормится по ночам.

Он хочет покормиться мной, этот маленький «кукольный» паучок. Я увидела его сквозь дыру в стене, а он увидел меня. У него много глаз, и они все черные.

Ему нужно кормиться.

Я дам ему покормиться мной, этому сладенькому злому «кукольному» паучку. Да, да, да. Он царапает мой голый животик. Этот паучок весь волосатый, пухленький, и он гукает. Я дам ему покормиться моей грудью. У него очень острые зубы. И рот, полный слизи.

Сосет и сосет.

Прикосновение его языка заставляет меня кричать. Мне нравиться кричать.

Март (?)

Ползает в коридоре.

Я слышу, как она ползает даже сейчас.

У нее уже не один ребенок, и у всех много ног. Тысячи ползучих ног.

У меня всего две.

Но у меня десять пальцев.

Я могу заставить их ползать.

Вижу, как они ползают.

По стенам, по лицам.

Мои любимые паучьи ножки, я вижу, как они ползают.

27 марта

Я ползаю по стенам.

Роберту это не нравится.

Не нравится, что я опутана паутиной.

В паутине есть вкусные штучки.

У меня много ног, с помощью которых я ползаю по стенам, по полу, и под шкафами.

Это очень весело.

Лицо моего любовника, кишащее мухами и ухмыляющееся, мягкое и сочное, со следами зубов, сквозь которые проглядывает белая кость. Своими поцелуями я раскрашиваю ему лицо. Оно сладкое на вкус. В этом сером коконе паутины, который я сплела для него, он в безопасности.

Он не достанется ей.

Я охотилась на нее и ее многоногих детей, ибо я — королева. Я ем детей желтыми щелкающими зубами. Я ем паучьих детей. Их мясо богато на вкус. Их кровь бурая, как подливка, холодная подливка.

Я ищу темные, сырые углы, где могу плести свои сети. Я могу ползать, красться, и сновать. Мне снятся затянутые паутиной погреба и подвалы.

Я вешу над Робертом.

Он — мой любовник, поэтому я закутала его в кокон и отложила в него свои паучьи яйца.

Ползаю.

Всегда ползаю.

Жду, когда родятся мои паучата.

Когда они родятся, мы будем есть.

Мой любовник такой сладкий на вкус.

Роберт.

Люблю его вкус, он похож на цукаты.

Я ползаю и жду.

Здесь записи обрывались.

Кук дрожал, обливаясь потом. Это был бред сумасшедшего, и все же он почти поверил в прочитанное, несмотря на всю его абсурдность. Сердце у него бешено колотилось, и книга ходуном ходила в руках. Он был зол. Зол на Бога, который позволил этой женщине превратиться в одинокое, обезумевшее существо. Ей, видимо, пришлось питаться трупом собственного мужа, чтобы выжить. Он был зол на Сакса за то, что тот показал ему этот дневник. И возможно, зол на эту самую женщину за то, что та вторглась в его разум и плела блестящие нити в углах, где дышали и ползали существа, не знающие света. Он не хотел видеть этих существ. Не хотел когда-либо их почувствовать.

— Ты еще не закончил, — сказал Сакс.

— Заблуждаешься, мать твою. Я закончил, — возразил Кук, кипя от гнева. — Можешь оставаться, если хочешь, но я ухожу.

— Нет, не уходишь, — сказал Сакс, преграждая ему путь. — Есть кое-что еще. Просто взгляни.

Куку хотелось кулаками пробить себе дорогу, но вместо этого он просто поднял книгу. Одна пустая страница за другой. Все пожелтевшие и рассыпающиеся на кусочки.

В чем смысл?

Но потом он увидел. Еще записи.

Единственное предложение, но всякий раз повторяющееся с интервалом в один год.

27 марта 1956

Какой прекрасный день!

27 марта 1957

Какой прекрасный день!

27 марта 1958

Какой прекрасный день!

Оставшаяся часть дневника фактически состояла из этой фразы, повторяющейся в годовщину безумия Лидии Стоддард. У Кука перехватило дыхание. Странное и самое тревожное было то, что эти загадочные маленькие сообщения продолжались прямо до текущего года… но не дальше. Как будто призрак Лидии появлялся раз в год, чтобы сделать запись в дневнике.

— Наверное… наверное, она сделала эти записи еще в 1955 году, — неуверенно предположил Кук.

— И она чисто случайно остановилась на этом году?

— Брось, Сакс. Ты же слишком практичный, чтобы верить в привидений.

Сакс ухмыльнулся.

— Я не о привидениях думал. Не совсем о них.

— А о чем же тогда?

Но Сакс не ответил.

— Знаешь, какое сегодня число?

— Нет. Мои часы остановились.

— А мои цифровые работают нормально. Сегодня — двадцать седьмое марта.

У Кука похолодели руки. Конечно, несложно было поверить во все эти абсурдные, пугающие вещи. Особенно находясь в этой каюте с плавающими в воздухе пылинками, древностью и гнетущей атмосферой, которая словно высасывала из вас с каждой минутой все соки. Но Кук не пошел на это.

Он сказал:

— Может… может, Маковски забыл здесь это дерьмо.

— Ты же не веришь в это, Кук, как и я, — возразил Сакс. — Если только не хочешь сказать, что весь этот бред написал он. Но это женский почерк, и мы оба понимаем это. Записи, относящиеся к 50-ым годам, потускнели, а последние — довольно яркие… Как этот идиот провернул бы такое?

Сакс был прав. Идея подлога была глупой… но должно же было быть какое-то объяснение? Или все дело лишь в этом месте? Проклятое безымянное измерение, где происходит что угодно. Потому что, в глубине души он так и думал. Лидия Стоддард медленно и бесповоротно сходила здесь с ума. Совершенна одна, ее разум разрушался. Разве можно было ее в чем-то винить? Конечно, она давным-давно умерла, но что если ее безумие продолжает жить? Что если оно возвращается раз в год? Если такое даже отдаленно возможно, всем им угрожает опасность.

— Ты слышал, что говорил тот уродец Маковски. Что она вернулась и не хочет нашего здесь присутствия, — сказал Сакс. — Господи, Кук, меня тут посещают кое-какие мысли, и они мне не нравятся.

— А мне не нравится мысль, что мы бросили остальных. Поэтому нам лучше вернуться.

Сакс взял дневник и пролистал его.

— Какого черта? — воскликнул он. Он бросил книгу на стол и попятился прочь.

У Кука закралось смутное подозрение. Он схватил дневник и ощутил исходящее от него тепло, словно это было что-то живое. Он увидел последнюю запись… а потом то, чего там пять минут назад еще не было. То, что он увидел, казалось невозможным… Но она там была, свежая, яркая запись. Словно вопрошая, как ему поможет сейчас такая чепуха как логика и здравый смысл. Но Кук не мог себе это объяснить, не мог понять. Он просто стоял, как вкопанный, и страх желчью сочился из него… горячей, едкой и прогорклой. Он слышал собственное дыхание. Сухое и хриплое, как у умирающего.

Он глядел на дневник, и под последней записью было вот что:

27 марта

Я жду.

Я жду.

Жду.

Жду.

Слышите, как я ползу?

Я иду.

Уже иду.

Кук бросил дневник, вскрикнув от отвращения. Он внезапно представил, как тот прорастает сегментированными ножками, превращаясь в нечто раздутое, бледное и мохнатое. Нечто, любящее ползать.

Он посмотрел на Сакса. В лице у того не было ни кровинки. Глаза огромные, влажные и переполненные диким ужасом.

— Слышишь? — спросил он. — Слышишь?

Из коридора донесся пронзительный, жалобный свист или плач, жуткой панихидой вырвавшийся из забитого пеплом горла. И была в этом звуке какая-то легкомысленная мелодия.

Господи. Кук почувствовал, как сердце замерло в груди, словно стиснутое чьей-то рукой… замерло, а потом забилось с такой скоростью, будто готово было выпрыгнуть наружу. На лбу выступили капли холодного пота. Губы словно слиплись.

Сакс был в ужасе.

Таким напуганным Кук его никогда еще не видел, да и не хотел видеть. От всей его крутости не осталось и следа. Седые пряди в волосах, казалось, стали еще белее, а темные круги под глазами — еще глубже.

Кук мог лишь догадываться, как выглядел он сам.

Свист повторился… только сейчас он был уже ближе и громче. И было в его мелодии нечто чудовищно притягательное. Вызывающее желание остаться на месте и увидеть издающий ее рот.

— Она идет, — сказал Сакс.

Кук вытащил пистолет.

Он взял лампу и, собрав всю волю в кулак, вышел в коридор. Там ничего не было. Ничего, кроме цепких теней, похожих на чьи-то извивающиеся щупальца. В свете лампы кружились пылинки. Нет, там ничего не было, но скоро должно было быть. Кук снова почувствовал резкий запах озона, как перед ударом молнии. Нечто готовилось нанести удар… нечто ползучее, многоногое и невероятное. Нечто ухмыляющееся, безумное и одинокое. То, чья ухмылка преследовала вас в детских кошмарах… один ухмыляющийся рот, без лица, с длинными, желтыми зубами.

Свист повторился.

На этот раз его громкость заставила их оцепенеть.

Источник был очень близко… возможно, за следующим поворотом коридора. И Кук подумал… да… он подумал, что слышит ее приближение. Ее ноги царапали переборки, словно тысяча гвоздей.

Беги, ради бога! — прокричал его внутренний голос. Убирайся отсюда на хрен… если ты увидишь, что появится из-за поворота, если ты увидишь, что выползет оттуда…

Они бросились бежать, топча грибок и рискуя поскользнуться. Поднялись по одному трапу, затем по другому, пока не оказались на палубе. Они слышали у себя за спиной безумный топот множества ног. Нечто, похожее на дикий хохот, эхом отдающийся на черном, запечатанном чердаке… Потом Сакс захлопнул на палубной рубке люк и запер его на засов.

И почти сразу же, с другой стороны послышалось царапание множества когтей о ржавую сталь двери. Когтей, острых как ножи.

Они бежали, пока не добрались до своих кают.

И лишь заперев двери, посмели перевести дыхание.

20

Они гребли и, по мнению Гослинга, прошли уже некоторое расстояние. Связав веревкой спасательную шлюпку и продолговатый плот, они получили одно громоздкое судно. Но с двумя гребущими по обе стороны людьми оно неплохо передвигалось.

Маркс с Гослингом отдыхали, пока остальные четверо сидели на веслах.

— Скоро мы на что-нибудь наткнемся, — сказал Маркс. — Я чувствую.

Странно, но у Гослинга тоже было подобное ощущение. Они двигались куда-то, и он чувствовал это нутром. Уверенность, что они к чему-то приближаются.

— Я так понимаю, — сказал Маркс, — мы найдем другие лодки. Должны найти. А может, и людей, потому что это течение куда-то ведет. На свалку, кладбище… называй, как хочешь. Что скажешь, Первый?

Гослинг кивнул.

— Там что-то есть. Я уверен. Думаю, если мы выжили, другие тоже должны были.

— Ты… ты пробовал свою радиостанцию? — спросил Маркс.

— Ага. Там нет ничего. Ничего, что ты хотел бы услышать.

— Мы некоторое время пробовали ее… но то дерьмо, которое мы там услышали, не пошло моим парням на пользу. Да и мне тоже. Просто этот статический шум… я никогда не слышал ничего подобного. А время от времени…

— Сигнал бедствия?

— Да. Но какой-то странный и жуткий. Может, нам показалось.

— Только если бы нам тоже не показалось.

Маркс задумался.

— Видел когда-нибудь по «Дискавери» передачи про Треугольник Дьявола?

— Конечно.

— Тогда, наверное, слышал про Звено 19?

Гослинг кивнул. Это случилось в 1945 году. Пять торпедоносцев-бомбардировщиков вылетели с базы морской авиации Форт-Лодердейл и исчезли. Отправленный им на писки спасательный самолет тоже пропал. Ни обломков, ни пятен на воде не было обнаружено. Даже спустя все эти годы данный случай оставался величайшей загадкой Бермудского треугольника, вызвавшей множество споров.

— Мы продолжали принимать сигналы бедствия. Один парень сказал, что они опускаются в «белые воды», а через некоторое время другой сообщил, что они «заблудились в тумане, бездонном тумане». Звучало довольно жутко. Я не видел в этом связи со Звеном 19, пока несколько часов спустя не услышал по радио еще кое-что. «ЭфТи, ЭфТи, ЭфТи, ЭфТи» — и так повторялось довольно долго. И знаешь, что такое «ЭфТи»?

Гослинг покачал головой.

— Это часть позывных у Звена 19. — Маркс сглотнул. — Тебе, наверное, интересно, откуда я это знаю, и как вообще помню такие детали.

Гослинг, вглядываясь в туман, думал об этом же.

— Что ж, я тебе скажу. — Маркс потер глаза, внезапно занервничав. — Был у меня дядька, звали его Томми. Младший брат отца. Я его никогда не видел. Он служил радистом как раз на одном из тех пропавших бомбардировщиков. Время от времени мой «старик» становился чудным и начинал рассказывать про бруклинские окрестности, в которых вырос. А потом переходил на дядюшку Томми и на то, что с ним случилось. «Старик» не купился на официальную версию ВМС США, что будто бы они разбились… Столько самолетов и ни одного обломка. Он не верил в эту чушь. «Старик» считал, что Томми и остальных парней схватило нечто. Он никогда не озвучивал своего предположения. Но оно до сего дня не дает ему покоя.

Маркс сказал, что сейчас его «старику» за восемьдесят. Каждый декабрь, в годовщину исчезновения Звена 19 он ездил во Флориду в Форт-Лодердейл, и просто стоял там часами, смотрел на море, вспоминал брата и молился за него.

— Да, с годами «старик» поизносился, но иногда по-прежнему говорил об этом. Рассказывал, что разговаривал с родственниками других членов экипажей и что никто из них тоже не верит в официальную версию. До сих пор. — Маркс пожал плечами. — Думаю, Звено 19 попало сюда. В это проклятое место. Может быть, если я найду здесь их следы и сумею вылезти отсюда через одну из тех дверей, про которые говорил Кушинг… думаю, тогда мой «старик» сможет умереть спокойно. Но в любом случае я должен отсюда выбраться. Не хочу, чтобы мой «старик» думал, что то нечто забрало и его сына.

Гослинг похлопал его по руке, зная, что Марксу нелегко признаваться во всем этом. Как и большинство моряков, он не был склонен выставлять семейные тайны на всеобщее обозрение. Не был склонен показывать слабину, которая есть в каждом. Он поделился самым сокровенным, и Гослинг понимал, что относиться к этому нужно подобающе.

— Я сделаю все, чтобы помочь тебе, — сказал Гослинг.

— Черт, я знаю это, Первый. И знал это до того, как излил тебе душу. Ты просто такой человек. И все на «Маре» знали это.

Гослинг выдавил улыбку, как всегда смущенный похвалой. Сглотнув, он спросил:

— А что случилось с Поллардом?

Но Маркс лишь покачал головой.

— Не знаю точно. Как я уже сказал, когда корабль затонул, я оказался в воде… потом рядом появилась спасательная шлюпка с Чесбро. На Полларда мы наткнулись, когда вошли в водоросли. Он увидел что-то, насколько я понимаю… что-то, что свело его с ума. Но он не сказал, что именно.

Гослинг мог лишь предположить. Он помнил, что как только туман впервые окутал «Мару Кордэй», Поллард бегал по палубе, как сумасшедший, и кричал, что что-то схватило Барки… часового… и утащило в туман. Уже тогда Поллард был не в лучшем состоянии… но что он увидел потом?

— Я пытался разговорить этого мелкого засранца, — сказал Маркс, — но он все время хочет свою мамочку, а я не его мамочка.

Гослинг рассмеялся.

— Я люблю тебя, как брата, Старший, но сочувственным тебя не назовешь.

— А я и никогда таким не был.

— Полларду нужен тот, с кем можно поговорить. Кто проявил бы сострадание.

— Черт, ты о себе?

— Нет, не о себе. Но я знаю одного парня.

Они оба посмотрели на Джорджа, а тот посмотрел на них, словно спрашивая, что он натворил такого, что эти суровые моряки так на него смотрят.

Маркс подошел к сидящему на веслах Полларду, чтобы его успокоить. И всыпал ему за его дурь и трусость. Сказал, что скормит его трусливую задницу первому попавшемуся монстру. А может даже приправит ее для лучшего вкуса.

Гослинг улыбнулся и сел за весла, сменив Джорджа.

Маркс, конечно, это что-то, — подумал он.

21

Сакс не стал рассказывать ни Менхаусу, ни Маковски, куда они с Куком ходили. Сказал лишь, что им нужно было обсудить одно личное дело. Но Менхаус видел, каким вернулся Сакс. Он был напряжен, словно из него что-то лезло наружу, но не могло найти выход.

Потом Сакс еще долго сидел в мерцающем оранжевом свете свечи, сжимая нож и все своим видом источая опасность. Он то и дело поднимал голову, словно прислушиваясь к тому, чего не хотел слышать.

— Крысы, — наконец, произнес он спустя некоторое время, — корабль кишит крысами.

— Крысы? — спросил Менхаус.

Сакс кивнул.

Менхаус начинал верить, что для Сакса слово «крысы» становится ключевым для всего, чему он не мог или не хотел подобрать подходящее имя. Метафора для всего необъяснимого на борту «Циклопа».

— Менхаус, я когда-нибудь рассказывал тебе про крыс во Вьетнаме? Господи, вот там были крысы. Миллионы крыс. Ублюдки размером с кошку, иногда крупнее. Они любили наш мусор. Приходили по ночам в наш лагерь.

Сакс помрачнел от воспоминаний, словно мысленно представлял их мечущиеся стаи. Чувствовал их и слышал их визг.

— Вы травили их?

Но Сакс, казалось, не слышал вопроса.

— Я служил в строительном батальоне. Мы строили взлетно-посадочные полосы, доки и дороги. Возводили лагеря в забытых богом местах. Он покачал головой. — Моя первая классификация была старшина-артиллерист. Поэтому когда у «речников», речных патрульных случались несчастные случаи или недокомплект, они выдергивали парней из других подразделений. Да, они сняли мою задницу с бульдозера и посадили на корму речного патрульного катера, за пушку 50-го калибра. Пришлось месяц тянуть эту лямку, пока не прибыла замена. Вот это был кабздец. Мы колесили по вонючим бурым водам в Дельте, разнося в хлам маленькие деревушки. Мы стреляли, и в нас стреляли. Мы следили за всеми теми сампанами в каналах. Большинство из них принадлежало узкоглазым рыбакам, но время от времени мы натыкались на вьетконговцев.

Менхаус, правда, был не в настроении слушать военные байки. Он следил за тенями и думал о той черной, жидкой ткани, которая чуть не поглотила Маковски. Его интересовало, не вернется ли оно и не увидит ли он в ней женское лицо.

— Какое отношение реки имеют к крысам? — спросил он.

И Сакс рассказал.

— Однажды с шефом связывается пилот «А-6». Какая-то баржа плывет по реке, выглядит брошенной. Нужно ее проверить. По-быстрому, как всегда. Руководство говорит, что эта развалина представляет опасность для судоходства. Шеф злой, как черт. Опасность для судоходства? Здесь, в этих гребаных болотах? Едрен батон! Нам дается команда взглянуть на баржу, и если она брошенная, туда пошлют подводных саперов или «морских котиков», чтобы взорвать ее.

— Так вы поднимались на борт?

— Конечно, черт возьми.

— И что вы нашли?

Сакс стиснул зубы, потом сказал:

— Она походила на эту лохань… грязная, ржавая, набравшая воды. Кишащая пауками, полная слизи и смердящей гнили. Тысячи мух. Мы нашли тайник с оружием и изъяли его. А потом мы обнаружили тела… Около двадцати вьетконговских саперов использовали эту баржу в качестве перевалочного пункта. У них было оружие и боеприпасы, взрывчатка и детонирующие шнуры. Со всеми прибамбасами, как сказал Сакс. Все, что нужно, чтобы доставить массу неприятностей. Тела пролежали там больше месяца. Все почерневшие, разложившиеся, изъеденные червями. Одни оболочки, как мумии. Только они выглядели какими-то обглоданными. Все покрыты следами зубов. А потом появились крысы, — сказал Сакс. — Сотни крыс. Их глаза были красными в свете наших фонариков. Красными, горящими и голодными. Эти крысы прятались в темных углах и среди обломков… но когда они увидели нас, голод выгнал их из укрытий. Тощие и голодные, обглодавшие те тела до костей. Они хотели мяса и собирались получить его.

Сакс рассказал, что крысы бросились из темноты, визжа и щелкая зубами. Моряки открыли по ним огонь, отбросили большинство назад, но десятки крыс все же пробились, кусаясь, царапаясь и нанося потери.

— Что вы сделали?

— Поспешно покинули баржу. Но знаешь, что?

Менхаус покачал головой.

Сакс ухмыльнулся.

— Те гребаные твари были такими голодными, что прыгали с судна в воду, и бросались в погоню. Их были сотни. Шеф вылил в воду дизельное топливо и поджег. Гребаное барбекю. Ну и запах был! Господи Иисусе, никогда не забуду этот запах. Потом прибыли летчики на «А-6» и сбросили на баржу напалм, превратив ее в почерневший, дымящийся остов. Затем пустили в нее несколько ракет, отправив на дно.

— Черт, — воскликнул Менхаус. — Надо же!

— Знаешь, что? — спросил его Сакс. — Вот почему я ненавижу эту гребаную развалину — здесь пахнет, как на той барже. Крысами, костями и смертью.

22

Конечно, Джордж мало чего знал про Полларда, хотя и видел его пару раз на «Маре Кордэй», но никогда с ним не общался. Это была идея Гослинга, чтобы он переговорил с Поллардом. Поллард нуждался в собеседнике, в сочувствующем слушателе. Так сказал Гослинг. Поэтому, пока другие налегали на весла, Джордж сидел с Поллардом в задней части плота.

— Дерьмовые вещи здесь случаются, верно? — произнес он, пытаясь завязать разговор.

Поллард даже не взглянул на него.

— Слышал, ты какое-то время плыл один.

Поллард пожал плечами.

— Наверное, тяжело пришлось.

Поллард прочистил горло.

— Я был не один.

Есть контакт.

— А кто был с тобой?

Поллард бросил на него быстрый взгляд, словно не веря, что Джордж может быть так наивен или глуп. И в глазах у него читалось: Здесь ты никогда не бываешь один, Джордж. Разве ты еще это не понял?

— Я прыгнул за борт вместе с Гослингом. Мы барахтались в наших спасательных жилетах. Господи, это продолжалось несколько часов. Может, большую часть дня… точнее того, что мы привыкли называть днем… а потом мы нашли этот плот. С божьей помощью.

Джордж надеялся, что нашел к Полларду подход, но тот так и ничего не сказал. Он просто смотрел в туман, то и дело, щурясь, словно искал чего-то или ждал.

— Чего бы ты не искал, — сказал Джордж, — ты не найдешь это здесь.

Поллард еле заметно улыбнулся. В остальном, его лицо оставалось мертвым, как надгробная плита. Пустые глаза выражали не больше эмоций, чем пулевые отверстия в коряге. Время от времени его губы подрагивали, словно ему очень хотелось что-то сказать… и это все.

Джордж попробовал еще раз.

— Что ты надеешься разглядеть в этом тумане?

Поллард не ответил.

Господи, что за парень? Залезть ему в голову, это все равно, что вскрыть замок расческой.

— Знаешь, почему я сижу здесь с тобой?

Эта фраза привлекла внимание Полларда.

— Потому что они тебе сказали.

— Ты прав, — согласился Джордж. Возможно, искренность будет здесь правильным шагом. — Не пойми неправильно, я в любом случае сел бы поболтать с тобой… хотя, да, они беспокоятся насчет тебя.

Но на Полларда эти слова, похоже, не произвели впечатления.

Поэтому Джордж сказал:

— Знаю, Маркс ездил на тебе как на… как там он выразился? Как на паршивой кляче? Как на пятидолларовом муле?

У Полларда мелькнуло подобие улыбки.

— Маркс — жесткий парень, я знаю, — сказал ему Джордж. — Гослинг тоже бывает таким иногда. Но я бы не торопился судить их или записывать в засранцы. Они выкладываются здесь по-полной, а это ожесточает. Они не приемлют слабость ни в себе, ни в других. Гослинг сказал, что ты служил раньше в береговой охране. Ты же знаешь, каково это, знаешь, какая там «дедовщина». Здесь то же самое.

Сейчас Поллард смотрел на него.

— Конечно, подумай об этом. Маркс — крутой парень. Это сразу видно. Похож на байкера из «Ангелов Ада», или вроде того. Он не тот парень, кого хочется злить. Но знаешь, что? Знаешь, почему он ездит на тебе? — спросил Джордж. — Потому что ему страшно до усрачки. Ему страшно, как и мне, как и тебе. Просто он проявляет это по-другому, вот и все.

Поллард моргнул.

— Я знаю.

Это уже что-то. Джордж достиг цели. Он уже подумывал, что когда вернется — если вообще вернется — то завяжет со строительством и станет психотерапевтом. Джордж Райан, психотерапевт-работяга. Доктор Фил-пролетарий.

— Конечно, ты знаешь. Маркс бесится из-за тебя, и знаешь, почему?

— Потому что ему страшно?

Джордж покачал головой.

— Отчасти… но в основном, потому что нас слишком мало. И я, и ты, и Кушинг, и Чесбро. Мы все — ядро их команды. Команды Маркса и Гослинга. Они нуждаются в нас точно так же, как и мы в них. У них есть идеи насчет того, что нам делать здесь, и думаю, это неплохие идеи. Но без нас им не справиться, и они знают это. Мы нужны им. И одной мысли, что их команда разрушается, достаточно, чтобы вывести их из себя. Понимаешь?

Джорджа несло. Он даже не был уверен, верит ли сам в то, что говорит. Но будь он проклят, если это не звучало убедительно. По крайней мере, этого хватило, чтобы Поллард начал «оттаивать». А это уже было что-то.

Какое-то время Поллард молчал, а потом сказал:

— Я продолжаю туда смотреть… продолжаю высматривать Майка.

— Майка?

Поллард кивнул.

— Майка Маковица. Мы звали его «Маки». Воспоминание вызвало у Полларда короткую улыбку. — Маки. Мы с ним спали на одной двухъярусной кровати. Я, Маки и еще один парень делили каюту.

— Он утонул вместе с кораблем?

— Нет. Мы оба спаслись… Кажется, у Майка была сломана рука, но в остальном с ним все было в порядке.

Поллард раскрылся как цветок, впускающий в себя солнечный свет. И раз уж он начал, уже ничто не могло остановить его.

— Мы… я и Майк… мы были в спасательных жилетах и плыли на каком-то ящике. Не знаю, как долго. Знаю только то, что мы попали в заросли водорослей — таких как здесь — прежде вас. Не знаю, почему.

— Что… что с ним случилось? — спросил Джордж.

Поллард покачал головой. Лицо у него было осунувшимся, землистого цвета.

— Мы слышали всякое… звуки в воде, рев из тумана. Жуткие звуки. Огромные существа двигались в тумане и ревели… как доисторические чудовища. Мы были напуганы до усрачки. Майк думал, что мы прошли сквозь какой-то разрыв во времени, как в кино. Что, возможно, мы застряли на окраине Юрского или Триасового периода… Сперва я думал, что он свихнулся, но потом… господи, те звуки. Я уже думал, что один из этих длинношеих, зубастых монстров… типа того, который стоит в чикагском музее, семьдесят или восемьдесят футов длинной, с плавниками, как у кита… что одна из тех тварей, тех морских змей, выскользнет из тумана и раскусит меня пополам. Господи, не знаю, что я думал. Да я просто был напуган до усрачки и не мог поверить в происходящее. Может, я и до сих пор не верю.

Джордж облизнул пересохшие губы.

— Что-то вышло из тумана?

Но Поллард покачал головой.

— Нет, не совсем. Что-то вышло из воды. Две твари появились из воды.

— Что за твари?

— Они схватили Майка, — ответил Поллард, сжав кулаки. — Появились из гребаной воды и забрали его.

Потом Поллард понес какую-то ахинею, но Джордж дал ему высказаться. Он стал рассказывать про другого парня, которого звали Барки. Каким он был хорошим парнем, и что вытворял в портах. Что всегда ходил под руку с двумя черными шлюхами, водил парней на подпольные карточные игры и на шоу с танцующими трансвеститами. Так вот, этот Барки стоял на часах, а Поллард пришел сменить его, сразу, как только корабль вошел в туман. Барки был в хорошем настроении, говорил, что слышал в тумане хлопанье крыльев, гигантских крыльев. Шутил насчет этого, хотя и немного нервничал. Все было хорошо, а потом Барки закурил. И тут, бац, какая-то тварь… птица или летучая мышь с огромными чешуйчатыми крыльями и косым, похожим на серп клювом… выскочила из тумана и утащила Барки за борт. Прямо на глазах у Полларда. Просто схватила его. Такого нарочно не придумаешь. Просто налетела на него и с ходу забрала. Поллард видел, как та злобная тварь уносит его в туман и слышал ее жуткий хохот.

— Хохот? — спросил Джордж, чувствуя, как кожа на спине шевелится.

Поллард кивнул. Глаза у него были темными, как кремень.

— Да, хохот… это был хохот. Только безумный и визгливый, как смех гиены. Этот звук… я не могу забыть его… господи…

Джордж сидел, онемевший и ошеломленный. Не способный вымолвить ни единого утешительного или ободряющего слова.

Поллард тяжело дышал. Он сжимал кулаки так сильно, что было слышно хруст костяшек.

— А Майк… потом те твари забрали Майка. Эта птица просто пролетела мимо меня и схватила Барки, потом… потом те другие… они забрали Майка, понимаешь? Выскочили из воды и схватили его. Не меня, а Майка.

Может, в этом все и дело, — подумал Джордж. Уже дважды его друзей утаскивал твари, а Поллард не получил ни царапины. Чувство вины. Может, это оно прожигало сейчас ему душу. Чувство вины. За то, что погиб не он, а его друзья.

Обретя, наконец, голос, Джордж сказал:

— Что схватило Майка?

Поллард широко раскрыл рот, словно готовясь закричать, потом медленно закрыл, будто его челюстные мышцы частично парализовало.

— Этот туман, этот проклятый жуткий туман… знаешь, как он выглядит? Он грязный, мерзкий, и ты ненавидишь его. Всей душой ненавидишь этот грязный смог, висящий здесь как гребаное одеяло. Но опять же… из-за тех звуков ты даже рад, что он есть. Он скрывает тебя. Ты можешь спрятаться в нем. И ты не видишь обитающих в нем тварей, а они не видят тебя. Мы с Майком… мы слышали те проклятые жуткие звуки в тумане. Визги и рев. А еще сосущие звуки, как от шланга, втягивающего грязь. Мы не хотел знать, что это за твари. Боялись даже представить, как они могут выглядеть… и что они могут с нами сделать…

Джордж прекрасно его понимал.

— Нехорошие здесь вещи происходят.

Поллард схватил его за руку.

— Ты знаешь? Знаешь, о чем я думал, пока ждал там? Я думал… Господи, это безумие… но я думал, что если нас съедят, это будет не самое страшное. Они могут сделать с нами куда худшие вещи. — Поллард обхватил голову руками. — Но Майк… то, что схватило его, оно пришло не из тумана, оно появилось из воды. Из этой склизкой, зловонной воды. Они появились очень быстро, и мне показалось, что это были люди… они походили на людей. Людей, покрытых водорослями. Зеленые клубки водорослей. Эти лица появились из воды, только это были не лица, а водоросли, живые водоросли, шевелящиеся как черви. У одного из них был глаз, и этот глаз посмотрел на меня, прямо на меня. Это был человеческий глаз, только… только взгляд был совершенно безумный, и уже не человеческий. Их поросшие водорослями руки обхватили Майка. Он кричал, и я, думаю, тоже. А те руки… все в извивающихся, словно змеи, водорослях… они утянули Майка под воду, и больше я его не видел. И я ждал… да, ждал несколько часов, а может и дней. Просто ждал, когда те руки схватят меня. Те холодные, червивые руки…

Конечно, это было чувство вины и ужас. Много ужаса, — догадался Джордж. Поллард видел, как эти люди-водоросли… за неимением лучшего названия… забрали Майка, утащили в черные морские глубины. А потом Поллард, оставшись один, ждал, когда эти руки схватят и его. Удивительно, что он полностью не свихнулся.

— Все кончено. Я знаю, что все кончено, — сказал Поллард, сокрушенный и опустошенный. — Но… мне продолжает казаться, что я вижу там Майка. Иногда мне кажется, я слышу, как он зовет меня…

— Мы все слышим что-то в тумане, — сказал Джордж. Но все это ненастоящее. Возможно, это у нас в голове, возможно, нечто играет с нами в игры, но это не может быть настоящим, пока мы не сделаем его таковым. Пока не поверим. Понимаешь, о чем я?

— Да. Думаю, да.

— Успокойся, — сказал ему Джордж. — Если увидишь или услышишь хоть что-нибудь, просто позови меня, ладно? Я тоже видел кое-что. Все мы видели.

Джордж отправился сменить Кушинга на веслах, а Поллард занял место Чесбро. Он был в приподнятом настроении. Чувствовал, что, возможно, обладает даром сострадания. Он мог вытаскивать людей из скорлуп, и даже мог отговорить чудовищную медузу есть людей на плотах.

— Ну и? — спросил Гослинг.

— Ему пришлось через многое пройти, — поведал ему Джордж. — Думаю, с ним все будет в порядке. Но, возможно, тебе стоит попросить Маркса быть с ним помягче.

— Уже попросил, — сказал Гослинг. — Спасибо, Джордж.

Джордж, улыбнувшись, подумал:

— Так вот какова моя роль во всем этом. Маркс — механик, Гослинг — главный, Чесбро — священник, Кушинг — ученый. А я? Я — психотерапевт.

Господи, ну, надо же!

23

Менхаус смотрел на сгорающую свечу. Смотрел, как воск стекает по стержню, собираясь у основания. Он искренне мечтал, чтобы свеча продолжала гореть вечно. В какой-то момент он даже задремал, хотя в последнее время думал, что уже никогда не сможет заснуть. И все же это случилось.

Должно было случиться.

Потому что когда он открыл глаза, он увидел не свечу, а Маковски, стоящего склонив голову, как собака, слушающая хозяина. Он, казалось, покачивался на ногах под какую-то неслышную музыку.

Но была ли она неслышной?

Менхаусу показалось, что он что-то слышит. Какой-то далекий мелодичный звук… он шел издалека и отдавался лишь у него в голове.

— Слим, — услышал он собственный голос. — Слим… Какого черта ты делаешь?

Но Маковски не ответил.

Он смотрел на дверь, слушая то, что, казалось, было предназначено только для него. Его внутренний приемник был настроен на какой-то один канал, это было очевидно. И весь остальной мир перестал для него существовать.

Менхаус повернулся и посмотрел на Сакса.

— Да, я не сплю, — сказал Сакс. — Похоже, единственный, кто здесь спит, это Чокнутый Слим.

Действительно, было похоже, будто он спит. Под наркотиками или под гипнозом, как часто выглядят лунатики, с морфинистским блеском в глазах. Именно так и выглядел Маковски. Глаза были неподвижными, он постоянно потирал руками ноги. Его сознание было заперто где-то в коробке, и за штурвал встало подсознание.

Менхаус знал, что бытует мнение, будто нельзя будить лунатика, но, возможно, это был всего лишь миф, городская легенда.

Нет, — сказал он себе, — Не буду его будить… пока он не пойдет к двери.

— Что думаешь? — шепотом спросил он Сакса.

Тот пожал плечами. В любом случае, ему было наплевать.

Маковски просто стоял и слушал.

Менхаусу показалось, что он снова слышит этот звук… или не показалось? Странное, жуткое гудение или насвистывание? Он слышал его, но не достаточно отчетливо, чтобы различать нюансы, ритм или мелодию. И не достаточно отчетливо, чтобы он мог сказать с уверенностью, что, да, он слышит это.

Он посмотрел на Сакса, и тот вытащил нож, словно почувствовав недоброе. Он прищурился и оскалил зубы.

— Что здесь происходит? — спросил Менхаус, поскольку понимал, что что-то не так. Атмосфера в каюте никогда не отличалась весельем и уютом, а теперь стала совершенно мрачной и зловещей. Ее можно было почувствовать, как распространяющийся по организму яд.

Сакс подождал, выдержав паузу, и произнес:

— В коридоре кто-то есть.

— Нет, я так не думаю.

— Есть, — с твердой уверенностью сказал Сакс. Его глаза светились тусклым светом. Возможно, это было отражение свече, возможно, что-то другое.

— Кто-то там ждет Маковски. Он слышит его, кто бы там ни был… и слышит прекрасно.

Менхаус с трудом сглотнул.

Конечно, теперь он тоже обратил на это внимание. Он очень хотел сказать Саксу, что тот не прав, но не мог. Потому что он слышал что-то… скрип или стон в коридоре. И от этого еле слышного звука у него волосы вставали дыбом. Нервные окончания покалывало, а живот сводило судорогой. Это была не просто осадка старого корабля, не просто скрип или стон… а звук присутствия кого-то, ждущего во тьме коридора. Осторожный, расчетливый и обманчивый… и поэтому такой тревожащий.

Как будто кто-то пробирается к вам в дом глубокой ночью, чтобы выкрасть детей или перезать вам горло.

Менхаусу это совсем не нравилось.

Маковски подошел к двери и остановился. Он молча стоял там, как зомби в тростниковом поле, ожидающий приказов. Менхаус сел, стараясь не издавать звуков. И подумал: Пожалуйста, Слим, не открывай дверь. Пожалуйста, не открывай… я не хочу видеть, что там…

— Сакс…

— Заткнись. — рявкнул Сакс, только еле слышно, изо всех сил стараясь не шуметь.

И Менхаус знал, почему.

Был очень хороший повод, чтобы сидеть тихо.

Потому что теперь он тоже отлично слышал. Можете называть это гудением, свистом, или даже пением. И в каждом случае вы будете правы. Это был женский голос, высокий и пронзительный. Неблагозвучная, монотонная мелодия, то нарастающая, то затихающая. Жуткое нестройное завывание, глухое, далекое и призрачное… Похожее на голос маленькой девочки, эхом отдающийся по воздуховоду дома и обретающий металлическое, дребезжащее, и оттого какое-то извращенное звучание.

Этот звук заставлял Менхауса нервничать, его мышцы были напряжены, челюсти крепко стиснуты. Звук напомнил ему голос душевнобольной женщины, оплакивающей своего ребенка на ветреном, полуночном кладбище. Ибо никто, находящийся в здравом уме, не мог производить такой звук… его источник мог жить, лишь прячась среди теней.

Маковски протянул руку и отодвинул засов.

Скрежет металла в тишине был подобен грому.

А безумный голос в голове Менхауса произнес: Он просто пошел отлить. И все. Ничего такого.

Но Менхаус не поверил этому, потому что Маковски был явно заворожен тем пронзительным, тоскливым завыванием. Оно влекло его и, и он был полностью в его власти.

Сакс вытащил нож.

Из коридора донесся мимолетный звук — какой-то скребущий топоток.

Менхауса накрыло ощущение нереальности. Так человеческий разум справлялся с полным, сокрушительным ужасом — отключался и отказывался верить в то безумие, которым кормили его органы чувств. Может, его разум и не принимал это, но сердце было исполнено черной уверенности. Он чувствовал это нутром — холодный ужас, словно электричеством покалывающий нервные окончания.

Маковски открыл дверь, и в каюту сразу же проник мрачный, сладковатый запах тлена.

Менхаус не знал, чего ждать, когда откроется дверь. Может, нечто со стучащими зубами и длинными белыми пальцами… но там были лишь тени, сгущающиеся, разрастающиеся и кипящие какой-то своей призрачной жизнью.

Менхаус вскочил на ноги.

Смельчаком он никогда не был, но пришло время, когда другого выбора не было. Ибо стенания становились все громче, и во тьме улавливалось какое-то осторожное движение. Нужно закрыть дверь, пока…

Он схватил Маковски за плечо, как только тот переступил через порог. В коридоре стоял черный, невыносимый смрад. Он увидел… или ему показалось… как что-то, крадучись, движется во тьме. Какое-то неясное, смазанное пятно. Он попытался втащить Маковски обратно в каюту, но тот вывернулся и бросил на него ядовитый, безумный взгляд. Это был взгляд голодного, бешеного пса, у которого пытаются отнять еду. Взгляд, полный отвращения и ненависти.

Прежде чем Менхаус сделал шаг назад — что он и собирался сделать, Маковски толкнул его ладонью в грудь. Менхаус отлетел, врезавшись в переборку с такой силой, что из легких выбило воздух.

Восстановив дыхание, Менхаус произнес:

— Сакс… Сакс, нам лучше остановить его… он не в себе…

Но Сакс лишь покачал головой, оскалив зубы.

— Нет, только не я. Я туда не пойду…

Дверь соседней каюты распахнулась, ударившись об стену. В проеме появился Кук, сжимающий в руке «Браунинг». Взгляд у него был дикий и злой.

— Какого черта здесь происходит?

— Маковский пошел погулять, — ответил Сакс. — Менхаус пытался его остановить и получил под зад.

— Черт.

— Не ходи за ним, — сказал Сакс. — Ты слышал это… знаю, ты слышал это… как она поет…

Но Кук лишь сказал:

— Заприте эту гребаную дверь, и не открывайте.

Он шагнул в коридор и сказал Фабрини сделать то же самое. Дверь захлопнулась. Менхаус передал Куку лампу, не пытаясь его отговаривать. Его собственная храбрость была уже исчерпана.

— Запри дверь, — сказал ему Кук и двинулся по коридору.

Заперев дверь, Менхаус прислонился к ней спиной и посмотрел на Сакса.

— Знаешь, в чем разница между тобой и Куком, Сакс?

Сакс молчал.

— У Кука есть яйца.

24

Кук не хотел идти за Маковски.

Он хотел запереться у себя в каюте и обо всем забыть. Но это было не так просто. Какая-то часть его осознавала взятую им на себя ответственность. Осознавала его лидерство и понимала, что если он ничего не предпримет, не подаст другим пример… они все погибнут.

Кук слышал, как Маковски поднимается по трапу на верхнюю палубу.

Он бежал.

Он очень спешил, и Кук примерно догадывался, почему. То жуткое, пронзительное завывание звучало где-то далеко, но достаточно громко, чтобы вызвать у Кука приводящий в трепет и знакомый еще с детства ужас. Такой, от которого хотелось броситься наутек.

Люк с лязгом открылся.

Кук услышал на палубе над собой шаги.

Он понимал, что нужно спешить, но не мог себя заставить. Ибо всему был предел. Предел тому, что можно себе позволить делать. Он поднялся по ступеням, медленно и осторожно.

Остановился перед люком.

Тот был приоткрыт на два-три дюйма, и Кук вспомнил, как Гослинг орал на матросов за то, что они оставляют люки открытыми. Боже милостивый, те вызванные в памяти проклятия принесли что-то вроде утешения.

Кук толкнул люк. Он был готов всадить пули в любое живое существо, пусть даже если это даже будет Маковски. Но на палубе никого не было. Все вокруг было окутано тенями, стрелы кранов возвышались, как пики каких-то чужеродных надгробий. Кук вдохнул запах моря и тумана. Туман был гуще, чем раньше, и клубился, как грозовые облака. Сиял и искрился, отбрасывая на судно холодный, похожий на лунный, свет.

Кук шел по палубе, глядя во все стороны. Инстинкт самосохранения подсказывал ему повернуть назад. Маковски исчез, поэтому можешь вернуться к себе в каюту, — говорил внутренний голос. — Потому что здесь ничего нет, вообще ничего…

И там на самом деле ничего не было.

Ничего, кроме желтоватого света, испещренного тянущимися во все стороны тенями. Вот только звук он определенно слышал. Это был голос женщины. Либо твари, которая притворялась ею. Она пела свою панихиду. То громко, то тихо. То чисто, то грязно. Этот звук метался по палубам, эхом отдаваясь среди надстроек. Его источник мог быть на носу, на корме или даже в трех футах от вас.

Шаги.

Скрип.

А потом… о, господи, что это было?

Звук движения, беспокойный царапающий топоток по ржавой металлической палубе. Словно сотни карандашей постукивали одновременно, и Кук понял, что это была она. Это она издавала тот звук, топот тысячи паучьих ног.

Шлюпочная палуба.

Да, теперь Кук видел.

Там была тень… тень Маковски, падающая на переборку в призрачном, мерцающем сиянии тумана. Кук не видел его, только эту тень. Она выглядела неподвижной и искусственной, словно ее владелец был манекеном, а не человеком. Статуя, не более того. Пение стало громче, топот множества ног.

Кук направился к лестнице, ведущей на шлюпочную палубу… и остановился.

Он снова почувствовал тот едкий, озоновый запах. Резкий и тошнотворный, он заполнил его разум болезненным, всепоглощающим теплом, и парализовал на каком-то первобытном уровне.

Кук замешкался.

Голос был громким, очень громким. Сладким, греховным и каким-то успокаивающим.

Кук встряхнулся, поставил ногу на лестницу… и замер.

Она приближалась.

На самом деле, Кук видел не совсем ее, и уже был благодарен за это. Он видел лишь ее тень, приближающуюся к Маковски. Его же тень оставалась неподвижной, словно вырезанный из черной бумаги силуэт. Ее тень была сгорбившаяся, скрюченная, выпуклой формы. Какой-то гибрид, совсем не похожий на женщину. Скорее на две женщины, забравшиеся в джутовый мешок и пытающиеся выглядеть естественно. Но чем бы она ни была, во что бы ни мутировал безумный разум Лидии Стоддард, питавшийся тьмой и окоченевшими воспоминаниями, она не была естественной. Она двигалась, скрючившись и покачиваясь. Издавая потрескивание, как статическое электричество, постукивая тысячей коготков по тысяче переборок… повизгивая, скрипя и шелестя.

Кук почувствовал, будто что-то в нем умирает.

Делает последний вздох и рассыпается тлеющими костями. Одного взгляда на тень Лидии Стоддард было достаточно, чтобы отравить разум. Чтобы высосать свет из души… Но взгляда на нее саму, во плоти, шевелящуюся, извивающуюся, с холодным, беспощадным голодом в глазах… хватило бы, чтобы начисто лишить рассудка.

Кук понял, что нужно бежать.

Понял, что нужно убираться, пока он не увидел то, что будет мучить его в кошмарах сильнее, чем то, что он уже видел. Но он должен был посмотреть. Его думающий мозг требовал доказательств.

И Кук получил их.

Получил в тот момент, когда легкие у него наполнились криком, рвущимся наружу жалким, безвоздушным выдохом.

Когда тень женщины оказалась в паре футов от Маковски… она раскрылась, расцвела паучьим садом, взорвалась жутким скоплением извивающихся, щелкающих конечностей, тянущихся словно руки. И схватила Маковски.

А потом Маковски закричал… закричал во все горло. Закричал так, словно холодные металлические крючья вытягивали из него кишки. Возможно, это было не так и далеко от истины. Кук отвернулся. Тени над ним слились в пощелкивающий, стрекочущий клубок, в котором что-то дергалось, рвалось, крутилось и вибрировало, словно иглы швейной машинки.

Когда Кук заскочил обратно в люк, он услышал влажный, мясистый хруст а потом звуки всасывания.

Он побежал.

Бежал вниз по лестнице, не чувствуя под собой ног. Нашел коридор. Его разум словно отключился, содержимое желудка просилось наружу. Но Кук понимал, что если остановится, если даст коленям почувствовать под собой склизкую, покрытую грибком палубу, а желудку — прочиститься, на этом дело не закончится. Он будет исторгать из себя все, пока на полу не останется лежать лишь пустая оболочка, подрагивающая, задыхающаяся и совершенно обезумевшая.

Нельзя останавливаться. Нельзя колебаться. Ничего этого нельзя.

Он добрался до кают и принялся колотить в двери, переборки, во все, что подворачивалось под руки.

И когда лица обитателей появились, Кук произнес:

— Собирайтесь… Пакуйте все. Мы валим на хрен из этого проклятого морга. Немедленно…

25

Они спешили.

Никто не задавал вопросов. Они сделали то, что сказал им Кук. Потому что знали, что только очень веская причина могла заставить его покинуть «Циклоп». Они действовали, как команда. И это было полезно для них, поскольку прибавляло сил. Крайчек всецело включился в работу. Он был рад покинуть этот корабль-призрак вместе со всеми его кошмарами. Они собрали одеяла и спасательное снаряжение, наполнили три лампы керосином и взяли свечи.

Затем они вышли в коридор, и Сакс велел всем остановиться.

— Слышите? — спросил он. — Слышите?

И все услышали. Услышали, как она идет за ними. Услышали скребущий топоток, с которым она двигалась по коридору. Возможно, даже не по палубе, а по стенам или потолку. Но она определенно приближалась. И пела свою неземную панихиду. Возможно, в своей песне она звала их по имени, пересчитывала им кости, и жаждала их крови.

— Идем в другую сторону, — сказал всем Кук.

Он продолжал светить фонариком в коридор, а Сакс повел остальных к другому трапу. Кук не видел ее. Он бросился вдогонку за остальными как раз в тот момент, когда она появилась из-за угла. Кук бежал, хлюпая по ковру из грибка. Он оказался у трапа последним. Панический звук его шагов эхом разнесся вокруг. Мысленно он потянулся к дери, за которой была свобода. Задолго до того, как он физически сделал это. Он был уверен, абсолютно уверен, что в последний момент она утянет его назад, во тьму. Схватит и высосет из него все соки.

— Давай же, Кук! — крикнул Фабрини.

Его рука схватилась за дверную раму.

Тварь была уже у него за спиной, шипящая, дышащая и щелкающая зубами. Источающая дурманящий смрад покрытой слизью паутины и высохших хитиновых панцирей. И в следующий момент что-то схватило его за лодыжку, потом за колено, за локоть левой руки. Шелк. Живой, извивающийся щелк повис на нем веревками. Ее дыхание пахло оскверненными могилами, когда она пыталась опутать его и утянуть вниз.

Кто-то закричал.

Кук выхватил «Браунинг» и трижды выстрелил.

И вырвался.

Он не видел, куда попал. Лишь пятно хитиновой плоти, маслянистое и многоногое и черную пасть, сочащуюся бурым соком.

В следующий момент он упал на палубу, лицом вниз.

Из люка раздался хриплый пронзительный рев.

— Закройте эту гребаную дверь! — услышал он собственный крик.

В следующий момент Фабрини и Сакс навалились на дверь, что было сил, и Кук услышал, как та ударилась обо что-то мягкое и влажное, как гнилой фрукт. Затем дверь захлопнулась и была заперта за задвижку.

С другой стороны царапалась, билась и скреблась своими остроконечными ногами тварь.

Они бросились бежать.

Добравшись до подвесного трапа, спустились по одному, пока Кук стоял на страже с пистолетом. Когда подошла его очередь, он посмотрел напоследок и увидел шквал конечностей, вырвавшийся из зева вентиляционной шахты. Он не стал дожидаться, когда появится их хозяин.

Когда он спустился в спасательную шлюпку, Сакс не стал утруждать себя развязыванием нейлоновой веревки, и просто перепилил ее своим ножом, уперся ногой в борт корабля и изо всех сил оттолкнулся. Шлюпка отплыла в водоросли. К тому времени весла были в руках, и все принялись бешено грести, толкая лодку к каналу в скоплениях водорослей.

— Гребите! — кричал Сакс. — Ради бога, гребите!

А затем лодка прорвалась сквозь водоросли и оказалась в канале, на безопасном от твари расстоянии. Но они оглянулись, Оглянулись лишь раз, отплыв от корабля. И она ждала их там, на верху подвесного трапа. Ее лицо было белым пятном, как размытая фотография. Но глаза ее были видны отчетливо — желтые умирающие звезды, тонущие в черной безбожной галактике. Те глаза были полны ненависти. И ярости. Но еще больше в них было голода.

Кук увидел ее, как и все остальные.

Но на самом деле его взгляд был прикован к ее рукам, вцепившимся в перила. Только это были не руки. А бесцветные колючие когти.

А затем туман поглотил ее.

Поглотил «Циклоп», похоронив под своим саваном.

— Что… Господи Иисусе… что это было? — спросил Менхаус.

Но Кук промолчал. Он никогда бы им не сказал.

— Гребите, — сказал он. — Просто гребите, не останавливаясь.

26

Туман становился все гуще, а силы людей были на исходе.

От бесконечной гребли они уже не чувствовали рук. Но то была приятная усталость. Физическое истощение, которое они не испытывали уже много дней, сейчас было для них в самый раз. Они слишком долго были вымотаны морально, и их телам было приятно наверстывать упущенное.

Они все дальше углублялись в водоросли, и пока еще им не встретилось ни одной, достойной внимания вещи, кроме какого-то мусора. Обломки дерева и то, что когда-то могло быть обшивкой сидения. Возможно, эти вещи были с «Мары Кордэй». Возможно, с другого корабля.

И туман никуда не исчезал.

Он был густой, как хлопковый пух.

Непрозрачный, раскрывающийся и цветущий, он вздымался грязно-желтой пеленой и сверкающей белой парусиной, сочился как болотный газ. Кипел, пульсировал и варился в торфяной дымке. Лоскутное одеяло из грязной мешковины и заплесневелых полотнищ, не имеющее границ. Можно было просто сидеть, как Джордж, и смотреть. Смотреть, как туман шевелится, дышит и вьется. Полный каких-то воронок, завихрений и тайного мрака. Чего-то ферментированного и дистиллированного, питающегося собственным разъеденным, дымящимся костным мозгом. Вдыхать канализационный смрад затопленных стоячей водой полей и забитых гниющими листьями водохранилищ.

Мерзкое зрелище, туманная пустыня, которая могла поглощать вас заживо, крутить, и постепенно душить своей дымящейся тканью.

И когда туман сгустился, вокруг стало темнее. Так они поняли, что наступает ночь, или то, что считалось здесь ночью. Какое-то время еще было светло. Туман и море были залиты тем грязным освещением, которое напоминало не солнечный день, а скорее, дождливый, серый вечер. Но даже оно уже исчезало. В тумане зарождалась тьма, ползучий мрак. И свет мерк.

Но сколько это продлится?

Вот вопрос. Сколько здесь длится ночь, и сколько день? Должен же быть в этом какой-то ритм, какая-то структура. Как сказал Гослинг, единственный способ, которым он точно вычислял, сколько они здесь находятся, это его система распределения пищи и воды. И согласно тому, что они уже израсходовали, в тумане они находились уже четыре дня.

Четыре дня.

Господи.

Джордж помнил, что в первый день было темно, и единственный свет исходил от самого тумана. Наверное, тогда была ночь. Хотя не такая темная, как ночь дома. То есть, первый день был здесь ночью, после чего три дня было светло. Значит, темно будет тоже несколько дней?

Такая идея Джорджу не понравилась.

Я застрял в каком-то гребаном фильме Роджера Кормана, — подумал он. — Или, может, в «Ящике Скиннера». Крысы бегают в лабиринте, где достаточно пищи и воды, чтобы не умереть с голоду, а висящий перед ними кусочек сыра не дает их мозгу превратился в кашу. И этим кусочком сыра, конечно же, была надежда, что они найдут сушу или другой, застрявший здесь корабль. Приветствовалось и то и другое. Просто, чтобы ступить на что-то твердое, и достаточно большое, по чему можно было бы ходить, не думая, что ты застрял в этом Мертвом море.

Когда накатывает отчаяние, человеку не так много требуется для счастья.

Но никто еще окончательно не спятил, — сказал себе Джордж. Не настолько, чтобы вскрыть себе горло. Пока еще нет. Да, Поллард немного не в себе, но это же не то же самое, верно?

Да. Он знал, что это так. Но безумие наступало, он видел это в глазах у всех. Точно так же, как они видели это в глазах у него. Где-то там, впереди. Оно ждало их. Они не могли плыть в этом мраке вечно. Потому что тогда недостаток пищи и воды будет наименьшим из проблем. Человеческий разум не сможет выдержать долго, а тот туман медленно, но верно душил их.

Джордж смотрел на море, покрытое мембраной из гниющей органики. Со всех сторон возвышались огромные, плывучие острова из водорослей. Да, в конце концов, они погибнут морально. А может, и физически. Лишь богу известно, какие яды вдыхают они с каждой минутой.

Джордж сидел и чувствовал, как на него наваливается сон.

Он посмотрел на тыльную сторону своей ладони, заметив, что на нее падает свет. Тусклый, грязный свет. И он исходил не от тумана. Джордж не знал, сколько уже он видит его.

Он поднял голову и увидел, откуда проникает свет.

Все тоже это увидели. Все озадаченно уставились на то, что было над ними, над туманом.

— Будь я проклят, — произнес Маркс.

Ибо над туманом, затянутая дымкой и размытая, но все же хорошо видимая, появилась луна. На самом деле, появилось две луны. Первая, казалось, была прямо над ними. Она была гораздо крупнее той, которую они видели дома. Размером с обеденную тарелку и цвета свежей крови. Другая, позади них, была маленькой, грязно-желтого цвета, как старый пенни, вытащенный из трещины в тротуаре.

— Черт, — лишь сказал Кушинг.

Они с Чесбро уставились на эти луны, словно зачарованные. Как дикари, разглядывающие лик… или лики… их божества. Поллард в страхе отвернулся.

Джордж ошарашено таращился, на мгновение подумав, что это вовсе не луны, а глаза какого-то гигантского туманного лица. Но это были луны. Чуждые и какие-то жуткие, но все же луны. Спутники, застрявшие на орбите этой неведомой планеты.

— Что ж, теперь все ясно, — сказал Маркс. — Мы вовсе не в гребаном Мексиканском заливе.

Эти слова вызвали у Джорджа смех.

И самое плохое, что он не мог сдержать этот смех.

Часть четвертая. Кладбище дьявола

1

Они плыли сквозь водоросли несколько часов. Хотя, возможно, прошло уже несколько дней, недель, а то и лет. Время в этом месте было сжатым, расплющенным и вытянутым… Каким-то искусственным и изменчивым. То текло мучительно медленно, то бежало головокружительно быстро. А может… Может, время здесь и не двигалось вовсе. Может, оно застыло. Умерло, как и все остальное.

— Наверное, нам все это мерещится, — произнес Джордж.

Они снова стали грести, пробираясь через вязкое море, через густой, зловещий туман, представлявший собой клубящуюся массу токсичных испарений. Он простирался над плотом и шлюпкой извивающимися щупальцами, словно пытаясь задушить, заползти в горло и свить там гнездо.

— Что такое, Джордж? — спросил Гослинг, работающий веслами у него за спиной.

— Ничего, — ответил он. — Просто мысли вслух.

Джорджу нравилось ощущать в руке весло. Нравилась его увесистая твердость — все равно, что продолжение собственной руки. С ним приятно было противостоять Мертвому морю, бороться и, возможно, взять верх через волю, упорство и трудолюбие. И когда твои усталые мышцы ноют, пульсируют, как туго натянутые канаты, это сжигает силы, что тоже хорошо. Потому что тогда у твоего разума не останется энергии на подкормку, на выдумывание фантазий и кошмаров, от которых стынет кровь.

Вот что Джорджу нравилось в гребле.

Вот почему ему нравилось ощущение весла в руке. А лучше б их у него было два.

Потому что в последнее время его разум работал на чуть завышенных оборотах, и старый дерьмовый механизм, называемый воображением, сочинял байки не хуже других. То, о чем Джорджу не стоило думать. Если б он размышлял слишком долго, эти мысли превратились бы в манию. А там и до полномасштабного психоза рукой подать.

Нет времени на это. Не здесь. Нельзя расслабляться, — сказал себе Джордж. Не ради себя, ради остальных. Они нуждаются во мне, и я не могу их подвести. Не в этом ужасном месте.

Но что это за место? — задался вопросом Джордж. Что с ним такое? Задумывался ли ты когда-нибудь всерьез, где ты находишься? Не в том плане, чуждый ли это мир или какое-то тупиковое измерение между двумя вселенными. Ничего подобного. Потому что ты, Джордж, знаешь, что это бессмысленный вопрос. Неважно, где находится это место. Просто черный коридор космического безумия с Землей с одной стороны, и с чем-то неведомым и невообразимым с другой. Вот. Вот именно. Но задумывался ли ты когда-нибудь, что это за место, и кто за ним может стоять?

Честно говоря, Джордж не задавался таким вопросом.

Не задавался, и не хотел задаваться. Конечно, в голову ему приходила мысль о Туманном Дьяволе, некой местной Немезиде. Но никогда, ни на секунду, он не допускал мысли, что этот Туманный Дьявол может здесь заправлять. Ибо считалось, что на Земле есть свой Дьявол, но не он был главным. Считалось, что это Творец принес в мир свет и вдохнул в него жизнь. Дьявол же лишь портил этот мир при каждом удобном случае. А Джордж применил свое прежнее мышление к этому новому, жуткому месту. Здесь был не Ад, а всего лишь задворки Божьего мира, где в эволюционном бульоне копошились разные страшилища. Вот что это было такое. Пространственная клоака, достойная пера писателей-фантастов. Возможность существования которой допускалась даже некоторыми учеными. Вот и все. Ничего больше. И этот чисто образный, гипотетический Туманный Дьявол являлся всего лишь еще одним из ее естественных или противоестественных обитателей.

Но что, если он заблуждается?

Не насчет Туманного Дьявола или всего, что с ним связано, а насчет самой природы этого места? Что если все это — игровая площадка какого-то тайного, безумного разума? Чего-то, что наблюдает и изучает, но не показывается. Как телезритель, следящий за игрой актеров на экране. Что если все это — некое великое развлечение для чуждой, всемогущей сущности, стоящей настолько высоко над человеком, что она справедливо могла бы называться богом. Несмотря на безумие этих мыслей, Джордж не прогнал их от себя. Но если в них была хотя бы доля правды, все эти образы, возможно, проецировались ему в мозг кем-то способным на это. Джорджу вспомнился один из эпизодов старого сериала «За гранью возможного», где экипаж сбитого бомбардировщика очутился в каком-то странном море… которое впоследствии оказалось каплей воды под гигантским инопланетным микроскопом.

— Джордж, — произнес Гослинг. — Ты почему перестал грести?

— Да всякое дерьмо лезет в голову, — ответил он.

На что Гослинг просто сказал:

— Завязывай, ради бога. Хватай весло и налегай.

Против такой логики не попрешь.

Джордж снова принялся грести.

2

— Господи, — воскликнул Гослинг, — только взгляните на этот чертов туман.

Стоявший в шлюпке Маркс походил в густой мгле на привидение.

— Срань господня, — проворчал он. — Не видно ни хрена.

Туман подступил, причем подступил вплотную. Раньше он лишь намекал на свое приближение, а теперь подошел так близко, как тогда, на «Маре Кордэй», когда он впервые заключил их в свои жадные, жуткие объятья. И это не случайно. Туман опустился на них восковым саваном и мягким ковром, гигантским клубящимся руном, затянул в свои вязкие шерстяные бездны, влажные и пахнущие гнилью, как гробовые доски. Он бурлил, словно пар, поднимающийся грязной, сальной мантией над черным кипящим котлом. Он нес с собой соленый, серый смрад, буквально налетал на плот и шлюпку, словно метель, словно песчаная буря… ослепляющий, плотный и жаждущий.

Джордж видел, как подступил туман.

Видел, как тот накатил через водоросли и илистую воду бушующей эктоплазмой. Почувствовал, как тот нашел его и накрыл собой. Нашел и накрыл их всех, похоронил в своих зловонных, свинцовых глубинах. Через несколько секунд Джордж едва мог разглядеть людей в спасательной шлюпке, сидящих слева от него. Они были обернуты этим веществом, словно покрыты глазурью. Лишь размытые контуры с веслами, порой полностью исчезающие в той голодной мгле.

— Может, нам лечь в дрейф? — спросил Маркс.

Гослинг задумался.

— А смысл? Просто мы сейчас находимся в скоплении этого дерьма, поэтому можем попытаться выгрести.

Решение всем понравилось. Идея переждать в таком густом тумане казалась всем неприятной и тревожной.

— Этих водорослей становится все больше, — сказал Гослинг, соскребая с весла блестящий зеленый комок.

Так оно и было. Возможно, в сгустившемся тумане они потеряли канал. А может, канал просто исчез из-за обилия этих самых водорослей. Они плавали огромными зелеными массами, влажные, зловонные, сочащиеся паром. Казалось, по ним можно было ходить пешком.

— А ну, поднажали, — скомандовал Гослинг.

Все налегли на весла. Нос шлюпки легко рассекал водоросли, а плот, казалось, скользил по ним, как по маслу. Но было слышно, как густые заросли скребут по дну, словно чьи-то когтистые пальцы. Местами водоросли были такими густыми, что царапали даже борта.

Когда стало темнеть, появились те жуткие луны… а что теперь? Нет, день, похоже, снова вернулся. Туман и все остальное было освещено мерцающим, грязным светом. Может, это светился сам туман. Может, здесь не было настоящих дня или ночи.

— Что, черт возьми, это было? — спросил Кушинг.

Что-то со стуком прошло под шлюпкой, вдоль всей ее длины. Маркс сказал, что что бы это ни было, оно не пыталось сожрать их, поэтому нужно продолжать грести. Мужчины налегли на весла. Как показалось Джорджу, несмотря на водоросли, шли они с довольной большой скоростью. Время от времен в дно плота и шлюпки ударялось что-то невидимое. Но явно что-то крупное.

— Стойте, — внезапно сказал Маркс. — Смотрите, что тут у нас.

У самого носа шлюпки плавало нечто вроде старой доски, разбухшей от воды и подернутой плесенью. В водорослях были и другие куски дерева. У правого борта плота Джордж увидел что-то длинное, зеленое и довольно толстое.

Гослинг ткнул предмет веслом.

— Это… это ствол, ствол поваленного дерева. По-моему, похоже на пальму.

— Возможно, мы недалеко от суши, — сказал Чесбро.

— Возможно.

Ствол не принадлежал ни одному известному Джорджу дереву. Ярко-зеленого цвета и чешуйчатый. Было в нем что-то очень древнее. Он напоминал огородный сорняк, разросшийся до фантастических размеров.

— Похоже на какой-то первобытный саговник (древняя группа семенных растений, шире всего представленная в мезозое — прим. пер.) — сказал Кушинг. — На доисторическую пальму.

— Да и хрен с ним, — сказал Маркс. — Главное, чтобы здесь не появились доисторические звери.

Они продолжали грести, окутанные туманом. Таким же густым, как всегда. Продолжали на что-то натыкаться, и почти всегда туман не давал разглядеть, на что именно. Но время от времени им попадались новые стволы и доски. Один раз, нечто похожее на куст, вырванный из Восточного сада. Чесбро сказал, что видел что-то похожее на пенопластовый кулер, но тот исчез, прежде чем другие успели его заметить. И, тем не менее, у каждого появилась надежда. Потому что все знали, что они приближаются к чему-то.

— Только не разочаруйтесь, когда увидите, — неоднократно повторял Поллард.

Они пробирались сквозь заросли, казалось, несколько часов, после чего их ждало своего рода открытие. На этот раз они наткнулись на нечто неподвижное. От толчка все едва не попадали со своих мест.

— Что, черт возьми, на этот раз? — спросил Гослинг.

Мужчины направились к носу шлюпки, приготовившись к худшему. Но то, что они увидели, казалось, не представляло никакой опасности. Джорджу оно напомнило крышу дома. Из спутанных водорослей выступала верхушка, инкрустированная морскими отложениями.

— Да это же корпус, — воскликнул Маркс. — Корабельный корпус, черт возьми! Похоже на перевернутое вверх дном судно.

Видимый фрагмент достигал в высоту футов пятнадцать-двадцать. Остальное скрывалось под водой и водорослями. У Джорджа появилось в животе неприятное ощущение, словно от этой штуковины исходили какие-то тревожные флюиды. Но он не удивился этому, ибо, что бы ни случилось с этим кораблем, это, наверняка, была какая-то мрачная, депрессивная история с человеческими жертвами.

Они обошли корабль, углубляясь еще дальше в мрачные заросли водорослей. И останавливаясь лишь время от времени, чтобы очистить весла. Однако все уже были готовы ко всему. Сигналы были повсюду — доски и бревна, корпуса затонувших кораблей. И это вселяло оптимизм. Все чуяли это нутром. Они находились уже очень близко к чему-то.

Пусть это будет что-то хорошее, — с надеждой думал Джордж. Видит бог, нам нужно что-то хорошее.

Эти мысли едва не покинули его, когда они миновали гигантскую, аморфную фигуру. Нечто смутное, что растворилось в тумане прежде, чем они успели как следует разглядеть его. Но они знали. Все знали.

— Корабль, — сказал Гослинг. — Думаю, это корабль…

При этих словах все перестали грести и остались сидеть неподвижно. Корабль появился слева по борту, но через мгновение исчез. Вопрос был в том, нужно ли перестать грести и попытаться найти его.

О чем-то таком думал Гослинг, когда случилось нечто, вырвавшее его из задумчивости. Вырвало их всех из задумчивости и заставило замереть — туман стал подниматься.

Он начал редеть. Стал прозрачным, как мокрая ткань. Начал распутываться и раскручиваться, размахивая изъеденными молью лохмотьями, газовыми обертками и туманными саванами. Рассыпаясь и разрываясь, словно мокрые покрывала и древние плащаницы. Да, туман раздевался, как стриптизерша, сбрасывая одежды и обнажая голые кости. И это было вполне уместное сравнение… ибо повсюду виднелись голые кости.

— Кладбище кораблей, — произнес Кушинг, опередив остальных. — Господи, это же кладбище кораблей.

И тут они увидели. Все увидели.

Туман по-прежнему присутствовал, но напоминал уже скорее легкую дымку. Водоросли простирались во всех направлениях — сочащийся влагой толстый ковер из зеленых побегов, вьющихся листьев, стеблей, воздушных пузырьков и гниющего ползучего плюща. Он был желто-зеленого цвета с розовыми вкраплениями цветущих бутонов. И словно надгробные плиты, из этой вязкой, буйной растительности торчали… обломки. Кили и днища, носы и фальшборты, бушприты и переплетение вышек, обросших морскими организмами и скользкими раздутыми лианами, утягивающими их глубже в сами водоросли. Разбитые скифы и выпотрошенные плоскодонки, ребристые остовы шхун, завалившиеся набок. Это была какая-то бескрайняя морская свалка мертвых судов, обглоданных, лишенных своих мачт. Разрушающиеся скелеты, покрытые ракушками, морскими желудями и растительностью. Они многими десятками торчали из зеленого ложа водорослей.

От такого количества буквально захватывало дух.

Но здесь находились не только затонувшие и расчлененные корабли, но и почти нетронутые суда, одни стремящиеся ввысь, другие погрузившиеся в ползучие зеленые заросли. Это было легендарное морское кладбище, сотни кораблей, застрявших в полях густых водорослей. Сухогрузы и танкеры, рыболовные, трамповые, китобойные суда и яхты. Некоторые были здесь недавно, но некоторые… с незапамятных времен. Парусники и пакетботы, клиперы и бригантины 18-го века. Джордж увидел истлевший, заросший водорослями реликт, наполовину погребенный в зарослях и черной грязной воде. Изъеденный червями, побитый трещинами каркас испанского галеона.

Многие из судов были без мачт, с огромными пробоинами в корпусах, как от торпед. Застряв в водорослях, они не сумели затонуть полностью, и теперь медленно разрушались. Их экипажи давно погибли, а от надстроек не осталось ничего кроме провисших балок и кренящихся стоек. Некоторые из старых парусников выглядели вполне пригодными для плавания, но большинство были сильно накренены на левый или правый борт. Истлевшие мертвецы, ищущие могилу.

Там были суда, захватившие внимание и воображение находившихся на плоту и в шлюпке людей. Не современные железные корабли, а шелушащиеся мумии из минувших столетий — бриги и шхуны, четырехмачтовые барки и суда с прямым парусным вооружением. Их паруса давно превратились в выцветшие лохмотья. Однако можно было представить, как гордо они шли по волнам, скрипя и хлопая вантами. Но то было давным-давно. Ибо сейчас водоросли заявили на них права, держали их в своем зеленом кулаке, словно кладбищенская грязь, и не отпускали. Не давали обрести заслуженное забвение. Нет, водоросли захватили их, опутали корпуса, поглотив некоторые целиком, так что под блестящими переплетенными зарослями были видны лишь их общие очертания. Они проросли сквозь открытые иллюминаторы, свисали с поручней, фалов и палубных рубок.

Но здесь были не только водоросли, ибо здесь, в этом дымящемся, стоячем болоте, по стеньгам и бизаням, по кливерам и брамселям густо разросся грибок. Он родился в теплице разлагающихся водорослей и расползся по мачтам мерзкими кружевами и сетями, волокнами и сочащимися влагой лианами, гирляндами паутины и комьями испанского мха.

Да, водоросли и серый ползучий грибок были так густы, что сложно было сказать, где заканчивались эти заросли и начинался корабль. Ибо большинство этих судов выглядело не как нечто, созданное человеком, а как порождение этой чуждой, желто-зеленой природы. Как пародия на дело рук людских.

— Боже мой, — воскликнул Джордж, чувствуя возбуждение и уныние, которые никак не мог стряхнуть. — Сколько… сколько это уже продолжается?

Маркс просто смотрел.

— А сколько уже люди ходят в море, сынок?

Конечно, там были и более новые суда. Изящные паромы и фрегаты с ледорезами и радиомаяками, спутниковыми тарелками и антеннами. Едва ли существовали типы судов, которые не были представлены здесь фрагментарно или целиком.

— Видели подобное когда-нибудь? — спросил Гослинг. — Когда-нибудь в своей жизни?

Кушинг покачал головой.

— Нет… но я ожидал увидеть нечто подобное. А вы разве нет? Где-то в глубине души не ожидали?

Кушинг рассказал им, что это и есть истинное Саргассово море, настоящее корабельное кладбище. Великая свалка мировых океанов… только не где-то на Земле, как всегда думали матросы, а здесь, в этом зачумленном подвале. В этом влажном, зловонном, туманном море, к югу от ниоткуда.

— Так вот что они видели, — возбужденно произнес Гослинг. — Все те старые истории о Саргассовом море, кладбище кораблей, кладбище дьявола… Господи, как ты и говорил, Кушинг, это оно. Это не вымысел, это реальность.

— Да, это оно, — сказал Маркс. — Суда, должно быть, проходили здесь, матросы видели все это и по возвращении рассказывали истории… Наверное, думали, что все время находились в реальном Саргассовом море.

Джорджу все это не нравилось. Он ощущал себя исследователем, обнаружившим в Африке легендарное слоновье кладбище. Он видел то, чего не должен был видеть. Ни один человек не должен был это видеть, тем более рассказывать об этом другим. Он знал, что некоторые вещи лучше оставить для легенд и сказок.

Течение здесь было слишком слабым, чтобы сдвинуть с места те большие суда, но его вполне хватало, чтобы толкать шлюпку и плот дальше в мрачные, туманные топи.

— Почему старые парусники застряли, я могу понять — сказал Маркс. — Штиль, потеря хода… но сухогрузы и пароходы? Нет, они легко могли здесь пройти.

— Может, эти водоросли гуще, чем кажется, — предположил Кушинг. Он окунул весло в вязкую, плавучую массу, и не сумел определить ее глубину. — Они могут уходить вниз на милю.

Гослинг кивнул.

— Согласен. Но даже с большими дизелями и паровыми турбинами можно рано или поздно остаться без топлива, верно? И что потом?

— Потом ляжешь в дрейф, — сказал Маркс.

— И тебя снова принесет сюда.

Все подумали о безысходности своего положения, о сотнях кораблей, застрявших здесь, словно ископаемые в чьей-то мрачной коллекции. Потом посмотрели друг на друга. Все походили в тумане на жутких призраков, подсвеченных неведомым источником света. Снова появились те две луны. Большая красная отбрасывала кровавые блики на мачты и реи, на трубы и грузовые стрелы.

Поллард не произнес ни слова. Казалось, его ничего особо не удивляло. Чесбро, напротив, выглядел крайне напуганным.

— Мне не нравится это место, — сказал он. — Оно похоже… на кладбище.

Так оно и было.

Кладбище морей. Только в этом нечестивом месте кладбище было беспокойным и тревожным. Мерзкий некрополь мертвых, утонувших вещей, склизких, опутанных водорослями и грибком. Оно исторгло назад то, что не смогло удержать в своем черном кладбищенском чреве — заболоченные могилы и покрытые плесенью, изъеденные червями гробы, осыпающиеся, плавучие склепы и продолговатые ящики, драпированные гниющими водорослями и зеленым саваном тумана. Они возвышались из ядовитых водорослей, целиком или фрагментарно, покрытые болезненными тенями, клонящиеся в разные стороны, словно древние надгробия и опутанные паутиной монументы. Корабли здесь были мумиями, пустыми оболочками, безглазыми трупами, созданными из труб, костей и склепных балок. Сваренными из пожелтевших бедренных и серых локтевых костей, заплесневелых ребер и голых, лишенных мяса позвоночников. Это были инородные экзоскелеты и корабли-призраки, эксгумированные духи, восставшие из тлеющих бездонных могильников.

Да, только скелеты и существа, пожелавшие стать скелетами. Существа, искавшие черные глубины, промываемые водами склепы, вырезанные в илистом морском дне, глубоководные катакомбы из плывучего ила, вырытые морскими могильными червями.

Господи, — подумал Джордж, — это место напоминает какое-то гребаное святилище.

Но только не доброе. Не такое, которое вызывает светлые воспоминания и умиротворение, а которое пробуждает почти атавистический ужас. Это место было пропитано злобой и душевным расстройством. Все они были здесь так одиноки. Так далеки от доброты, тепла и заботы. Все те корабли, темные, пустые, царапаемые тайным мраком, который пожирал их кость за костью.

Джордж видел эти суда, а также чувствовал их. Глотал огромную черную тишину и сумрачные отголоски. Чувствовал, как память этих кораблей заполняет его, бросает его грезящий мозг в какую-то яму, где он слышал голоса. Да, голоса потерянных душ, погибших на борту тех судов, либо просто потерявших рассудок. Все они были здесь, все те измученные голоса. Они кричали ему, являли ему темные истины, от которых ему самому хотелось кричать. Он находился на дне сырого, пахнущего морской водой колодца. Чувствовал, как они трогают его, шепчут, смеются и плачут. Несмотря на свою множественность, это была одна губительная сущность. Чудовище, обезумевшее от скорби, с тысячей рук и пятью тысячами стальных пальцев. Джордж слушал, потому что у него не было выбора. Джордж «считывал» их, так же, как Кук «считал» последние ощущения лейтенанта Форбса на борту «Циклопа». Познавал их мысли и воспоминания, их боль, скорбь и ярость.

Он видел все те огромные корабли, все те трех- и четырехмачтовые суда, скользящие под покровом лунного света, рассекая волны. Пронзительно скрипели снасти. С парусов и канатов лилась дождевая вода. Высоко вздымались мачты и реи. Хлопали на ветру паруса. Руки поднимали и опускали канаты и ванты. А море было неизменным. Бушующим, с накатывающими суровыми волнами. Острые носы кораблей рассекали его, и оно расступалось, словно пшеница под косой. Джордж чувствовал приближение того кладбищенского тумана. Заслоняющего звезды, удушливого, затягивающего судно за судном в свой мглистый туннель небытия.

Корабельные колокола звонят.

Кричат голоса.

О, пожалуйста, о, пожалуйста, вытащите нас отсюда! Господь всемогущий, вызволи нас из этого ужасного места. Пожалуйста, господи!

Пожалуйста!

Мы сбились с пути.

Попали в штиль.

Легли в дрейф.

Мы гибнем.

Теряем рассудок.

Туман объедает плоть с наших костей.

И корабли уносило все дальше, окутанные туманом, обреченные и отчаявшиеся. Один за другим они попадали в плен водорослей и тлена. Купались в склизкой воде этого не знающего приливов моря. Затягивались в шевелящиеся глубины и влажные могилы водорослей, где обитали твари с невидящими глазами, раздутыми щупальцами и слюнявыми ртами. И возможно, нечто гораздо худшее, которое могло выплыть из тех клубящихся миазмов. Нечто мерзкое и болезненное. Горящее, дымящееся, и искрящееся. Нечто, извергающее лед.

И голоса кричали при воспоминаниях о том, что перемещалось в одиночестве.

Колодец вибрировал и содрогался от криков и воя, издаваемых их искаженными ртами. Их разрушенный ужасом разум превращался в кашу и пепел. И эти суда становились гробами. Люки захлопывались, водоросли накрепко опутывали их. А белые пальцы царапали сатин и шелк…

— Господи Иисусе, — воскликнул Гослинг. — Ты в порядке?

Все посмотрели на Джорджа.

Гослинг потряс его.

И Джордж понял, что рот у него широко раскрыт, глаза выпучены, а сам он безмолвно кричит. Но потом все кончилось, он снова стоял на плоту. И не было ничего, кроме множества брошенных судов и кучки людей, желающих знать, что с ним случилось.

Но он не мог им сказать. Он смог лишь произнести:

— Я… в порядке.

Никто, конечно, не поверил, и еще долгое время после того, как другие отвели от него глаза, Поллард наблюдал за ним. Он явно знал то, чего не должен был знать, но такова была особенность этого места. Это было как-то связано с вибрациями. Ибо чувствительные люди слышали то, чего не имели права слышать. И возможно, Поллард услышал тот его крик, неслышный для всех остальных.

И возможно, все они засыпали бы его вопросами касательно этого маленького эпизода, но их внимание было занято другими, более важными вещами.

— Взгляните на это, — произнес Маркс. — Видели? Там, у самой границы тумана.

Они увидели. Какая-то гигантская, расплывчатая фигура прошла под водорослями. А может, и сквозь них. Колоссальная, светящаяся форма поднырнула под остов старого трехмачтового брига и исчезла из виду.

— Что, черт возьми, это было? — воскликнул Гослинг.

Возможно, они хотели, чтобы Кушинг дал им какое-то рациональное, научное объяснение, но тот лишь произнес:

— Я не знаю… но, надеюсь, оно не вернется.

3

— Хочу есть, — произнес Менхаус. — Я уже не помню, каково это, не хотеть есть.

Сакс счел его слова забавными.

— Ага, только взгляни на себя. Ты уже потерял несколько фунтов. И неплохо выглядишь. Только представь, как клево будешь выглядеть через пару месяцев или через год…

— Хватит, Сакс, — сказал Кук. — Повторяю еще раз, прекрати нервировать людей.

— Ради бога, я же шучу. Если не знаешь, что это такое, Большой Босс, то это еще называется стеб, прикол, хохма. Боже, Кук, с тех пор, как ты возомнил себя заправилой, ты превратился в натурального зануду.

Кук лишь вздохнул.

Заправила? Господи, ну, надо же!

Чем именно он заправляет? Шлюпкой с четырьмя мужиками, готовыми порвать друг другу глотки при первом удобном случае? Даже Фабрини не очень хорошо это все переносил. После того, что они увидели и испытали на «Циклопе», в нем словно что-то сломалось. Он стал раздражительным, злым и искал, на ком бы сорваться. Кук не раз пытался разговорить его, но всякий раз рядом оказывался Сакс, спрашивая Фабрини, не дать ли ему пососать грудь. Не подтереть ли зад, и не уложить ли баиньки. И Куку приходилось гадать, сколько пройдет времени, прежде чем Сакс и Фабрини бросятся друг на друга. Прежде чем они вытащат ножи, и прольется кровь. По крайней мере, на «Циклопе» они успокоились, у них было достаточно места, чтобы держаться друг от друга на расстоянии.

Конечно, в этом плане Фабрини был молодец, если подумать. Например, взять тот факт, что Сакс отхватил ему ножом пол-уха. Большинство парней мечтали бы о расплате, но Фабрини был не из их числа. Это было благородно с его стороны. А теперь? Фабрини непрестанно щупал свое забинтованное ухо и таращился на Сакса. Несложно было представить, о чем он думает.

И Сакс тоже знал это.

Куку приходилось приглядывать за ними.

Ему приходилось делать это одному, потому что Менхаус почти круглосуточно ныл и жаловался. Стал очень замкнутым, время от времени разговаривал, но больше сам с собой, чем с кем-то из них.

А Крайчек? У него были свои особенности.

Поэтому Кук пробирался через эти темные воды фактически в одиночку. Ему приходилось удерживать их на расстоянии друг от друга, питать надеждой, одергивать Сакса. Заверять, что они не умрут от голода и что их не сожрут чудовища из тумана. Затем, если этого было недостаточно, Куку приходилось продолжать направлять их, давать им то, к чему стремиться. И не раз, умирая внутренне, он задавался вопросом, насколько легко ему будет перерезать себе вены.

— Как тебе нравится этот туман, Крайчек? — спросил Сакс.

Сакс задавал ему этот вопрос почти каждые полчаса. Поддевал, пытался действовать Крайчеку на нервы… и изо всех сил пытался всех разозлить. Потому что Кук знал, кто такой Сакс. Катализатор. Таким он себя считал. Чем больше он создаст беспорядка, тем быстрее Менхаус, а может даже и Фабрини — дай Бог — захотят, чтобы он снова стал главным.

Куку в голову закрадывалась даже безумная мысль, не вернуть ли Саксу бразды правления. Гадал, нет ли у этого высокомерного, эгоистичного куска дерьма каких-либо идей насчет того, что им делать. Которыми он поделится лишь, как только прочно займет водительское сидение. Но в итоге Кук взвесил все, как человек, раздумывающий, не кастрировать ли себя резаком… и решил, что это будет не вполне благоразумно.

— Слышишь меня, чокнутый засранец? — спросил Сакс. — Как тебе нравится этот туман?

Кук готов был вмещаться, но Крайчек повернулся и сказал:

— По сравнению с чем?

Кук рассмеялся.

Сакс ухмыльнулся, хотя внутренне уже закипал. Кто такой Крайчек, чтобы умничать перед ним? Чтобы мешать ему сеять беспорядок?

— По сравнению с жаркой задницей Фабрини в холодную ночь, придурок.

Но этим он ничего не добился. Почти было слышно, как вращаются у Сакса в мозгу шестеренки. Как он вычеркивает этот пункт из своего большого «списка нужных дел». Как его карандаш царапает там примечание: Крайчек невосприимчив к гей-шуткам. Попробуй другой подход. Например, задень в разговоре его мать или отца, пообещай трахнуть сестренку.

Кук наблюдал, как туманная завеса смыкается вокруг них. Теперь она была плотной, как кучевое облако, и в трех футах уже ничего не было видно. На какое-то время стало темно, и снова выглянули те таинственные, жуткие луны… При виде них Крайчек чуть из кожи вон не полез. Но потом накатил туман, и снова стало светлее. Хотя казалось, будто туман хочет вновь потемнеть, только никак не может решиться. Да, стало немного темнее, но все равно все друг друга видели хорошо. И Кук готов был молиться о наступлении тьмы, чтобы хотя бы какое-то время не видеть их лиц. Их разочарованных выражений. Осунувшихся, испещренных глубокими морщинами от пережитых ужасов.

Водоросли стали определенно гуще. Намного гуще, чем ранее. Что говорило Куку, что они приближаются к сердцу этого заросшего моря. Время от времени от позволял своей маленькой команде грести, на лишь ненадолго, потому что Менхаус начал бы жаловаться на спину, а Сакс его подтрунивать, Фабрини сказал бы им обоим заткнуться, Крайчек бы снова приуныл и стал спрашивать Кука, в чем причина их спешки. Поскольку то, что ждало их впереди, имело бесконечное терпение.

Черт. Ну и компания.

— Эй, Крайчек, — позвал Сакс. — А как ты относишься к каннибализму?

— О, заткнись на хрен, Сакс, — воскликнул Фабрини. — Ты реально действуешь мне на нервы.

Сакс хихикнул. Он выглядел довольным. Что ж, может, он и не сильно задел Крайчека, но Фабрини все-таки ударил по больному месту. Казалось, он был рад этому.

— Не, я серьезно, Фабрини. Думаю, нам всем нужно сесть и обсудить это. Мы можем неделями так плыть… через месяц у нас не будет ни пищи, ни воды. Что тогда? Имею в виду, мы должны быть практичными, не думаете? И нам нужно решить, кто отправится на вертел. А когда придет время… что мы будем делать? Бросать монетку? Тянуть соломинку? Или просто решать, кто самый ненужный?

Фабрини тяжело дышал, на висках пульсировали вены.

— Говорю тебе, Кук, заткни этого урода, или я это сделаю.

— Черт, Фабрини, остынь, — усмехнулся Сакс. — Ты пугаешь меня до усрачки.

— Прекрати, Сакс, — сказал Кук. — Или мы вышвырнем тебя за борт.

— Ага, — согласился Менхаус. — Кончай вести себя, как мудак.

Сакс снова усмехнулся.

— Послушай, Менхаус, мужик должен делать то, что у него лучше всего получается. Черт, это никогда не закончится.

Никто не ушел с «Циклопа» в хорошем состоянии. Все после него были на взводе. Те чудовища в море и тумане… да, то были страшные существа, но с ними можно было сражаться, и они не были наделены разумом. Но та женщина-паук на «Циклопе»… это было что-то совершенно другое, не так ли? Даже сейчас, почти день спустя после их побега из того мавзолея, Кук не мог связать все произошедшее воедино. Что на самом деле произошло с Лидией Стоддард? Она превратилась в призрака? Мутанта? Ползучее олицетворение чистого безумия, охватившего «Циклоп» и всех, находившихся на борту? Была она физическим воплощением или чем-то сверхъестественным? Господи, все это приводило в смятение разум и губило душу. Но самое страшное… самое пугающее и лишающее сил было то, что существо, которым стала та женщина, было разумным. Оно могло строить планы и заманивать людей в трясину безумия и смерти. И Кук не знал, как бороться с подобным. С тем, что в равной степени состояло из безумия, эктоплазмы и кошмарной биологии, движимых хищным, больным разумом.

Нет, это происшествие ни для кого не прошло бесследно. Даже Сакс, как понимал Кук, был буквально выпотрошен последними событиями. Он не показывал этого, но если посмотреть внимательно, то можно было увидеть у него в глазах. Страх.

— А теперь послушайте, — сказал Сакс. — Не хочу вас, кретинов, тревожить, но нам реально нужно подумать насчет пищи. Однажды она кончится… и что потом? Что случится потом? Что случится, если кого-то из нас начнут посещать безумные идеи?

— Ты уже закрыл эту тему, — тихо произнес Крайчек.

— Нет, не закрыл, псих. — Сакс поднял перед ним руки, чтобы показать, что за рукавом у него ничего нет. — Нам есть о чем подумать. Вы парни все хотите есть, и я знаю это. Той чертовой кроличьей пайкой, которую распределяет Кук, сыт не будешь.

Теперь он всецело завладел вниманием Менхауса. В его глазах было видно желание калорий. Этот парень был тесно знаком с фуршетами и «добавками». Возможно, его желудок сокращался, но глаза были полны твердым желанием вонзить зубы во что-нибудь съестное.

— Ладно, Сакс, довольно, — сказал Кук, это снова был единственный голос разума. — Мы все хотим есть. Я бы не отказался от чизбургера или порции ребрышек, но, насколько я вижу, здесь нет ресторанов. Так что просто заткнись. А что касается каннибализма… я застрелю любого, кто еще раз заговорит об этом.

Теперь все внимание было приковано к нему. Взгляд его пустых, темных глаз не предвещал ничего хорошего.

— И поверьте мне, я серьезно.

Даже Сакс уже не улыбался. Нет, он затевал новую игру. На самом деле, старую, только отточенную до совершенства. Ее ежедневно можно наблюдать в тюремных дворах, на фабриках, залах заседаний и барах… Взгляд. Везде, где собираются мужчины можно заметить этот взгляд. Игра в запугивание. Мой член больше твоего, мышцы крепче твоих. Не смотри на меня, потому что я в любой момент могу надрать тебе задницу, и ты это знаешь. Это не ты меня запугиваешь, а я тебя. Да, это была детская, заранее провальная игра. Последний удел слабаков. То, что нужно было оставить в ящике школьной раздевалки вместе с грязным трико. Но мужчины никогда так не делают. Кук знал это. Мужчины в большинстве своем слабые, пугливые существа, торопливо несущиеся по жизни, видящие во всем и вся вызов тому, что болтается у них между ног. Великая вещь. Такое можно наблюдать по телевизору у обезьян и львов. Мужчины тоже занимаются этим повсюду.

И насколько Кук знал, запугиванием занимались только запуганные люди.

— Ладно, Сакс, хватит на меня таращиться, — сказал он. — Песочница закрыта, и я не хочу играть в игру «чей член больше».

Фабрини взорвался хохотом, даже Менхаус к нему присоединился.

— Поосторожней с этим, Кук, — лишь смог произнести Сакс. Он был загнан в угол, его инфантильное эго вытащили на всеобщее обозрение.

— Хорошо, Сакс. — Кук улыбнулся. — И вот еще что.

Сакс смотрел на него, не сводя глаз.

— Повзрослей уже, мать твою.

Сакс кипел от гнева. Фабрини смеялся над ним.

Бедный старина Сакс, — подумал Кук. Он никогда не понимал, что всю его жизнь люди смеются над ним у него за спиной.

— Что за дерьмо у тебя на руке? — спросил Менхаус.

Сакс посмотрел на него. Тем же самым взглядом.

— О чем ты, маменькин сынок?

Но Кук тоже это увидел. Все его предплечье покрывали красные язвы. Не ссадины, не царапины, а именно язвы.

Сакс одернул рукав.

— Ничего, — ответил он. — Ничего.

— Дай посмотреть, Сакс. Выглядит хреново. Фабрини, тащи аптечку.

Но Сакс сказал:

— Отвали от меня, Кук! Все отвалите! Черта с два я позволю уроду вроде тебя обрабатывать мои раны.

— Тогда обработай сам.

— Занимайся своим делом, черт возьми.

Кук скрестил руки на груди и покачал головой

— Брось, Сакс, ты же разговариваешь с Боссом. Здоровье и благополучие всех нас — часть его работы.

Когда Кук двинулся к нему, Сакс отпрянул назад, и он остановился. Глаза у Сакса яростно блестели. Он выглядел так, будто был способен на все.

— Если это дерьмо заразно, Сакс, отправишься за борт, — сказал Фабрини.

И хотя Кук видел те язвы мельком, он сразу понял, что они заразные. Это было нечто неприятное и неестественное, вроде рака кожи. Нечто крайне нездоровое.

— Только попробуй, Фабрини.

Сакс шевельнулся, и все посмотрели на него, окружив как дикие собаки. Он тоже это почувствовал. Ощутил себя загнанным в угол. Почувствовал угрозу. Этому парню нравилось быть в центре внимания, но только не жертвой. Его рука потянулась к ножу за поясом, и Кук понял, что он зарежет любого, кто подойдет ближе.

Фабрини сделал шаг вперед.

— Что это? У тебя между ног…

Сакс немного взбодрился.

— Это мой член. Нет, я не стану совать тебе его в рот.

Но все смотрели вовсе не на его член. У него под ногой болтался какой-то грязный фланелевый мешочек. Теперь все увидели его.

— Хорошо, что это, Сакс? — спросил Кук.

Сакс ухмыльнулся, поняв, что его раскрыли. Загнали в силки. И в следующий момент он очень быстро сделал две вещи — он достал нож и схватил свой сверток, который был размером с кулак.

— Это мое, никому не дам.

— Сакс… — начал, было, Кук.

— Ты тоже отвали на хрен, Большой Босс.

Он развернул сверток, и в нем оказался бледный мясистый комок, покрытый крапинками и розовато-бурыми линиями. Соленая свинина. Запах солонины тут же вызвал у всех слюноотделение. Саксу это понравилось. Он поднес кусок ко рту и лизнул.

— Где ты это взял? — спросил Менхаус, истекая слюной, словно голодный пес.

— Ты грязный, эгоистичный сукин сын, — сказал Фабрини.

Крайчек лишь часто моргал глазами.

Кук покачал головой.

— Он нашел это на «Циклопе».

У всех тут же пропал аппетит. Для них съесть что-то с того адского корабля было все равно, что набить рот червями. Они хотели мяса и жира… но к подобному были не готовы.

Кук сказал:

— Господи, Сакс, не ешь это… ты же не знаешь, какие бактерии в него попали. Этому дерьму почти сотня лет.

Лицо у Фабрини исказилось от отвращения, как будто Сакс лизнул кусок падали.

У Кука было плохое предчувствие. У соленой свинины был странный серый оттенок.

Сакс не подпустил бы их близко, даже если бы они захотели попробовать.

— Оно было в запечатанной бочке, тупица. С ним все в порядке.

— Хочешь сказать, ты уже ел его? — спросил Кук.

— Конечно. — Сакс откусил один кусок, потом другой.

— Господи, Сакс! Нет! — воскликнул Кук.

Но остановить его он был не в силах. Сакс съел все мясо, явно наслаждаясь каждым куском. Закончив, он облизнулся.

— Сколько, Сакс… сколько ты уже съел?

Но Сакс лишь усмехнулся.

— Пусть травится, — сказал Фабрини. — Кому какое дело?

Кук посмотрел на Сакса и вспомнил про язвы у него на руке. Возможно, тут не было никакой связи. Возможно, это ничего не значило, а возможно, значило все.

После этого никто не проронил ни слова, все были погружены в собственные мысли.

Спасательная шлюпка ползла сквозь кучи зеленых водорослей, в вечный туман, висящий над ней плотным покровом. Из него то и дело доносились звуки… всплески, но никто ничего не видел. Пока они во что-то не врезались.

— Что за черт? — воскликнул Фабрини.

Крайчек стоял на носу.

— Это… черт, похоже, это лодка.

Все бросились вперед, пытаясь подтащить ее к борту. Это была еще одна спасательная шлюпка, точно такая же, как у них. Крайчек попытался прочитать нанесенные трафаретом на нос буквы, но водоросли мешали ему. Каким-то образом те буйные, вьющиеся водоросли забрались в саму шлюпку и заполнили ее, словно ящик для цветов. Все же можно было с легкостью разглядеть ее общую форму и ярко-оранжевый стекловолоконный корпус.

— Как все эти водоросли попали туда? — поинтересовался Фабрини, каким-то надтреснутым, словно ломающийся лед голосом.

Кук теперь тоже стоял рядом.

Они с Крайчеком попытались развернуть шлюпку, но та была настолько плотно опутана ползучими водорослями, что они очень обеспокоились этим фактом.

Столько водорослей… выросло в ней? Кук потянул шлюпку, но она сдвинулась лишь на пару футов, после чего застряла. Водоросли были пышными, обильными, волокнистыми, спутанными и извивающимися, словно корни старого баньяна. Чтобы освободить от них шлюпку, потребовалась бы бензопила. Когда Кук с Крайчеком потянули, их лодка, покачиваясь, подплыла и выровнялась со шлюпкой… по крайней мере, насколько позволяли водоросли.

Кук и Крайчек наклонились вперед, пока Фабрини и Менхаус держали шлюпку, так чтобы упругие водоросли, удерживающие ее, не оттолкнули ее назад.

С помощью ножей они принялись резать все эти стебли и корешки, побеги, толщиной в палец и крепкие, как электрический кабель. От этих водорослей исходил влажный жар, тяжелый, дымящийся и дурно пахнущий. Они были усеяны маленькими, жирными листьями и, луковицеобразными поплавками и шипастыми стеблями. Кук не раз убеждался, что они шевелятся у него в руках… но дело наверняка было просто в силе притяжения. Он взял нож… нож, который он забрал с «Циклопа»… и принялся рубить, резать и кромсать зеленые блестящие стебли и теплые на ощупь лианы.

— Эти штуки… они шевелятся, — сказал Крайчек, убирая руки.

Фабрини сказал что-то, но Кук не слушал. Да, они шевелились, но очень медленно и вяло. Пульсировали, словно новорожденные существа. Теплые и трепещущие, неприятно мясистые на ощупь.

Кук нашел раздутый клубень, который показался ему странным. Розовый, как мясо и отвратительно подрагивающий. Растения такими не бывают. Не могут быть такими. Кук полоснул его ножом, и темная, чернильная жидкость брызнула ему на тыльную сторону ладони.

Фабрини с трудом сглотнул.

— Похоже на…

— Кровь, — сказал Кук. — Да… Думаю, это кровь.

Может, это нежелание остальных прорубать путь сквозь эти пульсирующие лианы и щупальца зеленой и розовой растительности. А может, это просто инстинктивная ненависть к ним заставила Кука рубить и кромсать эту массу, и вскоре он об этом пожалел.

Под водорослями лежало тело.

Тело мужчины. Вероятно, члена экипажа с «Мары Кордэй»… Сложно было сказать. Человек лежал на дне лодки в двух дюймах плещущейся черной воды, обвитый гирляндами пульсирующих водорослей. Костлявое лицо было бледным и безжизненным, все тело покрывали страшные морщины. И он дышал. Слабо, но все-таки дышал.

— Он жив, — воскликнул Кук.

Но остальные не хотели даже слышать об этом. Нечто дьявольское и крайне жуткое было в человеке, обвитом всеми этими стеблями, клубнями и розовыми усиками. Кук принялся освобождать его от водорослей… и вдруг отпрянул, когда одна раздутая и маслянистая ветвь отскочила от горла мужчины с хлопком, словно присоска от винила. На шее остались овальные отметины. Да, водоросли оцепили его, затянули вглубь своего растительного изобилия и…

— Они… они пьют его кровь, — воскликнул Менхаус пронзительным голосом. От одной этой мысли наполнившись иррациональным ужасом. — Эти гребаные водоросли… они высасывают из него кровь…

В этом не было сомнения.

Именно это и делали водоросли. Пульсирующие розовые усики имели в своей нижней части присоски, похожие на маленькие губчатые рты. На ощупь они напоминали липкие артерии. Они медленно высасывали из человека кровь, обескровливали его капля за каплей.

Кук посмотрел на свои руки, и они были красными от крови.

Хриплый крик вырвался у него из горла. Он откинулся назад, а шлюпку с телом затянуло обратно в туман. Все отчетливо услышали, доносящиеся из нее звуки. Оживленные, но осторожные звуки. Шорохи и шелест, словно шлюпка кишела змеями. Но то были не змеи, а нечто гораздо худшее.

Кук перегнулся через край и стал лихорадочно смывать с рук кровь.

— Нечисто, — сказал Крайчек жутким голосом. — Как же здесь страшно и нечисто…

4

— Это не лодка, — сказал Маркс, вглядываясь в сгущающуюся мглу. — Не знаю, что это.

И никто этого не знал. Просто еще одна смутная серая тень, ласкаемая языками тумана. Темная и размытая. Размером с корабль, только плоская и широкая. У Гослинга был план — с наступлением ночи найти какое-нибудь судно для отдыха. Не призрачный остов старого, опутанного грибком парусника, а нечто более современное. Сухогруз или контейнерное судно. То, с чем он был хорошо знаком. Где в баках есть свежая вода, а в кладовой — съедобная пища. Но то, что виднелось на краю тумана, вызвало у всех любопытство.

— Может, мы не хотим знать, что это, — сказал Поллард.

С ним поспешил согласиться Чесбро, которого интересовали лишь убежище и еда, и больше ничего.

— Закройте свои рты, — рявкнул Маркс.

Взявшись за весла, они двинулись вглубь корабельного кладбища. Мгла нависала над ними плотным балдахином, отчего все те старые суда выглядели какими-то призрачными и нематериальными.

Они плыли, огибая разбитые носы и мачты, с которых свисали водоросли и ленты грибка. Заросли были такими густыми, что местами было почти не пройти. Они возвышались над водой, словно горы. Даже те, которые росли на уровне воды или ниже, были такими крепкими и запутанными, что в них застревали весла и нос шлюпки. Плоту было проще, он с легкостью скользил везде, где не росли огромные острова дымящейся растительности.

Чем дальше они углублялись в кладбище, тем гуще становились заросли… и больше встречалось застрявших судов. Одни лежали прямо на водорослях, другие погрузились в них всеми бортами. Встречались перевернутые корпуса, обросшие морскими раковинами, безмачтовые остовы гоночных яхт. А один раз попалось нечто похоже на торчащий нос викингского корабля-дракона, но он был настолько плотно закутан в эту всепоглощающую морскую траву, что мог быть чем угодно.

Чем ближе они подбирались к таинственному объекту, тем сильнее крепла в них уверенность, что это не лодка и не корабль. Обогнув рыболовный траулер, с возвышающимися грузовыми стрелами и лебедками, напоминающими в тумане средневековые виселицы, они смогли, наконец, рассмотреть его как следует.

— Это самолет, — сказал Кушинг. — Чертов самолет.

Так оно и было. Он был темно зеленого цвета, больше сотни футов в длину. Он лежал на огромном рифе из водорослей, словно игрушечный самолет на кровати из торфяного мха. У него были высокорасположенные крылья с турбовинтовыми двигателями и загибающаяся вверх хвостовая часть. Он еще не успел зарасти водорослями.

— Это «Геркулес», — сказал Маркс. — С-130. Транспортный самолет… Используется армией и флотом, всеми службами. «Старая рабочая лошадка» у военных.

— Что он здесь делает? — спросил Джордж.

Но никто не ответил. Все были зачарованы этой гигантской птицей, упавшей с неба и погибшей в заросшем водорослями море. Джордж понимал, что задал глупый вопрос. Самолет попал сюда тем же путем, как и все остальное… его сюда затянуло. До сих пор они видели только два самолета — маленький «Пайпер Каб», полностью заросший водорослями, и крыло неизвестного летательного аппарата, торчавший из влажной растительности, словно акулий плавник, покрытый зеленой плесенью.

— Судя по внешнему виду, он тут недавно, — сказал Кушинг, качая головой. — Интересно, сколько кораблей и самолетов военные теряют в этом проклятом месте?

— Ага, и потерю скольких из них признают, — добавил Маркс.

Джордж представлял, каково пришлось этому большому, гордому самолету. Его засасывает в это место, приборы сходят с ума, экипаж лишается рассудка. Они кружат в темном тумане, пока, наконец, не принимают решение садиться. Что же случилось с ними… точнее, что их погубило?

Приблизившись, они увидели, что створка грузового отсека в массивной хвостовой части открыта, грузовой трап опущен. Возможно, все подумали об одном и том же — новый транспортный самолет в тысячу раз лучше старого грузового судна.

Они подплыли так близко, насколько это было возможно. Футов на тридцать-сорок. В этот точке водоросли были такими густыми, что шлюпка намертво застряла. Все перебрались на плот, отцепили от него шлюпку и привязали на длинную нейлоновую леску, которую Джордж постепенно стравливал, пока они подгоняли плот к входному трапу. Когда они добрались туда, Маркс выпрыгнул и закрепил плот леской от плавучего якоря. Гослинг помог Джорджу привязать леску к шлюпке, и они вошли в самолет.

Внутри было темно.

Гослинг включил два фонарика, которые у них были, и все вошли. Внутри пахло сыростью и плесенью, но было чертовски приятно наконец размять ноги. Почувствовать твердую поверхность под ногами. Интерьер «С-130» казался огромным. В грузовом отсеке можно было с комфортом разместить сотню человек. С одной стороны находился ряд из десятка поддонов, каждый нагружен футов на восемь в высоту. С другой стороны стояло две разведывательных машины «Хамви», перед которыми лежало еще несколько поддонов. Все они были закреплены ремнями и подпорками. Между ними был проход.

— Было бы где покататься, — произнес Джордж.

— Интересно, куда это все везли? — задумался Кушинг.

— На Ближний Восток, или, может, в Европу, — предположил Гослинг.

Маркс взобрался на один из «Хаммеров», посветил фонариком на большую пушку, установленную на крыше.

— Это пулемет пятидесятого калибра, мальчики. Нам бы немного боеприпасов, мы б из него что угодно пополам разрезали.

Перед автомобилями было открытое пространство с приставными сидениями вдоль каждой стены. Там в зеленых нейлоновых мешках лежало какое-то оборудование. Гослинг проверил их все по очереди.

— Медицинское оборудование, — сказал он. — Может пригодиться… антибиотики, бинты, дезинфектанты. Наверное, на борту были медики…

Они нашли несколько ламп с батарейным питанием и воспользовались ими, чтобы экономить фонарики. Маркс и Гослинг продолжили осмотр.

— Я не вижу здесь спасательных плотов, — сказал Маркс. — Полагаю, эти ребята сели на воду и отправились на плотах через водоросли.

Кабина экипажа оказалась пуста, за исключением огромного количества радиоэлектроники и навигационных систем, в которых никто из них ничего не смыслил. Многие экраны до сих пор горели, что означало, что батареи еще не разрядились. Маркс включил радиостанцию и прошелся по каналам, но не нашел ничего кроме дышащего и слушающего шума. Он выключил ее, пока они не услышали нечто более худшее.

Джордж и Кушинг подошли к пассажирской двери, находящейся сразу за кабиной. Она тоже была открыта. Водоросли и вода пробрались и туда. В море темнело, туман нависал призрачной колышущейся пленкой, искрясь, словно горящий болотный газ или блуждающие огоньки. Огромные клочья его плыли над водорослями и обломками кораблей.

Но в футах десяти от самолета что-то привлекло их внимание.

Застрявшие в зеленых зарослях, лежали останки трех, возможно, четырех тел. Видно их было не очень хорошо, лишь фрагменты былых костей проглядывали сквозь желто-зеленые стебли и листья ползучих водорослей. Хотя остальные лежали лицом вниз, утопая в зарослях, один из черепов ухмылялся им. Из глазниц сочились струйки розоватой слизи, а с макушки зелеными волосами свисали водоросли. Было похоже, будто лежащий в туманных зарослях скелет хочет добраться до них.

— Боже мой, — выдохнул Джордж. — Наверное, это экипаж… или его часть.

Жирный коричневый червь выскользнул из носовой полости трупа и исчез среди водорослей.

— Это всего лишь мертвецы. Они не причинят вреда, — сказал Гослинг, уводя их прочь.

Но Джордж решил, что вред уже нанесен. Чего стоил один только вид этих обглоданных до костей тел. Но такова была здешняя реальность — одно накладывалось на другое. Трагедии и кошмары следовали друг за другом.

Иного в этом диком измерении ожидать не приходилось. И оно затягивало, словно гравитационная сила.

5

Посмотри на них, — сказал себе Кук. Просто сидят, ждут и надеются. Им есть к чему возвращаться. У каждого своя жизнь. Свои нужды и желания. У всех кроме меня. Я был одинок в старом мире и одинок в новом. Они знают это, все хорошо знают это. Они разговаривают о подругах и женах, сестрах, братьях и детях. А я? Мне нечего сказать. Они хотят вернуться домой. Посмотри им в глаза. Они сомневаются, что я тот, кто доставит их туда.

Кук чувствовал, как все это опустошает его. Весь этот яд — сомнения, неуверенность, тревоги. Он сочился из всех пор и едва не утопил его, заставив жадно глотать воздух. Кук сидел на носу, вглядываясь во мглу и водоросли. Он не хотел, чтобы кто-то заметил его слабость. Он был выжат подчистую, и у него не было ответов. Все слишком затянулось. Если люди погибнут, в этом будет его вина. Целиком и полностью его вина, потому что у него нет ни малейшего понятия, что делать дальше.

Нет, он не позволит Саксу увидеть себя таким.

Потому что Сакс уже видел. И если увидит снова, сразу все поймет. Потому что парни вроде Сакса — хищники. Они чуют страх и личную боль, как бешеная собака чует панику. И как только это случится, все будет кончено. Тебе придется лишь ждать, когда те зубы и горячее дыхание доберутся до тебя. Именно таким был Сакс — как только он почует это, он вонзит свои зубы и уже не отпустит. Если у тебя есть слабости и недостатки, Сакс ухватится за них, использует в своих целях. Разотрет их по твоему лицу. И либо ты убьешь его, либо просто сломаешься, а значит, проиграешь.

А если он выиграет… берегись.

Кук не знал, когда именно он стал терять самообладание. Возможно, это началось уже давно. А возможно, то, что они обнаружили в другой шлюпке, выбило его из колеи. Потому что он с трудом переносил это, с трудом переносил увиденное.

Кровь. Те водоросли были полны крови. Они высасывали кровь из того бедолаги, лежавшего на дне шлюпки. Он был без сознания и не чувствовал боли. Но что если он был парализован, или что-то вроде того? Что если он осознавал происходящее, но не мог ничего поделать? Просто был слишком слаб? Господи, сколько может продержаться рассудок, когда водоросли-паразиты высасывают из тебя кровь?

А я оставил его там, — подумал Кук, злой, исполненный вины и диких, самоубийственных мыслей. Я оставил этого бедолагу там… превращаться в обескровленную шелуху.

Что это за смерть? Судя по внешнему виду, парень потерял уже слишком много крови. Даже если б они его освободили, он бы уже не оклемался. Кук пытался убедить себя в этом, но лучше от этого не становилось. Потому что он мог хотя бы убить парня. Пустить ему пулю в лоб или перерезать горло… хоть что-то.

Но он этого не сделал.

Не сделал ни черта.

Когда он резал эти проклятые водоросли… они кровоточили, брызгали горячей кровью ему на руки… это уже было слишком. А когда он оторвал те маленькие присоски от горла парня, эти твари потянулись к нему. Мрачное и шокирующее осознание того, что эти растения питаются кровью, что природа создала этих кровопийц… это уже было слишком.

Даже сейчас он чувствовал маслянистую плоть этих растений, кровь на своих руках.

Сакс наблюдал за ним.

Кук не стал поворачиваться, не должен был этого делать. Он ощущал на себе тот голодный взгляд зондирующих глаз. О, да, отлично ощущал. Взгляд, ищущий признаки слабости, того, что он мог использовать в своих интересах.

Испытывая нестерпимое жжение в желудке, Кук обернулся. Он был уверен, что Сакс пялится на него с той наглой ухмылкой на лице.

— На что таращишься?

Ухмылка стала шире. Сакс понял, что нашел больное место.

— Что с тобой, Кук? Ты стал какой-то чувствительный. Гложет что-то?

— Что может меня глодать, Сакс?

— Не знаю, но что-то гложет. Тяжело играть в Большого Босса?

Кук почувствовал, как нижняя губа у него задрожала.

— Всем тяжело, разве нет?

— Бедный Кук. Откусил больше, чем смог прожевать. — Ухмылка на лице Сакса была такой широкой, что напоминала ножевой разрез. — Некоторые парни просто не подходят для этого, Кук. Неспособны на это. И ты, дружище, неспособен.

— Что ж, может и нет, Сакс. А кто здесь способен?

Сакс пожал плечами.

— Дай подумать. Как насчет тебя, Фабрини? Готов быть здесь главным?

Фабрини лишь молча посмотрел сперва на него, потом на Кука, в глазах у него была глухая пустота.

— Нет… нет, я не хочу в этом участвовать.

Сакс снова пожал плечами.

— Что ж, всегда есть Менхаус. Это же настоящий столп силы, мать его. А Крайчек? Да, возможно, безумная ситуация требует безумного лидера.

Крайчек никак не отреагировал.

Кук попробовал успокоить дыхание. Казалось, он вот-вот начнет задыхаться.

— Кто остается? Ты, Сакс? Ты? — Кук рассмеялся. — Сакс, без обид, но назначать тебя главным, это все равно что назначать педофила директором начальной школы.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты — полный ноль. Кишка у тебя тонка для такой работы. Да, я наблюдал за тобой, Сакс. Когда запахнет жаренным, ты первый побежишь. Ты печешься только о собственной шкуре. Ты можешь сколько угодно изображать из себя крутыша. До бесконечности можешь устраивать эти гребаные игры в запугивание, но это не меняет главного… ты — слабак. Внутри ты мягкотелый, слабохарактерный и…

— Заткни свою пасть! — заорал Сакс, его крик эхом отозвался в тумане.

Ага, ну и кто кого сейчас провоцирует?

— Расслабься, Сакс, — сказал Кук, немного успокоившись. — Мы все это знаем. Все знаем, что ты не годишься даже на то, чтобы хот-догами торговать. Но знаешь, что? Меня всегда поражало, как такие трусливые, тупые придурки вроде тебя попадают во власть. Поверить в это не могу. Но, знаешь, как говорят, дерьмо всегда плавает на поверхности.

Ну, вот и оно.

Приглашение для Сакса схватить нож, броситься и нанести удар. И, возможно, он устроит великолепное представление, прежде чем Кук всадит в него пулю.

Но Сакс просто сидел на месте, прищурившись и кипя от ярости. Это все, что он делал. Сидел, кипел и кидал злые взгляды. Все равно, что буря без грома и молний.

Фабрини усмехнулся.

— Боже, ты уделал старину Сакса, Кук. Уделал, как пить дать. Никто ничего не чувствует? Кажется, Сакс нагадил в штанишки.

Тут Сакс выхватил нож.

Может, от Кука он мог еще стерпеть подобное, но только не от Фабрини. Ни за что. И никогда. Он выхватил нож, глаза у него почернели. Фабрини выхватил свой, и началось. Весь черный кипящий яд, наконец, выплеснулся наружу. Ни Менхаус, ни Крайчек не стали их останавливать, а главное, Кук тоже.

Не в этот раз.

Он думал об убийстве. Как говорят, одно гнилое яблоко портит всю корзину. А Сакс как раз и был тем «гнилым яблоком». Злокачественной опухолью, которую необходимо вырезать, чтобы спасти весь организм. Поэтому Кук решил не вмешиваться, он решил позволить Фабрини прикончить Сакса, а если не получится, сделать все самому. Он не хотел больше жить в этом кошмарном мире, когда еще какой-то говнюк придирается ко всем.

— Давай, Фабрини, — сказал Кук тихим, спокойным голосом. — Прикончи этого бесполезного урода. Я тебя благословляю.

Фабрини ухмыльнулся.

Нечто похожее на сомнение мелькнуло на лице у Сакса. Что-то пошло не так. Кук был голосом разума и должен был остановить это. Встать между ними. Холодные головы превыше всего и все такое. Но Кук хотел, чтобы это произошло. Действительно хотел, и это последнее, что ожидал о него старый крутыш Сакс. Насилие не было ему чуждо. Он никогда легко не отступал… особенно, когда шансы были в его пользу. Раньше он уже дрался на ножах, но что ему не нравилось, так это то, что Фабрини был молод, силен и мускулист. Был доведен до крайности, и перешагнул через все социальные табу, которые сдерживали его прежде. Теперь он был способен на убийство, и Сакс понимал это.

Фабрини стоял на ногах, шлюпка под ним качалась.

Сакс поднялся на ноги, зная, что пути назад нет.

— Ну же, давай, педик, — сказал он.

И Фабрини двинулся на него, пригнувшись. Он понимал, что физические преимущества на его стороне. Может, Сакс и имел опыт в подобном деле, но ему было под шестьдесят, он полнел, и его славные деньки на доках и стройках остались далеко позади.

— Что это? — спросил Менхаус. — Вон там… что это, черт возьми?

Сакс не отреагировал, но другие посмотрели. Включая Фабрини.

Там что-то было. Нечто очень похожее на большой ком водорослей, который оторвался от основной массы и плыл… плыл прямо к шлюпке.

— Водоросли, — сказал Кук. — Водоросли.

Но даже когда эти слова слетели у него с губ, он был не очень уверен. Водоросли? Нет, это не походило на безобидный ком водорослей. На самом деле, Кук думал, что это походило на… копну волос у самой поверхности воды. Полный бред, конечно, но именно об этом он тогда подумал. Гигантская голова женщины, чьи волосы развевались во все стороны. Если это были просто водоросли, то какие-то совершенно другие. Ибо это были не обычные стебли, побеги, и покрытые листьями ветви, из которых состояли наносы водорослей. Нет, эти волоски или усики были тонкими, как проволока. И когда ком приблизился к лодке, Кук обнаружил, что они похожи на размокшую лапшу. Длинную, тонкую и бледную.

— Уберите ножи, — внезапно рявкнул Менхаус.

Он был всегда мягким и дружелюбным, как ваш любимый дядя или шурин. Как хороший сосед или парень, с которым вы пьете пиво, или жарите мясо на заднем дворе, с которым играете в боулинг… но он был трусоватым, и все знали это. Поэтому, когда он отдал приказ таким, не терпящим возражений тоном, это прозвучало настолько нехарактерно для него, что все подчинились.

Теперь и Сакс смотрел на подводную тень, приближающуюся к лодке. Никто не сомневался — это не случайно, то существо движется к ним намеренно.

— Готовьтесь к худшему, парни, — рявкнул Сакс.

Да, именно этим все и были заняты… только никто не знал, как именно это следует делать. В обычном водоеме, вроде моря, если видишь приближающуюся акулу, медузу или морскую змею, у тебя в голове уже есть несколько готовых идей, потому что известно, что это за твари и на что способны. Существуют определенные маневры уклонения, которые можно попробовать выполнить. На что насчет этой… штуки? Как можно приготовиться к тому, что ты никогда раньше не видел?

Кук наблюдал за существом.

Обогнув лодку, оно устремилось к носу, где он находился. Судя по тому, как оно расталкивает в стороны клочья водорослей, это был твердый объект. Но глядя на него, этого нельзя было сказать. Теперь оно выставлялось из воды дюйма на два-три, рассекая засоренную водорослями поверхность. Неправильной, напоминающей овал, формы горб, который, казалось, состоял из тонких прядей какого-то материала. Желто-зеленого цвета, невероятно густых и спутанных, словно «ангельские волосы». Вьющиеся нити лучами расходились из этого лохматого горба. Одни были спутанными, другие, невероятно длинные, свободно плавали в воде.

— Что это такое, Кук? — спросил Менхаус. — Чего оно хочет?

Кук подумал, что в том, что оно хочет, нет ничего хорошего… ибо существо вызывало в нем какое-то первобытное отвращение, словно паук под микроскопом, чье выпуклое тельце покрывали тонкие волоски. Нечто настолько чуждое и мерзкое, что не имело права на существование. Наблюдая за тварью, он заметил, что у нее нет глаз… лишь эти тонкие, как проволока отростки, исходящие из горба. И глядя на эти корчащиеся и извивающиеся в воде жгутики, он увидел собственную смерть. Внезапно и с абсолютной уверенностью он понял, что эта тварь и есть смерть. Его смерть, та самая смерть, которая шла за ним по пятам все тридцать восемь лет. Она была здесь, чтобы забрать его.

Кук увидел это и понял, что это правда. Осознание этого словно бритва рассекло ему мозг. Болезненное, деструктивное и опустошающее. У него было странное, галлюциногенное чувство, что нечто внутри него очень хочет вырваться наружу и убежать. Казалось, он не мог дышать. Чувствовал, как его сердцебиение замедляется, словно в преддверии неминуемого.

— Мне не нравится это, Кук, — сказал Сакс. — Пристрели эту тварь…

Они все говорили ему это, и он понимал, что они правы. Но еще он понимал, что та новая, мистическая уверенность, расцветшая в нем черной орхидеей, была им просто недоступна. Их время еще не пришло.

— Кук… — Начал было Фабрини.

Тварь стала подниматься перед носом лодки… И, господи, что это? Она появилась из этого смердящего, мерзкого моря, сочась водой, слизью, гнилью, и источая пар. Поднялась на десять или двенадцать футов, липкая, живая и невероятная.

Менхаус раскрыл рот от изумления.

Она была неясной, абстрактной формы. Нечто, состоящее из выпуклостей и бугров, поросших этими волосами-щупальцами, спутанными и шевелящимися. Извивающаяся, мохнатая тварь, прозрачный паук, покрытый комками шерсти и длинными нитями. Вьющееся скопление живых паутин, находящихся в постоянном движении. Горб, который они сперва увидели, возвышался над основной массой, как голова. Но он не имел ничего, напоминающего лицо… только сеть спутанных волос, скрывающую под собой нечто черное и блестящее. У твари было две, а может быть, три конечности… бескостные штуки, не щупальца и не отростки, как у краба, а длинные, покрытые чешуей стержни, подрагивающие и сочащиеся влагой.

Высоким, полным паники голосом Сакс воскликнул:

— Что… что ты собираешься с этим делать, Большой Босс?

Хороший вопрос.

Кук уставился на тварь. Эта мерзость никак не могла быть живой, и все же была. Очень даже живой. Шевелящееся, зловещее скопление волокон, волос и грязно-серых кружев. Эти пряди и космы простирались в случайном порядке, отчего походили на конечности, только это были не конечности. Просто развевающиеся волосы, некоторые слипшиеся в большие комья и колтуны. Все связаны между собой длинными мясистыми лентами.

Кук начал стрелять.

Он разрядил в тварь пистолет, а потом она схватила его. Другими словами, швырнула своими длинными, покрытыми чешуей конечностями в центр своей массы. Но пасти у нее, как таковой не было. Ей было нечем его рвать. Он ударился о тело твари, и все услышали его крик. Утробный нечеловеческий крик, какой животное издает перед смертью.

Менхаус упал на сиденье, визжа, и причитая. Его разум рвало на части.

Фабрини, казалось, застыл от ужаса.

Кук… Господи. Все те волосы и жгутики накрывали, оплетали, ласкали и опутывали его. Он бился, пытаясь разорвать их, хватал их руками. Звук был такой, будто пучки травы выдирались из почвы. Все эти паутины жадно овладевали им, заползали в ноздри, рот, глаза, извиваясь, как дендриты или синапсы нервных клеток. Проникали в него, словно корни. Прорастали внутрь и наружу.

Все видели это.

Когда его крики, наконец, смолкли, из-за того, что горло у него было забито клубком из этих ползучих паутин, из его лица, шеи, и рук начали расти крошечные волоски. Они прорастали как корешки при замедленной съемке, жилистые и волокнистые. Миллионы их прорывались из Кука, пока тот не превратился в… мохнатое, подрагивающее существо, очертаниями напоминающее человека, поглощающееся шелестящей массой.

Остальные сидели, не шелохнувшись, потому что были не в силах что-либо предпринять. Фабрини было встал, взмахнув веслом, и сделал, может, один шаг, прежде чем Сак приказал ему сесть на место. Он понимал, ему это только на пользу.

Все произошло очень быстро.

Еще мгновение назад Кук был с ними, и вдруг… стал частью этой твари.

Менхаус хныкал, Фабрини издавал горлом сдавленные рвотные звуки, а Крайчек просто старался не смотреть. А что Сакс? Он был до смерти напуган и уже хотел вставить пистолет в рот и вышибить себе мозги. Несмотря на ужас происходящего, его коварный разум тут же узрел в этом удобный случай.

Поэтому он залез внутрь себя, нашел во тьме свой дрожащий от страха голос, и вытащил его наружу.

— Ладно, — проскрипел он. — Ладно… просто сидите тихо и не шевелитесь, мать вашу.

Выполнять такой приказ было несложно, ни у кого не возникло с этим проблем.

Тварь все еще находилась там. Гигантское, дышащее переплетение паутин, волокон и нитей. Все эти жесткие сухожилия подрагивали и извивались, как длинные тонкие черви. Из-за выпирающего из нее бугра, который некогда был Куком, она выглядела беременной. Ее конечности, разветвляющиеся чешуйчатые прутья суетливо обматывали его сетями волос, закутывали в кокон, как муху. И самое страшное было то, что Кук все еще шевелился. Трепетал и подергивался, пытаясь умереть, но это явно давалось ему с трудом.

Люди в шлюпке знали, что происходит с ним.

Знали, что тварь не то чтобы поедает его, высасывает кровь и отделяет мясо от костей… хотя, в сущности, именно это и происходило, только не так, как они понимали. Ибо Кук поглощался и переваривался этими волосами, растворяясь и усваиваясь в общей массе данного кошмара. В любом другом месте эту тварь можно было прикончить метлой и смахнуть в мусорное ведро, но здесь было все иначе.

Она медленно покачивалась из стороны в сторону, словно пьяная. Увидев это, Сакс понял, что это недобрый знак. Ибо если б тварь была сыта, она бы вернулась под воду.

Вытянув вперед конечности, она уперлась ими в края шлюпки. Все те тонкие жилистые усики начали извиваться, скручиваться и вытягиваться в стороны как тогда, когда она впервые увидела… или почуяла… Кука. Шелестящие отростки протянулись от твари и, опутав нос, стали распространяться по лодке в поисках нового мяса.

И Сакс поймал себя на мысли, что эти волосы были не просто телесным покровом, а, возможно, основными придатками и органами чувств… мышечными и нервными волокнами. Органами вкуса, обоняния и пищеварения.

Менхаус попытался перелезть через борт, и Сакс хлопнул его по уху.

— Дай мне керосиновую лампу и сигнальный факел, — сказал он очень тихо, глядя, как волосы уверенно ползут вперед. Шевелящимся ковром они двигались в их направлении. Уже покрыв носовое сидение, продолжали приближаться. Приливной волной извивающихся, живых волос.

Фабрини сунул одну из ламп Саксу в руки. Тот разбил ее об одно из средних сидений, в двух шагах от наступающих усиков, и плеснул керосин на приближающуюся орду. Зажег сигнальный факел, и ярко-красный язык пламени осветил лодку и неоном отразился от тумана. Тварь не знала огня. У нее не было зрения как такового, но Сакс готов был поспорить, что она имела нервные окончания. Он бросил факел на пропитанные керосином волокна, и те взорвались фонтаном пламени, вспыхнули, как сухая труха. Языки огня метнулись к телу твари.

Она дико забилась, обманутая легкой добычей. У нее был рот или что-то вроде, поскольку она стала издавать высокий, пронзительный звук, как умирающее насекомое. Такой, какой издает паук, раздавленный вашим ботинком. Она попятилась, объятая огнем и дымом, наполняя воздух тошнотворным, едким смрадом.

И с шипением и паром ушла под воду.

Но она никуда не делась. Ее горб остался над поверхностью.

— Что теперь? — спросил Менхаус. — О, Господи, что теперь?

— Тушите огонь, — скомандовал Сакс.

Фабрини и Крайчек принялись плескать воду на умирающие лепестки пламени, а Менхаус схватил факел, который успел прожечь в корпусе шлюпки дыру.

Горб зашевелился, завибрировал, задрожал, и высунулся из воды дюйма на три-четыре. Он начал растягиваться, внезапно разделился надвое, и половинки стали распадаться на части с влажным, рвущимся звуком.

— О, что, черт возьми, она делает? — воскликнул Фабрини.

Крайчек облизнул пересохшие губы.

— Думаю… думаю, она разделяется.

Так оно и было. Простое деление, бесполое размножение. Она делилась надвое, как простейшее животное. Половинки продолжали удаляться друг от друга, бешено вибрируя. Их соединяли пряди желто-розовой ткани. При делении генетического материала клеточная оболочка рвалась и образовывалась вновь. Вода вокруг заполнилась струями белой, похожей на сперму жидкости. Затем деление завершилось, и получилось два горба. Ни один не шевелился.

Менхауса вырвало за борт.

— Кажется, она уснула… — произнес Крайчек, — Нам нужно убираться отсюда, пока это возможно.

Саксу эта мысль понравилась. Он раздал всем весла.

— Теперь гребите, сукины дети, — скомандовал он. — Гребите изо всех сил…

6

После нескольких часов угроз тьма, наконец, пришла.

Она родилась в холодных недрах моря и в черных, безмолвных утробах брошенных кораблей. Хлынула наружу паутиной теней, заполняя все на своем пути и сливаясь в черную как смоль пелену. Накрывала собой корабельное кладбище, поглощая даже сам туман. Единственным намеком на свет была та грязная, красноватая дымка от большей из лун.

— Интересно, как долго это продлится? — Спросил Кушинг Джорджа.

Они стояли на входном трапе с одной из найденных ламп, пока Маркс и Гослинг проверяли ящики, то и дело, объявляя о находках. Пока они сумели обнаружить одеяла, инструменты, три ящика с ботинками и два с камуфлированными палатками. А еще примерно две дюжины коробок с сухпайком — «хавкой» или «бичпакетами» на военном жаргоне. На замену старым консервам. Так что у них появился новый источник пищи, которого могло хватить на долгие месяцы.

Гослинг орудовал гвоздодером, а у Маркса был кровельный молоток. Оба инструмента были, видимо, в свое время заботливо оставлены старшим по погрузке.

— Глядите-ка! — воскликнул Маркс. — Тут и пластит уже расфасованный есть. Вставляешь запал, бросаешь, и «бум»! Придется очень кстати. Понимаете, о чем я?

Все его прекрасно понимали.

Джордж использовал подобные заряды, когда служил в инженерном батальоне. В основном на стройплощадках. Даже небольшим количеством С-4 можно было нанести приличный урон. При желании.

Чесбро и Поллард сидели на приставных сидениях перед «Хаммерами». Чесбро молился, а Поллард просто пялился в пространство перед собой.

— Кто знает, на какой орбите вращается эта планета, — продолжал Кушинг. — Ночь может длиться пару часов или несколько недель. Кто знает?

— Черт, — ругнулся Джордж.

Они были и без того вымотаны туманом, но находиться в кромешной тьме так долго… Джордж уже сомневался, что они останутся в здравом уме к тому моменту, когда снова станет светло.

Он пытался дистанцироваться от всего этого. Продолжал думать о Лизе и Джейкобе, и о том, как много они значат для него. Даже когда-то пугающие вещи казались теперь обнадеживающими. Счета за визиты Джейкоба к дантисту. И Лизы к мануальному терапевту. Алименты двум бывшим женам. Ипотека. Боже, как приятно было вспоминать обо всем этом. От этого веяло таким уютом и безопасностью. Забавно, что мысли о неминуемой смерти и безумии могут сделать с человеком.

Могут изменить ваш взгляд на все.

— Черт, мы будем жить как короли, — сказал Маркс, довольный находками. — Смотрите… сигнальные факелы! Разве не здорово?

Гослинг сказал, — Мы же утопим лодки, если затащим на них все это барахло.

— Возьмем только необходимое. Вернемся, если потребуется.

— Ага, — сказал Гослинг. — Если сможем найти снова этот чертов самолет.

— О, но я в тебя верю, Первый. Даже здесь, у Дьявола в заднице, я очень в тебя верю.

Гослинг рассмеялся, и Маркс рассказал сальный анекдот про трех монахинь и прокаженного, у которого все время отваливался член.

Джордж всмотрелся в туман. Тот клубился у входного трапа, густой и похожий на кружева, сотканный из дыма и пара. Свет от лампы проникал в него футов на десять, после чего испускал дух.

— Что тебя поддерживает? — спросил Джордж Кушинга. — Имею в виду, как тебе удается оставаться в здравом уме? Взять, например, меня. Там, в реальном мире у меня остались жена и ребенок. Я знаю, что должен вернуться к ним, любым способом. Всякий раз, когда чувствую, что больше не могу, что мой мозг разрушается… я думаю о них. Думаю, каково будет увидеть их снова. Это дает точку опоры. А что насчет тебя? Ты же не женат, верно?

Кушинг покачал головой.

— Я сказал себе, что не женюсь, пока мне не исполнится сорок. А когда исполнилось, я решил, что пятьдесят тоже звучит неплохо.

— Пятьдесят не за горами, — Маркс стоял за ними, держа молоток на мускулистом плече. — Боже, я женился шесть гребаных раз. Шесть. Эти членососки коллекционируют мужские яйца. Так что не торопись, Кушинг. Если не хочешь, чтобы твои яйца залакировали и положили в стеклянный ящик с наклейкой «НЕ ТРОГАТЬ». Если женишься, твоя благоверная позволит тебе на них смотреть, только когда будет смахивать с них пыль. По своему опыту знаю. Моя последняя жена, Люсинда… Господи Иисусе, ты должен был это видеть. Яйца оттяпать она была мастачка. Даже когда развелись, вернула мне только одно. Думаю, другое она слопала. Она была особенная, эта Люсинда. Неделя с ней была хуже, чем десять лет тюрьмы. Пасть размером с канализационный люк. Да, она была какая-то яйцерезка, точно. Такая может запросто превратить любого мужика в членососа. От одного ее вида у меня хрен падал и руки опускались.

— Тогда какого черта ты на ней женился? — спросил Гослинг.

Маркс подмигнул ему.

— Потому что я ее любил, Первый. Очень любил.

Разговор перешел на других жен Маркса. По его словам это были рычащие, зубастые твари, вырвавшиеся из вольера хищников в зоопарке. Маркс рассказал, что его вторая жена была такой гадкой злюкой, что спать ему приходилось в доспехах, а чай садился пить с кнутом и стулом в руках, как дрессировщик.

— Хочешь знать, как я справляюсь? — спросил Кушинг, когда Маркс описывал змеиную яму своего третьего брака. — Что поддерживает меня в здравом уме? Любопытство.

— Любопытство?

Кушинг кивнул.

— Только оно и ничего больше. Дома меня особо никто не ждет, разве что моя сестрица-золотоискательница, которая вышла замуж за Франклина Фиска. Который и вовлек нас во все это дерьмо. Но у меня есть любопытство, понимаешь? К естественной истории, биологии. Ко всему живому. Я люблю фольклор, всеобщую историю, философию и литературу. Всю эту чушь для «умников». А это место? Черт, оно ужасно, но я видел вещи, которые мало кто видел. И кто выжил, чтобы рассказать о них. Все эти корабли вокруг… знаешь, что это такое? Загадки. Вещи, о которых люди пишут книги, снимают художественные и документальные фильмы. Вещи, которые люди не могут объяснить. Все эти исчезнувшие корабли и самолеты. Но у нас есть ответы на эти загадки. Мы знаем, что случилось. Думаю, это подарок нам, разве нет?

Джордж вовсе так не думал, тем не менее, кивнул.

— По крайней мере, умрем мы умными.

Он слушал Маркса, который превозносил достоинства своей четвертой жены. Она, видимо, была каннибалом, точила зубы напильником, а в дырке у себя носила бритвенные лезвия.

Кушинг склонил голову на бок.

— Вы это слышали?

Джорджу показалось, что он тоже услышал. Хотя он не был уверен. Но потом звук повторился — осторожный и скользящий. Он то появлялся, то исчезал.

— Что это? — спросил Гослинг.

Но ему никто не ответил, Маркс тоже замолчал. Ночь напирала, туманная, влажная и комковатая. В грузовом отсеке все звуки отдавались эхом. Было слышно, как капает вода и бормочет свои молитвы Чесбро. Потом… потом что-то еще. Снова этот скользящий звук. Словно кто-то тащил веревки по внешней оболочке грузового отсека. Но Джордж думал не про веревки. Он не был уверен в том, о чем думает. Только для него этот звук не был безобидным, он предвещал угрозу и опасность.

Теперь к ним присоединился Маркс.

— Что за черт? — спросил он.

А затем у самого края грузового трапа море внезапно озарилось зловещим, призрачным свечением, распространившимся на сотни футов. Осветившим туман и водоросли. Какое-то жуткое излучение исходило из-под воды и самих водорослей.

А потом оно исчезло, и снова нахлынула тьма.

— Отойдите от двери, — сказал Гослинг.

Они снова услышали тот осторожный шорох, нечто множественное терлось о внешнюю оболочку грузового отсека.

Джордж и Кушинг попятились назад, но Маркс остался стоять на месте.

Гослинг уронил свой гвоздодер, обошел «Хаммер» и сел за руль. Тот был обращен передом к выходу, и Гослинг включил фары. Два луча света прорезали тьму и туман. Но там ничего не было, вообще ничего. Лишь клубящийся туман и поблескивающие заросли водорослей.

Тут раздался всплеск, будто что-то тяжелое упало в море, а потом скрип, словно пальцем провели по стеклу.

Но что именно издало эти звуки, никто не мог сказать.

Все вглядывались в туман, освещенный фарами «Хаммера». Густой, клубящийся и сырой. Снова послышался шорох, и из мглы выскользнуло щупальце. Оно появилось со скоблящим, суетливым звуком, словно толстая, слепая гусеница, ищущая сочный лист. Оно ползло по входному трапу, проявляя явное любопытство. Покрытое слизью, извивающееся существо, толщиной с карандаш на конце и с человеческую талию там, где оно исчезало в заросших водорослями безднах. Ярко-красного цвета с грубой плотью, омерзительно раздутое, крепкое, мощное и мускулистое.

Оно распространяло вокруг резкий, тошнотворный запах аммиака.

— Господи Иисусе, — простонал Гослинг.

Теперь и Маркс сделал шаг назад.

Щупальце пока не пробралось в грузовой отсек. Оно исследовало трап, как любопытный червь, словно знало, что там есть что-то привлекательное… или кто-то.

Джордж вдруг подумал, что оно знает про них.

Оно свернулось кольцом на трапе, толстое и раздутое. Пупырышчатая красная плоть напоминала мясо вареных омаров, а снизу виднелись тройные ряды желтовато-серых морщинистых присосок, из которых то и дело появлялись бурые хитиновые крючки, похожие на кошачьи когти. Это они издавали тот царапающий звук.

— Кальмар, — произнес Маркс. — Огромный сраный кальмар. Я однажды видел одного такого на Канарах, он…

Но он не договорил, потому что щупальце вздрогнуло и замерло, будто услышало его, повернулось к ним своими присосками и крючками и исчезло в тумане. Можно было почувствовать распространившееся среди людей облегчение. Но оно было мимолетным. Крайне мимолетным.

На этот раз из мглы возникли уже два щупальца. Потом третье, четвертое и пятое. Они появились очень быстро. Скользили по входному трапу, словно кроваво-красные питоны, ищущие кого бы задушить. Маркс едва успел отскочить от них в сторону, но он не сумел увернуться от шестого и седьмого. Они выскочили из мглы, как атакующие гремучие змеи. Одно обвилось у него вокруг пояса, а другое окольцевало левую руку.

Все произошло очень быстро.

Так быстро, что другие успели лишь ахнуть. Эти щупальца нашли его, будто знали, где он стоит. Будто видели его. Нашли, не колеблясь. Они появились из тумана и сдавили Маркса с такой силой, что тот смог лишь издать низкое кряхтение, словно кто-то ударил его ногой в живот, выбив из легких воздух. Почти в то же самое время молоток выскользнул у него из пальцев и звякнул об пол грузового отсека.

— Боже мой, — изумленно выдохнул Гослинг.

Щупальца обернули Маркса, словно пожарные шланги. Принялись сжимать, пока он не завопил. Это был высокий, пронзительный крик первобытной боли. А потом эти ярко-красные щупальца раздавили его в своих стальных тисках. Было видно, как сокращается их чужеродная мускулатура, словно чья-то сжимающаяся рука. Глаза у Маркса вылезли из орбит, лицо стало такого же ярко-красного цвета, как щупальца, затем побагровело, и наконец, почернело. Щупальце сжало его среднюю часть туловища до размера предплечья. Слышно было, как ломаются кости и превращаются в кашу внутренности. Он походил на лиловый шарик с водой, сжатый кулаком ребенка… его торс, голова, ноги и бедра раздулись так, что готовы были лопнуть от внутреннего гидростатистического давления. Изо рта у него лезла пена, и что-то еще, кровавое и мясистое. Возможно, желудок или кишечник.

Он походил на глубоководную рыбу, подвергшаяся внезапной массивной декомпрессии.

И это произошло в течение секунд пяти.

Пять секунд, промелькнувших для всех наблюдающих с ужасающей, бредовой ясностью.

Джордж закричал и упал на задницу.

Гослинг забегал вокруг с воплями и визгами. Гвоздодер волшебным образом снова оказался у него в руке. Он подскочил к окровавленным, раздавленным останкам Маркса в тот самый момент, когда щупальца применили ему последнее сдавливание, убеждаясь, что сопротивления уже не будет. Кровь брызнула фонтаном из искаженного рта Марса Гослингу прямо на грудь, но это не остановило его. Он обрушил свой гвоздодер на те два скользких щупальца, которые уже искали его. Они мгновенно ретировались и на их месте возникли два новых.

Труп Маркса был перевернут вверх ногами и увлечен во мглу с такой силой, что голова, ударившись о грузовой трап, лишилась скальпа.

К тому моменту Джордж вскочил на ноги.

Или уже стоял пару секунд как. Когда он встал, одно щупальце метнулось к Гослингу. Тот пригнулся, и оно ударило Джорджу в грудь с силой рельсовой шпалы. Он отлетел к стене грузового отсека и упал, едва уклонившись от другого, которое, изогнувшись в виде знака вопроса, потянулось к его голове.

Растерянный и задыхающийся, Джордж увидел, как щупальце устремилось к нему. Извивающееся, склизкое и зловещее. Он смог лишь подумать, каково это будет, когда те крючья вопьются в него, а те мускулы превратят его кишки в кашу.

— Берегись, Джордж! — крикнул кто-то — О, господи, осторожно…

7

Услышав крик и увидев, как щупальце вильнуло в сторону Джорджа, Кушинг среагировал, не раздумывая.

Он схватил Джорджа за лодыжку — толстое щупальце прошло так близко от его лица, что он уловил смрад гниющего морского дна — и перетащил его к «Хаммеру». Причем сделал это быстро. Щупальце, изогнувшись серпом, вернулось. Оно искало, кого бы раздавить. Кушинг понимал, что при других обстоятельствах ему пришлось бы тащить Джорджа за ноги обеими руками, пыхтя и отдуваясь… но в данный момент уровень адреналина у него был настолько высок, что он просто схватил Джорджа за лодыжку и отдернул прочь, как соломенную куклу.

Когда он повернулся, увиденное едва не свело его с ума.

Это был всего лишь мимолетный взгляд, но он обернулся чистым ядом. В пятидесяти или шестидесяти футах от него мгла на мгновение расступилась, явив то, от чего у него кровь застыла в жилах. В свете фар «Хаммера» он увидел, как труп Маркса исчезает в огромной морщинистой пасти, размером с железнодорожный туннель. Увидел, как то щупальце запихивает туда останки Маркса, как какую-то вкуснятину. В гигантское жующее отверстие, кишащее дряблыми спиралевидными языками, обглодавшими его до костей за считанные секунды.

Затем мгла сомкнулась, скрыв чудовищную пасть, и Кушинг увидел нечто похожее на огромный, как колесо фургона желтый глаз, глядящий прямо на него. Затем тот тоже скрылся из виду.

Еще три щупальца с поразительной скоростью выскочили из мглы. Одно из них сбило Гослинга с ног, другое схватило за лодыжку, а третье царапнуло по груди. Блестящие крючки разорвали рубашку и грудь вместе с ней.

— Назад! — закричал он остальным, хрипя от боли. Он бился, задыхался и выл. — Назад, о, господи, назад…

Кушинг прыгнул вперед, уклоняясь от яростно извивающихся щупальцев, схватил топор Маркса и изо всех сил обрушил его на тянущееся к Гослингу щупальце. Лезвие рассекло маслянистую, пупырышчатую красную плоть, и фонтан бурой крови обжег Кушингу лицо.

Щупальце, которое тащило Гослинга, вздрогнуло, бешено задергалось и разжалось, подбросив того в воздух. Ударившись об радиатор «Хаммера», он рухнул на Джорджа. Лодыжка, за которую держал его кальмар, была объедена до кости.

Джордж, бормоча и тихо всхлипывая, потащил его прочь. Чесбро и Поллард, наконец, вышли из ступора. Они подскочили к нему, помогли оттащить Гослинга вглубь самолета, за внедорожники.

Кушинг, уклоняясь и приседая, добрался до «Хаммера». Одно рыщущее щупальце подсекло его, но ему удалось отпрыгнуть в сторону, а потом началось самое страшное. Ибо чудовищный кальмар понял, что в самолете есть еда, и намеревался добраться до нее.

Через грузовой люк проникло еще несколько щупальцев. И не два, не три, а десяток, два десятка заполнили люк извивающимся, рыщущим множеством бескостных рук, опутанных водорослями. Некоторые были в диаметре толще, чем портовые сваи и бетонные опоры. Они устремились через люк, как орда красных, распухших червей. Присоски пульсировали, растягивая и сжимаясь, острые крючья царапали металлический пол в поисках мяса.

Это не кальмар, и не гребаная каракатица, — Кушинг подумал. Не знаю, что это за нечисть, но такое не может существовать на самом деле, не может жить…

Щупальца были не только внутри, но и снаружи.

Они скользили по фюзеляжу с каким-то резиновым, скрипучим звуком. Крючья царапали металлический корпус, словно тысячи гвоздей.

Потом самолет затрясло.

Кальмар схватил его, сжав в своих сокрушительных тисках. Металлическая оболочка стонала и скрипела от перенапряжения. Заклепки выскакивали, словно пули, рикошетя от пола и стен. Кушинг упал лицом вниз, закатился под один из внедорожников. Потом самолет снова качнуло, и его отбросило назад, к ящикам.

В грузовой отсек набилось столько щупалец, что из-за них ничего не было видно. Они были толстыми и узловатыми, как древесные корни в водостоке. Корчащиеся и извивающиеся твари, мясистая, живая спираль рубиново-красных жгутов.

Затем последовала вспышка ослепительного света, и Кушингу пришлось закрыть глаза руками.

Но это был всего лишь кальмар. Его плоть была усеяна миллионами крошечных фотофор, как у светящейся глубоководной рыбы, и он внезапно зажег их все стразу. У Кушинга на сетчатке выжглось изображение десятков толстых, извивающихся щупалец, сияющих, словно рождественские лампочки.

Он оказался за «Хаммером», держась за задний бампер, а те щупальца продвигались все глубже в грузовой отсек, бешено извиваясь и царапаясь, словно змеи в сумке. Тут на глаза ему попалось другое, отличающееся от остальных щупальце. Гладкое, как промасленная резина, и заканчивающееся чем-то вроде вогнутой дубинки, очень похожей на ловушку растения-мухоловки. Размером и формой напоминающее шестнадцатифутовое каноэ, оно постукивало вокруг, словно рыщущий палец. Затем оно поднялось как кобра, расправившая капюшон. Встало идеально вертикально, верхний кончик царапал крышу грузового отсека.

Кушинг понял, что кричит.

И что еще он обмочил штаны.

По периметру наконечник опоясывали неровные шипы, достаточно длинные и острые, чтобы выпотрошить человека. Нижняя часть была покрыта розовой, как жевательная резинка и бугристой, как куриная кожа плотью. И пока Кушинг смотрел, эта розовая кожа растянулась, раскрылась, словно лепестки орхидеи с пищащим звуком, как пробитый аэрозольный баллон, а внизу… внизу было что-то, похожее на рот, сочащийся слезами прозрачной желчи. Рот был усеян десятками черных зубов, скребущих друг об друга как ножи. Их окружало кольцо красных, размером с мяч для гольфа узелков, очень напоминающих глаза.

Рот зашипел на него.

Но это все, что увидел Кушинг.

Большего он вынести не мог.

Он поспешно пополз вглубь самолета, когда тот затрясся, задрожал, застонал, выстреливая новыми заклепками. Оказаться в объятьях тех других щупалец было очень плохо… спросите у Маркса… но эта мерзкая, зубастая дубина была еще хуже. Кушинг почти чувствовал, как она хватает его, вгрызается, словно лист плотоядного растения, наблюдая за его агонией тем кругом жестоких красных глаз. В момент своего безумного отступления он был уверен, что кальмар раздавит самолет как пустую пивную банку и утянет вниз, в черные, студенистые глубины.

Кушинг слышал лишь постоянный грохот тех щупалец, ползающих и скользящих в грузовом отсеке, и тех, что снаружи, скребущихся об внешний корпус, словно тысячи покачивающихся на ветру ветвей о стены дома. Шум усилился до такой степени, что он не слышал ничего другого. Лишь те щупальца, скользящие по металлической оболочке. Ожившие стебли, лианы и мясистые ленты. Это был звук, от которого все внутри сжималось. Который вызывал такое же раздражение и отторжение, как миллион личинок, копошащихся на трупе сбитой на дороге собаки… Вся это подрагивающая, скользящая мерзкая жизнь пропитывала отвращением человеческий разум насквозь.

И ты готов был сделать что угодно, лишь бы зрелище и звук этого кипучего, мясистого изобилия не разорвали твой мозг.

Щупальце с дубинкой отступило.

Но другие даже не собирались. Они нашли первый «Хаммер» и обвились вокруг него, видимо, решив, что это то, что им нужно. С громким скрежетом «Хаммер» оторвался от металлических креплений и подпорок и исчез во тьме. Щупальца швырнули его в море, где он пошел ко дну, окутанный облаком пузырьков. На какое-то время он задрал нос, устремив свет фар в небо, а потом снова начал тонуть, но уже не так быстро. Другие щупальца нащупали его и потянули вниз. Его фары продолжали гореть, по очереди пульсируя сквозь водоросли.

А затем кальмар исчез вслед за ним.

Все те щупальца тоже удалились, оставляя за собой следы из желеобразной, похожей на слизь эмульсии. Грузовой отсек блестел от нее, словно повсюду был разбрызган желатин от консервированной ветчины. Несмотря на все это, аккумуляторный фонарь, который они повесили в проеме отсека, странным образом никуда не исчез, и продолжал гореть. Но освещал сейчас он лишь спутанные водоросли и хлопья поднимающегося тумана.

Больше ничего.

Джордж и остальные затащили Гослинга вглубь самолета и положили у самой двери кабины. Они зажгли еще один фонарь. Теперь с ними был Кушинг. Он тяжело дышал, в ушах у него шумело. Он был не в себе. Ему казалось, будто его вот-вот вырвет, а потом он грохнется в обморок. Его бросало то в жар, то в холод. Лицо покалывало.

Гослинг лежал рядом, под водонепроницаемым брезентом. Он был без сознания, и то и дело стонал. Трясущимися руками Джордж перевязал его, как мог.

— Оно ушло, — сказал Чесбро. — Уже ушло. Правда, ушло.

— Оно вернется, — сказал Поллард.

Чесбро, схватившись за голову руками, говорил:

— Вот бегемот… Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь…

Джордж прервал свое занятие и повернулся к Чесбро.

— Чертов кретин, — сказал он, чувствуя, что из него все рвется наружу. — Тупой кусок дерьма.

Чесбро поднял на него глаза как раз в тот момент, когда кулак Джорджа устремился в него словно поршень, нечто летящее и смертоносное как торпеда. Он попал ему прямо в рот, отбросив голову назад и разбив губы об зубы. Имей Джордж больше места для размаха, он выбил бы ему пару зубов. Но, как бы то ни было, он рассек Чесбро нижнюю губу, его голова с глухим стуком ударилась о дверь кабины. Тут прилетел второй кулак Джорджа, но он бил уже наобум и лишь скользнул Чесбро по лбу, когда тот свернулся калачиком, словно еж в оборонительной позиции.

Тут на Джорджа налетел Кушинг и оттолкнул назад.

— Хватит, — сказал он. — Господи, хватит, Джордж.

Но Джорджу, видимо, так не казалось. Его зубы были стиснуты, а разум отупел от злости. Цвет сошел с лица. Он сделал глубокий вдох и обмяк.

— Этот чертов кретин… льет это дерьмо, льет это дерьмо в такое время.

Поллард ошеломленно наблюдал за происходящим.

Чесбро сейчас хныкал, что-то сдвинулось в нем во время унизительной экзекуции. Он сидел, обхватив себя руками, и раскачивался вперед-назад. По подбородку текла кровь.

— Просто успокойтесь все, — сказал Кушинг. Он вытащил из зеленой нейлоновой медицинской сумки бинт и заставил Чесбро приложить его ко рту, чтобы остановить кровотечение.

Потом осмотрел Гослинга. Осмотрел очень внимательно.

Бинты, которыми Джордж обмотал ему лодыжку, уже краснели, то же самое с наложенными на грудь. Кушинг едва ли тянул на медика, хотя в свое время, когда еще работал в литейном цеху, закончил пару курсов «неотложки». Он порылся в санитарной сумке. Там было почти все, что угодно, но в основном для лечения боевых ранений. Он увидел наборы для наложения швов. С учетом серьезности ран у Гослинга, он понимал, что хороший медик задумался бы о зашивании. Но Кушинг не имел ни малейшего понятия о наложении швов, а теперь, как он понимал, было не лучшее время для учебы.

Он снял бинты с груди Гослинга и нанес на более глубокие раны порошок для свертывания крови. Затем достал предварительно заряженный шприц, судя по этикетке, с тройным антибиотиком, и ввел лекарство прямо в одну из нанесенных когтями кальмара ран, надеясь, что делает все правильно. Потом наложил Гослингу на раны самоклеящиеся повязки для быстрого свертывания крови и повторил это все с лодыжкой. Однако насчет последней он был не слишком оптимистичен. Повреждение ткани было настолько серьезным, что он сомневался, что здесь поможет что-то, кроме современной медицинской бригады.

— Где ты научился делать это? — спросил его Джордж.

Потирая ноги дрожащими пальцами, Кушинг сказал:

— Что-то — на первых курсах по «неотложке», остальное придумывал на ходу.

По крайней мере, средства для свертывания крови и повязки остановили кровотечение либо серьезно его замедлили.

— Дай я посмотрю твой рот, Чесбро, — сказал Кушинг.

Но тот лишь покачал головой.

Кушинг сказал Полларду приглядывать за Гослингом, а сам с Джорджем проскользнул за оставшийся «Хаммер». В свете фонаря они увидели, что нейлоновая леска, на которую они привязали шлюпку и плот порвалась.

— Вот, дерьмо, — сказал Джордж. — Если плот исчез….

Кушинг прекрасно понимал последствия этого. Они заблокированы. Без плота и шлюпки они заблокированы здесь. Заточены в стальном гробу самолета. А для этого чудовищного кальмара они являлись конфетой на блюдечке, и он будет возвращаться, пока блюдце не будет пусто.

— Хоть бы эта чертова ночь уже кончилась, — сказал Джордж.

— Мы должны продержаться.

— Если доберусь до тех ранцевых зарядов, — Джордж сказал, — мы сможем позаботиться о том уродливом ублюдке.

— Нет, — сказал Кушинг. — Если вернешься туда… нет, ты обнажишь свою задницу для той твари.

Подошел Поллард.

— По-моему… По-моему, Первый приходит в себя. — Он посмотрел в туман. — Та тварь… она же не сможет добраться до нас в хвосте, верно?

— Не сможет, — сказал ему Джордж.

Но он лгал и все знали это. Кушинг единственный из всех сумел как следует рассмотреть тварь. И по размерам, которые он видел, хотя и мельком, он знал, что кальмар был как минимум пару сотен футов в длину, может, больше. Сами щупальца были, наверное, свыше сотни футов в длину. То, что они видели, были лишь их окончания. Если кальмар захочет, он с легкостью раздавит самолет или будет рыскать здесь, пока не доберется до них. Кушинг был уверен в этом. Те щупальца найдут их даже в кабине экипажа.

— Смотрите, — сказал Джордж. — Господи Иисусе, смотрите…

Водоросли и туман снова светились, что означало, что кальмар все еще там, все еще ждет. Последовал легкий всплеск, и из моря выскользнуло щупальце. Оно ползло по грузовому трапу, раскручиваясь по дороге. Это было одно из особенных щупалец с выпуклой дубинкой на конце. Гладкая и блестящая «палица» отражала свет аккумуляторного фонаря, висящего наверху. Кушинг прикинул, что в самом широком месте она футов шесть-семь. И, наверное, почти двадцать в длину, а не шестнадцать, как он первоначально подумал. Щупальце, к которому она была подвешена, было гладким и лишенным присосок. И там, где оно исчезало в водорослях, было в обхвате, как столетний дуб.

Джордж издал непроизвольный рвотный звук.

— Что за черт? — сказал он.

Но Кушинг словно язык проглотил.

«Палица» встала вертикально, как и раньше, на краю грузового отсека, явив свою розовую, влажную нижнюю сторону и острые шипы, поблескивающие по периметру. Розовая плоть оттянулась назад, обнажив гигантскую вогнутую пасть и черные скрежещущие зубы. Все увидели круг красных глаз и все были уверены, что те наблюдают за ними. Из пасти текла розовая слизь, сгустками падая на трап.

— Не шевелитесь, — сказал им Кушинг, похолодев от ужаса.

Все замерли.

Они просто стояли, выглядывая из-за «Хаммера».

Это был какой-то безумный, кошмарный сценарий. Дюйм за дюймом «палица» пробиралась в грузовой отсек. Оказавшись внутри, само щупальце остановилось, но «палица» слегка повернулась влево, а потом вправо, словно человеческая голова, высматривающая что-либо или прислушивающаяся. У Кушинга внезапно возникло тревожное воспоминание о фильме «Война миров», который он смотрел в детстве. Та часть, где пара застряла в фермерском доме, над которым нависла марсианская боевая машина и сенсорный зонд, походивший на марсианскую голову, проник сквозь разбитое окно, пытаясь найти их. Ситуация была очень похожая, ибо у него не было никаких сомнений в том, что эта «палица» ищет их.

Нет, нет, не ищет, а зондирует, — пришло ему в голову. Она не могла видеть. Те штуковины походили на глаза, но это были не глаза, не совсем глаза. Больше как глазные пятна на куполе медузы… очень похожие на глаза, но на самом деле светочувствительные органы. Вот только в этом случае, возможно, вовсе не светочувствительные, а термочувствительные, как «ямки» у гремучих змей.

С его стороны это было чистое предположение, поспешный вывод, в лучшем случае основанный на его понимании физиологии органов чувств, но похожий на правду.

Да, сложно было не поверить, что те шары не являлись глазами. Когда та выгнутая палица рыскала вокруг, они сверкали, словно драгоценные камни, словно нечто, обладающее сознанием и интеллектом.

Кушинг гадал, не уйдет ли этот чудовищный цефалопод со своими щупальцами прочь, осознав, что источник пищи сбежал из самолета. Но узнать ему это было не суждено, потому что Поллард занервничал. Он затрясся словно в тропической лихорадке, пот ручьями хлынул по лицу.

— Я не могу этого сделать, — забормотал он себе под нос. — Не могу…

А потом он вскочил, повернулся и бросился бежать к кабине экипажа. «Палица» вдруг резко дернулась, словно испуганная кобра и встревожено зашипела. Она почувствовала местонахождение Полларда, либо уловив движение, либо тепло, либо и то и другое. Море у трапа закипело, и десятки щупалец, разгоняя туман, устремились из водорослей вверх по трапу, извиваясь, словно змеи из корзины заклинателя.

Джордж и Кушинг бросились к остальным.

Подбежав, посмотрели на потные, испуганные лица, остекленевшие глаза, в которых стоял немой вопрос «что делать?». Обороняться или отступать? Вот только у Джорджа и Кушинга не было ответов. Потому что игра закончилась.

Зверь понял, где они, и теперь шел за ними.

Джордж увидел, как первое щупальце выскользнуло из-за крыши «Хаммера», еще три из-под него. Они появились, раскачиваясь из стороны в сторону.

— В кабину, — скомандовал Кушинг. — Немедленно.

Джордж и Поллард подняли Гослинга и стали затаскивать его в дверь.

Чесбро был бледен и словно парализован.

— Двигай, черт тебя дери! — крикнул Кушинг. Звериный смрад окатил их. Чесбро не пошевелился, и Кушингу пришлось влепить ему пощечину. — Двигай, тупица, если не хочешь, чтобы Бегемот нашел тебя.

Эта фраза привела Чесбро в движение.

Он прыгнул в дверь кабины. Кушинг задумался, как долго эта тонкая сталь продержится под натиском щупалец.

Возможно, он гадал бы и дальше, если бы не увидел снаружи, в тумане проблеск света. Мерцающий, желто-оранжевый свет, словно от костра. Что бы то ни было, щупальца и их хозяин тоже заметили его. Они замерли на полу, в воздухе, на потолке, зацепившись присосками. Мелко завибрировали, словно кошка, следящая за птичкой. Свет снова замигал, теперь очень близко.

Огонь.

Это был огонь.

Здесь… но откуда?

Язык пламени лизнул самолет, отбросив жирный, вспененный свет, который подпрыгнул и вспыхнул. Гослинг посмотрел в сторону пассажирской двери и отчетливо увидел пламя. Водоросли были объяты огнем. И либо они воспламенились сами, либо кто-то сделал это.

— Что за чертовщина? — воскликнул кто-то.

Именно это подумал Кушинг, когда за пассажирской дверью сквозь пламя прорезалась какая-то тень. Тень пригнулась и прыгнула в дверной проем. Кушинг упал навзничь сквозь люк кабины, ожидая самого худшего.

Но то, что он увидел, было человеческим существом.

Человеческим существом с канистрой в одной руке и горящим сигнальным факелом в другой. Они бросили в щупальца ведро, а затем факел. Пламя вспыхнуло фонтанирующим, растущим облаком. Щупальца тут же съежились, словно черви на плите, и исчезли в воронке дыма.

И вот тут-то Кушинг и рассмотрел их спасителя.

Это была женщина.

8

Они видели это.

Все видели, но лишь пару мгновений. Нечто, торчащее из водорослей. Нечто круглое, похожее на диск и очень большое. Не лодка и не самолет… по крайней мере, не из их мира. У них было предположение, но никто не осмелился его озвучить. Они видели это всего пару секунд, а потом оно снова исчезло в тумане. И, слава богу.

— Что, по-твоему, это было, Фабрини? — обратился к нему Сакс, ожидая от него ответа не больше, чем можно было ожидать от домашнего пса. Фабрини для него был на том же уровне, что и лижущий себе яйца, гадящий на ковер и пьющий из унитаза домашний пес. Это в лучшем случае. Но чаще всего можно было целый день проиграть с этим мальчиком в «принеси ту чертову палку», и он так и ничего не приносил. Сидел, вилял хвостом, и ждал, когда вы скажете ему, что делать и что думать.

По крайней мере, так Сакс себе это представлял.

Теперь, когда Кук склеил ласты, эта компания неудачников и жопотрахов, как он любил их называть, стала его питомцами. Старина Эль Сакс держал тот поводок, и если потеряешь нюх, он треснет тебя свернутой в трубочку «Чикаго Трибьюн» по розовому, влажному носику, либо макнет им в твое же дерьмо. Это как пить дать.

Фабрини, судорожно сглатывая, пытался высмотреть в тумане дверь с надписью «ВЫХОД» и не находил таковой.

— Не знаю, не знаю, что это было.

— Ты слышал, Менхаус? Он не знает, что это было. Фабрини, а знаешь, что ты чертов кретин?

Опять старые игры.

Фабрини стал наполняться ненавистью, черной, как обувная вакса и жгучей, как кипящее масло. Его рука потянулась к поясу за ножом. Возможно, он думал, что пришло время свести с Саксом счеты. Кука не было рядом, чтобы воззвать к разуму. А двое других — Менхаус и Крайчек — почти все время были не в себе. И им было бы плевать, если б Фабрини прикончил того задиристого, крикливого мудака.

Главное, чтобы у него получилось.

Сакс вздохнул со скучающим видом.

— Давай, Фабрини, вытаскивай свой гребаный нож, — сказал он, даже не пытаясь достать свой. — Иди сюда и прикончи меня. Лично я не думаю, что кастрированный песик вроде тебя способен на это. Ну, вперед, докажи, что я не прав. Давай же, дешевый жополиз. Я хочу это видеть.

Фабрини выхватил нож, как всегда не понимая, что Сакс снова нажал на нужные кнопки и манипулирует им словно куклой.

Он двинулся на Сакса.

— Боже, — сказал Менхаус, — как же вы двое мне надоели.

Крайчек молчал. Казалось, он совершенно не воспринимал происходящее.

— Давай же, Фабрини, прикончи меня, — сказал Сакс. — Смеяться последним буду я, и ты знаешь это. Потому что если я умру, я буду хохотать во всю рожу, наблюдая с того света, как вы трое пытаетесь здесь выжить.

Фабрини замешкался. И даже остановился.

В свете последнего фонаря было видно, как на его лице отразилось сомнение. И еще нерешительность. Чувствовалось, что Фабрини сдувается.

— Вперед, — сказал Менхаус. Его неподвижные глаза были налиты кровью. У него был безумный взгляд, словно он три дня сидел на кофеине и смотрел чемпионат мира по рестлингу. Такой же жаждущий крови и насилия. — Прирежь этого ублюдка! Никто тебя не остановит. Всем насрать. Ты всем нам сделаешь одолжение, заткнув ему пасть.

Сакс усмехнулся.

— Да, Фабрини, делай, что говорит толстяк.

Фабрини явно растерялся. У него был вид, как у пса, который вот-вот начнет гоняться за собственным хвостом.

— Ну и? — спросил Сакс. — Я так и знал. Без меня вам крышка, и вы понимаете это.

Фабрини спрятал нож и снова занял свое место в носовой части. Сакс, наконец, сломал его, и он осознал это. Он нуждался в Саксе. Все нуждались в этом мачо, сквернословом засранце, и в этом было трудно признаться. Все равно, что сказать, что вам нужна канцелярская кнопка в левом яйце или иголка в языке. Примерно так же больно.

Но это правда.

— Ну, ладно, — сказал Сакс, повеселев. — Поскольку мы пришли к выводу, что никто из вас, ослотрахов, не сможет найти собственный член, пока не натрет промежность каменной солью и не увидит, какое место у него покраснеет, давайте приступим к делу, лады?

Фабрини это не нравилось, но он слушал.

— Теперь я здесь главный, нравится вам, педикам, это или нет. Вы не обязаны любить меня, но если будете сотрудничать, я сохраню ваши задницы целыми и невредимыми. И может быть, лишь может быть, вытащу вас из этой клоаки, и вы вернетесь к своей прежней жалкой жизни. Как вам такое, мальчики?

Менхаус пожал плечами.

— Ладно, была не была.

Сакс повернулся к Фабрини.

— Как насчет тебя, Ричард, мать твою, Симмонс?

Фабрини нехотя кивнул.

— Крайчек?

Крайчек всматривался в туман.

— Что ж, примем это за знак согласия. Что с тебя, чокнутого, взять?

Они сидели в шлюпке при свете фонаря и выслушивали взгляды Сакса на мир в целом, в которых правды и бреда было примерно пятьдесят на пятьдесят. Но это было хотя бы что-то. В отличие от других, он не зарывался в себя и не ждал, что его кто-то вытащит. Он имел несколько идей и сценариев, как им выживать и оставаться при этом «большой счастливой семьей».

Они углублялись все дальше в водоросли, в кладбище кораблей, как Кушинг и остальные. Хотя туман был гуще овсянки, а ночь — черной и бесконечной, они видели, что находится вокруг них. Перевернутые корабельные корпуса и обломки. Иногда — какую-нибудь древнюю шхуну или современное одномачтовое судно, поросшие грибком и водорослями, напоминающие старые, гниющие корабли-призраки. Но всегда лишь мельком. Ровно настолько, чтобы они осознали, что находятся в легендарном месте.

— Рано или поздно, возможно, когда кончится ночь, — сказал Сакс, — мы найдем себе приличное судно. Такое, которое здесь не слишком давно. А когда найдем его, это будет наш дом.

— Дом, — сказал Менхаус. — Мне это нравится. Дом. Господи.

— Заткни хлебало, — сказал ему Сакс. — Дело в том, что мы не можем дрейфовать в этой чертовой лодке вечно. Нам нужно что-нибудь получше. Там, где могут быть запасы еды и воды. Возможно, кое-какое оружие или хороший моторный катер.

— Операционная база, — сказал Фабрини.

— Именно. На повестке дня у нас следующее. Найти сухое и безопасное место. Потом спокойно разобраться, что это за место, и оценить наши возможности.

С этим спорить никто не стал. Все по порядку.

Менхаус и Фабрини стали рассуждать, что это за место, где в водорослях застревают корабли.

— Саргассово кладбище, — пояснил Сакс. — Вот как старые моряки называли это место. Саргассово кладбище. Даже большие пароходы и дизельные суда попадают сюда… У них кончается топливо, и их относит в этот отстойник. Отсюда нет выхода. Потом они обрастают водорослями. Но некоторые корабли должны иметь на борту моторные катера. Это то, что нам нужно.

— Кладбище, — произнес Крайчек. — Именно оно и есть. Кладбище.

— Здесь полно мертвых кораблей — сказал Менхаус. — А значит, много мертвых экипажей.

При этих словах Фабрини слегка побледнел.

Но Сакс не хотел развивать эту тему. Он хотел поговорить про то другое судно, которое они видели. Именно ради него был затеян весь этот разговор. Ибо они видели нечто, торчащее из водорослей, и оно не походило ни на что, виденное ими ранее.

— Что это была за чертовщина? — обратился к ним Сакс.

На этот раз никакой агрессии в тоне. Он искренне хотел услышать их мнение насчет той штуки, которую они видели, прежде чем ее снова не поглотил туман. Потому что у него было одно предположение, и оно ему не нравилось. Одного того краткого взгляда на ту штуку было достаточно, чтобы одна его половина закрылась, как устрица в раковину. А другую начал колотить озноб. Ибо были вещи, которые искренне не хотелось видеть. Особенно в месте, вроде этого.

— Это был космический кораблю, — сказал Фабрини, наконец, обретя голос. — Какой-то космический корабль.

— Космический корабль, — повторил Менхаус. — Вот дерьмо.

— Об этом я и думал, — сказал Сакс.

Менхаус покачал головой.

— Да бросьте, вы двое. Гребаная летающая тарелка? Вы сами себя слышите?

Но они отлично себя слышали. Что бы то ни было, из водорослей торчало нечто круглой и обтекаемой формы. Почерневшее, будто обгоревшее. И оно издавало низкое, приглушенное гудение. Едва различимое. Но они слышали его.

Это было чистой воды безумие. Штуковина из бульварного чтива и ночных фильмов. Но когда они увидели ее, все подумали об одном и том же. Монстры в тумане и слизни в Мертвом море это одно, но тут было нечто совершенно иное. То, что они меньше всего хотели бы видеть. То, что каждый меньше всего хотел бы видеть, несмотря на все заверения в обратном. Ибо от подобного зрелища заворачиваются кишки, а голова наполняется странным шумом. Поскольку подобных вещей не должно существовать. Совсем. И когда видишь подобное, что-то у тебя внутри съеживается, как съеживается здоровая клетка, опасаясь вторжения чужеродного микроба.

Особенно, когда начинаешь задумываться, был ли на борту экипаж.

— Я не куплюсь на ваше дерьмо про летающую тарелку, — сказал Менхаус, с почти таким же упрямым как всегда видом. — Я не верю во всю эту чушь. Мы видели ее всего пару секунд. Это может быть что угодно.

— Например? — поинтересовался Фабрини.

— Например… например, какой-нибудь «ховеркрафт» (аппарат на воздушной подушке — прим. пер.). Они же круглые, верно? Это мог быть один из них.

— «Ховеркрафт»? — рассмеялся Сакс. — Гребаный «ховеркрафт»? Не очень-то похоже.

— Ты прекрасно знаешь, что это было, — сказал Фабрини. — Мы все знаем. Я понял это в ту же секунду, как я его увидел. И мне это не понравилось. Совсем не нравилась. И знаешь, почему?

Менхаус посмотрел на него.

— Говори.

— Потому что я испугался. Точно так же, как каждый из вас. И не пытайтесь отрицать это, черт вас дери. Все мы испугались до усрачки. Мертвые корабли это одно, но….

— Так, хватит, — рявкнул Менхаус. — Хватит уже.

Ну, вот. Все знали, что его что-то гложет, и вот. Он знал, что они видели, просто не признавался в этом. И причиной тому был страх.

— Хватит, — рявкнул Сакс. — Менхаус не верит в это, правда, Менхаус?

— Определенно.

— Видишь, Фабрини? Менхаус не верит в зеленых человечков с Марса. Он слишком умный для этого.

— Да, черт возьми, — сказал Менхаус.

— Все это большая глупая шутка, и Менхаус на нее не купится.

Менхаус сглотнул.

— Ну…

— Конечно, это всего лишь шутка. — Сакс выглядел довольным. — Большая, глупая, идиотская шутка. Ладно, Фабрини, давай уже признаемся. Все это была шутка. Туман, море, и все эти корабли-призраки. Мы все подстроили, чтобы подурачить тебя, Менхаус. Как в «Скрытой камере», верно? Фабрини? Скажи Алану Фундту выключить этот долбаный туман и включить свет. Нам не одурачить Менхауса этим дерьмом, он нас раскусил. Я говорил, что с летающей тарелкой мы переборщили. Менхаус слишком умен для такого дерьма. Разве я не говорил? Разве не рассказывал….

— Да пошел ты, — огрызнулся Менхаус.

— Ага, сейчас пойду. — Он повернулся и посмотрел на Фабрини. — Доставайте весла, погребем назад. Я хочу показать Менхаусу, как сделал ту хрень из вешалок для одежды и старых мусорных пакетов. Ему понравится. Эй! Кто-нибудь, включите уже свет. Поиграли и хватит. Менхаус уже сыт по горло.

У Менхауса был вид, будто он вот-вот заплачет.

— Успокойся, — сказал ему Фабрини. — Это же просто мертвая летающая тарелка с парой зеленых человечков. Что тут такого?

— Что такого? — Менхаус покачал головой. — А что, если они не умерли? Что если они живы и наблюдают сейчас за нами? Чо тогда?

Сакс рассмеялся.

— Тогда ты получишь их анальную пробу, о которой всегда мечтал.

— Да пошел ты, Сакс. Пошел ты…

— Кажется, я видел.

Все посмотрели на Крайчека, до сих пор не принимавшего участия в дискуссии. Хоть он и продолжал всматриваться в туман, но, похоже, все слышал.

— Да, я уверен, что видел, как упала та штуковина. — Он повернулся и посмотрел на них. — До того, как вы нас подобрали… Когда я был с Куком и Хаппом… Я видел какой-то голубой свет, прошедший над нами. Его источник находился высоко, и был скрыт туманом. Я видел лишь голубой свет и больше ничего. Я думал… думал, что, может, это падает летающая тарелка. Почему нет, черт возьми? В это чертово место могут вести сотни дверей. Может, ту тарелку засосало в одну из них, как и нас.

— Но если они смогли построить такой корабль, на котором можно сигать со звезды на звезду, как в тех сериалах, — начал Фабрини, — тогда, наверное, они очень умные. Их технологии опережают наши на тысячу, если не сто тысяч лет. Не думаете же вы, что такой корабль могло засосать сюда? А если и так, то они б, наверное, знали, как улететь отсюда.

— Может, эта штуковина сломалась, — сказал Сакс. — Она была какая-то обгоревшая. Закопченная.

Менхаус просто сидел, сложа руки.

— О, прости, Менхаус, — сказал Сакс. — Мы снова про тебя забыли. Мы говорим сейчас о фильме, где те педики потерялись в Бермудском треугольнике. Большая, тупая куча дерьма по имени Менхаус не верит, что эти маленькие зеленые жопотрахи из галактики Андромеды прилетели, чтобы надругаться над ним. Фильм назывался «Вторжение Зияющих Жоп или Я женился на Кожаном Мальчике из Космоса.» Что-то вроде того. Это было охеренное кино, скажу я тебе.

Тут раздался истерический смех Фабрини.

— Конечно же, помню. Но по-моему, он назывался «Оно вошло в Мое Внутреннее Пространство или Человек с Планеты Три Икса». — Он перестал смеяться. — Помнишь, постер для фильма, Сакс? На нем было написано: «В космосе никто не услышит, как ты визжишь». Ой-ой-ой, классное кино!

Менхаус сейчас просто тупо смотрел в сторону. По его щекам текли слезы. Он выглядел… сломленным. Опустошенным. Как будто что-то важное в нем вытащили, испачкали и снова засунули внутрь. Вот как он выглядел.

Наконец, Крайчек произнес:

— Это ни к чему не приведет.

И он был прав.

Сакс сказал:

— Давайте найдем какой-нибудь корабль, где Менхаус мог бы поплакать наедине с собой. Господи Иисусе.

Фабрини вытащил весла, и они с Крайчеком принялись грести. Пробираться сквозь водоросли было нелегко. Все, что имело киль, с трудом проходило бы сквозь такие заросли. Но они продолжали грести, пока не заметили рыбацкую лодку.

— Не очень-то просторная, — сказал Сакс. — Но пока сойдет.

Примерно в это же время из тумана донесся звук. Какой-то пронзительный, безумный стрекот. Звук какого-то совершенно невменяемого насекомого. Когда он повторился, он был уже ближе. И все представили, что из тумана вот-вот появится мать всех сверчков.

— Мы должны добраться до лодки, — сказал Сакс. — Иначе нам хана.

9

Это было какое-то спонтанное, совершенно безумное спасение. Позже, оглядываясь назад, Джордж пытался понять, как такое вообще случилось. Их чуть не сожрал тот чудовищный кальмар, а потом по водорослям стал распространяться огонь… откуда не возьмись, появилась женщина. Плеснула мазутом в зверя, и тот исчез. Она сказала, что ее зовут Элизабет Касл. У них было минуты две, чтобы убраться оттуда, пока мистер Кальмар не вернулся. Наверняка, он будет сейчас не в лучшем настроении.

После этого, для Джорджа все происходило как в тумане.

Они быстро побросали снаряжение, какое могли, в ее лодку — одну из тех похожих на большую коробку плоскодонок. Вы видели такие по телевизору, в них люди курсируют по каналам, отталкиваясь шестами. И осторожно перенесли Гослинга на борт. Никто не понимал, что происходит, но все были очень рады своему спасению.

Чесбро и здесь не обошелся без проповеди:

— Вы ниспосланы нам Богом, мисс. И в том нет сомнения.

На что она вежливо ответила:

— Как скажете.

Джордж и Поллард схватили весла и стали помогать женщине толкать лодку в нужном направлении. Эта маленькая плоскодонная шаланда отлично вела себя среди водорослей. Она легко скользила по самым густым и спутанным скоплениям. Элизабет Касл, казалось, хорошо здесь ориентировалась, поскольку направляла их через заросли, тьму и туман, где в десяти футах уже ничего не было видно. Она привела их к большой парусной яхте с надписью «Мистическая» на носу, которая явно находилась здесь недавно.

По ходу движения Элизабет и Чесбро то и дело плескали на воду мазут и поджигали.

— Это для кальмара, — пояснила женщина.

Затем они взошли на борт яхты и подняли вслед за собой плоскодонку. Все прошло быстро и эффективно. Элизабет Касл хорошо знала свое дело.

Что до яхты, то это было большое и красивое судно.

Так показалось Джорджу, когда она появилась из тумана. Гладкая и горделивая, с острым, как игла носом. Он никогда не думал, что можно полюбить нечто такое абстрактное, как корабль. Но ее он полюбил сразу. Полюбил ее размеры, ее плавные очертания, и то, как она держалась на воде. Это была большая парусная яхта, и он влюбился в нее с первого взгляда. И, надо признать, он полюбил бы ее, будь это даже дырявая баржа, залитая сточными водами и кишащая мухами.

После той консервной банки, служившей всего лишь буфетом для кальмара, яхта «Мистическая» была настоящей красавицей. Конечно, она повидала и непогоду и трудные времена — паруса висели как грязные лохмотья савана, а сами мачты покосились, будто были готовы упасть в любую минуту — но в целом «Мистическая» выглядела довольно неплохо, по сравнению с другими, гниющими среди водорослей судами.

Все прошли в кают-компанию. Как и в остальной части корабля, здесь пахло сыростью и плесенью. Пол был покрыт бордового цвета ковром, таким толстым, что ноги в нем буквально тонули. Он был сухой и теплый. Приятный момент. В центре комнаты стоял дубовый стол, а вдоль каждой стены — небольшие диваны, обитые толстыми кроваво-красными подушками. Еще там присутствовала барная стойка, обшитая кожей по краю. Помещение было довольно просторным, и Джордж прикинул, что здесь вполне комфортно могли разместиться человек двадцать. Ему уже чудились смех и плеск разливаемых напитков, запах сигаретного дыма и женского парфюма. Он не знал, кому принадлежала эта яхта, но готов был поклясться, что это были богатые люди.

— Это ваша лодка? — спросил Кушинг.

Элизабет Касл пожала плечами.

— Теперь да. — Она прошла в следующую комнату, возможно, служившую камбузом. И они почувствовали запах древесного дыма. Еще один приятный момент. Вернувшись, она объявила:

— Я приготовлю кофе.

Они положили Гослинга на одну из кушеток. Кушинг поставил ему укол обезболивающего. Это все, что они могли для него сделать. Все представились, и Джордж вкратце рассказал женщине, как они оказались в Мертвом море, и что произошло на транспортном самолете.

— Я наблюдала за вами, — сказала она им. — Видела, как вы пришли из тумана, в телескоп, когда было еще светло. Я надеялась, что вы выберете лучшее судно, чем это.

У Джорджа было странное ощущение, словно его отчитали. Он сглотнул. Элизабет Касл была первой женщиной, которую он увидел с тех пор, как… Господи, он даже не помнил, сколько времени прошло. Хотя не так уж и много. С тех пор, как они плыли на «Маре Кордэй» из Норфолка. Он не был уверен, насколько давно это было. Несколько дней назад. А может, недель. Так или иначе, он не видел женщин с тех пор, как они вышли в море. Он предположил, что в тот момент он, как и все остальные, влюбился в Элизабет Касл. Ее нельзя было назвать красивой, слишком жесткий и мужественный был у нее вид, хотя и определенно яркий. Высокая и стройная, с ярко-зелеными, как у кошки глазами, и пухлогубым, вызывающе чувственным ртом.

На ней была одежда, похожая на самодельную… серые шерстяные брюки и такая же рубака с широкими рукавами, потертый кожаный жилет и черные высокие башмаки… прямо наряд моряка 19-го столетия. Эти были бесформенные одеяния, придуманные скорее ради практичности, чем ради красоты, но Элизабет вполне им соответствовала. С длинными золотисто-каштановыми волосами, переброшенными через одно плечо, и зелеными сверкающими глазами, она буквально приковывала к себе взгляд.

— Ваш друг, — сказала она, наклонившись над Гослингом. — Это кальмар его так?

Джордж кивнул.

Она не выглядела особо озабоченной, но и равнодушной тоже. Лишенная каких-либо эмоций, она была словно закалена этим антимиром. И носила маску, которую никто не осмелился бы с нее снять.

— Если б вы сразились с кальмаром, — сказала она, — вы бы лучше его познали.

С этими словами она вернулась в камбуз. Они услышали, как она гремит там чашками.

— Наверное, мне все это снится, — сказал Джордж.

— Наверное, нам тоже, — сказал Кушинг. Он подошел к Гослингу, проверил пульс и заглянул ему в глаза. Впечатление осталось не особо оптимистичное.

Женщина вернулась, неся оловянные кружки с дымящимся кофе. От одного аромата Джордж едва не разрыдался. Он взял предложенную ему кружку, она была теплой и успокаивающей. Кофе имел не лучший вкус, но в тот момент Джордж не мог вспомнить, когда ему было так хорошо.

— Кальмар охотится лишь по ночам, — объяснила она им. — Днем он уходит на дно. Не любит света.

— Я так понимаю, вы уже имели с ним дело прежде? — спросил Джордж.

Проигнорировав его вопрос, она посмотрела на Кушинга и Гослинга. Причем очень внимательно. При взгляде на Кушинга выражение ее лица слегка смягчилось, словно он напомнил ей кого-то. Возможно, так оно и было.

— Вы врач, мистер Кушинг?

Он покачал головой.

— Нет, но я прошел небольшую медицинскую подготовку. Только ради «галочки».

Она смотрела на него какое-то время, затем отвернулась.

— Кальмар всплывает лишь по ночам. Возможно, ваши фонари привлекли его. Думаю, он улавливает движение, тепло, исходящее от тела… возможно, он заинтересовался вашими фонарями. Кроме того… его когти ядовиты. Ваш друг мог умереть.

— Вы много знаете об этом монстре, верно? — спросил Кушинг.

— Он здесь столько же, сколько я. — Элизабет задумалась на мгновение. — Наверное, он обитает в корпусе одного из затонувших кораблей.

— Как давно вы здесь? — спросил Чесбро.

Она вздохнула.

— Не знаю точно. В какое-то время мы потеряли счет дням. Кажется, что я была здесь вечно. Несколько лет, насколько я знаю.

— Вы сказали «мы»… а где остальные?

Она покачала головой.

— Только я и моя тетушка Эльза… Больше никого. Когда-то нас было десять человек. Кальмар убил троих в первую же неделю. Остальные… на них напали другие твари. Мой дядя Ричард, он умер… в прошлом году? Не помню. У него было больное сердце. Он умер во сне. Теперь нас всего двое.

Джордж был поражен ее почти формальной манерой речи. Это было необычно. Такими оборотами люди пользовались одно время в письменной корреспонденции. У него стали появляться странные мысли насчет времени ее пребывания здесь.

— Где ваша тетушка? — спросил Чесбро.

— Спит. Она старая… И большую часть времени немного не в себе. Пожалуйста, отнеситесь с пониманием, когда познакомитесь с ней. Она через многое прошла.

— Как вы здесь живете? — спросил Джордж. — В смысле, что вы едите? Где берете пищу?

Она рассказала ему, что питались они в основном тем, что удавалось найти. В этом море постоянно появлялись новые суда. Помногу каждый год. Она устраивала рейды, обыскивала их на предмет еды и припасов, одежды, одеял и топлива, всего, что могло пригодиться. Выживших она всегда тоже искала, но большинство из них либо уже погибли, либо обезумели к тому времени, как добрались сюда.

— Я не единственный человек здесь, понимаете? — сказала Элизабет. — Я знаю, что есть еще пять или шесть. Но большинство из них сошли с ума. Вы можете оставаться здесь, с нами столько, сколько захотите.

— Я надеялся, что вы так скажете, — с улыбкой произнес Джордж, но женщина не ответила.

С этой девочкой твое мальчишеское очарование ни черта не поможет, — сказал он себе. Так что остынь. К тому же, хватит мечтать… дома у тебя есть жена и ребенок.

Конечно, это так. Но его влекло к Элизабет. Было в ней что-то дикое и необузданное, даже экзотическое. Эти глаза, подчеркнуто голодный рот, грация ее высокого, мускулистого тела. Но тут Джордж приказал себе остановиться. Ибо он был женат, и даже если не был бы, эта женщина смотрела на него без капли какой-либо симпатии. Выйдешь с такой за рамки приличий — выцарапает глаза. Она показывала это всем своим видом. Напоминала ему деву-воительницу. Женщину, превосходившую вас физически, а возможно, и интеллектуально.

К тому же он заметил, как она смотрит на Кушинга. Не так, как сестра смотрит на брата, если вы понимаете, о чем я.

Конечно, Кушинг. Неприхотливый и открытый. Глядя в его голубые глаза, понимаешь, что он умный и сострадательный, верный и надежный. А еще он высокий и белокурый, красивый, как скандинав. Женщины, наверное, всегда за ним бегали.

Элизабет рассказала им, что не особенно хорошо помнит свою жизнь до того, как ее корабль — «Кэтрин Беллинг» — затянуло в туман по пути из Саванны в Бермуды. Джордж догадался, что она помнит, но не хочет рассказывать. Она сказала, что самое главное и самое важное для нее было выжить. Со временем это стало своего рода мантрой. Всегда было, что делать, все дни были заняты, так что некогда было раздумывать над тем, что было и что могло было быть. В эту чушь Джордж тоже не поверил.

— У нас достаточно еды, — сказала она им. — Законсервированной и сушеной. Соленая свинина и бекон. Часто, когда прибывает новый корабль, я нахожу свежее мясо и фрукты, в большом разнообразии. На другом корабле, в ящиках с землей я выращиваю овощи. Здесь все растет очень быстро.

— Водоросли, например, — сказал Джордж. — И этот грибок.

— Да. — Она жестко посмотрела на него. — Всегда нужно быть осторожным с тем, что ешь или пьешь. Воду здесь необходимо кипятить. Она соленая, но не такая, как морская вода у нас дома. И в ней есть микробы. Можно очень сильно заболеть. В основном, я беру воду из цистерн на кораблях. И еще. Вы здесь желанные гости, но поймите, что есть правила. Самое главное — никогда нельзя покидать этот корабль без меня. Потом, когда вы изучите это место, можно… но не сейчас.

— Сколько длится ночь? — спросил ее Джордж. — День? Два дня?

На этот вопрос Элизабет, казалось, едва не улыбнулась. Но ее лицо сохранило серьезное выражение.

— Я так привыкла к этому… иногда сложно вспомнить, какими были день и ночь раньше, там, откуда мы прибыли. — Она сидела на кушетке, положив руки на колени. — Здешний день… то, что можно назвать днем… длится примерно три наших дня, иногда четыре. Ночь — примерно два.

Она сказала, что из-за тумана солнце никогда не бывает видно, хотя в определенное время года его можно заметить. Но лишь мельком. В отличие от лун при полнолунии. Это натолкнуло Джорджа на мысль, что если есть солнце и луны, то тогда это не просто какой-то космический тупик. А это целый мир. Планета, вращающаяся по орбите вокруг какой-нибудь звезды, о которой он никогда не слышал. О которой не слышал ни один земной астроном.

Кушинг спросил Элизабет, как велико это море. Но та не смогла ответить. Она знала, что оно огромно, возможно сотни, если не тысячи миль в диаметре, но его истинные размеры были неизвестны.

— Знаю, что можно плыть два дня по прямой и не найти ничего кроме водорослей и воды. Я никогда не видела суши и никогда не слышала, чтобы кто-то ее видел.

— Здесь, должно быть, тысячи кораблей и самолетов, — сказал Джордж.

— И они продолжают прибывать, — добавила Элизабет. — Иногда несколько месяцев ничего, а потом, вдруг, три или четыре, а то и пять или шесть. Партиями, они всегда прибывают партиями. Здесь повсюду можно найти обломки. Некоторые из них очень, очень старые.

Чесбро сидел, склонив голову, и тихо молился.

Элизабет Касл пристально посмотрела на него.

— Он священник? — спросила она.

Кушинг покачал головой.

— Нет, просто он имеет глубокую и твердую веру, — со всей искренностью ответил он.

Хорошо сказано, — подумал Джордж.

Кто-то другой мог назвать Чесбро чокнутым религиозным фанатиком… но только не Кушинг. Он бы не опустился до этого, ни за что. Такой он был человек.

— Вы не очень-то многословны, мистер Поллард, — отметила Элизабет.

Тот кивнул.

— Мне… мне просто нечего сказать.

— С ним все в порядке, — сказал ей Кушинг. — Просто он через многое прошел.

Элизабет и Кушинг сидели и разговаривали о специфике это странного нового мира, о живущих в нем существах и людях, сгинувших там на протяжении многих столетий, если не эпох. Очень жизнерадостная тема. Элизабет говорила об этом месте, как о враге, с которым приходится сражаться на каждом шагу, но победить невозможно. Она производила впечатление решительной, здравомыслящей женщины. Возможно, поэтому ей удалось здесь выжить — благодаря смекалке и жесткой настойчивости. Возможно, все те смерти, которые она видела, заставили ее более цепко держаться за жизнь.

Джордж обратил внимание на ее здоровый вид. Ее глаза были яркими, волосы блестящими, а зубы белыми и крепкими. Но сама она была бледной, отчего казалось, будто лицо было сделано из фарфора. Возможно, это от отсутствия солнечного света. Если бы люди жили здесь поколениями и размножались, рано или поздно они б утратили весь кожный пигмент.

— Все, что мы хотим, — сказал Кушинг, — это выбраться отсюда.

— Отсюда нет выхода, — жестко ответила Элизабет.

— А вы пытались его найти? — обратился к ней Джордж.

Она бросила на него испепеляющий взгляд, и он будто почувствовал дуновение смерти. Но ему было все равно, обидел он ее или нет. Ему не нравилась самодовольная уверенность в ее голосе. Может, ее устраивает и это место, но он ни за что не останется здесь.

— Пыталась ли я? Нет. С чего мне было начинать? — Она продолжала на него смотреть. — Со временем моя жизнь превратилась в одно сплошное выживание. Это все, о чем я думала.

— Как давно вы здесь? — спросил Кушинг. — Вы сказали, что несколько лет, но…

— В каком году вы плыли на Бермуды? — спросил Джордж, поправив его.

— В каком году? Что ж, это я хорошо помню. Был март. Вторая неделя марта, 1907-ого года.

Ее слова были как удар током. Все уставились на нее, выпучив глаза и раскрыв рты.

— Господи Иисусе, — воскликнул Джордж. — 1907-ой? Боже мой…

Внезапно в ней почувствовалась какая-то уязвимость, она стала выглядеть растерянной и смущенной. Очевидно, так оно и было. Она закусила губу.

— Я… Я здесь давно, правда?

10

— Я не могу, — заявил Менхаус. — Не мое это. Сейчас я знаю. Я играл в эту игру, изо всех сил старался. Но, господи, я больше не могу.

— Брось, тебе нельзя сдаваться, — сказал Фабрини.

— Почему это?

Но Фабрини не нашелся, что ответить. Он понимал, что Кук, в отличие от него не растерялся бы, но сам он не всегда умел находить правильные ответы на правильные вопросы.

— Потому что ты не можешь, вот почему.

Они сидели на палубе рыболовного судна — старого бортового траулера из Флориды, согласно документам из рулевой рубки — и пытались понять, что к чему. Что теперь будет, когда Кука больше нет, и они снова под властью Сакса. Это никого особенно не волновало. Сакс спал в капитанской каюте, а Крайчек находился в соседней. Не спал, а был снова погружен в депрессию. Когда он в таком состоянии, толку от него было мало. Он мог лишь пророчествовать про злой рок, тьму и дьяволов в тумане.

— Я не доверяю Саксу, — сказал Менхаус. — С Куком у нас хотя бы был шанс… а теперь мы в заднице. Сакса не волнует никто, кроме него самого.

Какое замечательное открытие.

— Да, и так всегда было. Такой вот он говнюк. Слушай, давай поиграем и посмотрим, чем это закончится. Сакс хочет быть Большим Боссом? Ладно, пусть будет. Дадим ему мяч, пусть побегает с ним.

Менхаус хмуро кивнул, едва различимый во тьме.

— Хотя, по-моему, с Куком у нас был шанс. Реальный шанс.

Фабрини не нравилось думать про Кука. Он привык доверять Куку. Кук ему нравился, и его смерть была нелегкой, а жить с воспоминанием об этом было еще тяжелее.

— У Сакса есть план, — сказал Фабрини.

— Правда?

— Ну да. У него есть план. У парней, вроде Сакса, всегда есть план.

Фабрини рассказал ему в общих чертах, что сказал Сакс.

— Итак, сделаем, как он говорит. Подождем, когда туман посветлеет, когда здесь снова наступит день. Вот что нам нужно сделать. Когда это случится, начнем исследовать окрестности. Посмотрим, нет ли здесь других людей. Может, найдем себе приличную лодку, поищем сушу, а также объяснение этому бардаку.

— Нет никакого объяснения.

— Нет, есть. Просто нужно немного потерпеть. Доверься мне, Менхаус, и просто подыграй ему. Я ненавижу этого парня сильнее, чем кто-либо. — Он потрогал в темноте свое перевязанное ухо. — Но я знаю одно — парни вроде Сакса всегда выживают. Умеют оставаться в живых. И если мы будет держаться его, то, наверняка, тоже выживем.

— Может, ты и прав.

— Конечно, прав. Поверь мне, если есть выход из этой крысиной норы, Сакс — именно тот, кто может его найти. Так что подождем, будем следовать его плану и может быть… кто знает… может быть, найдем здесь других людей. Кого-то, кто знает, где выход, или имеет правдоподобное предположение, где его искать.

— И все же он мне не нравится, — сказал Менхаус.

Фабрини усмехнулся.

— Этот засранец никому не нравится. Но если мы хотим выжить…

— Тогда будем играть в эту игру.

— Точно.

Но Менхаусу явно не улыбалась идея играть в игру, где правила устанавливает парень вроде Сакса. Это был прямой путь на тот свет.

— Мне не нравится то дерьмо у него на руке, — признался Менхаус. — Не знаю, что это, но с виду заразное.

— Так не танцуй с ним, — сказал Фабрини.

Менхаус выдавил смешок.

— Ты что-то легко к этому относишься, Фабрини. Слишком легко, черт возьми.

— Нет, — сказал Фабрини. — Вовсе нет.

11

Насколько Кушинг понял, время в Мертвом море было очень сильно искажено. Если ты прошел через воронку, то необязательно выйдешь с другой стороны через тот временной отрезок, который ты отсутствовал. Время здесь не имеет прямой линейной зависимости от привычного для тебя мира. Так он объяснил это Джорджу. Ты мог быть затянут туманом в 1950-ом, но выйдешь с другой стороны в 2010-ом. Это была довольно дикая маргинальная теория, но смысла в ней было больше, чем в какой-либо другой. По крайней мере, она объясняла случившееся с Элизабет Касл, которая попала сюда в 1907 году, но пробыла здесь не больше пяти лет.

— То есть, она говорит, что в 1907-ом ей было двадцать три, — сказал Кушинг. — Посмотри на нее, ей не больше двадцати семи. Ее временные рамки работают, не так ли?

Джорджу пришлось согласиться.

— Только в случае, если… здесь нет времени, каким мы его понимаем.

— Время должно быть. Это универсальная константа. Время и пространство взаимосвязаны, они не могут существовать друг без друга. Это гвоздь, Джордж, на котором все держится. Время может замедляться, как сказала Элизабет. Или даже ускоряться, но никогда не прекращает свое существование. Наступают дни и наступают ночи. Время идет. Если бы оно вообще не шло, если бы мы застряли в какой-то временной петле, то эти корабли вообще никогда не начали бы гнить. А мы… мы бы выглядели точно так же, как тогда, когда попали сюда. А мы изменились. Он рассмеялся, почесав щетину.

— Я брился в то утро, когда мы влетели в туман. Теперь у меня растет борода… а это что значит?

— Не совсем тебя понимаю.

— Это значит, что процессы, происходящие в моем теле, не остановились. Все идет как обычно. И если я пробуду здесь еще пару месяцев, у меня будет уже настоящая борода. А если еще пятьдесят лет, то длинная и белая.

Пример сработал. Да, время шло. Возможно, теория Кушинга была жизнеспособной. Она многое объясняла. Например, почему некоторые современные грузовые суда выглядели так, будто томились в этих водорослях уже несколько столетий, а у некоторых старых бригов был относительно свежий вид. Заросшие водорослями и грибком, но даже близко не в том состоянии, в каком вы ожидали их увидеть.

— А значит, не удивляйся, если через неделю или через месяц сюда заплывет древняя арабская галера или римские тримеры, — сказал Кушинг.

Эти слова привели Джорджа в некоторое замешательство. Если уж на то пошло, что если они найдут выход и их выплюнет в Атлантику во втором столетии, или в 1931-ом году? Что тогда? Что тогда? Но думать об этом было бессмысленно. Совершенно бессмысленно. Время само позаботится о себе.

Вывод: Здесь многое было искажено.

Не только время. Потому что на следующее утро…. по-прежнему черное, как смоль, и тем не менее утро… Кушингу и Джорджу довелось познакомиться с тетушкой Элизабет Касл, Эльзой. Это было то еще зрелище. Маленькое существо, будто сплетенное из прутьев и бечевки, белые как снег волосы, морщинистое, землистого цвета лицо. Она передвигалась с тросточкой, и, когда Кушинг и Джордж представились ей, она очень смутилась, словно внезапно пробудилась ото сна.

— Моей тетушке иногда нездоровится, — сказала Элизабет, помогая ей сесть на одну из кушеток.

— Вздор! — воскликнула тетушка Эльза. — Я в полном порядке. Никогда еще себя так хорошо не чувствовала.

Глаза у нее были остекленевшими от возраста, и она имела привычку терять концентрацию и долго смотреть в пустоту.

Когда Элизабет ушла готовить кофе, Тетушка Эльза сказала:

— Что ж, я давно ждала, что вы вернетесь, капитан Дорриган. — Эти слова она адресовала Джорджу. — Не могу сказать, что рада видеть вас. Время не стерло ваши грехи. Вы, сэр, виновны в серьезном проступке.

Джордж подождал кульминации, но ее не последовало.

— Проступке?

— Учитывая ваше положения, вам нужно осторожнее подбирать слова, — предупредила его Тетушка Эльза. — Ваши преступления непростительны, и могу заверить вас, мой муж организует военно-морскую комиссию по расследованию вашей халатности. Человек вроде вас не имеет права управлять кораблем.

Тут Джордж все понял.

— Э-э… Думаю, вы меня с кем-то путаете.

— Чушь! Не пытайтесь меня обмануть, сэр. Вы узнаете, насколько я бываю непримирима, когда дело касается искажения фактов. Вы допустили халатность. Халатность, унесшую жизни вашего экипажа. Вполне возможно, что вы и ваш адвокат… — она посмотрела на Кушинга, — состряпали некий план, чтобы уйти от рук правосудия, но перед лицом Бога вы виновны.

— Мне… э… нездоровилось в тот день.

— Скорее, вы были пьяны.

Боже, как мило, — подумал Джордж. Старушка думает, что он — капитан ее корабля, и считает его ответственным за катастрофу.

— Я сдамся на милость суда, когда мы вернемся назад, — сказал Джордж.

— Вы непременно должны это сделать.

Она снова погрузилась в молчание и стала тихо напевать что-то себе под нос. Джордж задумался, выходила ли она вообще из своего состояния тихого помешательства. Если нет, то будет тяжело иметь с этим дело постоянно.

— Я помню, что был ясный день, — снова начала тетушка Эльза. — Очень хороший день, и Ричард… где Ричард? Вы видели его, капитан?

— Я… я думаю, он на палубе.

— Конечно, на палубе. Как я сказала, был очень ясный день, и ночь после него была ясной и звездной. Нигде вы не увидите столько звезд, как в море. Это чудесно. Потом тот туман… тот ужасный туман. Вы застряли в нем из-за водорослей, длинных водорослей. Хммм. Интересно, он уже рассеялся? Когда рассеется туман, капитан?

— Со дня на день, мэм.

Джордж с Кушингом подошли к Гослингу проверить его. Глаза у того были открыты, но, казалось, он заблудился в царстве грез сильнее, чем Тетушка Эльза. Увидев Джорджа, он схватил его за руку и часто заморгал, словно пытаясь сдержать слезы.

— Как ты себя чувствуешь, — спросил его Джордж.

— Дерьмово… — ответил Гослинг.

— Пожалуйста, скажите своим матросам, чтобы они не сквернословили, — пожаловалась Тетушка Эльза.

Вернулась Элизабет и принесла еще кофе. Гослинг выпил немного. Он был ужасно слаб, и тяжело было видеть его таким. Он всегда отличался крепким здоровьем, всегда был полным жизни. Всегда в строю. И видеть его в таком беспомощном состоянии было нелегко. Он произносил несколько слов и отключался, снова приходил в себя и качал головой.

— Мне немного осталось, Джордж, — сказал он.

— Чушь. Ты встанешь на ноги.

— Встану на ноги? Нет. Мне крышка, и я знаю это. Его веки, затрепетав, сомкнулись, потом снова открылись. — Я просто хочу спать. И больше ничего. Не смотри так. Не все так плохо. Та женщина… не эта чокнутая старуха… а другая. Она может знать, где выход.

Кушинг покачал головой.

— Говорит, что не знает.

— И ты в это веришь?

— Ну…

— Чушь. Она знает больше, чем говорит. Заставьте ее рассказать. Заставьте ее рассказать. — Он судорожно сглотнул. — Если кто-нибудь из вас, парни… вернется. У меня… у меня дочь в Провиденсе. Навестите ее. И расскажите, что случилось с ее стариком. Расскажите ей.

Гослинг впал в спячку и больше не просыпался. Он не умер, но по взгляду Кушинга Джордж понял, что осталось ему недолго.

— Я очень хотела бы помочь вашему другу, — сказала Элизабет. Кушинг слабо улыбнулся ей в ответ.

— Весенние вечеринки всегда самые лучшие, — сказала Тетушка Эльза. — Особенно на Бермудах. Вечеринки в саду, под пальмами. О, это так чудесно. Морской воздух и солнце. Много фруктов и прохладительных напитков. Ансамбль с барабаном из бензиновой бочки…

— Я нашла твою лодку, — сказала Элизабет.

— Мою лодку? О, в детстве у меня на Кейп-Коде был прекрасный маленький ялик, — сказала Тетушка Эльза. — Помнишь его? Белый, с синей как океан полосой вокруг корпуса. Мы раньше рыбачили на нем. Только не помню, что мы ловили… а ты помнишь?

Кушинг посмотрел удивленно.

— Вы выходили наружу?

— Только чтобы забрать лодку. Она плавала у самой кормы, — объяснила Элизабет. — Немного порвана, но, кажется, в хорошей форме. Она наполнена воздухом, верно? Я видела здесь и другие лодки вроде нее. Чаще всего пустые.

Лодки, наполненные воздухом? Вздор! — воскликнула Тетушка Эльза. — Если что-то здесь и наполнено воздухом, то определенно не лодки.

— Что ж, по крайней мере, у нас есть плот, если потребуется, — сказал Джордж.

Элизабет пристально посмотрела на него.

— Хорошо.

Джордж почти почувствовал исходящую от нее панику. Мысль о том, что они могут уплыть и бросить ее с ее чокнутой тетушкой пугала ее.

— Что ж, — сказала она, — все равно мы пока никуда не собираемся.

— Я хотела бы отправиться во Францию, — заявила Тетушка Эльза.

— Может быть, летом, — пообещала Элизабет.

— Да, я слышал, летом там красиво, — сказал Джордж.

Кушинг посмотрел на него, подавив улыбку.

— Не обращайте внимания, капитан, — сказала Тетушка Эльза. — Франция вам не по пути.

— Пожалуйста, тетушка, — сказала Элизабет. — Пейте кофе, пока не остыл.

Эльза постучала тростью по столу.

— И вы думали, что в наши дни кто-то изобретет оливки не фаршированные пиментой (острый мексиканский перец — прим. пер.)? Я многого прошу? Я действительно многого прошу? Оливки без пименты? Мой муж отказывается от мартини с оливкой, фаршированной пиментой. Разве можно его винить за это? Скажите честно?

— Тетушка заговаривается, — сказала Элизабет себе под нос.

Джордж кивнул.

— Ничего страшного, мы….

— Я слышала, что ты сказала, дитя мое. Я думала, ты лучше воспитана. И что подумала бы твоя мать? Что сказала бы, если б увидела, как ты одета?

Кушинг помог Элизабет приготовить завтрак, который состоял из консервированных фруктов и сухих злаков. Хотя еще были овсянка и бекон. И Кушинг сделал омлет из яичного порошка, который нашел в армейских сухпайках. Нехитрая пища, но после столь долгого плаванья на плоту, когда они не видели ничего кроме крекеров и черствого хлеба, это было настоящее лакомство.

Вскоре появились Чесбро и Поллард. Выглядели они уже лучше. Настоящий сон в настоящей кровати сотворил чудеса. Чесбро по-прежнему был немногословен, но Поллард, казалось, пребывал в хорошем настроении.

— Что ж, вижу, мы, наконец, разбудили вас, мальчики, — сказала Эльза. Ешьте, а потом ступайте. Сегодня есть занятия в школе? Нет? Ну, что ж. Тогда пойдете играть. А сейчас ешьте! Ешьте!

— Она думает, что вы ее сыновья, — пояснила им Элизабет. — Они умерли много лет назад.

Поллард и Чесбро походили на актеров, которые вышли на сцену и забыли слова.

— Просто поиграйте пока, — сказал им Кушинг.

Время от времени Тетушка Эльза прерывала трапезу и начинала жестикулировать вилкой с омлетом.

— Я стараюсь помнить все детали, стараюсь держать их в голове. Думаю, на суде это пригодится.

— На каком суде? — поинтересовался Поллард.

Джордж лишь покачал головой.

— Не обращай внимания. Она думает, что я — капитан Крюк, или кто-то еще.

При этих словах Элизабет снова бросила на него едкий взгляд. Конечно, он мог бы проявлять больше понимания или сострадания. Но дело в том, что он видел и пережил столько всего, что ему сложно было отыскать в себе такие вещи, как сочувствие. Он повсюду умел «заводить себе друзей». Чесбро даже не смотрел больше в его сторону после избиения. Но Джорджа это не волновало. Абсолютно не волновало.

Он думал так: Еще полгода или год этого дерьма. И во мне останется мало что человеческого… как и в каждом из нас.

Поллард, который, казалось, расслабился и успокоился впервые за все время их знакомства, закончил трапезу.

— Приятно спать в кровати. Даже сказать не могу, насколько приятно наконец спать в кровати. Я начал было думать, что таких вещей, как постель, больше не существует. Знаю, звучит глупо, но черт, именно так я и начал думать. Может… может, раз уж мы передохнули, нам стоит серьезно подумать о том, где мы находимся и как нам отсюда выбраться.

При этих словах Кушинг приподнял бровь.

— Отсюда нет выхода, — сказала Элизабет.

— Ей здесь нравится, — сказал Джордж. — Она не хочет никуда уходить.

Женщина снова бросила на него зловещий взгляд.

— Разве я это говорила? Разве я говорила, что мне здесь нравится? И что я хочу остаться?

Джорджу понравилась ее реакция. Снежная королева начала, наконец, оттаивать. Видимо, под вечной мерзлотой еще остались кое-какие человеческие чувства.

— Да, — сказала Тетушка Эльза, снова и снова внимательно пересчитывая зубчики на своей вилке, — но что ты говоришь, дорогуша, и что имеешь в виду, это две разные вещи.

Видно было, что сейчас Элизабет разозлилась не на шутку. Ее загнали в угол, и она показала когти. Пройдет еще немало времени, прежде чем она ответит кому-нибудь, чтобы оправдать свои действия или бездействие.

— Ладно, — сказал Кушинг. — Давайте чуть полегче.

— Мы как пленники, — сказал Поллард. — Не думаю, что я смогу так жить.

— Элизабет?

— Да, тетушка Эльза?

— Как долго вы собираетесь держать нас в плену?

— Тетушка Эльза…

— Не отрицай, — сказала Тетушка Эльза, грозя пальцем непокорной племяннице. — Ты слишком долго держала меня здесь под замком. Думаю, я имею право знать, как долго ты собираешься продолжать это. Ну и? Есть что сказать в свое оправдание?

Но Элизабет не нашла, что ответить. Она просто стояла и терпела нападки собственной тети. Стала вдруг какой-то постаревшей и беспомощной, будто у нее выбили почву из-под ног. Она посмотрела на Кушинга, потому что он был единственный, с которым она чувствовала хоть какую-то связь. Потом, покраснев, составила тарелки и чашки на поднос и отнесла их на камбуз.

— Куда это она? — спросил Джордж.

— О, глупая девчонка, — казала Тетушка Эльза. — Надулась, наверное. И пошла спать.

— Что? — ухмыльнулся Джордж себе под нос.

— Не провоцируй, — сказал ему Кушинг.

Он вышел вслед за Элизабет, оставив Джорджа с вечно задумчивым Чесбро, находящимся без сознания Гослингом, совершенно сбитым с толку Поллардом. И… да, с Тетушкой Эльзой, конечно же, у которой было по чуть-чуть от этих их состояний, и кое-что еще.

Думаю, нам нужен человек, который возьмет бразды правления в свои руки, — сказала Тетушка Эльза, задумчиво почесывая подбородок. — Да, да, да. Который будет главным. Не думаю, что моя племянница подходит на эту роль.

— Кажется, до сих пор она отлично справлялась, — сказал Джордж.

Тетушка Эльза посмотрела на Гослинга, будто вела беседу с ним. Она откинула назад голову и рассмеялась.

— О, вы слышали это? Мужчины. Они хотят лишь одного и скажут что угодно, чтобы получить это.

На этот раз рассмеялся Джордж.

— Я что-то пропустил?

— Возможно, она права, — сказал Поллард.

— В том, что я хочу лишь одного?

— Нет, в том, что кто-то другой должен быть главным. Возможно, Элизабет нужен перерыв. Она слишком долго была здесь. И не видит леса за деревьями. Может, тебе взять на себя инициативу.

— Мне?

— Почему нет.

— Кушинг же главный.

Но Поллард покачал головой.

— Нет. С тех пор как Первый… с тех пор, как мистер Гослинг заболел, командовал ты. Кушинг был кем-то вроде советника. Он смышленый, но не любит принимать решения. Главным должен быть ты.

— Не слушайте его, — сказала Тетушка Эльза. — Он всего лишь мальчишка, капитан. Маленький лгунишка, а маленьким лгунишкам нельзя доверять. Он скажет что угодно, чтобы получить свое. Всегда был таким. Любит манипулировать людьми.

Тут Джордж не выдержал.

— Разве можно так говорить о собственном сыне.

— Капитан, — воскликнула она. — Прошу вас не вмешиваться в наши семейные дела.

— Я лишь хотел сказать, что ты должен взять на себя руководство, — возразил Поллард. — Только и всего.

Джордж замолчал. Он не хотел быть главным. Это последнее, чего он хотел… Все же, если Элизабет намерена держать их здесь без какой-либо надежды на спасение, то, другой лидер просто необходим. Но опять же, она знала это место. Знала, что им угрожает… А что знает он?

— Я предпочитаю демократию, — ответил лишь он.

— Это просто моя идея, — сказал Поллард.

— Никогда особенно не любила политику, — проворчала Тетушка Эльза. — Потеряла к ней интерес после убийства Маккинли. Думаю, Рузвельт был идиот. Многие из нас думали, что Рузвельт был идиот. Но он же был умный, не так ли? И хитрый, да? Он знал, что обычный человек думает как он, и использовал эту силу, эту способность нравиться людям. Мой отец потерял деньги из-за шахтерской забастовки.

Вернулся Кушинг.

— О чем разговариваете?

— О политике, — сказал ему Джордж. — Что вы думаете о Рузвельте, сэр?

— Бандит, — коротко ответил Кушинг.

12

Сакс обо всем догадывался.

Может, его держат за дурачка, но он видел, что происходит. Знал, что замышляют Фабрини и Менхаус. Так же, как знал, что замышляли когда-то Фабрини и Кук. Господи, пытаешься помочь этим парням, а они при первой же возможности начинают плести у тебя за спиной интриги. Вот тебе и благодарность. И очень, очень тяжело думать об этом. Потому что он только начал понимать, что, возможно, зря третировал Фабрини. Он мог сделать из него настоящего мужика, но этому не суждено было случиться.

Как только доверишься парню вроде Фабрини, считай, тебе конец. Стоит тебе повернуться к нему спиной, как он перережет тебе горло.

Ладно, ребята, — подумал он, лежа на капитанской койке. Хотите поиграть со мной? Я покажу вам парочку игр, о которых вы еще не слышали. И тогда, вы, сукины дети, поймете, что к чему.

Сакс успокоился.

Нет, он не собирался убивать их. По крайней мере, Менхауса и Крайчека. Но Фабрини — другое дело. Этот мелкий говнюк должен стать примером. Он заразил своей червоточиной Кука, а теперь взялся за Менхауса.

Сакс не знал, как именно поступит, но наказание должно быть очень зрелищным. Чтобы зрители никогда его не забыли. Никогда в жизни.

Потирая язвы на руках и груди, Сакс принялся разрабатывать план.

13

Смерть подстерегала здесь на каждом шагу.

Можно было принимать меры предосторожности и постоянно бороться с ней лекарствами, дезинфектантами и лечебными повязками. Но так ты лишь загонял ее в тень. И она таилась там, в сырой и угрюмой темноте. Росла как опухоль. Тянулась, хватала, сжимала. Становилась гигантской, голодной и неотвратимой. Дышала токсинами и лихорадкой. Ее холодные пальцы вцеплялись железной хваткой, не оставляя никому надежды на спасение. Ты мог попытаться вырваться, но смерть сжимала лишь сильнее. Она узнавала свое, и решительно забирала то, что ей принадлежит. И она не останавливалась, пока сосуд жизни не проливался на пол. И не оставалось ничего кроме тьмы, шепчущей тьмы, затягивающей тебя все глубже и глубже…

Когда Гослинг умер, они завернули его в водонепроницаемый брезент из плота и позволили Чесбро прочитать над ним молитву. Это лучшее, что они могли для него сделать. Элизабет удалось удержать свою тетушку в стороне от всей процедуры, и это было очень кстати. Потому что Джордж тяжело переживал смерть Гослинга. У него было чувство, будто его внутренности наполнены гвоздями и битым стеклом. Каждый шаг вызывал у него сильную боль. И если бы Тетушка Эльза снова стала обвинять его в халатности, принимая за капитана корабля, он непременно поделился б с ней этой болью. Сказал бы ей такое, отчего она замолчала б навсегда.

Они провели церемонию на палубе, в свете фонаря. Это была мрачная и тревожная процедура. Свет от фонарей мерцал, тени плясали, а туман обволакивал, словно трупный газ.

Потом Гослинг в своем утяжеленном саване был сброшен за борт. Сначала он просто лежал на водорослях, и в Джорджа стало закрадываться тревожное чувство, что тело никогда не затонет. Оно лежало бы там, и каждый день мозолило глаза… но потом, медленно оно стало опускаться вниз. И останки Пола Гослинга, первого помощника капитана «Мары Кордэй», скрылись из вида. И что-то в Джордже утонуло вместе с ними.

Он наблюдал, как исчезает тело, а в голове у него кружила мысль: Послание в бутылке, послание в бутылке.

14

Когда Кушинг увидел судно, у него перехватило дыхание.

В какой-то безумный момент он подумал, что из водорослей на них надвигается корабль-призрак. Но судно не двигалось. Оно выглядело мертвым и пустым — еще одна заброшенная посудина, застрявшая в ползучих зарослях корабельного кладбища. С палуб и вышек поднимались ленты и нити тумана, словно оно выдыхало бледные болотные испарения. То был старый деревянный кошельковый сейнер, с черным, побитым корпусом и белой рулевой рубкой, потемневшей от плесени. Нос был таким острым, что мог резать заросли водорослей, как бритва… Но в остальном это было просто мертвое судно.

Забытое.

И заброшенное.

Кушинг увидел его в тумане и сразу же понял, что Элизабет оно не понравится. По ее взгляду он понял, что от этого судна нужно держаться подальше, как от дома с приведениями. Именно на дом с привидениями оно и походило. Не просто пустое. Кем-то занятое, но не обитаемое.

Наступил день… то, что в Мертвом море называлось днем… и Кушинг присоединился к Элизабет в одной из ее небольших экспедиций по корабельному кладбищу. Она показала ему старую баржу, на которой развела небольшой сад, сухогрузы, в чьих баках было больше пресной воды, чем можно было выпить за всю жизнь. А теперь это старое рыбацкое судно, шестьдесят восемь футов в длину. Кушинг не видел такие уже много лет. Он готов был поспорить, что его киль был заложен еще в 20-ых годах.

— Нужно возвращаться, — сказала лишь Элизабет.

Но Кушинг и не думал уходить. Он стоял рядом с ней в шаланде, держа в руках весло.

— Расскажите мне об этом судне, — сказал он.

— Просто еще одна развалина.

— Вовсе нет. Вижу по вашим глазам… что тут что-то другое. Что с ним такое?

Она постояла какое-то время, словно пытаясь придумать что-нибудь правдоподобное, чтобы они уже могли вернуться на «Мистическую». Наконец, вздохнув, произнесла:

— На ней… живет Отшельник. Это его судно.

— Отшельник?

Она кивнула.

— Один старик. Он был здесь, когда мы только попали сюда. Он не очень любит людей. И у него есть ружье.

Но Кушинг почему-то ей не поверил.

— Вы когда-нибудь разговаривали с ним?

— Он сумасшедший.

— И он был здесь, когда вы сюда попали?

— Да.

Конечно, это был еще один аргумент в пользу теории Кушинга о временном искажении. Если Элизабет прибыла сюда вместе с остальными в 1907-ом году, и это судно уже было здесь — а оно явно было построено не раньше 20-ых годов — тогда все сходится, верно? Рыболовное судно было построено гораздо позже того корабля, на котором приплыли люди Элизабет… и все же прибыло сюда раньше их.

— Я хочу подняться на борт, — сказал Кушинг. — Хочу поговорить с этим Отшельником.

— Мистер Кушинг, пожалуйста…

— Вам не обязательно туда идти, — улыбнулся Кушинг.

Элизабет нахмурилась.

Торчащее из водорослей, окутанное туманом судно походило на дом с привидениями, возвышающийся над разросшимся, запущенным садом. Огромное, призрачное и беззвучное. Окна рулевой рубки были заколочены досками, с носа свисала паутина водорослей. Палубы оплетены тенями, кормовые стойки и лебедки заросли толстым слоем грибка. На носовой палубе было полно обломков… металл и расплавленный пластик, разнообразный мусор, почерневший, словно от огня.

Кушинг смотрел, не в силах оторвать взгляд. Это было просто еще одно судно, и все же он был уверен, что оно пытается ему что-то сказать.

— Давайте посмотрим, — сказал он.

Элизабет покачала головой, и они поплыли, отталкиваясь от водорослей веслами, пока Кушинг наконец не смог ухватиться за фальшборт судна и подтянуть к нему шаланду.

Он перелез через перила. Палуба была влажной и скользкой, и он едва не упал на задницу. Доски скрипнули под его весом, но выдержали. Элизабет бросила ему веревку, и он привязал шаланду к перилам. Затем помог Элизабет подняться на борт, хотя она была сильной и гибкой, и вряд ли нуждалась в помощи. Она явно нервничала, чувствовала себя как-то неуютно. И сжимала правой рукой рукоять мачете, которое носила на поясе.

— Ему не понравится, что мы здесь, — сказала она.

Кушинг стоял, и какое-то чувство подсказывало ему, что судно — необитаемо. Что на нем не осталось ничего, кроме воспоминаний. Он чувствовал это.

Он двинулся вперед, мимо мачтовой вышки, и поднялся по небольшой лесенке к двери рулевой рубки. Постучал. Подождал немного. Снова постучал. Тишина… лишь эхо от его стука, и больше ничего. Дверь открылась с пронзительным скрипом. Внутри было темно и пыльно. Он нашел лампу и зажег ее. Так-то лучше. Отшельник превратил рулевую рубку в свои апартаменты. У одной стены стояла койка, на полу и полках лежали груды книг. Еще было два стола, один завален бумагами, другой — старыми картами. Пахло в рубке как в древней библиотеке — заплесневелыми страницами и гниющими переплетами.

Кушинг подошел к столу с картами.

Большинство карт относились к Атлантическому океану, району мыса Хаттерас. Но одна отличалась. Она была нарисована от руки. Кушинг внимательно изучил ее в свете лампы. Чем дольше он рассматривал ее, тем возбужденнее становился.

— Знаете, что это? — воскликнул он.

Элизабет посмотрела на карту.

— Да, — коротко ответила она.

Это была карта корабельного кладбища, тщательно отрисованная чернилами. Она была очень детализированной, хотя и неполной. Вероятно, работа нескольких лет. Судя по всему, Отшельник проводил свое время, изучая застрявшие здесь корабли и записывая их названия.

— Боже, только посмотрите на эти названия… «Чародейка», «Протей», «Оса», «Атланта», «Райфуку Мару», «Глазго»… это же самые известные исчезновения, связанные с Треугольником Дьявола.

— Что? — спросила Элизабет.

Кушинг покачал головой.

— Ничего. — Он снова наклонился над картой. На ней были перечислены сотни судов, от старых галеонов до современных контейнеровозов. У одних были названия, другие обозначены, как «неизвестные». Отшельник отметил, где наиболее густые водоросли и где самые непроходимые из-за высокой концентрации заброшенных судов места. То, что на обычных картах называлось «восток» и «запад», здесь обозначалось как «НЕВЕДОМОЕ» и «НЕИССЛЕДОВАННОЕ». Некоторые корабли и некоторые места были отмечены черепами со скрещенными костями.

— Как, по-вашему, что это значит? — спросил Кушинг Элизабет.

Она всмотрелась в карту.

— Не скажу про все… но вот это… — она ткнула пальцем в метку «НЕИЗВЕСТНЫЙ БАРК». — Думаю… да… думаю, это то судно, в котором живет кальмар. В нижней части корпуса.

Тут все встало на свои места. Черепа с костями указывали на опасные места. Другие корабли были отмечены кружками. Таким же была обозначена яхта «Мистическая». Кушинг догадался, что это значило, что на судне есть обитатели. Таких меток было немного. Еще Отшельник отметил свободные от водорослей каналы и местонахождение самолетов, включая тот, который Кушинг принял за «С-130». У южного края кладбища была надпись «МОРЕ ТУМАНОВ». А под ним — «ОТКРЫТОЕ МОРЕ». Там же стоял красный крест. Большой и обведенный несколько раз.

— Должно быть, это место, откуда он прибыл, — сказал Кушинг. — Точка, где его выбросило из воронки. Бьюсь об заклад, мы тоже оттуда пришли.

От красного креста к маленькому черному вела пунктирная линия. Над последним была подпись «Птолемей». Вероятно, так Отшельник обозначил свое судно.

Читая названия кораблей, Кушинг обнаружил десятки других, о которых слышал или читал, как о без вести пропавших. Чем ближе к Морю Туманов, тем сильнее был разброс судов. Но Кушингу удалось найти «Циклоп», перевозчик угля, исчезнувший во время Первой мировой. Он был отмечен черепом с костями. К северу от корабельного кладбища судов было меньше. И Отшельник отметил каналы, пролегающие среди водорослей, и возможно, ведущие к открытой воде. То место было обозначено как «ВНЕШНЕЕ МОРЕ», и почти повсюду там стояли метки «Неведомое» и «Неисследованное». Вот только у верхнего края было еще одно крупное скопление водорослей, внизу которого был расположен длинный прямоугольник, обозначающий корабль. На нем была надпись «С. С. Ланцет». Там было еще несколько других судов, в основном безымянных. Выше «Ланцета», видимо, находилось еще одно заросшее водорослями море с корабельными останками. Там в основном стояли метки «Неисследованное» и «Неведомое». И прямо над ним — «МОРЕ ЗАВЕС». Здесь отшельник разместил ряды черепов с костями. Что бы там ни было, там явно было очень опасно.

— Что думаете об этом? — спросил Кушинг Элизабет.

Но та даже не посмотрела туда, куда он показывал. И лишь пожала плечами.

— А о «Ланцете»?

Она вздохнула.

— Никогда там не была. Это какое-то большое парусное судно… корабль-призрак, как сказал мой дядя. Оттуда никто не возвращается.

— А что там?

— Давайте просто уйдем, — сказала она, уклонившись от ответа.

Кушинг свернул карту и подошел к другому столу. Лежащие на нем бумаги были покрыты странными обозначениями и сложными математическими символами. Некоторые походили на геометрию, или на какие-то дифференциальные исчисления. И таких бумаг там были десятки. Кушинг задумался, был ли это просто заблудившийся рыбак или кто-то совершенно другой. Вряд ли ему когда-нибудь доведется узнать это.

Открыв ящики стола, Кушинг нашел автоматический «Кольт» 45-го калибра. Смазанный маслом и в отличном состоянии. Вытащив обойму, Кушинг убедился, что она полная. В верхнем ящике лежало письмо, написанное на нескольких страницах мелким, убористым почерком.

— Взгляните на это, — сказал он.

Элизабет изобразила интерес.

— Нам лучше уйти.

Но Кушинг не сдвинулся с места. Еще рано. Он принялся за чтение:

2 декабря, год неизвестен.

Тому, кого это заинтересует.

Я, как и вы, застрял в этом богомерзком месте так давно, что потерял уже счет годам. Но в отличие от вас, мое изгнание в эту пустыню было добровольным. Да, это так… я сам решил проникнуть сюда.

Позвольте мне объяснить. Я входил в группу ученых и исследователей. Математиков, физиков и квантовых теоретиков, которые давно были осведомлены о пространственно-временных аномалиях в районе Саргассова моря или Треугольника Дьявола. Бэтидон, Коннорс, Имаб и я. Мы давно изучали эти отклонения… но в частном порядке, чтобы избежать насмешек, часто сопряженных с подобными вещами на публике. Одно время каждый из нас работал над проектом, которому УВМИ (Управление военно-морских исследований) дало название «Нептун». Он был посвящен исследованию различных малоизученных областей теоретической физики применительно к военно-морскому делу. Группа, в которую я входил вместе с остальными, занималась вышеупомянутыми пространственно-временными аномалиями. «Проект Нептун», естественно, был сильно засекречен. Но не скажу, что я как-то нарушаю здесь присягу на верность. Так или иначе, наша маленькая группа изучала эти вещи в частном порядке, после ухода из УВМИ. Свое небольшое исследование мы назвали «Проект Процион». Теперь, после долгих лет разработки бесчисленных гипотез (в основном, это было продолжение нашей работы в «Проекте Нептун»), мы решили, что пора проверить наши теории на практике. Не буду вдаваться в подробности. Знайте лишь, что в подтверждение наших теорий, нас затянуло в это место.

Коннорс погиб в Море Туманов во время нападения какого-то морского чудовища. А остальные? Тоже не хочу вдаваться в подробности. Скажу только, что мы проводили разведку в Море Завес, в частности на судне «С. С. Ланцет», попавшем сюда еще в 1850 году. То была настоящая мать всех проклятых кораблей.

В любом случае, я застрял здесь, так же как и вы.

Но что это за место? И где оно находится? Как такое вообще возможно? Наверняка, вы задаете себе эти вопросы. Мне потребовалось несколько лет, чтобы собрать этот пазл. И даже теперь, большая часть того, что я знаю, или думаю, что знаю, это чистой воды домыслы, начиная от правдоподобных и заканчивая фантастическими и совершенно абсурдными. Но прежде чем вы отбросите это письмо-признание и назовете меня сумасшедшим, думаю, в ваших же интересах его дочитать.

Во-первых, вы должны понять, что если находитесь здесь — в этом месте — значит, вы совершили то, что называется гиперпространственным путешествием. Подробнее об этом позже. Несомненно, вы попали сюда, пройдя сквозь светящееся облако или туман. Знаете вы это или нет, но об этом феномене в районе Саргассова моря или Треугольника Дьявола известно уже очень давно. Это место, где искривление времени и пространства проявляется наиболее ярко. И ваш корабль или самолет находится, конечно же, в пределах достаточно большой географической зоны. Видите ли, облако, в которое вас затянуло, на самом деле является своего рода материально-энергетической воронкой. Искажением или трещиной в пространственно-временном континууме. Чтобы понять, как такое возможно, позвольте мне сказать несколько слов о четырехмерном пространстве. Возможно, вы знакомы… возможно, нет… с трехмерным пространством. Икс, Игрек и Зед. Математическое обозначение перпендикулярных величин — длины, ширины и глубины. А теперь давайте примем в расчет Ти, то есть время, четвертое измерение, и оно перпендикулярно трем основным. Время не линейно, а циклично. Оно образовывает петлю. Представьте себе спираль, и вы получите примерное представление. До эйнштейновской Теории Относительности, классическая механика рассматривала время, как абсолютную величину, но теперь мы понимаем, что она переменная.

Какое отношение это имеет к нашему положению? Что ж, когда вы прошли сквозь воронку, вы на самом деле проходили сквозь Четвертое Измерение. Измерение времени. Хотя фактическое время перемещения сквозь четырехмерное пространство показалось вам минутой… и вы помните внезапную нехватку воздуха, кратковременное нарушение гравитационных сил… помните, что это длилось несколько секунд, максимум минут, на земле, возможно, успели пройти тысячи лет, либо время вообще не сдвинулось с места. Оно могло даже пойти в обратном от вашей точки входа направлении. Все возможно.

Поверьте, я изо всех сил стараюсь не утомлять вас небесной механикой и квантовой теорией.

Где вы находитесь? В другом пространственном измерении, возможно, фрактальном, которому, согласно неевклидовой геометрии, не может быть назначено целое число. Его нельзя назвать третьим, четвертым или пятым, а например, измерением 3,5 или 4,1, и т. д. В любом случае, как я уже сказал, вы находитесь в пространственном измерении, которое далеко от дома. Насколько далеко? Настолько, что это нельзя измерить даже в парсеках. И все же… в четырехмерном пространстве… это довольно близко. В своей Теории Относительности Эйнштейн объяснил, что измерения и миры могут существовать бок о бок и оставаться при этом невидимыми друг другу, из-за того, что занимают разные плоскости пространства. Но почему они невидимы? Возможно, по той же причини, что если бы вы внезапно переместились бы, скажем, в пятое измерение… вы могли находиться там, даже не подозревая об этом. Почему? Потому что вы — трехмерное существо, которое по замыслу эволюции способно различать лишь три величины — длину, ширину и глубину. У вас нет необходимого сенсорного аппарата, чтобы различать что-либо еще. Удивлены? Отлично. Теперь то пространственное измерение или фрактал, в которое вы попали, уже самое по себе является вселенной. И вы в нем находитесь на планете, которая вращается вокруг незнакомой звезды в неведомой части космоса. Более того, данная звезда — хотя я никогда не видел ее сквозь облачный покров, но чувствовал ее тепло — это часть галактики, являющейся частью вселенной в неком тупиковом пространстве, которое можно выразить лишь математическим языком. Возможно, вы видели две наши луны, но верю, что еще есть третья. Мои наблюдения орбитальных путей тех двух лун подсказывают, что есть третий спутник. Но это не важно. Мы находимся на какой-то планете с лунами и звездой. День здесь длится где-то от семидесяти пяти до девяноста трех часов, ночи — от тридцати шести до сорока пяти. Эта аномалия изменчива, возможно, из-за нестабильного поля этого измерения, либо из-за сезонных перемен, либо из-за того, что время здесь искажено до неузнаваемости.

Но вы, вероятно, спрашивали себя, как одно измерение может быть связано с другим. Чтобы понять это, давайте представим себе рождение вселенной — так называемый Большой Взрыв. Опыт показывает, что Вселенная, как мы ее понимаем, родилась из того, что физики называют «сингулярностью». Это точка бесконечной плотности, занимающая нулевой объем. Уму непостижимо, не так ли? В первые доли секунды после Большого Взрыва эта точка бесконечной плотности, в которой содержится вся масса и энергия будущей вселенной, подвергается экспоненциальной диффузии или расширению, своего рода вздутию. Эта диффузия или взрыв создала материю, время, пространство, энергию, все, что мы знаем, а еще больше — чего не знаем. Этот первобытный взрыв не просто трехмерный, а многомерный. Таким образом, он одним махом образует не только нашу вселенную, но и все многомерное пространство. Он создает бесконечное число пространственных измерений… относящихся как к реальному пространству, так и к гиперпространству.

Если вы прибыли из «современного» мира… я использую этот термин в широком смысле, так как я покинул землю в 1983-ем… тогда вы знаете, что такое черные дыры. Черная дыра или «сингулярность» получается, когда большая звезда исчерпывает свое ядерное топливо и взрывается, обрушается внутрь себя под силой собственной гравитации. Эта сингулярность превращается в своего рода материально-энергетическую воронку, которая засасывает все, даже свет, и выбрасывает где-то в другом месте. Она может затянуть с нашего конца, а выбросить где-то в другом месте. По сути, эти сингулярности могут стать «кротовинами», проходами из одного пространственного измерения в другое. Многие космологи полагают, что известная вселенная является лишь одной из бесчисленных параллельных вселенных, что сравнимо с висящими в воздухе мыльными пузырьками. Как правило, эти вселенные находятся вне досягаемости друг от друга, но в соответствии с уравнениями Эйнштейна, эта может быть серия труб и тоннелей — «кротовин» — соединяющих эти вселенные. Технически эти «кротовины» должны называться мостами Эйнштейна-Розена, тоннелями, соединяющими две отдаленные пространственно-временных сферы. И вы, мой друг, доказали их существование, ибо прошли через одну из этих «кротовин»!

Согласно самой радикальной теоретической физике частиц, эти «кротовины» состоят из своего рода экзотической материи, «отрицательной материи», которая не является антиматерией, если вам это интересно. Данная отрицательная материя обладает мощным антигравитационным полем. Именно это поле держит эти «кротовины» открытыми постоянно, либо короткие промежутки времени. Позвольте привести вам классическую аналогию «кротовины», в качестве иллюстрации. Если б вселенная была, скажем, грушей, то муравью, пожелавшему обойти ее, пришлось проделать бы немалый путь. Но если б грушу прогрыз насквозь червяк, то муравей смог бы выбрать кратчайший путь. По сути, «кротовины» ими и являются — кратчайшими путями.

Для простоты, с этого момента будем называть место, где мы находимся, «Измерение Икс» (в честь старого радио-шоу). Я верю, что в результате Большого Взрыва появилось бесчисленное количество этих «кротовин». Некоторые уже закрылись, другие все еще открыты. И взрывы звезд постоянно создают новые. Несмотря на это, даже закрывшиеся также ненадежны, как линии геологических разломов, поскольку определенная комбинация сил может снова разорвать их, как плохо зашитый рубец. Здесь, в Измерении Икс, где энергетическое поле относительно нестабильно, эти «кротовины» являются чем-то вроде такого природного явления, как торнадо. При наличии надлежащих атмосферных условий, определенный вид энергетического потока открывает одну из этих «кротовин»… Иногда они ведут на нашу планету, а иногда — на многие другие. Так что, если представите, что наше измерение и Измерение Икс находятся бок о бок, как своего рода сетки, состоящие из перпендикулярных линий, вы поймете, что время от времени и совершенно случайным образом эти линии становятся параллельными друг другу. И, возможно, именно это, больше, чем что-либо другое, ослабляет определенные области пространства. Так что «кротовины» являются своего рода неизбежностью.

Итак, вы прошли через «кротовину» и испытали так называемую межпространственную телепортацию. Перешли из одного пространственного цикла в другой, не пересекая при этом сам безграничный космос. Если вы читали внимательно, как я надеюсь, то понимаете, что кратчайший путь между двумя точками лежит через четвертое измерение. Вместо того, чтобы подниматься на гору или обходить ее, вы просто проходите ее насквозь по туннелю. Тем самым избегая кривых. Та воронка протолкнула вас, как капитана Кирка с его гиперпространственным двигателем. Правильный термин будет «гипердрайв». Прохождение сквозь кривые ограниченного трехмерного пространства через выпадание из него и появление в другом месте.

И что теперь? Раз вы проделали это путешествие, можете ли вернуться назад? Теоретически, да. Вы можете вернуться. Думаю, вам придется добраться до исходной точки. Которая находится, насколько я понимаю, в Море Туманов (смотрите карту). И вам придется подождать, когда «кротовина» снова откроется. То есть, оказаться в нужном месте в нужное время. И как только она откроется, думаю, вы сможете с помощью лодки или самолета пробиться назад. Но ни в коем случае не входите в «кротовину» в другой географической точке, иначе окажетесь бог знает где. Если моя теория верна, «кротовина», которая привела вас сюда… всех нас сюда… откроется лишь в том месте. Но берегитесь одного. Если вам посчастливится вернуться в наш мир, не забывайте о факторе временного искажения. Эйнштейн открыл, что гравитация и другие формы линейного ускорения могут искажать кривизну четырехмерного пространства. А самое главное, это ускорение может искажать время. И вы, мой друг, пролетев через гиперпространство с невероятной скоростью… можете очень удивиться. Произойти может так называемый темпоральный застой или замедление времени. Вы можете вернуться в знакомый вам мир, а можете переместиться на миллионы лет в прошлое или будущее. Это невозможно предугадать. И наоборот, искривление времени может нейтрализоваться, при вашем переходе назад.

Опять же, я всего лишь предполагаю.

На этом моя маленькая проповедь заканчивается. Я снова отправляюсь в Море Завес, к «Ланцету». Потому что, то, что мы втроем — Имаб, Бэтидон и я — обнаружили там, стало настоящим откровением. Когда я заявляю, что «Ланцет» это ключ, я знаю, что говорю. Будь у нас больше времени… ладно, неважно. Я пойду туда снова. Во всяком случае, чтобы удовлетворить научное любопытство. Ибо тот корабль хранит секреты. И, думаю, это источник того, что вызвало ужасную смерть Имаба и Бэридона. Ибо, если вы находитесь здесь какое-то время, вы, наверное, почувствовали присутствие чего-то другого. Я не могу сказать, что это, но знаю лишь, что оно разрушительное и разумное. То, что долгое время может находиться в состоянии спячки или покоя. Своего рода скрытая энергия, ждущая своего выброса. Недавно я почувствовал, что она растет. Знаю, что она вот-вот превратится в кинетическую.

Господи, помоги нам. Господи, помоги всем разумным существам, когда это случится.

Возможно, я погибну. Но я буду знать. Не просто природу этого явления (того, что сеет в душах страх), а тайну «Ланцета». Ибо там, я думаю, находятся ключи к спасению из этого места.

Это будет моя миссия. Я оставляю вам это письмо и карту. Можете взять мой пистолет и припасы. Ибо мне они больше не потребуются. Пожалуйста, не следуйте за мной.

Да хранит вас Бог!

Джон Р. Гринберг.

На этом письмо заканчивалось.

Кушинг стоял, переваривая прочитанное. Он был изумлен, подавлен и растерян. В голове творился полный хаос. Возможно, появилась новая надежда. А возможно, исчез последний ее проблеск. У него определенно возникло много вопросов, но, к сожалению, Гринберга… Отшельника, который мог на них ответить, здесь не было.

— Что вы знаете об этом парне? — спросил Кушинг Элизабет.

Та лишь вздохнула и покачала головой.

— То, что он сумасшедший старик, который не любит людей. Мой дядя знал его… навещал его иногда… Он давно потерял рассудок.

— А может, и нет.

— Нам нужно уходить, — сказала Элизабет.

Кушинг уставился на нее.

— Вы не хотели, чтобы я это видел, верно?

Она покачала головой.

— Вы знали, что он ушел?

— Да.

— И….

— И не хотела, чтобы вы забивали себе голову его безумными идеями. Не хотела, чтобы вы тешили себя лженадеждой, — сказала она ему, — потому что все это тщетно.

Пришло время во всем признаться. Она рассказала, что дядя Ричард был кем-то вроде доверенного лица у Отшельника. И безоговорочно верил в его науку. Дядя Ричард проводил целые дни напролет в поисках воронки, способной вернуть их назад.

— Но он не нашел ее?

Она покачала головой.

— Нет. Не нашел… И что-то в нем сломалось. Разрушилось. И он сдался. Это убило его… не оставило ему надежды. Ни малейшей надежды.

— Гринберг так и не вернулся из Моря Завес?

— Оттуда никто не возвращается. — Она сглотнула. — Пожалуйста, давайте уйдем.

У Кушинга сложилось четкое представление, что Элизабет что-то ему не договаривает. Письмо… оно было написано в декабре. Но в каком году? В этому, в прошлом или пять лет назад? Он понимал, что Элизабет ему не скажет. По крайней мере, сейчас. Но, по его мнению, Гринберг отправился в Море Завес всего пару месяцев назад. Он не знал так это или нет, но почему-то был в этом уверен.

— Пожалуйста, — сказала Элизабет. — Нам нужно уходить.

Забрав карту, письмо и пистолет, они покинули судно.

15

Возможно, после смерти Гослинга что-то в нем закрылось, или наоборот открылось. Джордж не мог понять, какие именно чувства он испытывает. Он симпатизировал Гослингу, доверял ему. И был уверен, что тот, в конце концов, вытащит их отсюда. А теперь, когда его больше нет? Что осталось? Уныние? Безысходность? Возможно, даже больное и неуместное ощущение предательства. Да, было какое-то безумное чувство, что умерев, Гослинг бросил их всех. Оставил их наедине с теориями Кушинга, его, Джорджа, нерешительностью, болезненной чувствительностью Полларда и слепой верой Чесбро. Сейчас у них было то, что и было всегда — мертвые корабли, ползучие водоросли, зловонный туман… и страх. Да, страх. Страх, что любое предпринятое ими решение было неверным, что любой сделанный ими шаг был неверным. Что любая дорога приводила их в исходную точку, как в гребаном лабиринте. Без Гослинга, без его поддержки и деловой практичности им крышка. В прямом смысле слова.

Ибо Гослинг был важен.

Гослинг был необходим.

Он был как жар, пар и кипящая вода в кастрюле, а без него они — лишь прилипший к крышке нагар. Да, Гослинг был их движущей силой. Заставлял идти вперед. Помогал не утратить разум, держаться вместе, вселял надежду. Он был решительным, не давал распускать нюни. Шевели задницей, парень, или, Богом клянусь, я дам тебе пинка! Вот таким был Гослинг.

А без него они кто?

Нагар.

Нагар, прилипший к крышке кастрюли под названием Мертвое море. И кто будет отскребать этот нагар? Кто будет пинать им под задницы, и подгонять их? Вот в чем вопрос, и у Джорджа не было на него ответа. Он представлял, как они будут мыкаться здесь, пока не сдадутся и не станут, как Элизабет Касл — разбитыми, раздавленными и смирившимися со своей участью.

Этого ты хочешь? — подумал Джордж. Таким хочешь стать?

Вовсе нет.

Гослинг умер, но они должны продолжать нести его огонь. Иного он бы не признал и не принял. Джордж думал о том, о чем говорили Маркс и Гослинг. Что нужно найти судно. С двигателем, чтобы можно было пробраться через водоросли обратно в открытое море. Именно эта мысль никогда не покидала Джорджа. Простой детской логикой он понимал, что если вы вошли через дверь, то сможете через нее и выйти. Чтобы прийти к этому выводу мистеру Гринбергу, возможно, потребовались квантовая теория и эйнштейновская физика, но Джордж знал это интуитивно.

16

Ночью раздались крики.

Правда, это была не совсем ночь. Джордж дремал на своей койке, когда крики разбудили его. Он вывалился из темной каюты в коридор, ничего не соображая.

Крики.

Боже, кто это кричит?

Джордж выбрался на палубу сразу вслед за Поллардом. Оба были ошеломлены, напуганы, и ничего не понимали. Не понимали, что ждет их на этот раз. Одно было ясно, что ничего хорошего. Иного быть не могло.

— Что за чертовщина происходит? — услышал Джордж собственный голос.

Поллард пробормотал что-то невнятное. Джордж шел следом, учащенно дыша. Они пробирались по белым от соли палубам, пытаясь отыскать источник криков.

— Там, — глухо произнес Поллард. — Там… там…

Это был Чесбро.

Он барахтался в плоту, в футах тридцати от яхты, в протоке маслянистой, грязной воды. Плот тонул под ним. Казалось, сдувался у них на глазах. Только он скорее не сдувался, а… разваливался. Рвался, кромсался и распадался на части. Грязная вода вокруг него буквально кипела.

— Господи, нужно что-то делать, — воскликнул Поллард.

Джордж тоже понимал, что нужно что-то делать, но что? У них не было лодки, чтобы добраться до него. Да и какого черта он там делает? Но Джордж смекнул, в чем дело. Этот тупой сукин сын пытался сбежать. Он стал каким-то странным и замкнутым с тех пор, как кальмар напал на них в самолете. И теперь просто утратил рассудок и пытался сбежать.

Джордж видел отчетливо, что происходит, и что-то в его пустом желудке перевернулось. Плот подвергался атаке каких-то тварей… светящихся тварей, вроде той рыбы, которая напала на них с Гослингом. Только эти были меньше, размером с кулак. Они метались и ныряли с такой скоростью, что их невозможно было как следует разглядеть. Просто блестящие, сияющие мелкие твари. Их были сотни. Они нападали на плот, словно акулы во время «бешеного жора». Их зубы рвали, раздирали и кусали.

Ему конец, — мелькнула у Джорджа мысль.

Чесбро, конечно, был не жилец, но Джордж не мог просто стоять и смотреть. Прыгать в воду и помогать ему было равносильно самоубийству. Те зубастые рыбы обглодали бы голштинского теленка до костей за считанные минуты.

Поллард пронзительно кричал и беспомощно колотил кулаками по перилам. Он был в полном отчаянии.

На каютной переборке висел спасательный круг с веревкой. Джордж понимал, что это бесполезно, но снял их. И Полларду идея, кажется, понравилась. Он фактически вырвал круг у него из рук и бросил, что было сил, в туман. Тот шлепнулся с громким всплеском в футах четырех от плота.

Чесбро вопил.

Плот буквально рассыпался вокруг него. Даже все многочисленные воздушные камеры, которыми был оборудован плот, были бесполезны при укусах этих голодных рыб. Чесбро был словно заперт в горящей комнате. Он метался туда-сюда, визжал, стонал и скулил. Это было, наверное, самое жалкое зрелище, которое Джордж когда-либо видел. Вся кормовая часть плота уже затонула. Грязная вода со склизкими водорослями хлынула в носовую часть.

Сейчас он упадет, — подумал Джордж, — упадет, а потом…

Чесбро поскользнулся и упал. Его левая нога погрузилась в воду, и штук двадцать тех маленьких рыб тут же нашли ее. Штанина тут же была разорвана в клочья, словно синие опилки летели из щеподробилки. Брызнула кровь — такой ярко-красной крови Джордж никогда еще не видел — и нога исчезла под натиском полчища рыб. Казалось, это были сотни серебристых, трепещущих, жующих тел, обезумевших от запаха и солоноватого вкуса теплой крови. Чесбро вскарабкался обратно на плот, и рыбы тут же упали в воду, кроме нескольких, чьи крошечные острые зубки вонзились слишком глубоко. Джордж видел в местах укусов сырое мясо. А еще там поблескивало что-то белое, похоже, кость.

— Хватай круг! — Кричал Поллард. — Чесбро! Хватай круг! Хватай круг! Хватай тот гребаный круг, чертов кретин!

Лицо у него было красным, глаза выпучены, по щекам текли слезы. Он изо всех сил сжимал веревку спасательного круга, и если бы Чесбро удалось ухватиться за него рукой, Поллард вытащил бы его из воды с одного рывка. Потому что он был вне себя, буквально горел желанием сделать что-нибудь. Что угодно.

Но было слишком поздно.

Плот больше походил на спущенный надувной бассейн. Вода бурлила, и рыбы атаковали Чесбро со всех сторон. Хвосты били и челюсти работали, словно иглы швейных машин. Вода и водоросли стали красными и покрылись пеной. Чесбро сумел один раз встать, штук шесть рыб свисало у него с лица, одежда была почти полностью объедена. Прежде чем он снова упал, Джордж с безумным, истеричным хохотом, отзывающимся в голове, заметил, что стайка их свисает с его промежности, словно прилипалы на акуле, оскопляя его.

Ничего не оставалось, кроме как наблюдать.

Было во всем этом что-то душераздирающее, сводящее с ума. Они просто смотрели, как сотни тех светящихся зубастых рыб рвали и кусали Чесбро, превращая его в кровоточащий кусок мяса. Но нужно было отдать ему должное. Он был настолько полон жизни, что, несмотря на то, что его тело, как и плот, было изорвано в лохмотья, он не сдавался.

Поллард утратил свою ярость. Она сменилась каким-то пугающим, парализующим шоком, а его рот исказился от страха и отвращения.

— Га… га… гаххх, — продолжал бормотать он. — Столько крови… столько крови… откуда столько крови? Ты когда-нибудь видел столько… гребаной… крови?

Нет, Джордж в жизни не видел ничего подобного.

Лицо Чесбро вынырнуло из кровавой, кипящей воды. Оно было объедено до сухожилий и мышц, и те быстро исчезали. Он повернул голову в сторону яхты. То, что осталось от глаз, стекало по голому черепу розовой слизью. Из его рта вырвалось бурлящее облако крови, а потом… потом светящееся море жадных ртов захлестнуло его. Словно кусок мяса в аквариуме с пираньями, он превратился сперва в кровавый скелет, а потом и вовсе исчез.

Поллард посмотрел на Джорджа невидящими глазами. Затем отвернулся, снова посмотрел на красную, маслянистую пленку, где когда-то был Чесбро, и его вырвало прямо на рубашку.

О, Чесбро, Господи Иисусе, мне так жаль, что так получилось. Я не хотел бить тебя. О, боже… — причитал про себя Джордж.

Потом он почувствовал, что сползает по перилам на палубу, совершенно опустошенный. Тело онемело, окоченело от холода, и ему казалось, что он рассыпался бы, как ледяная статуя, если б кто-то коснулся его.

И их осталось трое, — подумал он.

17

Вернувшись, Кушинг сразу понял, что что-то случилось.

Возможно, все дело было в напряженной атмосфере, нависшей над яхтой старым изношенным одеялом. Если бы Кушинг спустился по лестнице в кают-компанию, он назвал бы атмосферу апокалиптичной. Потому что это было на лице у каждого — обреченность и страх. Поллард и Джордж просто сидели там, оба бледные и подавленные.

Кушинг понял, что дело тут не только в смерти Гослинга.

Что-то случилось, причем недавно. Рана была еще свежей и кровоточащей. Даже еще не успела подсохнуть.

— Ладно, — сказал он, прислонившись к дверному косяку. — Что на этот раз?

Поллард и Джордж переглянулись, оба надеясь, что заговорит кто-то другой. Наконец, Поллард просто опустил глаза.

А Джордж, прочистив горло, произнес:

— Чесбро… умер. — Он замолчал, судорожно сглотнул. — Думаю, он пытался сбежать на плоту… плот разорвало на части, вместе с ним.

Джордж вкратце рассказал ему о случившемся. По черному, кипящему ужасу в его глазах Кушинг понял, что ему повезло, что его там не было. Он и без того уже достаточно насмотрелся.

— Что ж, полагаю… он сам виноват.

Это было жестоко с его стороны, но он не стал брать свои слова назад. Даже не собирался. Вместо этого он вытащил что-то из висящего у него на боку вещмешка. Бутылка «Джека Дэниелса». Он бросил ее Джорджу.

— Похоже, парни, вам нужно вот это.

У Джорджа загорелись глаза. Он сорвал печать, отвинтил крышку и сделал большой глоток. Поллард едва не упал с дивана, метнувшись к бутылке.

Отхлебнув, он лишь покачал головой.

— Гребаная цивилизация, — сказал он. Виски, видимо, дало ему то, что ему давно не хватало.

Кушинг улыбнулся, вытащил из сумки пачку сигарет.

— Вот, Джордж. Говорят, что вредно для здоровья, ну и хрен с ним.

У Джорджа загорелись глаза.

— Сигареты? Не врешь? Моя пагубная привычка говорит тебе «спасибо».

Закурив, он улыбнулся.

— О, детка, о, да.

— Чертов наркоман, — сказал Поллард. Он взял пачку и тоже закурил. — Я хотел бросить… но теперь не вижу смысла.

— Где Элизабет? — спросил Джордж, выдыхая дым. — Тетушка Эльза уже чуть не обвинила меня в похищении.

— Сейчас придет, — сказал Кушинг. Он склонил голову на бок. — Вы ни за что не поверите, что она нашла.

Раздались шаги по лестнице, и Элизабет вошла в каюту. Она едва заметно улыбнулась Полларду, а Джорджа одарила уже привычным «испепеляющим» взглядом. Тот подмигнул ей. Возможно, он и особенно его рот ей не нравились, как он догадывался, но она понимала его. Отлично понимала. Она отступила в сторону, и у нее из-за спины появились четверо мужчин.

— Господи Иисусе! — воскликнул Джордж, вскочив на ноги. — Не могу… срань господня!

Поллард тоже встал.

У обоих был вид, будто они увидели призраков.

Только это оказались не призраки, а Менхаус, Фабрини, Сакс и Крайчек. Для всех это было как запуск праздничного шара в новогоднюю ночь.

Сакс криво усмехнулся.

— Что ж, не могу сказать, что удивлен, Джордж. Я подозревал, что вы с Кушингом тайные любовники.

Эти слова вызвали у Джорджа смех. Казалось, он не мог остановиться.

— Ага, — выдохнул он, — но мы все время думали о тебе, Сакс.

— Черт, — воскликнул тот.

Джордж и Фабрини обменялись теплым рукопожатием. Фабрини явно был рад встрече, у него в глазах стояли слезы. А Менхаус? Все тот же старина Менхаус. Заметно похудевший, на лице добавилось морщин… но все тот же старина Менхаус.

— Веселый Олли, — воскликнул Джордж, и они обнялись, похлопав друг друга по спине.

— Боже, как я рад видеть вас, парни.

— Рад нас видеть? — рассмеялся Менхаус. — Черт, после… сколько уже? После недели с Саксом? Нам определенно нужно немного человеческого общества.

Фабрини усмехнулся.

Даже Сакс рассмеялся.

— И это после всего, что я для тебя сделал.

— Или ты хотел сказать, с ним? — спросил Фабрини, уже не так весело.

— Поцелуй меня в зад, Фабрини.

В воздухе повисло напряжение, но когда бутылка пошла по кругу, оно постепенно спало. Шутки и подколки разнеслись, как микробы простуды. Кушинг был немногословен, хотя он много чего хотел им рассказать. Еще не время. Особенно сейчас. Пока они еще не освоились.

Элизабет просто стояла в стороне. Она явно чувствовала себя некомфортно, словно попала в мужской клуб. Их сальности, колкости, и в целом грубоватый язык удивляли ее и отталкивали.

Кушинг догадывался, что она просто не привыкла к такому, но с этой компанией у нее появился шанс. Это уж точно. Фабрини не отводил от нее глаз, словно не верил, что здесь можно встретить женщину. Но всякий раз, когда она смотрела в его сторону, он отводил взгляд, как застенчивый школьник. С Саксом все было иначе. Он пожирал ее глазами, словно кусок мяса с гриля. Словно хотел засунуть яблоко ей в рот, и отрезать себе кусочек. Она это тоже заметила. Сложно было не заметить. По ее взгляду Кушинг понял, что Саксу повезло, что у нее в руках нет пистолета.

Постепенно разговор перешел на более серьезные темы.

Пришло время признаний. Что случилось и с кем. И кто что делал, когда корабль пошел ко дну. Тут, казалось, заговорили все сразу.

— Сольц? — спросил Менхаус.

Джордж лишь покачал головой. — Нет. А что с Куком?

На этот раз Менхаус покачал головой.

Поллард рассказывал Крайчеку про их товарищей.

— Да, Маркс… главный инженер. Кальмар убил его, и Гослинга тоже.

— Первого тоже? Вот, черт, — воскликнул Крайчек. — Только не Первый, только не Первый.

Джордж обрисовал в общих чертах, что случилось с Гослингом, а Крайчек рассказал о незнакомом ему парне по имени Хапп. Кто бы это ни был, Джордж видел, что Крайчек скорбит по нему так же, как он скорбел по Марксу и Гослингу.

Сакс, казалось, был единственным, кого это все никак не трогало.

Он проявлял странное спокойствие. Возможно, потому, что уже что-то замышлял. Гослинг определенно встал бы у него на пути, но сейчас? Наверное, есть еще надежда обуздать эту шайку.

В целом, разговор имел мрачный оттенок. Все они пережили бесчисленные ужасы этого заросшего водорослями моря. И по тону их историй чувствовалось, что они прекрасно понимают, что для них еще ничего не кончилось.

Когда, наконец, в этом импровизированном конкурсе страшных рассказов наступил перерыв, Элизабет объявила:

— Мужчины, вы, должно быть, проголодались. Я принесу вам немного еды. Поможете мне, мистер Кушинг?

Это развеселило Сакса.

— Мистер Кушинг. Мне это нравится.

Кушинг улыбнулся и ушел вместе с ней на камбуз. Джордж видел, что тот хотел что-то ответить, но явно был еще не готов.

Когда дверь на камбуз закрылась, Сакс отпустил привычную колкость:

— Кушинг? Он с ней спит?

— Господи, Сакс, — сказал Фабрини.

Джордж лишь рассмеялся. Сакс. Всегда так сентиментален.

— Возможно. Он ей реально приглянулся. Она в порядке, Сакс, не доставай ее. Подождем, когда она принесет еду… всяко лучше, чем те сраные сухпайки.

Джордж объяснил, что Элизабет является кем-то вроде профессиональной добытчицы. Рассказал про ее запасы продуктов и про сад, который она развела на одной барже.

— Господи, — произнес Менхаус, потирая руки. — Настоящие овощи… сладости… хлеб и бекон, говоришь?

— Не торопись, Менхаус, — сказал Сакс. — Может, Кушинг ей как раз сейчас присовывает.

— Бабам всегда нравятся большие викинги, верно? — пошутил Фабрини.

Сакс ухмыльнулся.

— Может, им нужна мужская помощь? Может, мне пойти туда и показать этому тупице Кушингу, как дела делаются?

— А может, тебе лучше держать свой член в штанах, Сакс? — спросил его Джордж предупреждающим тоном. — Это жесткая дама и не трахается с кем попало. Может запросто отрезать тебе причиндал. Поверь.

— Как скажешь, — ответил Сакс. — А у тебя вообще есть член, Джордж?

— У своей жены спроси.

Сакс покраснел. Казалось, он вот-вот бросится на Джорджа. Но сдержался, выдавив лишь глухой смешок. Может, у него смешок и был глухим, но только не у Фабрини… у того он был громким и звонким. Менхаус тоже рассмеялся. И Саксу это явно не понравилось. Никому не позволялось смеяться над Элом Саксом.

— Теперь послушай меня, — сказал Джордж. — Не хочу пудрить тебе мозги, Сакс, но тебе нужно кое-что помнить. Эта женщина разрешила нам здесь остаться, хотя и не обязана делать это. И не пытайся сказать мне, что это всего лишь какая-то баба. Эта девчонка реально крута. Она выжила здесь. Она знает, как выживать. Перейдешь ей дорогу и сам узнаешь. Она многие годы боролась здесь за свою жизнь. Если сомневаешься, что она не перережет тебе горло, если увидит в тебе угрозу, подумай еще раз. Оставь ее в покое. Вот все, что я хочу сказать. Кушинг ей нравится, это так. Ему перепадет, тебе нет. Жалко, конечно. Так что обломись. Попутаешь берега, и мы все окажемся из-за тебя в жопе. А я этого не потерплю. Знай это, Сакс.

— Да, ну? Не потерпишь?

Джордж посмотрел ему в глаза.

— Да, не потерплю. Если не веришь, можешь попробовать.

Фабрини слушал перебранку с жадностью. Но Менхаусу, казалось, все это уже осточертело. Возможно, он уже вдоволь наслушался этого дерьма, и ничего кроме усталости это у него не вызывало.

Сакс улыбнулся, видимо, стараясь показать, что все это всего лишь шутка. Кушинг спит с этой пиратской девчонкой? Флаг ему в руки! Сакс не против. Он не из тех парней, которым насрать на романтику.

— Ладно, Джордж, — сказал он, еле слышно. — Не возбуждайся сильно, я же просто шучу.

— Конечно, — сказал Фабрини, трогая повязку на ухе. — Сакс такой. Может зашутить до смерти. Вот увидишь.

Черт, то, что произошло между этими двумя… вовсе не здорово. Пороховая бочка, готовая взорваться в любой момент, — подумал Джордж. Не надо было даже спрашивать Менхауса, потому что он прекрасно представлял себе, что творилось в шлюпке. Сакс с его грязным ртом. Фабрини с его взрывным характером. Наверняка, это было нечто.

— Ну, капитан, — раздался голос, — Вижу, вы не стали тратить зря время и пригласили на борт свою пьяную когорту?

Тетушка Эльза. Выспавшаяся и готовая к бою. Посмотрев на новичков, она поморщилась. Ей явно не понравилось то, что она увидела.

— Что за старая кошелка? — спросил Сакс, прикрыв рот рукой.

Джордж быстро всех представил, но Тетушка Эльза слушала его в пол-уха. Зрение ее было острым, но вот разум — ослабшим и замутненным. Несомненно, она уже назначила Саксу, Менхаусу, Фабрини и Крайчеку роли в своем мире фантазий, и этого ей было достаточно.

— Ну и что теперь? — спросил Фабрини. — Мы все здесь…

— И некоторые из нас подозрительной ориентации, — сказал Сакс.

— Подозрительной? Подозрительной? — Тетушка Эльза повернулась к бару. — Думаю, здесь много чего подозрительного. По-моему, все это путешествие подозрительное. Все ваши действия, Капитан… точнее ваше бездействие… определенно подозрительное.

— Вы правы, сестра, — сказал Сакс, от души забавляясь.

Она повернулась и посмотрела на него.

— Думаю, вы тоже крайне подозрительны, сэр.

Фабрини взорвался хохотом.

— Да, мэм, старина Сакс… он еще как подозрителен.

— Вот именно, — сказала она.

Джордж кивнул.

— Несомненно. Мистер Сакс служил на флоте. Уверен, он делал там много чего подозрительного. Расскажи нам об этом, Сакс, расскажи, чем подозрительным ты занимался на флоте. Бьюсь об заклад, ты занимался очень подозрительными вещами. Да, наш мистер Сакс весьма подозрителен, можете мне поверить.

Менхаус хихикал.

— Подозрительный. Мне это нравится. Подозрительный. Она говорит, и вы говорите, и… ха, ха, вот здорово.

— Заткни хлебало, кретин, — прошипел Сакс.

— Как я и говорил, — начал Фабрини, — мы все здесь… и что теперь? Куда мы уйдем отсюда? Здесь у нас хорошая база, но я не собираюсь лежать, задрав ноги, и пускать корни.

— Да, ты примешь любой предложенный корень, — огрызнулся Сакс.

Джордж покачал головой. Боже, прямо как в раздевалке у десятиклассников. Правда, не так остроумно, если уж на то пошло.

Фабрини продолжил.

— Нам нужен план. Не знаю, что будет дальше, но мы должны быть к этому готовы. И еще нам нужно подумать о том, как выбраться отсюда.

— Капитан, вы не попросите своих подчиненных говорить потише? — спросила Тетушка Эльза. — Я работаю над одним очень важным делом и не хочу, чтобы мне мешали. Она подняла книгу и потрясла перед ним.

— Это юридическое руководство, и я сейчас формулирую обвинения против вас.

Джордж разглядел, что это какой-то любовный роман с пышногрудой дамой на обложке, которую обнимал огромный, похожий на Фабио самец. Слава богу.

— Да уж, этот капитан Джордж, — сказал Сакс, — что с него взять, мэм? Я готов уже устроить переворот. Что за бардак он нам тут устроил. Сэр, вы — никудышный капитан.

Джордж поморщился, гадая, какой бред на этот раз выдаст Тетушка Эльза, но та изучала свое «юридическое руководство». Это было в ее стиле. Казалось, она слышала лишь фрагменты беседы, остальное пролетало мимо. И она заполняла пробелы, как считала нужным.

Менхаус отхлебнул виски.

— Сакс… знаешь, следи за своим языком. Мы не в доках.

Сакс шлепнул себя по колену.

— Капитан Джордж? Очень надеюсь, что у этой тети здесь нет дяди, а то Менхаус возбудился от этой старой карги.

— Ладно, — сказал ему Джордж. — Хватит.

— Конечно, капитан. Только не заковывайте меня в кандалы.

Джордж уже был сыт Саксом по горло.

— Хорошо, не буду. По крайней мере, сейчас. Пока будешь хорошим юнгой, мне не придется делать ничего плохого. Но я строгий начальник, так что лучше мне не перечить.

Возможно, в этой шутке была лишь доля шутки. Джордж мог говорить определенные вещи, не произнося их напрямую.

— Не могу поверить, капитан, что после всего случившегося вы продолжаете вести себя так грубо. Разговариваете повелительным тоном, угрожаете своим людям, — сказала Тетушка Эльза. — Разве вы не извлекли себе урок? Обычно я не вмешиваюсь в мужские дела, но вы зашли слишком далеко. Набросились на бедного мальчика, как будто это… вы только посмотрите на него! Боже милостивый, он вас боится.

У Фабрини вырвался смех.

Джордж лишь покачал головой.

— Я буду снисходителен к нему.

— Посмотрим.

— Вы же защитите меня, мэм? — жалобно протянул Сакс. — Не позволите ему колотить меня, или делать все те ужасные вещи, которые он любит делать?

Но Тетушка Эльза снова ушла в себя и что-то царапала карандашом в своей книге. «Формулировала обвинения» против капитана Джорджа. По крайней мере, казалось, что это так, пока она не подняла голову и не произнесла:

— Боюсь, что вас повесят, капитан.

— Черт, — воскликнул Джордж.

— Не сквернословь перед дамой, — одернул его Сакс.

— Заткнись.

Тетушка Эльза захлопнула книгу.

— Это уже слишком! Я не позволю вам третировать людей! Вы меня поняли? Мой муж скажет вам пару ласковых, когда вернется. Запомните мои слова, капитан.

— Лучше послушайте меня, капитан Блай, — обратился Сакс к Джорджу. — Вы не можете так обращаться с нами.

— Не обращай на него внимания, — вмешался Менхаус. — У него слишком большой рот и слишком маленький мозг.

— Не вижу, как все это к вам относится, доктор, — возразила Тетушка Эльза. — Насколько я помню, вас пригласили в гости, поэтому не мутите здесь воду. Буду удивлена, если эту степень вам присудил авторитетный университет.

— Я тоже, — сказал Сакс.

— Все это место… сплошное безумие, — воскликнул Крайчек.

— Тогда ты должен чувствовать себя в своей тарелке, — сказал ему Сакс.

Крайчек ничего на это не ответил. Но Джордж понимал, что это не просто какая-то импровизированная колкость. Здесь было кое-что еще. Нечто большее. У Крайчека был такой же изумленный, испуганный взгляд, как у Полларда в момент их первой встречи. Он явно видел что-то, что его разум не мог принять.

— Крайчек думает, что в тумане живет какой-то страшила, — сказал Сакс.

— Оставь его в покое, — сказал ему Фабрини.

Крайчек даже не посмотрел в их сторону. Он сидел рядом с Поллардом, явно жалея, что вообще открыл рот. Он закрыл лицо руками, словно собирался заплакать.

— Видите? — сказал Сакс. — У него опять заболела голова. Знаете, что это значит? Это значит, что та тварь из тумана снова грызет его. Верно, Крайчек? Она снова пытается выесть тебе мозг?

Джордж протянул руку и вырвал бутылку виски из рук у Сакса.

— Думаю, хватит тебе пить на пустой желудок.

Сакс оторвался от сиденья на пару дюймов, его лицо стало красным, как спелый помидор.

— Сделаешь так еще раз, капитан Джордж, и я разобью эту бутылку об твою башку.

Фабрини напрягся.

— Почему бы тебе не попробовать это, Сакс? Потому что если Джордж сам не справится, я ему помогу.

— По-моему, вы все забыли, почему вы здесь, — сказала Тетушка Эльза. Это суд, и вы должны вести себя соответствующе. Давайте вести себя как цивилизованные люди. Мы знаем, кто здесь виновен. Давайте объединимся в этом решении.

Суд-не суд, Джордж продолжал следить за Саксом.

— Почему ты думаешь, что в тумане ничего нет, Сакс? Давай, поделись с нами своей мудростью.

Но Сакс не клюнул на приманку.

— Потому что Крайчек — чокнутый. Он — псих, вот и все. Нужно быть сумасшедшим, чтобы верить в такое дерьмо, капитан.

— То есть ты не чувствовал это? — спросил его Джордж.

Теперь все смотрели в их сторону. Все, кроме Тетушки Эльзы. Смотрели, слушали и ждали. Возможно, обрадовавшись, что кто-то поднял этот вопрос. Который мучил всех, но никто не решался его озвучить.

— Ни черта я не чувствовал.

Джордж лишь кивнул головой.

— А я чувствовал. И не раз. Давай, Сакс, улыбнись, как идиот. Ты же чувствовал это, как и мы, только у тебя нет мужества признаться в этом. Но это нормально… потому что я не знаю, что там скрывается, но что-то там есть. И это что-то, дьявол или страшила, оно верит в тебя, Сакс. Веришь ты в него или нет.

— Все это безумное дерьмо, — фыркнул Сакс. — Детские сказки.

— Ты действительно так думаешь? — Джордж перевел взгляд на остальных. — А как насчет вас? Все согласны с Саксом? Тоже думаете, что в тумане нет ничего кроме водорослей, костей и ползучих тварей? Вы честно в это верите? Нет? Я так и думал. Полагаю, ты здесь лишний, Сакс.

Сакс поднялся на ноги.

— Сосунки, — произнес он. — Вы кучка гребаных сосунков, боящихся собственных теней. Не верю я ни в какого дьявола. Ни здесь, ни дома. Нет никакого дьявола.

— Однако есть.

Кушинг вернулся с кубрика, и по тону его голоса было понятно, что он не шутит.

— Он там есть. И это не убогое христианское пугало с вилами и рогами. Он реален, и у него есть планы на нас. Можешь мне поверить. — Он вздохнул и огляделся. — Но хватит об этом. Давайте поедим и приступим к делу.

18

Все сидели в кают-компании. Виски кончился, остался только кофе и налитые кровью глаза. Некоторые мужчины курили. Джордж, Сакс и Поллард изучали нарисованную Гринбергом карту корабельного кладбища и его окрестностей. Крайчек просматривал написанное ученым письмо. Кушинг беспокойно ходил взад-вперед.

— Итак, как я уже сказал, этот Гринберг… парень, которого Элизабет называет Отшельником… принадлежал к группе ученых, которые проникли сюда добровольно. Они с самого начала верили, что все самолеты и корабли в Треугольнике Дьявола и Саргассовом море куда-то затягивает через воронку. Только не знали, куда именно. Каким-то образом они пробрались сюда, так же как и мы.

Сакс оторвал глаза от карты.

— Значит, эти умники работали когда-то на военный флот? Какой-то там «Проект Нептун»? — он покачал головой. — Думайте, я поверю, что ВМФ будет тратить время на подобное дерьмо?

— Они же тратили время на «Филадельфийский эксперимент», верно? — сказал Поллард. — Кто знает, какое еще безумное дерьмо затевает наше правительство?

— «Филадельфийский эксперимент»? Что за чертовщина? — Сакс равнодушно отмахнулся. — И вы говорите мне, что наше правительство знает об этом дерьме, ничего с этим не делает? Ни за что не поверю. И ты веришь в это дерьмо, Джордж?

Но тот ничего не ответил. Он продолжал изучать карту.

Фабрини рассмеялся.

— Какой ты наивный, Сакс. Думаешь, эти политики когда-нибудь расскажут правду? Они только и делают, что лгут и скрывают всякое дерьмо.

— Ты не заставишь Сакса в это поверить, Фабрини, — вмешался Менхаус. — Он верит всему, что эти лживые засранцы говорят ему. Слепая вера.

Сакс ударил кулаком по столу.

— Менхаус, ты — гребаный кретин, и всем это известно. Я не верю ничему, что болтают те лживые вашингтонские ублюдки. Я был во Вьетнаме, придурок. И знаю, что такое ложь и укрывательство. Не тебе мне говорить, во что верить, потому что ты сам ни хрена не понимаешь.

— Хватит уже, — сказал Джордж. — Мы не говорим здесь о политике. Мы слушаем Кушинга. Может, если вы заткнетесь на какое-то время, он скажет, что хотел.

С этим никто спорить не стал.

— Дело в том, — сказал Кушинг, что эти ученые застряли здесь также, как и мы. Они что-то знали об этом месте и его природе. Гринберг называл его «Измерение Икс». Пусть будет так. Мы застряли в гниющем, туманном мире на грязных задворках Измерения Икс…

Он пересказал им то, что было в письме, познакомил с теориями Гринберга касаемо «кротовин» и межпространственного перехода. Тема была слишком сложной, но Кушинг попытался объяснить ее более доходчиво. Он признался, что даже он, с его научными наклонностями, сам был сбит с толку. Но в целом, все это имело смысл. Гринберг объяснил, как они попали сюда и то, как они гипотетически могли бы вернуться назад.

— Хорошо, — сказал Фабрини. — Но если то, что Элизабет рассказывала про своего дядю, правда, то каковы наши шансы? Он искал открытую воронку и так и не нашел. Что это значит для нас?

— Ты кое-что пропустил, — сказал Крайчек, указывая на Фабрини письмом. — Здесь Гринберг пишет, что он возвращается к тому кораблю, «Ланцету». Говорит, что это — ключ. Ключ к спасению из этого места.

— Верно, — сказал Кушинг. — «Ланцет». Гринберг говорил, что этот корабль проклят. Не знаю, что он имел в виду, но очевидно этот корабль играет важную роль. Он ничего не говорит о том, что будет ждать нас в Море Туманов, пока не откроется воронка. Кажется, он думал, что единственный выход находится на «Ланцете, либо это сам «Ланцет».

— Также он сказал, что если мы вернемся, то можем оказаться в другом времени, — сказал Сакс. — Может, это просто какое-нибудь безумное дерьмо в духе Вуду, а может, и нет. Если нет… Боже, кто знает, где мы окажемся.

— Да кому какое дело? — сказал Менхаус. — Я в том смысле, разве это имеет значение? Возможно, время откатится назад, как он сказал, а если нет? К черту! Десятый или пятнадцатый век всяко лучше, чем это место, я так считаю.

При этих словах Джордж оторвался от карты и улыбнулся. Это понятно. Старая добрая планета Земля в старом добром третьем измерении всяко лучше этого места в любой день недели. Ибо там было солнце, синее небо, люди, а еще надежда. Когда ты дома, надежда была всегда. Так это Джордж себе представлял. Он хотел вернуться в свое время, жаждал всеми фибрами души, потому что у него были жена и ребенок, но он принял бы Землю в любом виде.

— Ладно, Кушинг, — сказал Сакс. — Раз ты возомнил себя экспертом в области этой научно-фантастической ерунды, позволь спросить кое-что. Тот умник… он говорит, что время то ли изгибается, то ли искривляется… так что же произойдет, если мы вернемся за два часа до нашего отплытия? Подойдем сами к себе и скажем, эй, тупица, не садись на эту гребаную бадью?

— Так и сделаем, если придется.

Кушинг объяснил, что вопрос искривления времени носит чисто теоретический характер. Он рассказал, что однажды читал про так называемый «парадокс дедушки», когда при путешествии назад во времени вы убивали своего деда, прежде чем он успевал жениться на вашей бабушке. Следовательно, ваши родители никогда не родились бы, как и вы сами… тогда как бы вы смогли путешествовать назад во времени? Согласно одной теории, рассказал он им, время саморегулируемо и может сохранять свою целостность. Так что в тот момент, когда вы убили бы своего деда, вы прекратили б свое существование… как и все, связанное с вами, ваших родителей и т. д. Бац, и все бы исчезло, словно и не было. Вся эта теория считалась весьма спекулятивной и довольно спорной. Еще Кушинг рассказал про рассказ Рэя Брэдбери, где один парень, попав в Юрский период, наступил на бабочку, вернулся в настоящее время и обнаружил, что мир полностью изменился. Смерть ничтожной бабочки вызвала цепную реакцию, полностью разрушившую будущее.

— Но все это, как я уже сказал, чистая спекуляция, — подвел итог Кушинг. — И у нас нет времени думать о подобной ерунде. Нам нужно решить, как мы собираемся выбираться отсюда.

— А вдруг мы не сможем, — сказал Сакс. — Вдруг Страшила Крайчека не даст нам вернуться домой.

Возможно, Сакс так пытался пошутить, но никто не разделил его веселье. Когда дело касалось того таинственного существа, у всех напрочь пропадало чувство юмора.

— Туманный Дьявол, — сказал Джордж.

— Неплохое имя, — заметил Кушинг.

— О, боже, — закатил глаза Сакс. — Началось.

Но больше никто не проявил интереса к этой теме. Все отлично понимали, что за скептицизмом Сакса прячется страх. Раз он не мог принять такую вещь, не мог ужиться с мыслью о ней, значит, ее не существовало. Все просто. Джордж полагал, что это такое же самоотрицание, какое встречалось в прежнем мире, когда дело касалось НЛО или пришельцев… Сама мысль о таких вещах казалась человеческому разуму непостижимой, поэтому отрицалась и высмеивалась. Своего рода психологическая самозащита, чтобы можно было спокойно спать по ночам и не бояться, что за тобой придут зеленые человечки.

— Гринберг тоже говорит об этом в своем письме, — сказал Крайчек. — Что «Ланцет» может быть точкой концентрации этого существа.

— Поэтому, — сказал Кушинг, — нужно обратить свое внимание к этому кораблю. Согласно Гринбергу, это было не просто проклятое судно, но и место откровений. Ключ к спасению, и возможно, источник невообразимой опасности.

— Но что это? — спросил Менхаус. — Что это за существо?

Но никто даже не рискнул предположить. У всех были свои мысли, однако никто не озвучил их. Еще было рано. Возможно, это некий инородный призрак, а возможно, то самое существо, которое зародило идею о Сатане на Земле… и в тысяче других миров.

— Послушайте, — обратился ко всем Джордж. — Сейчас неважно, что это такое. Я чувствовал его, как и все вы. Оно существует, и этого достаточно. Не знаю, сколько раз в то чертовом тумане я чувствовал, будто за мной наблюдают, чувствовал чье-то присутствие. Еще я видел всякое. То, чего здесь не могло быть. По-моему, всему виной этот Туманный Дьявол.

— Думаю, пока вы тут травите байки, я немного прогуляюсь, — сказал Сакс, поднимаясь с дивана. — А то вы тут еще договоритесь до парня с крюком вместо руки в переулке для влюбленных.

— Сядь на место, Сакс, — сказал Джордж.

— Что?

— Сядь… на место.

— Да кто ты такой, чтобы мной командовать, мать твою?

Джордж поднялся на ноги, Фабрини тоже.

— Думаю, я тот, кто поставит тебя на место и заставит слушать, нравится тебе это или нет.

— А силенок хватит?

— Возможно, нет. Но тогда Фабрини поможет.

Сакс сел на место.

— Ладно, ладно, валяй. Рассказывай мне свои гребаные страшилки. Эй, Элизабет? Попкорн есть?

Сперва он думал, что все это какая-то большая шутка, но вскоре дерзкая ухмылка исчезла у него с лица. Особенно когда Джордж принес со шлюпки радиоприемник и поставил на стол перед ним. Глаза у Сакса расширились. Его красное, небритое лицо стало постепенно бледнеть.

— Чушь какая-то, — неубедительно запротестовал он. — Детские игры.

— Давай посмотрим, — сказал Джордж. — Давай посмотрим, что там такое…

Элизабет помогла Тетушке Эльзе встать. Та задремала, и Элизабет пришлось разбудить ее и довести до двери, ведущей к каютам. Но в проходе Элизабет задержалась.

— Вы… все вы… хорошенько подумайте о том, что делаете, о том, что вызываете.

И на этой зловещей ноте она покинула их.

Джордж включил радиоприемник, и воздух в каюте стал тяжелым и каким-то свинцовым. Таким густым, что было трудно дышать. Какое-то время радиоприемник скулил и свистел, потом раздался статический шум, то нарастающий, то стихающий, как и прежде. Эти снежные помехи напомнили Джорджу далекие, обдуваемые ветрами места. Места, где бушуют штормы, откуда нет спасения, а есть лишь ожидание. Торжественное, мрачное ожидание. Возможно, такие места, как аванпосты вражеских миров или одинокие базы, атакуемые антарктическими вихрями. Лишь статический шум, нарастающий и стихающий, словно чье-то дыхание. Но самое страшное, что Джордж был почти уверен, что шум стал громче, чем раньше… более ощутимым, более осязаемым.

— Похоже на… — пересохшим ртом произнес Менхаус. — … похоже на то, как ветер воет в пустом доме.

Джордж тоже об этом подумал. Одинокий, омерзительный звук мертвых мест. Жуткий вой ветра в пустых тыквах и катакомбах. Но если долго вслушиваться этот порывистый, сердитый статический шум, ты начинаешь слышать и ощущать другие вещи.

— У меня мурашки по коже, — признался Менхаус.

Джордж был с ним солидарен. Насчет мурашек. То был звук пустот и расстояний, черных бездонных глубин и мертвых лун. Такой издают дома с привидениями, когда рядом нет слушателей. Этот пульсирующий, настороженный звук был не совсем безжизненным, но и живым тоже не был. Несмотря на его бесплодность, в нем что-то зарождалось. Он проникал тебе в голову, заставлял что-то внутри тебя сжиматься и сворачиваться клубком. Джордж знал, что если бы пришлось застрять в какой-то комнате наедине с этим звуком, он пустил бы пулю себе в рот.

— Ладно, — наконец сказал Кушинг, почти испугавшись звука собственного голоса. — Приступай к передаче, Джордж. Пускай твой голос там услышат…

Но Джордж колебался. Мысль о том, что его голос засосет в бурю того костлявого, мертвого воздуха, казалась ему невыносимой. Словно то, что издавало тот шум, проберется сюда сквозь приемник и утянет его за собой.

Внезапно шум изменил свою тональность. Он превратился в приглушенный писк, словно кто-то лихорадочно передавал сигналы Морзе. Сперва Джордж подумал, что ему мерещится, но потом убедился в обратном. Там звучал чей-то голос, только он тонул в море помех. Постепенно он стал отчетливее. Это был мужской голос, искаженный, теряющийся, но тем не менее слышимый. Пронзительный, почти плачущий голос. — … Кто-нибудь, кто-нибудь… кто-нибудь, кто-нибудь… — затем он затих, эхом отозвавшись среди помех. Снова вернулся, словно отскочив от чего-то. — Кто-нибудь… пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… не идите за нами… не следуйте за нами… боже милостивый, не следуйте за нами… Затем он опять утонул среди помех. После чего все в каюте вновь обрели дыхание. И тут раздался еще чей-то голос, всего на пару секунд. На этот раз женский, в нем звучали отчаяние и безумие. Он прошептал в микрофон: — … Помогите нам… помогите нам… помогите нам… помогите нам… — Да, всего лишь шепот, словно кто-то или что-то боялся быть услышанным.

— Выключи, — сказал Сакс, тяжело дыша. — Выключи это дерьмо.

Но Джордж проигнорировал его. Он включил микрофон и произнес:

— Это СОС… это СОС… это СОС…

Затем он выключил микрофон, и эффект был мгновенным. Шум усилился, стал чем-то похож на гудение шершней, а еще в нем послышался странный, отрывистый звук, появляющийся и исчезающий, очень напоминающий сигналы гидроакустической установки, только какой-то глухой и инородный.

Кушинг кивнул. Джордж выключил радио и вытер пот со лба.

— Итак, — сказал Кушинг. — То, что вы сейчас слышали… этот шум… он не природного происхождения, и мы все это знаем. Единственный раз, когда это жужжание или гудение усилилось, это когда ты передавал сообщение. Что-то, что-то там среагировало на него.

Полларда трясло.

— Те люди… те бедные, заблудившиеся люди…

— Эти люди давно мертвы, — сказал ему Кушинг. — Готов поспорить, это всего лишь отголоски старых радиосообщений. Но в этом месте они каким-то образом продолжают повторяться.

Прежде чем продолжить, он дал всем время успокоиться. Затем вернулась Элизабет. Она села на кушетке рядом с Крайчеком и Поллардом, не проронив ни слова. Она была явно встревожена их разговором, хотя и не озвучила это.

— Ладно, — сказал Кушинг. — Гринберг знал, что эта тварь существует. Чувствовал ее так же, как и мы. Хотя он не пишет это прямым текстом, думаю, мы можем прочитать между строк, что эта тварь… Туманный Дьявол… забрала его друзей, во время их нахождения на «Ланцете». Гринберг пишет, что, по его мнению, Туманный Дьявол цикличен, то есть какое-то время находится в состоянии бездействия, а потом постепенно активизируется, и так по кругу. И я полагаю, нам случилось попасть сюда примерно в то время, когда эта тварь готова снова проснуться.

Фабрини вскочил на ноги.

— Верно. Совершенно верно. Я имею в виду, подумайте об этом… почему здесь нет других людей? Боже, здесь должно быть много людей. Вы выжили, и другие тоже должны были. Где они? Что с ними случилось?

— Они были зачищены, — вмешался Джордж.

Все посмотрели на него.

— Я не могу подобрать лучшего слова, люди. Всякий раз, когда Туманный Дьявол, или приходит в движение, как пишет Гринберг, он начинает охотится за умами, людскими умами. И в следующий раз, когда он придет, никого из нас не останется.

— О, Господи, — воскликнул Менхаус.

Фабрини был напуган. Это было видно. Но он хотел сказать что-то и сказал:

— Когда мы были на «Циклопе», Кук и я нашли судовой журнал, и….

Он рассказал им все, что помнил. То и дело он прерывался и говорил, что жалеет, что Кука нет в живых, иначе тот рассказал бы все гораздо лучше. Но в целом он донес все верно. Экипаж «Циклопа» посетил датское судно, называвшееся «Корсунд». И то, что они там обнаружили… сгоревших людей с выжженными глазами и выкипевшими мозгами. Все ужасы того мертвого корабля. И как то, что случилось там, повторилось потом на «Циклопе»… как люди исчезали один за другим, пока не осталось никого, кроме первого помощника капитана. Он сошел с ума, и ждал, когда Туманный Дьявол придет за ним. Когда Фабрини закончил, он тяжело дышал, в глазах стояли слезы, уголок рта нервно подрагивал.

— Что-то я не видел там никакой книжки, — сказал Сакс. Он посмотрел на Менхауса и Крайчека, и они оба покачали головой. — Где она была?

— Кук, — сказал Фабрини. — Он бросил ее за борт. Что-то с ней сделал. Он не хотел, чтобы кто-либо прочитал ее и сошел с ума.

Сакс пробормотал какой-то унизительный комментарий.

На что Менхаус лишь сказал:

— Кук… он был хорошим парнем. Действительно хорошим парнем.

— Это дает нам представление о том, что делает эта тварь, — сказал им Кушинг. — Возможно, она радиоактивна по своей природе. В любом случае, она крайне опасна. Если мы не хотим стать частью следующего зачистки…

— Тогда пора либо действовать, либо сваливать, — сказал Джордж.

— В каком смысле? — спросил его Сакс.

Джордж посмотрел на него, на всех по очереди.

— В том смысле, Сакс, что мы можем либо возвращаться в Море Туманов и ждать, когда для нас снова откроется воронка, либо отправляться на «Ланцет».

— Это безумие.

— Это наш единственный шанс, — сказал Кушинг. — Мы пойдем туда и найдем Гринберга, если он все еще жив. Либо мы узнаем тайну этого корабля, узнаем, почему Гринберг называл его ключом. Возможно, это — спасение.

— И? — сказал Менхаус.

— Возможно, смерть.

— Ну, удачи, девочки, — сказал Сакс. — Пришлите мне открытку из ада.

— Он, прав, Сакс, — сказал Менхаус. Это наш единственный шанс, и мы должны им воспользоваться.

Они тут же проголосовали. И все, кроме Сакса, выступили за то, чтобы отправиться в путь и воспользоваться шансом. Элизабет тоже проголосовала за, но скорее ради поддержки Кушинга, чем по какой-либо другой причине.

— Вы не знаете, что там за место, — сказала она. — Не знаете, сколько душ было загублено там… вы понятия не имеете, с чем вы столкнетесь.

— А вы? — спросил ее Джордж.

Но она лишь посмотрела на него испепеляющим взглядом.

19

Чуть позже Джордж поднялся на палубу и обнаружил там Кушинга и Элизабет. Испугавшись, что может помешать чему-то, он первым делом хотел ретироваться. Но потом понял, что в этом нет необходимости. Они оба, опершись на перила, смотрели в туман.

— Что-то заметили? — спросил он.

Кушинг пожал плечами.

— Я не уверен.

Джордж тоже принялся наблюдать.

Туман был очень густым, гуще, чем прежде. Но был еще день, и туман по-прежнему светился, клубясь, словно безумная смесь смога, пара и дыма. Бурлящая газовая оболочка. Чувствовалась исходящая от него сырость, кожа покрывалась влагой, как в джунглях.

— Что я должен увидеть? — спросил Джордж, закуривая сигарету.

— Подожди, — сказал Кушинг.

Джордж стал ждать. Он ждал, курил и гадал, когда будет затронут главный вопрос. А именно, когда они планируют совершить паломничество на «Ланцет». Он видел это как нечто необходимое и неотложное, а также таящее смертельную опасность.

— Вон там, — сказал Кушинг. — Видишь?

И Джордж действительно увидел. Тусклое голубое сияние в тумане усилилось, потом замерцало, словно плохо закрепленная лампочка, и исчезло. Спустя минуты две все повторилось, потом пять минут ничего не было. Явление имело нерегулярный, но явно искусственный характер. Как будто в тумане кто-то включал и выключал свет, либо коротило электричество.

— Похоже на неон, — сказал Джордж.

Естественно, Кушинг поспешил заметить, что это скорее аргон. Неоновый свет имел красноватый оттенок, а аргон — голубой. А это свечение было явно голубого цвета.

— И что ты на это скажешь? — спросил Джордж Кушинга.

Но тот ответил, что не знает.

— Может быть, что угодно… возможно, даже какая-нибудь странная химическая реакция. Вроде той, когда газ смешивается с туманом.

Но стоя там и наблюдая, Джордж понимал, что это явление далеко не случайно. Оно словно носило направленный характер.

Следом за ними на палубу поднялся Фабрини.

— Ну, и когда мы отправляемся? Мне не терпится уже выбраться отсюда.

Потом он заметил то пульсирующее сияние.

— Что за черт?

Тут Джорджу в голову пришло сравнение с светом прожектора, пробивающимся сквозь прибрежный туман.

— Вы же не думаете, что это… тот Туманный Дьявол, верно? — спросил Фабрини.

— Нет, — сказал Кушинг. — Не думаю.

— Элизабет… вы видели такое прежде? — спросил Джордж.

— Пару раз за последние дни, — призналась она. — До этого — никогда.

Джордж понял по ее тону, что что-то в этом свечении заставляет ее нервничать. Оно тревожило ее, настораживало, но она либо не знала, почему… либо не хотела говорить.

— Ладно, — сказал Фабрини. — Мне просто любопытно. Чего мы ждем?

Кушинг пожал плечами.

— Ну, тогда в путь.

20

Голубое сияние исходило от грузового судна.

Когда они приблизились, оно выступило из тумана. Все почувствовали его нутром, словно какую-то опустошающую болезнь, нечто пагубное и разрушительное. Это был всего лишь еще один старый, брошенный корабль. Контейнеровоз с огромными отверстиями по бокам. Ржавеющий и безмолвный, с заросшим водорослями корпусом… И все же в нем было кое-что еще. Нечто угрюмо-монолитное, нечестивое, словно полуразрушенное надгробие над могилой еретика или древний алтарь, на котором приносились человеческие жертвы. Что бы то ни было, оно несло гибель и безумие. Туман щупальцами опутывал его надстройки. Сочился и извивался, словно пальцы эктоплазмы.

Уходите прочь, — казалось, говорил корабль, — здесь вам не место. Уходите прочь, пока не поздно.

Но они не внемли его предупреждению.

Здесь были все, кроме Крайчека, который остался с Тетушкой Эльзой. В лодке Элизабет они пробирались к судну все ближе, чувствуя его вес и зловещее притяжение.

Джорджу казалось, будто оно вот-вот протянет руку и схватит его, крепко сожмет холодным кулаком и не отпустит, пока не выдавит все доброе, хорошее и человечное.

— Господи, — наконец произнес Поллард. — Оно же… оно же прямо под кожу забирается, правда?

Все молча согласились.

Даже старый крутыш Сакс не мог уже притворяться, будто ничего не чувствует. Здесь было нечто плохое, и оно имело даже запах и привкус.

Если б корабли могли сходить с ума, это был как раз такой. Было в нем что-то решительно неправильное. Возможно, он был пустым, но необитаемым его нельзя было назвать. И никто не мог сказать, как давно он дрейфовал здесь, одинокий и заброшенный. Но он мог дрейфовать еще сто, а возможно, и тысячу лет. Изъеденный червями, опутанный туманом гроб, покачивающийся среди водорослей, с нутром, набитым тьмой, словно черной землей. Обитель тишины, тумана и зловещих воспоминаний. Что бы ни устроило в нем жилище, вряд ли оно обладало здравым рассудком. Такому не хотелось бы посмотреть в лицо.

— Подвесной трап спущен, — отметил Сакс.

— Как и на «Циклопе», — пробормотал Фабрини.

Пришвартовав шаланду, они поднялись на борт один за другим. Все были оснащены лампами и фонариками. Джордж держал в руке пистолет Гринберга. Другие — топоры и багры. Менхаус был вооружен копьем.

Палубы покрывал слой слизи и плесени, в некоторых местах толстый как губка. Лучи фонариков плясали в тяжелом тумане. Лампы отбрасывали на переборки причудливые, ползучие тени. То голубое сияние исходило именно от этого судна. Теперь они были уверены в этом. Они видели, как оно стробирует, когда только приблизились к кораблю, но прошло уже минут десять, а оно больше не появлялось.

Словно кто-то выключил свет, — подумал Джордж.

Идея исследовать очередную старую развалину никому особенно не нравилась. Но они зашли уже слишком далеко, и не было смысла поворачивать назад. Все палубы были заставлены оранжевыми пластиковыми контейнерами, очевидно, закрепленных болтами.

— А это, по-вашему, что за дерьмо? — спросил Фабрини.

В контейнерах находились желтые металлические бочки. В свете тумана хорошо просматривались трафаретные надписи на контейнерах:!RADIOAKTIVE MATERIALIEN DER GEFAHR! GEFAHRLICHE VERGEUDUNG! («Внимание! Радиоактивные материалы! Опасные отходы» — нем.) Чуть ниже стоял знак радиации.

— Написано по-немецки, — отметил Сакс.

Кушинг кивнул.

— Радиоактивные материалы, — сказал он. — Наверное, эти бочки с радиоактивными отходами везли куда-то для утилизации или хранения.

— Вот, дерьмо, — воскликнул Фабрини.

— Расслабься, похоже, они запечатаны, — сказал Сакс.

Так оно и было. Но никому не нравилась идея находится на корабле, набитом чем-то подобным. Утешительного было мало. Во многом, из-за странного голубого сияния, которое они видели. Кушинг объяснил Элизабет, что это значит.

— Нужно валить с этой посудины, — сказал Менхаус.

— Пока не нужно, — сказал Сакс. — Смотрите…

Бледно-голубое сияние снова появилось. Оно вспыхнуло, замерцало, окрасив одну из кормовых кают в цвет электрик. Затем снова погасло.

— И что ты на это скажешь? — спросил Джордж Кушинга.

— А скажу я вот что, — ответил Фабрини. — Произошла утечка этого дерьма. Ее мы и наблюдаем. Возможно, мы все уже заражены.

— Зато сейчас у тебя член будет светиться в темноте, Фабрини, — сказал Сакс. — И Менхаус сможет он него заряжаться.

Но Кушинг лишь покачал головой.

— Радиоактивные отходы могут светиться… наверное… но не так.

— Тогда давайте поглядим, что это, — сказал Сакс.

Он повел их на корму, через лабиринт из лебедок и грузовых стрел, мимо огромных отверстий, проеденных в палубной обшивке, к находящейся за ней каюте. Люк, ведущий к трапу, был открыт.

— Думаете, стоит? — спросил он.

Они стали спускаться вслед за ним. Луч его фонарика прорезал тьму, высвечивая пылинки, грязные переборки и покореженные металлические ступени. У подножия лестницы голубой свет снова запульсировал, отбрасывая на все призрачное эфирное сияние. Они увидели, что оно исходит из открытой двери.

В нос Джорджу ударил запах, от которого заслезились глаза. Воздух был разреженный и сухой, как газ в вакуумной трубке. Было тяжело дышать, хотя, возможно, это была всего лишь паника. Горло перехватило, оно будто сжалось до размеров булавочной головки. Пахло чем-то вроде гниющей рыбы. Но были еще и другие запахи, горячие и едкие.

Люди вошли в дверь, неся перед собой лампы и фонарики, держа оружие наготове. На полу помещения, видимо, служившего некогда машинным отделением, они увидели какой-то механизм. На грубо сваренной стальной раме стоял большой овальный диск из блестящего металла. Над ним находилось нечто похожее на охотничий прицел, только длиной он был три фута. На прикрепленных к диску с обеих сторон стрежнях стояли два больших круглых зеркала… или что-то похожее на зеркала. Вся конструкция издавала низкое гудение. По поверхности зеркал плясали и исчезали заряженные частицы ярко-голубого цвета.

Джордж понятия не имел, что это может быть. Но казалось, будто «прицел» смотрел прямо в центр этих зеркал. Однако что это могла быть за точка?

Механизм снова загудел, и Джордж почувствовал, как палуба под ним завибрировала. Волосы на руках и спине поднялись дыбом. Раздался треск статического электричества, и в воздухе появился едкий смрад горелого озона и расплавленной проводки. Затем механизм издал странный визг, и из дальнего конца «прицела» выстрелил прозрачный, тонкий луч света, похожий на лазер и ударил в заднее зеркало. Раздался резкий звук, похожий на шелест целлофана, и зеркало тут же наполнилось белым светом. Оно засветилось, отражая серии призматических лучей в переднее зеркало, которое формировало из них голубой, похожий на прожектор луч света. Он и освещал своим голубым сиянием переборку. Эта голубая энергия извивалась и пульсировала, отчего переборка под ней казалась прозрачной.

Затем «прицел» снова затих.

— Что за чертовщина? — спросил Джордж.

Возможно, кто-то и ответил бы ему, но тут все заметили, что в помещении они не одни. Там было нечто еще, только это был не человек. Сперва они не могли понять, что это. Настолько инородным был его внешний вид. На первый взгляд, это было похоже на сидящую на корточках вытянутую ящерицу, только это была не ящерица. Ничего подобного никто в жизни не видел. Оно поднялось с пола, жилистое, костлявое существо, обтянутое эластичной сине-зеленой кожей. Оно не имело ног, как таковых, а нечто вроде треноги из крепких, бескостных конечностей, заканчивающихся лапками, как у древесной лягушки.

— О, боже, — воскликнула Элизабет.

— Держитесь от него подальше, — предупредил Кушинг, как будто в том была необходимость.

Своей формой существо походило на водяную гидру — цилиндр с закругленными концами, только сгорбленный и искривленный, сидящий на треноге, больше напоминающей змей. Оно сделало шаг назад, и те «лапки» издали влажный, чавкающий звук, отклеившись от металлических палубных пластин. Ростом оно было с человека. Кошмар, вылепленный из сморщенной, скрученной плоти с костистой, покрытой впадинами головой, напоминающей неровный, узловатый конус, приплюснутый сверху. Из черепа росли извивающиеся иссиня-черные усики, каждый толщиной с человеческий палец. Возможно, это были волосы, только они больше походили на раздутых червей-кровососов.

— Это что за урод? — рявкнул Сакс.

— По-моему… по-моему, это существо, создавшее данный механизм.

Оно обладало тремя сине-зелеными кожистыми руками, заканчивающимися вибрирующими пучками похожих на корни щупалец, возможно, служивших пальцами. С шеи до ног туловище покрывали короткие, полые трубки. Они походили на отрезанные куски садового шланга… только какие-то сколькие, омерзительно-живые и подрагивающие. Возможно, это были органы речи или воспроизведения, насколько все поняли.

Но самое безумное в этом ужасе было то, что нельзя было сказать, что это такое. Да, это было какое-то беспозвоночное. Да, это мог быть червь, змея или насекомое. Оно не подходило ни под одну земную систему классификации. Его анатомия была совершенно инородной. Его эволюционную биологию определить было невозможно.

Тут Джордж понял, откуда исходил тот отвратительный запах дохлой рыбы. Только теперь он не совсем напоминал запах дохлой рыбы. Он был острее, сильнее, с почти выворачивающей наизнанку химической примесью.

Все в этом существе вызывало отвращение. И самое жуткое — то, что оно имело лицо. Если это можно было так назвать. Потрескавшееся, высохшее, с тремя близко посаженными глазами, розовыми, как клубничное молоко, блестящими и сочащимися слизью, каждый размером с теннисный мяч. Однако вскоре стало понятно, что эти глаза вовсе не розовые. Точнее, не совсем. Они были лишь покрыты розовой мембраной. Словно занавески, мембраны раздвигались друг за другом, обнажая красные, как рубины глаза. Только они раскрывались не полностью… поэтому глаза и казались розовыми со светящейся красной щелью посередине.

И эти глаза… они высасывали из тебя душу.

Что делать?

Действительно, что делать?

Люди смотрели на существо, а оно — на них. Ситуация была патовой.

Из уголков рта у существа росла пара коротких, но сильных с виду щупалец. Видимо, предназначавшихся для кормления. Ярко-синего цвета с розовым низом, покрытые крошечными присосками. Существо стояло, потирая щупальцами с влажным звуком, словно человек, задумчиво чешущий подбородок.

Джордж заметил, что существо издает учащенный, задыхающийся звук, при этом трубки на его туловище раздувались и сдувались. Конечно, это было дыхание. Вот чем являлись те штуки. Органами дыхания. Только не такими, как легкие у людей, а скорее как легочные книжки у пауков или рыбьи жабры. Они отделяли дыхательные газы от токсичных. Джордж понимал, что в этом месте мог быть кислород… но из-за гниющих водорослей он мог иметь примесь метана. А еще и азота в придачу.

Никто не сделал в сторону существа никаких угрожающих движений, и оно не совершило ничего провокационного. Но ощущение угрозы исходило. Если не от самого существа, то от собравшихся там людей. Его запах почти чувствовался в воздухе — горячая, кипящая нетерпимость к этой твари. Это было видно на лицах собравшихся там — атавистическая, глубоко укоренившаяся расовая ненависть, непроизвольная и автоматическая. Эта тварь была чужой. Она была как паук, такой же зловещей и непотребной. Оскорбительной для человеческого восприятия. Вам хотелось сокрушить ее. Наступить. Раздавить. Она вызывала непостижимое отвращение… поэтому заслуживала смерти. Заслуживала зачистки. Просто она была слишком другой, чтобы иметь право на жизнь.

Нет, никто из них не понимал на сознательном уровне, что действительно чувствует, но что-то там было. Генетическая память, наследственная предрасположенность. Она кислотой жгла нутро и электрическим током бегала по венам. Эта общинная потребность уничтожать, убивать и терзать во благо племени. Убей зверя, победи чудовище, защити улей…

И все вдруг вспомнили про оружие в побелевших от напряжения кулаках. Мышцы напряглись, а нервные окончания загудели. Их оружие рвалось в бой.

— Давайте прикончим его, — сказал Сакс. И никто не был удивлен, что он произнес это первым. — Давайте завалим этого уродливого членососа.

Казалось, в этом вопросе все были за. В тот момент они были единым целым, кровожадным хищником с когтями и зубами.

Но Кушинг сказал:

— Успокойтесь. Просто успокойтесь. Оно… оно, наверняка, разумное. Раз построило нечто подобное.

Менхаус вдруг услышал собственный голос:

— Ты… ты же знаешь, что это такое, верно? Верно?

— Ага, — глухо произнес Сакс.

— Та летающая тарелка… которую мы видели в водорослях… вот откуда оно.

Даже не поинтересовавшись о том случае, Кушинг просто сказал:

— Оно умнее, чем мы…. возможно, оно поможет нам выбраться отсюда…

Джордж стоял как вкопанный, ничего не соображая. Тело онемело, ноги были ватными, словно он находился под воздействием торазина. Он понимал, что если тварь вдруг набросится на него, ему крышка. Он просто не сумеет уклониться. Возможно, это от страха. А возможно, от взгляда твари, который будто проникал в него. Эти чуждые глаза прожигали ему мозг, словно дуговые лампы, отчего он испытывал безумное желание полоснуть себя лезвием по венам.

Было в тех глазах что-то очень нехорошее.

Ни одно земное существо не имело таких глаз.

Пронзительные, полные ненависти глаза насекомого. Овальное, сморщенное отверстие, расположенное сбоку головы, лишь усиливал эффект… оно напоминало рот беззубого старика.

Тварь стояла и наблюдала за ними. Она не угрожала напрямую, но внушала бесконечное омерзение. Может, она и была разумной, однако не имела права быть такой. Во всяком случае, в сознании тех, кто смотрел на нее. Идея о том, что этот ползучий кошмар может быть разумным, была сродни идее о разумном пауке или сороконожке… Столь же отвратительная.

Фабрини сделал шаг в сторону странного механизма, и тварь напряглась. Трубы у нее на брюхе затрепетали. Из них потекло что-то вроде черной слюны. При попадании на палубную обшивку, жидкость зашипела, как масло на сковородке.

— Не советую ее злить, — сказал Кушинг.

Джорджу пришлось подавить в себе желание вскинуть пистолет и всадить в тварь пару пуль. А, может даже больше, чем пару.

Да, — подумал он, — она обладает разумом. Это видно. Только это какой-то неправильный разум. Не наш, людской, а какой-то нечестивый, кощунственный. Холодный, жестокий и высокомерный. Глядя на тварь, Джордж был поражен ее демонстративным превосходством… ее… высокомерием. Да, именно, высокомерием. Это было видно. Она ненавидела их. Ненавидела с той извращенной, врожденной неприязнью, которую вся ее раса испытывала к низшим формам жизни.

— Нам нужно попробовать пообщаться с ней, — сказал Кушинг. — И объяснить, что мы не собираемся причинить ей вред.

У Джорджа едва не вырвался истерический хохот. Кушинг внезапно напомнил ему тупого ученого из старого научно-фантастического ужастика 50-ых, «Нечто из иного мира». Тот чудак пытался поговорить с неуклюжим растительным кровососом с Марса, и вместо благодарности был отброшен монстром в сторону. Данная ситуация очень напоминала ту сцену. Не собираемся причинить ей вред? Хорошая шутка, потому что Джордж как раз хотел причинить ей вред. И он понимал, что будь он один, этот мерзкая марсианская тварь, или чем она там была, не раздумывая, прикончила бы его.

Потому что Джордж чувствовал исходящие от нее мощные флюиды.

Глядя на эту злобную морду и сверкающие, полные ненависти глаза, он понимал эту тварь. Да, она была разумной и расчетливой… как жестокий мальчишка, который отрывает бабочкам крылья и поджигает кошкам хвосты. Интеллект этой твари был именно таким — деспотическим, садистским, даже немного фанатичным. Вот почему она вздрогнула, когда Фабрини подошел слишком близко к ее механизму. Потому что она построила его, и такие низшие существа, как люди, не имели права трогать его. Люди были для нее все равно, что мыши, или обезьяны, которым место в клетках с грязной соломой. Существа для зрелищ и развлечений, но вовсе не ровня. Так что не трогай мой механизм, глупая похотливая обезьяна.

— Вперед, Кушинг, — сказал Сакс, явно мечтая порубить тварь на куски, — попробуй поговорить с этим гребаным уродом. Давай. Отведи нас к своему лидеру, ты, уродливый кусок дерьма.

Кушинг открыл рот, но так и не смог заставить себя сказать что-то.

В старых фильмах, казалось, все было так просто, но в реальности все оказывалось несколько иначе. Эта тварь была настолько грозной и гротескной, что разговаривать с ней или спорить, было все равно, что с пауком, в чьи сети ты попал. Не ешь меня, ладно? Не высасывай из меня кровь и не закутывай меня в кокон… договорились?

Да, нелепый подход, и Джордж понимал это.

Возможно, эта тварь владела силой звезд и тайнами жизни и смерти, но найти с ней общий язык не было никакой надежды. Да, ее интеллект намного превосходил человеческий, но был холодным и иррациональным. Она испытывала бессмысленную, тупую ненависть ко всему, что не принадлежало ее роду. С ней нельзя было торговаться. Если попадешь к такой в руки… или в щупальца, можешь не сомневаться, что будешь брошен в банку с консервантом и снабжен биркой, либо препарирован заживо. А если она будет в особенно дурном настроении, то может вырвать у тебя нервный узел и колоть его ножом, наблюдая за твоей агонией с ледяной, неземной отрешенностью.

— К черту, — сказал Фабрини. Давайте убираться отсюда. Терпеть не могу, когда этот урод так на меня смотрит… будто хочет высосать у меня глаза.

Джордж тоже подумал: — Почему бы нам просто не покончить с этим? Мы собираемся убить его, так что давайте уже сделаем это.

— Давайте просто уйдем, — сказала Элизабет. Это было последнее разумное предложение.

Мужчины стали перемещаться. Медленно, но, тем не менее, перемещаться. И тварь заметила это, но, казалось, не знала, что делать. Мужчины постепенно брали тварь и ее механизм в кольцо. От нее стал исходить тошнотворный, кислый запах. И Джордж подумал, не от страха ли это. Не чувствует ли она, что скоро случится. Должно быть, она ощущала себя как современный человек, окружаемый плиоценовыми обезьянами. Бесконечно далеко ушедшая от них в интеллектуальном плане, но проигрывавшая перед их количеством и грубой силой.

Она начала совершать плавные, извивающиеся движения. Жилистые мышцы изгибались со змеиной грацией под каучукоподобной кожей, морщинистой и грубой, как кора старой сосны. Трубки на брюхе снова начали пульсировать, брызгая на палубу черным соком, где он шипел и дымился. Щупальца у рта развернулись назад, как клешни у муравья. А эта морда… боже милостивый… эта морщинистая, костистая морда источала неприкрытую злобу. Глазные мембраны полностью раскрылись, обнажив красные блестящие рубины самих глаз.

И никто, видевший эти глаза во всей их кроваво-красной красе, не ожидал узреть такую неприкрытую, жгучую ненависть.

Ничто во вселенной… или за ее пределами… не могло ненавидеть так, как это чудовище.

Сморщенный овал рта перекосился, словно готовясь издать крик, а те глаза… Они сузились и наполнились неудержимой злостью. Если такая тварь способна обезуметь от ярости, то она была очень близка к этому.

Поллард был тем, кто вспугнул ее.

Это получилось непреднамеренно. Он шагнул в сторону, возможно, пытаясь отдалиться от монстра, и запнулся об тот странный механизм. Тот отлетел в сторону, оказавшись на удивление очень легким. Поллард снова восстановил равновесие. Ярость захлестнула тварь, словно щелок. Горячий, пузырящийся и сводящий с ума. Щупальца, служившие пальцами, стали скручиваться и извиваться, трубки на брюхе подрагивать, а сама тварь — издавать звук. Сперва он был тихим… но затем перешел в свистящее шипение, как у гремучей змеи перед броском. Самое безумное было то, что звук исходил не изо рта, а из тех трубок, плюющихся кислотой и всасывающих воздух.

— Берегитесь! — крикнул Сакс.

Это все, что он успел сказать, потому что в следующую секунду монстр пришел в движение. Он то ли прыгнул, то ли заскользил. Двинулся в разные направления одновременно, его синяя плоть казалась эластичной и жидкой. Никто в общем волнении не заметил, что тварь держит в одной из лап нечто похожее на маленький цилиндр из желтого металла. Когда она подняла его, было уже слишком поздно.

Она нацелила его прямо на Полларда.

Это было оружие. То, что выстрелило из него, было не лазерным лучом как в кино, а сверкающим облаком бледно-зеленого газа. Оно окутало Полларда влажным туманом. Тот замер, как вкопанный… Через пару секунд его плоть стала жидкой, словно горячий воск и стекла с костей прежде, чем он успел упасть и умереть. Он рухнул на пол горой дымящегося мяса. И Джордж успел мельком увидеть, как его лицо стекает по черепу, словно жир по стволу свечи, левый глаз сполз на подбородок. Поллард упал на палубу, как марионеточный скелет с подрезанными нитями, превратившись в груду костлявой, дымящейся и пузырящейся массы.

И тут Джордж открыл огонь.

Он всадил в тварь три пули. Она издала пронзительный, жалостливый визг, ее трубки на мгновение выпрямились. Затем она повалилась вперед, снова выпрямилась, и Элизабет бросила в нее свое мачете. Оно ударило в лапу, сжимающую золотой цилиндр, с такой силой, что едва не отсекло ее. Цилиндр упал на пол. Тварь по-крабьи ползала вокруг, словно полураздавленный паук. Из отверстий в шкуре и из раздробленной лапы хлестала водянистая зеленая кровь, заливая пол, словно лимонный сироп… самое безумное было то, что она была такой же консистенции.

А запах… Господи, запах от нее был как от разлитой хлорки.

Вооруженные мужчины приближались со всех сторон, двигаясь целиком на автомате. Ибо пришло время убить чудовище, этого неземного осквернителя и абсолютного разрушителя всего, что они знали. Истекающая кровью и израненная, тварь тоже это понимала. Она смотрела на них с абсолютной враждебностью, суженные ярко-красные глаза источали ненависть. Возможно, в них был еще и ужас, или отвращение при виде окруживших ее животных… эти двуглазые, розовокожие чудовища с четырьмя конечностями. Для нее они были ползучей чумой, которую необходимо было раздавить и зачистить. Мерзкие, глупые существа с грубым оружием и примитивной нервной системой. Да, возможно, отвращение присутствовало, но кроме него были еще простая ненависть и злость, что эти бледные обезьяны осмелились убивать ее.

И вот, что увидел Джордж, когда снова навел на нее пистолет — ярость от обмана. Ибо она была хозяином времени и пространства, а все остальные формы жизни — ее рабами. Да, эта тварь смотрела на него, ярко-красные глаза тлели как электроды, и Джордж чувствовал, как выкипает его мозг. Ей было очень легко подавлять и сокрушать разум отдельного человеческого существа. Возможно, даже двух или трех. И она хотела, чтобы Джордж знал это. Возможно, хотела, чтобы он понимал, что ждет людей у темного края вселенной.

Кушинг видел, что этот монстр делает с Джорджем. Возможно, все видели это. Видели, как эта жуткая тварь высасывает из него разум. Но Кушинг не стал ждать, когда она закончит. Он взмахнул топором и обрушил ей на голову, разрубив те сине-черные извивающиеся щупальца и раскроив череп. Топор аккуратно выполнил работу… но в момент удара сверкнула вспышка, и Кушинг рухнул на пол без чувств. Топор остался торчать в голове твари. Та издала душераздирающий крик, сквозящий чистой яростью и болью. Он походил на визг автомобильного стартера или скрежет металла по точильному камню… резкий, пронзительный, оглушающий.

Все отшатнулись от бьющейся в агонии твари. Из расколотого черепа хлестал зеленый сок вместе с какой-то коричневатой слизью. Топор по-прежнему торчал в нем, раскаленная рукоятка дымилась. Сакс замешкался, и одна из щупалец — это были не руки, как таковые, а именно щупальца — метнулось в его сторону и схватило за ногу. Он с криком упал на пол. Щупальце прожгло ему штаны до самого колена.

Джордж всадил в голову твари еще три пули, забрызгав переборки слизью и зеленой дымящейся кровью. Тварь корчилась, визжала и извивалась так, словно не имела костей… как слизняк или пиявка. Она умирала, умирала с какофоническим криком, в котором смешались ярость, буйство и абсолютное безумие. Этот визг эхом разнесся по обшитому сталью помещению и свалил нескольких нападавших на пол, заставив исторгать рвоту под натиском звуковой атаки.

Десять минут спустя остался лишь смрад. Выжившие стояли и смотрели на останки Полларда и труп твари. Мертвая, она была такая же уродливая, как и при жизни. Ее плоть все еще дымилась. Быстро распадалась, превращаясь в жидкость. Покрывшиеся желтой пленкой глаза провалились в череп, который, казалось, размягчался и распадался на куски. Вокруг него лужей растеклась зеленая кровь, туловище скрипело и потрескивало, конечности отпадали, щупальца свернулись клубком, словно мертвые змеи. Все в ней шипело и пузырилось.

Будь у нее душа, решили они, она была бы черной, как раковая опухоль.

— Поллард, — продолжал причитать Менхаус. — О, господи, посмотрите на него… вот, дерьмо.

Ни у кого не нашлось, что сказать. Поллард был мертв. Его смерть была хоть и быстрой, но ужасной.

— Я пошлю ему цветы, — съязвил Сакс с присущим ему «состраданием».

Менхаус зло посмотрел на него.

— Как ты можешь… какой же ты урод, Сакс. Конченый урод.

— Я когда-то это отрицал?

Ладони у Кушинга сильно обгорели.

— Когда я ударил ее топором… господи, я словно разрубил провод под напряжением. Меня даже сбило с ног. Должно быть… эта тварь обладала зарядом, как электрический угорь.

Колено у Сакса тоже обгорело, но не так сильно.

— Уродливый членосос, — ругнулся он. — Похож на матушку Фабрини. И пахнет так же.

— Да пошел ты…

— Смотрите, — воскликнул Джордж. — Смотрите сюда…

Все остальные словно онемели после произошедшего. Элизабет заботливо перевязывала Кушингу руки. Казалось, никого особенно не интересовало то, что видел Джордж, и, тем не менее, они посмотрели, с привычным уже настороженным выражением лиц.

Вся задняя часть туловища твари дрожала и подергивалась. Тренога из змеиных конечностей подрагивала. Раздался влажный, хлюпающий звук, и под тварью расползлась серо-зеленая студенистая лужа, в которой застряли какие-то пузыри размером с софтбольные мячи.

— Что… что за черт? — воскликнул Менхаус. — Эти штуки похожи на…

Но никто не смог подобрать удачного сравнения. Все пузыри были соединены тканевой сеткой. Только это были не пузыри, а мешочки или мембраны из прозрачной, розовой кожи, и внутри каждой…

— О, господи, — взвизгнул Менхаус. — Беременная, она была беременная, беременная…

Так и есть. Мешочки с зародышами. Десяток овальных мешочков с сероватыми, испещренными синими венками зародышами. И самое страшное, эти зародыши не погибли. Они корчились и извивались, их крошечные неоформившиеся конечности шевелились и подрагивали.

Сакс поднялся на ноги и, хромая, подошел ближе.

— Гадкие мелкие ублюдки, — произнес он.

Схватив багор, он устроил резню. Он рвал мешочки и давил содержимое. Элизабет, застонав от отвращения, отвернулась, остальные тоже. Сакс не успокоился, пока не закончил, он давил их, как маленький мальчишка дождевых червей. Один из зародышей выскользнул из мешочка и мерзко извивался.

Сакс наступил на него.

Джордж непроизвольно содрогнулся от звука… как будто раздавили зрелый, сочный персик.

— Вот вам и высший разум, мать его, — победно воскликнул Сакс.

21

— Оно было разумным, — сказал Кушинг пять минут спустя. — Это существо… оно было разумным. А мы убили его. Убили его потомство.

— Мы защищались, — сказал Менхаус, все еще содрогаясь от вида извивающихся неземных зародышей. А что мы могли сделать?

— Ничего. — Кушинг покачал головой. — Вообще ничего.

— Если хочешь пожалеть эту тварь, Кушинг, взгляни на Полларда, — сказал Сакс. — Взгляни как следует.

Менхаус стиснул зубы.

— Я просто говорю, что оно было разумным. Вот и все, — подчеркнул Кушинг.

— Мне тоже не нравилась идея убивать это существо, — сказал Джордж. Как и всем нам, думаю. Но оно было не очень-то дружелюбным. Его лицо… Господи, никогда не видел столько абсолютной ненависти. Эти глаза могли бы прожечь бетон.

— Нам нужно возвращаться, — сказала Элизабет.

Сакс проигнорировал ее.

— Мы видели корабль этой твари. Его часть, торчащую из водорослей… он был похож на летающую тарелку. Менхаус, конечно же, принял его за «ховеркрафт».

Фабрини усмехнулся себе под нос. Но этот смешок прозвучал безрадостно.

— Чушь, — сказал Менхаус. — Я сказал, что он похож на «ховеркрафт». Вот и все.

Элизабет, казалось, весь этот спор был не интересен.

— Пожалуйста, давайте уйдем… я не могу уже терпеть это зрелище.

— Но настолько разумное существо… только представьте, какими знаниями оно обладало, — сказал Кушинг.

Сакс рассмеялся.

— Опять ты за свое. Если оно было такое смышленое, то почему застряло здесь, как мы? Не расскажешь, Эйнштейн?

Кушинг пожал плечами.

— Кто его знает? Возможно, это был просто несчастный случай. Возможно, что-то случилось с кораблем. Та штуковина… или корабль, как ты сказал, наверное, была способна путешествовать между звездами. Возможно, она открыла «кротовину» в это место, и что-то пошло не так.

Фабрини присел на корточки, уперев локти в колени, и стал изучать построенный существом механизм.

— Как насчет этого?

Кушинг встал рядом. Внимательно осмотрел его.

— Думаю… думаю, это телепорт. Устройство для телепортации. Такие механизмы могут быть очень распространены там, откуда эта тварь родом, но нас разделяют тысячи лет.

— Не совсем тебя понимаю, — сказал Менхаус. — Для чего эта штука?

Кушинг поделился своими предположениями. Этот пришелец застрял здесь, в Измерении Икс, а его корабль получил повреждения. Поэтому он решил «проложить туннель назад». Он построил телепорт — если это вообще он — чтобы пробить дыру в пространстве и времени, и вернуться в собственное измерение, в свой мир.

— Возможно, эта штука была у него на корабле, — сказал он. — Мы возим с собой спасательные плоты, они — нечто чуть более сложное. Только это очень смелое предположение с моей стороны. Эта штука может быть чем угодно. Возможно, это какой-нибудь коммуникационный аппарат. Кто его знает?

Он выдал очередную порцию домыслов. Сказал, что пришелец мог выбрать это судно из-за бочек с радиоактивными отходами. Возможно, он подключался к ним, заряжал свой механизм атомной энергией.

— Черт, эта штуковина могла работать на холодном синтезе… механика самих звезд. Но если это телепорт, тогда познания этой твари в математике и физике превосходят наши на десять тысяч лет. Это поражает воображение.

— Я читал письмо Гринберга, — сказал Джордж, — похоже, он думал, что «кротовины! есть повсюду. Возможно, эта штуковина просто открывает их?

Менхаус опустился рядом на колени.

— Господи, здесь нет ни кнопок, ни рычагов, ни индикаторов. Вообще ничего. Как вы его включите?

— Хороший вопрос, — сказал Кушинг.

Менхаус проверил расположенные с противоположных концов зеркала. На самом деле, на зеркала они не очень походили. Казалось, в них не было стекол, как таковых. Но что-то там было… какой-то полупрозрачный материал, вроде блестящей вуали. Менхаус коснулся рукой переднего зеркала и почувствовал покалывание. Пожав плечами, он сунул в зеркало руку и… она исчезла. Точнее, не совсем. Его кисть вошла в зеркало до костяшек пальцев. Но сами пальцы не вышли с другой стороны, они вышли из задней части другого зеркала.

Менхаус, ахнув, выдернул руку. С ней все было в порядке.

— Повтори это, — сказал ему Сакс.

Облизнув губы, тот снова засунул кисть по костяшки. Его пальцы появились позади другого зеркала. Разделенные почти шестью футами пространства, и все же живые и невредимые.

— Похоже, ты суешь руку в четвертое измерение, — возбужденно воскликнул Кушинг. — Обычные правила пространства и расстояния не работают.

— Что-то жутко мне, — сказал Фабрини. — Суешь руку в переднее зеркало… а выходит она из заднего? Чертовщина какая-то.

— Не больно? — спросила Менхауса Элизабет.

Менхаус покачал головой.

— Только холод и покалывание, больше ничего.

— Вытаскивай быстрее руку, — предупредил его Кушинг. — Если эта штука вырубится… твои пальцы могут отвалиться с другой стороны.

Менхаус выдернул руку.

Сакс присел рядом. Он потрогал похожий на прицел проектор, расположенный сверху, и его пальцы заискрились.

— Статическое электричество, — сказал он. И положил на него руку. — Ага… вся эта хрень словно наэлектризована….

Сакс убрал руку, и механизм загудел. Сперва тихо, потом громче.

— Не думаю, что стоит играть с этой штукой, — сказала Элизабет.

Но было слишком поздно. Своим прикосновением Сакс активировал что-то. Гудение перешло в визг, и воздух вокруг снова стал потрескивать от вырабатываемой энергии. Опять появился запах горелого озона и плавленой проводки. Из задней части прицела возник узкий луч белого света и, ударив в заднее зеркало, вызвал свечение. Оно отразилось и распалось на призмы света, которые, попав в переднее зеркало или линзу, превратились в голубой, похожий на прожектор луч, который в свою очередь ударил в переборку. В луче, казалось, плясали миллионы крошечных точек, словно пузырьки в пиве. Гудящая от этого голубого света переборка выглядела нематериальной.

Джордж с трепетом наблюдал за происходящим.

Это голубое свечение на переборке напоминало телевизионные помехи, только очень активные, гудящие и живые. Словно снежная метель, в которой можно заблудиться. И у Джорджа было странное чувство, что так оно и было.

— Не трогайте этот луч, — сказал им Кушинг. — Вы не знаете, что может случиться.

— Мы могли бы использовать эту штуку, понимаешь? Гринберг говорил, что если найти точку, где вы изначально появились в… Измерении Икс, то рано или поздно она может открыться для вас снова. Возможно, эта штука — ключ, который может открыть ее в любое удобное для нас время.

— А возможно, она засосет вас в совершенно чужой мир, — сказал Кушинг.

Сакс сунул руку в луч.

— Холодно, — сказал он. — Странное чувство… как будто что-то ползает по всей руке.

— Будь осторожен, — сказал ему Джордж, возможно, тайно надеясь, что этого идиота засосет и выплюнет на бесплодных равнинах Альтаира-4.

Кушинг смотрел на луч, на пляшущие в нем частицы материи или энергии.

— Похоже, какое-то ионизированное поле. Электризованный газ или вроде того. На твоем месте я бы не держал там руку слишком долго. Если она тебе еще нужна.

— Ага, — сказал Фабрини. — Если потеряешь руку, Сакс, считай, потеряешь половину своей половой жизни.

Кушинг стал внимательно изучать механизм.

— Полагаю, этот диск снизу может быть каким-то генератором. Эта оптическая труба — усилитель. Она направляет поток частиц в заднее зеркало, где с ними что-то происходит. Потом они отражаются на переднюю линзу, и этот голубой луч открывает дыру в пространстве и времени. Господи, что за умы придумали такую штуку!

Фабрини подошел к переборке. И прежде чем Кушинг успел ему что-то сказать, положил руку на голубое свечение. Рука прошла насквозь. Словно там была не стена, а пустое пространство.

— Осторожно, — сказал ему Джордж. — Ты же читал, что написал Гринберг. Если это «кротовина», твоя рука может выйти где угодно.

— Ага, а может вернуться домой.

— Брось, — сказал Джордж. — Ты действительно думаешь, что пришелец открыл портал в наш мир? Зачем ему… или ей делать это?

У Фабрини, казалось, не было ответа. Он никогда особенно не интересовался наукой. Многое из того, что говорил ему Кушинг, было недоступно его пониманию. Слишком много теории и мало фактов. Он знал лишь, что телепорт может быть выходом, о чем и сообщил остальным.

— Даже не думай! — воскликнул Джордж. — Ты не пойдешь туда… ты понимаешь, что можешь выйти где угодно?

— Он прав, Фабрини, — сказал Кушинг. — Пришелец работал над этой штукой. Элизабет говорит, что видела это сияние последние несколько дней. Возможно, он настраивал эту штуку, или вроде того. Ты просто не можешь туда идти. Иначе окажешься где угодно… на какой-нибудь планете в миллионах световых лет от Земли, или в ядовитой атмосфере. Черт, да твои атомы разбросает, как рис на свадьбе. Ты действительно хочешь рискнуть?

Фабрини улыбнулся.

— Да, черт возьми.

Сакс захохотал.

— Фабрини нужно отдать должное. Мозгов у него — кот наплакал, но яйца у него присутствуют.

Можно было сказать, что это был первый комплимент, полученный от Сакса, поэтому Фабрини буквально сиял.

Менхаус покачал головой.

— Не надо, Фабрини. Послушай Кушинга, ты можешь погибнуть. Не делай этого, ладно? — Он подошел к Фабрини и взял его за руки. — Брось, не надо. Я не хочу тебя терять.

Фабрини был тронут. Он похлопал Менхауса по спине.

— Не беспокойся, Олли. Со мной все будет в порядке. Я же итальянец, мать твою. У нас, итальянцев, сильный инстинкт самосохранения.

— Ага, скажи это Муссолини, — съязвил Джордж.

Но тот пропустил его слова мимо ушей.

— Я иду, — с вызовом объявил он. — Если не вернусь, значит это моя глупая ошибка. Но я говорю вам всем, что я уже сыт по горло этим дерьмом. Мне надоело сидеть. Надоело ждать. Надоело надеяться, что кто-нибудь не откусит нам задницы, и мы проживем еще один денек и найдем выход. Я не могу больше. Я считаю, что пришло время действовать. Пришло время рискнуть.

Джордж даже не пытался отговорить его. Фабрини принял решение, и это было очевидно. Но про себя он подумал, — Фабрини, ты глупый засранец! Прекрати уже напрягать свой член, твой тестостерон тебя погубит. Выживет не тот, у кого яйца больше, а тот, у кого есть мозги.

Именно это он и подумал.

Но не произнес вслух, и впоследствии пожалел об этом.

— Если он хочет идти, — сказал Сакс. — Пусть идет. По крайней мере, у него есть яйца. Чего не скажешь про вас, сосунков.

Так тому и быть.

Раз Фабрини решил.

— Хорошо, — сказал Кушинг. Давай хотя бы привяжем к тебе веревку. Если будет дело дрянь, мы тебя вытянем.

То, что он сказал, звучало вполне разумно, но у него в глазах было сомнение. Сильное сомнение.

— Наверху есть веревка, — сказал Сакс. — Я видел, когда мы сюда шли.

— Несите, — сказал Фабрини.

Сакс и Менхаус взяли лампу и поднялись наверх. Через пару минут они вернулись с двумя мотками веревки. По сотне футов в каждом. Они связали два конца, понимая, что двух сотен футов будет для Фабрини достаточно, чтобы посмотреть, что по другую сторону. Другой конец они обвязали ему вокруг пояса. Сакс постарался с узлами. Теперь такой веревкой можно было вытянуть автомобиль.

— Прошу вас в последний раз, — сказала Элизабет. — Пожалуйста, не делайте этого.

Фабрини был непреклонен. Она отвернулась и встала в дверях, спиной к этому умышленному, как она считала, безумию.

— Двигайся постепенно, — сказал Кушинг. — Сперва руку или ногу, потом загляни. И задержи дыхание, когда будешь смотреть. Если наглотаешься аммиака или метана, мы уже ничем тебе не поможем. Так что не торопись.

Другой конец веревки они привязали к железной скамье, привинченной к полу в другом конце комнаты. Чтобы оторвать ее, потребовалась бы пара слонов. Фабрини встал у светящейся голубым светом стены с бледным, напряженным видом. Возможно, он хотел повернуть назад, возможно, хотел поступить благоразумно, но на кону стояло его мужское достоинство. Он не мог пойти на попятную, особенно перед Саксом.

— Удачи, Фабрини, — сказал Сакс.

Джордж удивленно приподнял бровь. Что-то в голосе Сакса ему не понравилось. Что-то слишком… Слишком настойчивое? Слишком нетерпеливое? Определенно, в нем было что-то такое. Как будто он знал, что сейчас случится, ждал этого и жаждал увидеть. Если б Джорджу пришлось дать имя этой вкрадчивой улыбке у него на лице, он назвал бы ее довольной.

Этот сукин сын замышляет что-то, — подумал вдруг Джордж. И замышляет что-то нехорошее.

Джордж посмотрел на Кушинга и понял, что тот думает примерно о том же.

— Послушай, — обратился он к Фабрини. — Если передумаешь, никто тебя не осудит. Это не стоит риска. Останься здесь. Мы отправимся на тот корабль и…

— Не слушай ты их, — сказал Сакс. — У них просто кишка тонка, Фабрини. В отличие от тебя. Ты здесь единственный настоящий мужик.

— Возьмите веревку, — сказал Фабрини. — Стравливайте медленно.

Он повернулся к сияющему голубому полю.

Джордж услышал что-то вроде звона тарелок у себя в голове. Сердце замерло, кожа на спине словно съежилась.

Фабрини шагнул в луч. И тут же окрасился в синий цвет. Из-за частиц он походил на человека, попавшего в песчаную бурю.

— Забавно, — сказал он. Его голос звучал странно приглушенно из-за энергетического потока. — Ага… как будто по тебе что-то ползает. Он пошевелил пальцами, и снующие частицы окружили его неплотной спиралью, словно пузырьки в бокале шампанского. — Странно… как будто я попал в снежную бурю или вроде того. Щекотно.

— Как себя чувствуешь? — спросил его Кушинг. — Голова не кружится, не тошнит?

Тот покачал головой, его движения были дерганными, словно в стробирующем свете. Какими-то прерывистыми, а не плавными, как у человека в обычном пространстве.

Фабрини шагнул вперед, протянул руку, затем убрал ее.

— По-моему, все в порядке. Немного прохладно и щекотно.

Сакс стоял рядом с лучом, в паре футов от Фабрини.

Джордж и Менхаус взялись за веревку. Крепко ухватились, как будто от этого зависела их собственная жизнь. Хотя беспокоились они вовсе не о себе.

Фабрини погрузил обе руки в поле и просто стоял, возможно, ожидая, что будет дальше. Но ничего не происходило. Он повернулся и посмотрел на них таким же дерганым, неестественным движением, как в плохо прорисованной мультипликации.

— Нормально, — сказал он. — Все в порядке.

Кушинг тяжело дышал. Его кулаки сжимались и разжимались, костяшки побелели от напряжения.

— Если этот луч вырубится, — тихо сказал он, — он застрянет в переборке, сольется с ней…

Джордж услышал его. У него в мозгу возникла безумная картина, что телепорт выключается и Фабрини застревает в стене, его атомы смешиваются с атомами переборки, руки остаются торчать из стены.

Фабрини сунул в поток лицо и подержал там несколько секунд.

— Там темно… очень темно… но, кажется, я видел вдали какие-то огни.

— Будь осторожен, — произнес Кушинг сквозь зубы.

Фабрини кивнул и вошел в голубое пульсирующее поле. Вокруг него пробежала черная, призрачная рябь. Потом он исчез. Они ждали, что он скажет что-то, но не услышали ничего. И все же он был где-то там… И Джордж и Менхаус чувствовали натяжение веревки.

— Почему он ничего не говорит? — встревожено спросил Менхаус.

— Возможно… звук не проникает через это поле, — предположил Кушинг.

И тут раздался голос Фабрини:

— Я… в порядке, в порядке.

Только голос был странный, колеблющийся и какой-то, словно исходил из далекого транзисторного радиоприемника, причем не очень хорошего качества. Слова то растягивались, то сжимались, отдаваясь эхом, отчего становились какими-то неземными и призрачными.

— … Ладно… Я… тут темно… Вижу… огни впереди, странные огни и… и… странные… странные фигуры… шары или пузыри… только они квадратные и треугольные… нет, это шары… кристаллы, растущие кристаллы… раздувающиеся и блестящие, а это что? Веревка порвалась! Веревка порвалась! Я не вижу ее!

— Веревка у нас! — крикнул Джордж. — Мы тебя держим!

Снова этот отдающийся эхом голос, расцепляющийся и скачущий вокруг, словно мяч. — Нет… все хорошо… веревка заканчивается в паре футов от меня, как будто… как будто она оборвалась… потом она появляется снова, то ли надо мной, то ли подо мной… я не уверен, — ответил он им. Его голос был каким-то хрупким, он словно рассыпался, и был искажен помехами. Как будто звуковые волны бешено вибрировали и разлетались. — Я… мои руки… с ними что-то не то… большие пальцы растут не из своего места… я не вижу свои ноги… у меня нет ног… большие пальцы растут из ладоней… где мое тело… где….

— Вытаскивайте его, — отчаянно закричал Кушинг. — Вытаскивайте его оттуда!

Джордж и Менхаус дернули за веревку, но та не поддалась. Она была словно привязана к бетонной плите. Тут подключился Сакс, а за ним Кушинг, несмотря на обожженные и забинтованные руки. Но веревка застряла намертво. Они тянули и тащили, пока с их лиц не хлынул пот.

— Фабрини! — крикнул Кушинг. — Фабрини? — Фабрини? Ты меня слышишь? Ты чувствуешь веревку? Возвращайся по ней обратно…

— Веревка… веревка… веревка… она застряла во мне… у меня слишком много ног, слишком много ног… что за… бледно-зеленое лицо… Нет, это не лицо… это куб… живой куб, червь и грань кристалла… миллион ползающих пузырей… вытащите меня отсюда! Белые лица без тел… без глаз… не дайте им трогать меня… не дайте им трогать меня! ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

Мужчины снова дернули веревку. Все кричали, объятые паникой и ужасом. Но веревка не сдвинулась с места. Она словно зацепилась за что-то. И Джорджу показалось, что ее нельзя было вытянуть даже бульдозером.

— Ну же! — закричал Менхаус. — Тяните! — Тяните! Мы должны вытащить его оттуда!

— Бесполезно, — сказал Сакс, задыхаясь.

Джордж и Кушинг попробовали дернуть последний раз. Тут веревка у них в руках обвисла, затем натянулась, снова обвисла. Потом начала метаться из стороны в сторону, как будто они вытаскивали из воды гигантскую форель. Световое поле замерцало, и они снова почувствовали вес Фабрини на другом конце веревки. Он кричал, кричал что-то вроде «вывернутые наизнанку лица сливаются в голодные пузыри». Они дернули веревку изо всей силы, и Фабрини показался лишь на мгновение, по крайней мере, часть его.

Но что-то было не так. Что бы ни находилось с другой стороны — пустота, иное измерение или промежуточный фрактал — оно изменило его, возможно, перемешало его атомы. Они увидели его спину и шею, золотая цепочка, которую он всегда носил, светилась, словно наэлектризованная. Вот только головы над шеей не было, и левая рука, отделившись от тела, летала сверху. Его правая рука была на месте, только была вывернута задом наперед, словно ее неправильно присоединили. А веревка…

Веревка была не обвязана вокруг него, а проходила прямо сквозь тело.

И он кричал. Боже, да. Он кричал, словно сто призрачных голосов, звучавших вразнобой.

Элизабет закричала, и Джордж вместе с ней.

Потом Фабрини затянуло обратно туда, где он был, но его левая рука была по-прежнему отделена от тела. И она была живой, рабочей, без каких либо следов крови или повреждений. Как тогда, когда Менхаус сунул руку в одно зеркало, и пальцы вышли из другого. Очень похоже. Каким-то образом, благодаря какому-то непотребному искривлению материи, его рука сохраняла связь с телом. Все наблюдали за ней. Она словно хватала что-то и тянулась вслед.

— Веревка, — сказал Джордж. — Веревка… Рука тянется вслед за ней.

Потом рука тоже исчезла.

Фабрини пронзительно визжал с другой стороны, а они никак не могли ему помочь.

Веревка снова ожила у них в руках. Что-то с другой стороны схватило ее и так сильно, что едва не затянуло Джорджа и Менхауса в поток. Веревка обожгла им ладони, извивалась и хлопала, металась то влево, то вправо. То вверх, то вниз. Потом обвисла, только не упала, а как будто застряла в каком-то невероятном антигравитационном поле. Она просто парила, словно кусок шланга, плавающий на поверхности реки.

Джордж и остальные просто стояли.

Челюсть у Менхауса отвисла, он смотрел широко раскрытыми, немигающими глазами.

Сакс отступил от луча подальше.

Тут Джордж пришел в себя и, протянув руку, схватил веревку. Она была такой холодной, что обжигала руки. Он вскрикнул как ошпаренный, но, тем не менее, дернул ее. Кушинг ухватился за нее, встав за пределами луча, и Менхаус к нему присоединился. Они потянули, и веревка легко выскользнула из поля.

А с ней и Фабрини.

Он вывалился из луча… точнее не вывалился, а выплыл. Выплыл из луча, словно воздушный шар. Тело было вытянуто, руки прижаты к бокам. Он походил на замороженный кусок мяса. Лицо застыло в каком-то испуганном ступоре, напоминающем фирменное выражение актера Бела Лугоши.

И тут Джордж заметил — как и все, собственно — что Фабрини стал прозрачным. Они видели его насквозь. Это был не совсем Фабрини, а скорее его отражение. Как будто его заменил эфирный призрак из иного измерения.

Менхаус пробормотал что-то себе под нос и потрогал Фабрини. Он внезапно вскрикнул и отдернул руку, словно коснувшись сухого льда. В месте прикосновения образ Фабрини замерцал, задрожал, а затем начал рассыпаться, пока не исчез полностью. Веревка затрепетала в воздухе, словно привязанная к чему-то невидимому. Потом обмякла и упала на пол.

Менхаус издал сдавленный стон.

— Он был твердым, только прозрачным… он был твердым… я его потрогал… только холодным, очень холодным…

Потом с другой стороны поля они услышали крики Фабрини. Крики о помощи. Он не просто кричал, он визжал, просил, умолял, чтобы его вытащили оттуда. Слышать эти безумные вопли было невыносимо. Даже Сакс, казалось, был на гран обморока.

Кушинг, отлично осознавая бессмысленность своих действий и не обращая внимания на крики Элизабет, схватил багор и шагнул в луч. Он просунул багор в гудящее голубое поле, словно пытаясь что-нибудь подцепить. Но длины багра явно было недостаточно, чтобы ухватить что-то, если там вообще было что хватать.

Менхаус взял веревку и отрезал петлю. Потом отвинтил металлический крюк от другого багра и крепко привязал к концу веревки. Затем вошел в луч, взмахнул веревкой над головой, словно ковбой, пытающийся заарканить бродячую собаку, и забросил ее в поле. Потом вытянул назад. Снова забросил и вытянул. Делал так снова и снова.

— Его больше нет, — произнес Сакс.

Да, его больше не было… и все же он не исчез. Время от времени были слышны его крики о помощи. Голос то был таким громким, что кровь стыла в жилах, то тихим, будто звучал из дома через несколько улиц.

И Джордж подумал: — Это все равно, что искать в реке утопленника.

Именно этим они сейчас и занимались.

Кушинг и Менхаус стояли в луче и по очереди бросали крюк. Так продолжалось минут десять, пока они не зацепили что-то. Двигаясь словно в стробоскопе, они переглянулись. Что бы они ни поймали, они принялись это вытягивать. Они вышли из луча, и Джордж поспешил им на помощь.

— Может… может вам, парни, лучше этого не делать, — пробормотал Сакс.

Наверное, он был прав.

Но они продолжали тянуть веревку и вытащили из поля нечто. Нечто, напоминающее груду пыльных, грязных лохмотьев.

— Господи, — простонал Менхаус и отвернулся.

Это был Фабрини.

Или то, что от него осталось.

Нечто сморщенное, высохшее и пыльное, словно мумия из египетской гробницы. Вот что они увидели. Это был человек, только окаменевший, как доисторическое дерево. Его кожа была словно выдубленная. Морщинистая, потрескавшаяся и древняя. Тощие руки с коричневыми скрюченными пальцами были подняты перед лицом, словно закрывая его от удара. А его лицо… искаженное, гротескное, почти клоунское из-за своих чудовищно преувеличенных черт. Глаз не было, лишь почерневшие сквозящие ужасом дыры. Широко разинутый рот застыл в безмолвном крике… его левый край сполз почти к самому уголку левого глаза, словно лицо было слеплено из мягкой мастики, из которой делают страшные маски, чтобы пугать детей.

На самом деле, напуганы были все, кто видел его.

Но они продолжали смотреть, ощущая абсолютный, почти космический ужас этого перерождения. Тот ухмыляющийся рот, ощерившийся серыми, неровными, похожими на старые надгробия зубами. Тело, больше напоминавшее груду тряпья и костей, изъеденное червями дерево, чем человека. Те пустые, глумливые отверстия вместо глаз, будто Фабрини выцарапал их себе, чтобы не смотреть на то, что его окружает. Да, они продолжали смотреть. И реальность, истина этого конкретного кошмара накрывала их, заливала, проникала в их потаенные места и оскверняла души. Ибо то, что они видели и осознавали, имело свой… вес. Такой вес, который мог раздавить их, превратить в кашу.

Потом они отвернулись.

Кушинг изо всех сил старался не расплакаться, не впасть в ярость, и не обрушить ее на кого-нибудь из них… возможно, на Сакса… или на всех сразу. Джордж чувствовал то же самое. Как будто десяток неконтролируемых эмоций нахлынул на него дождем черных искр. И он горел, просто выгорал изнутри, его мозг плавился, словно воск.

И все были озадачены вопросом, какие же ужасные обстоятельства заставили Фабрини так мумифицироваться. И что… боже милостивый… что такое он увидел, отчего так исказилось и раздулось его лицо. Отчего его красивое, смуглое лицо превратилось в эту уродливую племенную маску, словно вырезанную из мертвого дерева.

— Нет, нет, нет, — причитал Менхаус. — Это не Фабрини. Это не может быть Фабрини… эта, эта тварь умерла еще задолго до Христа…

— И все же, это он, — сказал Сакс.

И в том не было никакого сомнения.

Потому что все видели на шее потускневшую цепь, которая когда-то была золотой. И знали, что эта груда потертого тряпья и есть Фабрини. Но глядя на него, на это превратившееся в чучело тело и жуткую маску смерти, нельзя было пройти мимо того факта, что выглядел он как тысячелетний труп, вроде того неолитического человека, найденного в швейцарских Альпах.

Физически он был мертв… но его голос продолжал бушевать по другую сторону ионизированного поля. Нематериальный, безумный и блеклый, и все же какой-то жалостливый и живой. Бесплотный голос, кричащий среди гудящей, безмолвной пустоты.

— Помогите мне… помогите мне… помогите мне… о, боже милостивый, кто-нибудь, помогите мне, помогите мне…

Сакс подошел к механизму пришельца и ударил его ногой. Послышались хлопки и треск, и луч исчез. Какое-то время генератор издавал низкое гудение, а потом и вовсе затих.

Джордж пытался собрать свой разум воедино, пытался удержать его в кулаке, чтобы тот не разлетелся на фрагменты. Он не был физиком, но на основании теорий Гринберга, смог сформулировать свою собственную. Фабрини запрыгнул в измерение с другим течением времени. В том чудовищном месте время было нарушено, искривлено, раздуто вне всяких разумных пропорций. Фабрини погиб там. Умер от голода, задохнулся, превратился в безумное, бредящее существо, которому тысячи лет. И все же его разум не умер. Его сознание на распалось на частицы, не рассыпалось. Оно было бессмертным. Когда здесь проходили минуты, там, где время не имело истинного смысла, проходили тысячи лет. Джордж попытался представить, каково это быть одному в той пустоте бесчисленные тысячелетия, в компании ползучих неземных геометрий, существ, которые, возможно, даже не замечают вас и не знают, что вы там есть. Один, один, один… один в пустынном ландшафте собственного разума, десятки тысяч или миллионы лет. Господи.

И Фабрини все время будет жив в этом черном, безбожном измерении.

Поток атомов, вечно текущий и рассеивающийся, но живой, осознающий и безумный до степени, которую невозможно себе представить. Измученное сознание, растворяющееся в вечности. Одинокое, всегда одинокое и умирающее.

Какое-то время все молчали.

Никто не произнес ни слова.

По крайней мере, Саксу хватило ума вырубить этот ужасный механизм. Так что им не пришлось больше слушать Фабрини, богохульства его бесконечных, бесплотных мучений. Осязательное существо в мире теней, антиматерии и небытия.

Он рассыпался, разрушался, словно вампир при солнечном свете. Хлопья пыли отслаивались от него, частицы его обращались в порошок, и медленно осыпались на палубу песочным дождем. Одна рука отпала и разбилась об пол на мелкие кусочки, словно была сделана из глины. Из очень сухой глины. Возможно из-за резкого погружения в эту атмосферу, после многовекового нахождения в другой.

Пока они стояли, Фабрини продолжал распадаться, пока не стал похож на груду мусора, вываленного из мешка пылесоса.

Менхаус едва стоял на ногах, как будто они у него превратились в пористую резину и не могли удерживать его вес. Он просто стоял, ссутулившись, высохший, побитый и сломленный, с исполненными боли глазами.

— Вот вам и Фабрини, — сказал Сакс.

Эти слова оживили Менхауса. Он встал прямо, его глаза теперь горели почти звериной яростью. Это было уже слишком. Сперва Кук, затем Поллард, а сейчас Фабрини. Он двинулся на Сакса. Подойдя вплотную, он ударил его в лицо. Сакс едва устоял на ногах, изо рта показалась струйка крови.

— Ты! — воскликнул Менхаус. — Ты знал, что произойдет что-то подобное. И ты хотел, чтобы это произошло.

Сакс кивнул, мерзкая, кровоточащая тварь.

Они с Менхаусом бросились друг на друга, колотя, пинаясь и царапаясь. Джордж и Кушинг смогли разнять их, лишь объединив усилия. Джорджу потребовалось три удара, чтобы свалить Сакса с ног, а Кушингу пришлось отбросить Менхауса на пол.

— Ты — труп, — прорычал Сакс, сплевывая кровь. — Ты — труп, гребаный педик! Я тебя прикончу! Богом клянусь, я тебя прикончу!

Трудно было сказать, кому конкретно были адресованы эти угрозы, Джорджу или Менхаусу. Элизабет стояла и качала головой, испытывая от такого поведения мужчин не удивление, а скорее разочарование.

— Уходим, — сказала она. — С меня довольно.

Это было разумное предложение.

Вот только Менхаус не считал, что он закончил. Он поднялся на ноги, с пистолетом Джорджа в руке. Во время потасовки тот выпал у Джорджа из кармана, и Менхаус подобрал его. Он направил его на Сакса, и Джордж с Кушингом отошли в сторону.

— Что ты собираешься делать, сосунок? — спросил Сакс.

И Менхаус продемонстрировал ему.

Взвел курок и выстрелил ему в живот.

Сакс ахнул, на животе расцвел кровавый цветок. Красные струйки побежали между пальцев прижатых рук. Он отшатнулся назад, едва не упав, и поковылял к двери. Они услышали, как он поднимается по трапу, ругаясь и ахая.

Джордж влепил Менхаусу пощечину, и тот выронил пистолет.

— Он заслужил, — сказал Менхаус. — Этот ублюдок давно напрашивался.

И Джордж, оцепеневший от пальцев ног до бровей, мысленно с ним согласился.

22

Сакса нигде не было.

Они искали больше часа, прочесали все судно. И хотя мысли их были мрачны, как грозовые тучи, покинув помещение с останками Полларда и Фабрини, они почувствовали себя лучше. За поисками Сакса они сумели хотя бы отвлечься.

Наконец они сдались.

Элизабет произнесла несколько слов над останками Полларда и Фабрини. Остальные стояли и, склонив головы, вспоминали все смешное и грустное, что им довелось вместе пережить. Но в основном, они склонили головы потому, что гравитация тянула их вниз, и им приходилось стараться изо всех сил, чтобы не упасть на колени.

— Ладно, — наконец сказал Джордж. — Давайте убираться отсюда.

Они пробирались к яхте сквозь плотную завесу тумана, мимо остовов мертвых кораблей, застрявших водорослях. По очереди работая веслами, они мало говорили и много думали.

Сделав перерыв и закурив дрожащими пальцами сигарету, Джордж поделился с Кушингом своими мыслями по поводу произошедшего с Фабрини. Что тот находился в том месте один, возможно тысячи лет, а его разум не умер, а временно отключился, законсервировался, будто в банке со спиртом.

— Да, — произнес Кушинг. — Я думал об этом. Время… по ту сторону оно не такое, как здесь.

— Где же он был?

Кушинг покачал головой.

— В пятом измерении? В шестом? Десятом? Черт, кто его знает, но то место настолько чуждое, что я не хочу даже думать об этом.

Джордж уставился на механизм пришельца, стоящий у Кушинга в ногах. Он взял его с собой, несмотря на протесты Элизабет. Даже сейчас она с опаской поглядывала на устройство, словно это был пресловутый ящик Пандоры, с которого в любой момент может слететь крышка.

Джордж затянулся сигаретой и выпустил дым из ноздрей.

— Тот пришелец… марсианин… да, кто бы ни был тот урод…

— Сомневаюсь, что это был марсианин, — сказал Кушинг, тщетно пытаясь выдавить смех.

— Ты знаешь, что я имею в виду, умник. То… существо. Думаешь, оно могло бы нам помочь? Я имею в виду, действительно помочь нам, если б мы нашли с ним общий язык?

Кушинг кивнул.

— Несомненно. Ты хоть понимаешь, каким сверхразумом оно могло обладать? Какие тайны могла знать такая раса? Да, Джордж, если бы оно захотело, оно отрегулировало эту волшебную коробку и отправило бы нас прямиком в Диснейленд. — Он вздохнул. — Надо признать, вид у него был не совсем дружелюбный шинг кивнул. Тот пришелец…. на удивление очень легким… Ты видел, как оно смотрело на нас. Ты чувствовал, как оно заглядывает в тебя. Я видел, что оно это делает, поэтому ударил его топором. Это все моих рук дело.

— Я у тебя в долгу, — искренне сказал Джордж.

— На что это было похоже? Когда оно заглядывало в тебя?

— Честно не знаю. Как будто из меня высасывают мозг. И еще я ощущал себя очень маленьким и беспомощным. Больше ничего не помню.

— Ладно, не важно. Эта тварь была…

— Она была злой, — сказала Элизабет тоном, не терпящим возражений. — Вы знаете это, и я знаю это. Может, это и высшая форма жизни, как вы говорите, но холодная и дьявольская. Она смотрела на нас, как ученые смотрят на мышей в клетке… словно на игрушки.

— Вы правы, — сказал ей Кушинг. — Как обычно, вы абсолютно правы.

Джордж тоже с ней мысленно согласился.

Было зло в человеческом понимании, но существовало еще и другое. Космическое зло. Зло, настолько враждебное и опустошающее, что практически недоступное человеческому разуму. Таким и был этот пришелец. Зло в четвертой степени. Зло в квадрате, мать его. Испытывая от этих мыслей замешательство и даже какое-то странное раскрепощение, Джордж вдруг стал делать то, чем не занимался с детства. Он стал молиться. Да, мысленно он молился всему, что могло его услышать. В надежде получить какой-нибудь божественный совет и защиту. Он редко когда обращался к религии, но теперь? Да, он в ней нуждался. Нуждался в направляющей руке, которая вывела бы его из этого ада. И он подумал, что без бога, без высшего разума, человеческий род и все остальные расы тупых бедолаг во вселенной оказались бы в большой заднице. Потому что твари вроде этого пришельца с легкостью уничтожили бы их. Без творца, без божественного защитника… человечество было бы просто кучкой прямоходящих, разумных обезьян, роющихся в грязи в поисках откровения. Пытающихся понять смысл того, что изначально не имело смысла.

Эта мысль была пугающей.

Они снова взялись за весла. И тут перед ними из мглы стала постепенно выступать «Мистическая», принимая форму и твердость и разгоняя туман. Джордж сидел и смотрел на яхту, испытывая от нее странные флюиды, которые был не в состоянии описать. По какой-то непонятной причине это судно напомнило ему могилу.

Менхаус оперся на свое весло и стал вглядываться в туман.

— Она изменилась, — сказал он.

Элизабет тоже перестала грести. Шаланда проскользила по водорослям и остановилась. Элизабет смотрела на яхту с напряженным, озабоченным видом.

— Вроде бы такая же, — произнес Кушинг, хотя в его тоне не было ни капли уверенности.

Внезапно Джордж ощутил какое-то странное оцепенение. Все его мышцы напряглись. Глаза расширились, дыхание замедлилось. Слух обострился, а внимание целиком сосредоточилось на судне. Теперь он тоже это чувствовал. Яхта изменилась. Но каким образом? Он не мог выразить словами, но что-то в ней, возможно, в ее ауре, нарушилось. Что-то в ней было не то. Он не собирался приписывать то, что он чувствует, какому-то скрытому психическому дару, зарождающемуся в недрах его сознания, но что-то подобное все-таки было. Пусть слабое, но было. Какой-то первобытный инстинкт, предупреждающий его о надвигающейся опасности.

— Что-то случилось после нашего ухода, — очень тихо произнес Менхаус. Что-то… что-то побывало здесь, пока нас не было.

Кушинг, казалось, сейчас тоже это почувствовал. Он то и дело судорожно сглатывал. — Давайте посмотрим, что там такое.

23

На борту воздух был буквально наэлектризован ощущением опасности. Оно было здесь, что-то было здесь. Нечто пришло из тумана и оставило после себя… Джордж не был уверен, что именно. Но атмосфера на судне стала определенно другой. Ощущение осквернения было почти осязаемым. Такое же ощущение испытываешь, когда то, что тебе дорого, трогают руки, не имеющие на то права. Когда порядок вещей в твоей комнате кем-то нарушен, на дюйм-два, но нарушен. Что может быть заметно только тебе.

Они стояли на палубе, щупальца мглы терлись об их ноги, словно голодные кошки. Туман позади них светился и пульсировал. Будь ко всему этому саундтрэк, представил себе Джордж, это было бы треньканье скрипичных струн. Струн, расстроенных на пару октав.

Первое, что они увидели, это то, что кормовая переборка кают-компании почернела. Когда Менхаус ткнул ее топором, она осыпалась, будто кристаллизовалась от высокой температуры.

— Фабрини рассказывал что-то подобное про «Циклоп», — сказал Джордж. — Тот шведский корабль, про который они с Куком прочитали в судовом журнале.

— Датский. Фабрини называл его «Корсунд». Он шел из Копенгагена.

Несколько секций палубы были обуглены, а с грот-мачты свисал влажный клубок чего-то, похожего на грибок. Изнутри него шел мерцающий свет.

Все это тоже заметили.

Они спустились вниз.

Стены трапа были вымазаны каким-то фосфоресцирующим веществом, будто что-то большое протискивалось здесь, оставляя кусочки его сверху, снизу и по бокам.

— Не трогайте этот дерьмо, — предупредил всех Кушинг.

Они прошли в кают-компанию. Все сгорело. Ковер под ногами превратился в золу. Элизабет пыталась осмыслить увиденное. Ее грудь учащенно вздымалась и опускалась, правая рука крепко сжимала рукоятку мачете. Губы были сжаты в тонкую линию.

Сперва они нашли Тетушку Эльзу.

Юриспруденция ее больше не интересовала. Как и все остальное. Она лежала на койке, точнее ее обугленные останки. Запах жженого мяса был невыносимым.

Элизабет, поперхнувшись, отвернулась.

Несмотря на тошноту, Джордж успел заметить, что простыни под телом совершенно не обгорели. Как будто Тетушку Эльзу бросили в доменную печь, вытащили и положили обратно. Но к тому времени все уже знали, что произошло, и это не от жары. Точнее не от жары в их понимании.

Затем они нашли Крайчека.

Он был еще жив, хотя находился при смерти. Его тело сильно обгорело, но лицо почти не пострадало. Волосы у него побелели, как и глаза. Он лежал на койке и, давясь, откашливал сгустки светящейся слизи, вроде той, которую они видели на палубе. С ним произошли страшные перемены. Это касалось не только его глаз, похожих на запотевшие от пара зеркала, и светящейся слизи, текущей изо рта. Было еще и другое. Крайчек словно постарел на сотню лет, как будто был подброшен на немыслимую высоту, и с такой скоростью, что все его тело обгорело до мяса.

Хотя он не мог видеть их, он знал об их присутствии.

— О, да, о, да, да, да, да, да. Оно пришло, пока вас не было… разноцветное, огненное, с ледяными глазами… оно пришло и продолжает приходить снова и снова…

Джордж хотел зажать себе уши, потому что был не в силах слышать эти профанации. Не хотел чувствовать, как они пронзают его мозг, рвут его на части. Потому что в Измерении Икс обитали существа, с которыми можно было сражаться. Но были и другие — призраки, разные мерзости, и то ползучее призрачное вещество. И против них у тебя не было ни единого шанса. И где здесь Божественное Провидение?

Крайчек продолжал что-то говорить. Он то и дело кашлял, стонал и издавал пронзительные, безумные звуки, которые никто, находящийся в здравом уме не смог бы издать.

— Вы… вы должны это видеть… оно такое холодное… такое яркое… такое жаркое и холодное… влажное и сухое… оно затягивает тебя в свой черный разум… в ледяную обжигающую вечную тьму… о, о, о, вы увидите… вы почувствуете его, а оно почувствует вас…

А потом он умер.

Просто замер на полуслове, и все.

Казалось, никто не мог пошелохнуться. Все были такими же неподвижными, как труп Крайчека. Он могли лишь смотреть друг на друга, либо не смотрели, а просто чувствовали. Чувствовали нарастающую, железную тяжесть в душе. Чувствовали, как неуверенность превращает их в статуи, в манекены, в безмолвные неподвижные создания.

И Кушинг?

Нет, все кроме Кушинга. Он знал, как и все впрочем, что оставаться опасно. Что каждая секунда стоит жизни одной клетки и хромосомы. Все равно, что стоять на раскаленной сковородке и ждать, когда зашипишь и забрызжешь салом, словно жирные ломтики бекона.

— Мы должны убираться отсюда, — сказал он, уводя Элизабет прочь. — Не трогайте ничего… здесь все заражено радиацией…

Ошеломленные, они молча проследовали вслед за ним в туман и сели в шаланду. Затем Кушинг и Менхаус взялись за весла и стали грести прочь от яхты, напоминающей сейчас разгерметизированный реактор атомной электростанции. А Кушинг все бормотал:

— Радиоактивные осадки… о, господи, черный дождь…

24

Теперь их было четверо. Не много, но хотя бы что-то. Коллективный разум, коллективная сила, последний мускул человечества в этом безбожном месте, в этом Измерении Икс или Мертвом море. В этом жутком, кошмарном месте рваных завес, лежащем в черном туманном зазеркалье. Да, они пришли сюда большой командой, но это место обстругало ее, как полено, рассеяв стружку и щепки во все стороны. И теперь они были лишь последним мускулом, но у них оставались стремление, решимость и последняя отчаянная надежда, прежде чем тьма поглотит их. И они будут использовать этот мускул, пробьют в этом месте дыру, заставят его работать на себя. Пока не пришел тот другой, пока тот Туманный Дьявол и анти-измерения не поглотили их души, они будут сопротивляться.

Изо всех сил.

Потому что это их последний шанс.

Поэтом они гребли в зловонном тумане, пробирались через кладбище кораблей, прорывались сквозь водоросли, напоминающие непролазные джунгли, скользили вокруг остовов мертвых судов, пока не оказались в каналах, отмеченных на карте Гринберга. И только потом началась настоящая работа. Они решительно налегли на весла, устремив лодку в призрачные пустоши Внешнего Моря.

И где-то впереди, в пресловутое Море Завес, словно пасть, готовая захлопнуться, их ждал «Ланцет».

И он становился все ближе и ближе.

25

Одну минуту был туман, обволакивающий и густой. Нечто курящееся, кипящее и размножающееся в невообразимом жутком ритме. Нечто горячее, тлеющее, порожденное в сернистых глубинах из клубящегося дыма, испарений и токсичных облаков. Нечто, выгорающее от собственного жара, давления и смертоносного радиоактивного дыхания.

А в следующую… В следующую минуту твои глаза уже смотрели сквозь пелену октябрьской мглы, сквозь ее волокна, нити и ворсинки. И от увиденного твое нутро заполнялось жаром такой силы, что внутренности, казалось, вот-вот расплавятся и вытекут сквозь поры.

Увидев это, сидящие в лодке перестали грести.

Затаили дыхание, утратили дар речи.

Ибо это не они нашли «Ланцет»… это он нашел их.

Джордж отдыхал. Он просто сидел и курил, нутром чувствуя этот свет в конце туннеля. Он даже не поднимал голову. Даже не обращал внимания, что скопления водорослей, ставшие гуще и многочисленней, часто сбивались в кучи и образовывали большие, шевелящиеся желто-зеленые рифы. Он не замечал все это, поскольку иначе ему пришлось бы смотреть на туман, а у него на это просто уже не было сил. Находясь все эти дни в клаустрофобных объятиях тумана, чем дольше Джордж смотрел на него, тем сильнее тот давил на него. Забирался в нос и глаза, забивал поры и загрязнял легкие. Вызывал головокружение, удушье, заставлял чувствовать себя рыбой, выброшенной на берег.

Поэтому он не поднял голову, когда «Ланцет» возник перед ними, словно «Летучий Голландец», словно зачумленный корабль с кипящим, смертоносным грузом в брюхе. Он понял, что они добрались до его, потому что почувствовал. Почувствовал, как тот наступает на них, тянет к ним свои костлявые пальцы. Почувствовал, как приближающуюся грозу или канзасский торнадо. Было нечто, вроде внезапного перепада в атмосферном давлении, какая-то перемена в воздухе, вибрация в тумане. Какая-то сгущающаяся и рассеивающаяся бурлящая порча. Ощущение, будто время сжалось, взорвалось вовнутрь. Все казалось наэлектризованным, насыщенным и тяжелым, словно мир накрыло черной волной вибрирующей материи.

Потом он посмотрел вверх и увидел.

Большая, длинная пятимачтовая шхуна, некогда высокая и гордая, а теперь просто мертвая. Корабль смерти. Корабль-труп. Некий растрепанный ветрами левиафан, задушенный канатами и коврами зеленых зловонных водорослей. Да, он умер здесь. Бился, сопротивлялся, метался и, наконец, умер. Гигантский морской ящер, накрытый покровом собственного первобытного дыхания. Плоть была обглодана с костей. Шкура изъедена червями и изжевана склизкими тварями, и теперь тлела, окутанная саваном морских водорослей и инородного грибка. И теперь он величественно возвышался, гигантское окаменелое ископаемое, лабиринт из бесплотных арок и паучьих снастей, скелетов мачт и выбеленных костей перекладин. Существо из теней и клубящихся испарений.

Корабль-призрак.

— Вот, вот он, — прохрипел Менхаус, словно полоща горло толченым стеклом.

Все закивали, ибо почувствовали его, этот великий корабль, пахнущий смертью, безумием и тьмой. Но все это они чувствовали лишь мысленно. Ибо в ноздри им ударил мерзкий смрад сырой земли и склизких костей, гниющих в канавах. Запах, от которого пересыхает во рту, от которого выворачивает наизнанку.

Джордж чувствовал это. Как будто он только что проглотил что-то испорченное, и желудок отказывался это принять. Таким был страх, который внушал этот старый корабль. Он заполнял твое нутро тошнотворными волнами, одним своим видом способен был вызвать рвоту.

Джордж видел это на лицах у всех — обреченность, принятие рокового конца. Такое выражение вы выдели на старых фотографиях людей, прижавшихся к ограждениям Маутхаузена или Биркенау… глубокое осознание ужаса и принятие его.

— Хочется… хочется убраться от него подальше, и как можно быстрее, верно? — произнес Кушинг.

Именно об этом все они думали, пронизываемые ужасом.

Джордж уже не раз испытывал страх с момента попадания в Измерения Икс, как теперь все называли это место. Иногда ему казалось, что мозг у него вскипит и вытечет у него из ушей. Настолько было страшно. И не раз. Джордж не был уверен, станет ли труп «Ланцета» апофеозом всех кошмаров, но все шансы на то у него определенно были. Потому что источаемый им ужас был почти осязаемым, он забирался под кожу, как инфекция и превращал нервные окончания в желе. И пока Джордж сидел в лодке, он пришел к выводу, что истинный ужас в отличие от книжного или кинематографического, очень похож на галлюцинации. Как будто с одной крошечной сладкой таблетки мозг переходит в другой режим… Реальность, как таковая, внезапно становится целлофановой, и в ней появляется огромная зияющая дыра. Вот на что это было похоже. Именно на это. Страх переполнял вас и вводил в глубокий ступор.

— Ладно, это всего лишь еще один мертвый корабль, — сказал Кушинг. — Давайте посмотрим на то, ради чего мы пришли.

Затем они вдвоем с Элизабет неуверенно взялись за весла и принялись толкать лодку сквозь водоросли в сторону судна. Когда они оказались так близко, что на них упала его холодная, черная тень, Менхаус взял якорь и перебросил через перила, где тот зацепился, ударив в палубу с громким лязгом, словно урна, упавшая на пол склепа посреди ночи. Менхаус стал тянуть лодку ближе, пока затхлый запах раскисшего от воды гроба не ударил им в лицо.

Оказавшись вблизи, они увидели, что фальшборты «Ланцета» покрыты илом и морскими организмами… существами вроде крошечных губок и рачков. И, конечно же, плотным слоем водорослей, которые, казалось, не просто росли по корпусу, а врастали в него.

— Посмотрим, смогу ли я забраться наверх, — сказал Менхаус.

Джордж посмотрел на него с уважением. Парень был напуган так же, как остальные, но делал то, что должен был делать. А это отличительная черта настоящего мужчины, настоящего человека.

Менхаус подергал якорный трос, проверяя, крепко ли тот держится.

Оказалось, что крепко.

Что уже удивительно само по себе. Корабль выглядел прогнившим настолько, — подумал Джордж, — что потяни Менхаус за трос, на него рухнули бы все перила.

Встав на край лодки, он потянулся, ухватился за якорный трос и стал подниматься вверх, как ребенок, карабкающийся по канату в спортзале. И у него довольно неплохо получалось. Он проявил неожиданное проворство, отчего Джордж решил, что этот старый Весельчак Олли был в старые добрые времена спортсменом. Его ноги скользили по корпусу, соскребая ракушки и комья плесени. Он вскарабкался по тросу фута на четыре вверх, ухватился за перила и перелез через них.

Потом выглянув, произнес:

— Я слишком стар для этого дерьма. — Он огляделся и покачал головой. — Господи Иисусе… вы должны…. вы должны это видеть…

Другого варианта у них уже не было.

Элизабет поднялась следующей. Она была в хорошей форме, и ей это легко удалось. За ней последовал Кушинг, тоже без проблем. Джордж понимал, хватаясь за трос, что если сорвется, то упадет в водоросли. Но этого не произошло. Потребовались определенные усилия, но он справился. Помогли многолетние физические нагрузки.

Он перекувыркнулся через перила, чужие руки подхватили его и помогли встать на ноги.

Палуба из тикового дерева была покрыта слоем высохшей грязи и ила, из которого зловеще торчали панцири мертвых крабов и скелеты рыб. Выцветшие от морской воды и древности, мачты кренились и раскачивались, словно древние дубы. Паруса висели рваными полотнищами, покрытые серыми пятнами плесени и огромными зияющими дырами. Казалось, они были сделаны из серой изношенной марли. От бизань-мачты до фок-мачты, все паруса походили на заплесневелые саваны, разорванные на ленты. Большинство штагов сгнило, кливера вообще отсутствовали. Комья водорослей и грибка висели, запутавшись, в остатках снастей, обмотанных вокруг топов мачт и рей, украшавших, словно паутины стрелу грот-мачты. От форпика до кормы «Ланцет» походил на мертвое, разлагающееся существо, эксгумированное из грязной могилы, сочащееся слизью и опутанное сетью грибка и различных мерзких наростов.

Все пахло морской водой, древностью и распадом.

Грязные палубные доски скрипели под ногами, а мачты стонали, будто готовые рухнуть в любой момент. Кают-компания была покрыта наростом какого-то желтого мха. В носовой части находились огромные потускневшие котлы, а за фок-мачтой располагалась внушительных размеров корабельная пушка, позеленевшая от времени. Из ее дула свисал сгусток грибка, отчего казалось, будто она исторгла свои внутренности.

Но все это было вполне ожидаемо, в отличие от того, что они обнаружили в кормовой части.

К переборкам были вертикально прибиты ржавыми плоскими гвоздями штуковины, похожие на колеса телеги. К ним были прикованы цепями чучела. Только это были не чучела, а человеческие мумии… остовы, обтянутые пергаментной кожей, из бесчисленных дыр в которой проглядывали кости. Лица являли собой покрытые пленкой черепа с широко разинутыми ртами. Щупальца грибка опутывали их, свисали с грудных клеток, локтей, нижних челюстей, словно нити и переплетающиеся веревки.

— Господи, — произнес Менхаус. — Что… что это?

— Понятия не имею, — отозвался Джордж.

Такое было не только на корме, а везде… «Ланцет» представлял собой мавзолей. Кости валялись повсюду. Изредка встречались целые скелеты, но в основном это напоминало объедки после пира каннибалов. Одни скелеты висели в клетках, закрепленных на реях, и на самодельных виселицах, под которыми приходилось проходить, пригнувшись. Другие были привязаны к ржавым скрепляющим кольцам на грот-мачте, и теперь скалились, глядя вниз пустыми глазницами. С них зловеще свисали какие-то лохмотья, похожие на обрывки одежды или плоти. Да, отовсюду смотрели жуткие тени и страшные маски смерти, искаженные от боли лица, оплавленные до кости, и забальзамированные фигуры, больше похожие на опутанных паутиной кладбищенских ангелов.

Менхаус попятился назад, но мертвецы были на каждом углу. Он споткнулся об могильную груду пожелтевших черепов и пронзительно вскрикнул.

Это было уже слишком. Действительно, уже слишком.

В палубе были зарешеченные люки, под которыми ютились маленькие ячейки, не более трех футов высотой. И в них лежали… кости. Десятки скелетов, сваленные в кучи и перемешанные вместе. Должно быть, их там были сотни, закованных в кандалы. Оссуарии. Но не это было самое страшное, ибо, когда Кушинг посветил фонариком в одну из этих жутких ям, он увидел нечто… невообразимое. Скелеты были не просто беспорядочно свалены туда, они все были страшно обуглены, словно их сожгли. И, казалось, они… растворились. Да, растворились и сплавились вместе, словно их окунули в кислоту.

Что за жара могла так сплавить кости?

— Безумие какое-то, — пробормотал Джордж. — Что-то вроде плавучей тюрьмы.

Но Кушинг, казалось, был иного мнения.

— Думаю, что хуже.

Внезапно из-за кормовой мачты раздался скрип, и чей-то голос произнес:

— Работорговый корабль. Это было невольничье судно.

Джордж вздрогнул от неожиданности.

Скрюченный, изможденный человек с длинными белыми волосами и бородой шагнул вперед. Его грязное лицо было испещрено морщинами.

— Доктор Гринберг, я полагаю? — произнес Кушинг.

26

— Да, этим нас заставляло заниматься Управление военно-морских исследований в рамках «Проекта Нептун», — начал свой рассказ Гринберг. — Мы изучали электромагнитную гравитацию. Пытались воспроизвести аномальные электромагнитные бури в лабораторных условиях. Создавали магнитные, циклонные бури, которые в свою очередь, как мы думали, откроют магнитную воронку, пригодную для межпространственных перемещений. Понимаете? Вот что военные поручили нам. Создать своего рода электромагнитный торнадо, который был бы настолько близок по свойствам к черной дыре, насколько это возможно в контролируемых условиях.

Гринберг говорил без умолку.

Бог знает, как давно он общался с кем-либо, и теперь очевидно наверстывал упущенное. Первым делом он рассказал им о «Ланцете», нелегальном работорговом судне, которое шло из Золотого Берега Африки в Вирджинию… Вот только где-то в Саргассовом море в дело вмешалась судьба, и корабль оказался здесь, в Измерении Икс. Капитан, жестокий человек по имени Прин, использовал своих рабов для жертвоприношений божеству, Туманному Дьяволу.

— Но в какой-то момент, также как на «Циклопе» и «Корсунде», это существо, или Туманный Дьявол, как вы его называете, стало забирать жизни и разум людей, когда считало нужным, независимо от жертвоприношений Прина. В конце концов, радиация погубила всех, даже самого капитана.

Гринберг рассказал, что все, что он узнал, было собрано из журнала Прина и чистых домыслов. Невозможно было достоверно знать уровень отчаяния, ужаса и безумия, охвативших этот корабль и души его обитателей.

Казалось, Гринберг избегал темы Туманного Дьявола, предпочитая физические термины.

Он рассказал, что УВМИ в течение многих лет экспериментировали с магнитными полями высокой интенсивности, пытаясь создать пульсирующее или вихреобразное поле, которое образуется случайным и естественным в образом в районе Саргассова моря или Треугольнике Дьявола… Это приводило к разным последствиям. Иногда к комичным, иногда к катастрофическим.

— То, чем мы занимались в рамках «Проекта Нептун», а позднее, в частном порядке, — нашего собственного, «Процион», во многом основывалось на эйнштейновской единой теории поля, которая, как вы знаете, была попыткой объяснить базовое единство электромагнитных, гравитационных и субатомных сил. Эйнштейн не закончил работу над ней, но многие, очень многие из нас долгие годы работали в том направлении. Пытались получить практический, прикладной результат из теоретических соображений.

Он рассказал, что в «Проционе» вместе с остальными вынашивал идею, что притяжение между молекулами может изменяться ионизированным полем, которое на тележаргоне еще называют силовым. Это поле, по сути, создает разрыв в пространственно-временной ткани и позволяет введение или извлечение материи из другого измерения. То есть перенос материи из одного пространственного измерения в другое.

— И у вас получилось? — спросил Кушинг.

— Да, получилось, — ответил Гринберг, казалось, не особо радуясь этому. — Мы разработали генератор, который создавал не упомянутую уже воронку или поле, а мог в некоторой степени заставить их открыться, если вам известно местонахождение тех спорадических вихрей.

— Он заработал, и вы оказались здесь?

— Да. Генератор заработал… но количество энергии, которое должно было сгенерировать это поле, разнесло штуковину на куски. Она взорвалась, как фейерверк на Четвертое июля. К тому времени, как пожар на борту «Птолемея» был нашими силами потушен, мы оказались в этом месте. Если вы читали мое письмо, как вы говорите, то понимаете, что происходит, когда воронка переносит вас в четвертое измерение, а затем снова в это место, которое по моему твердому убеждению является фракталом.

— Этот переход через четвертое измерение, — сказал Джордж, — происходит довольно быстро.

Гринберг кивнул и щелкнул пальцами. — В считанные секунды. Вы преодолеваете фактически бесконечное расстояние, хотя и делаете это в гиперпространстве.

Элизабет слушала Гринберга с безучастным видом. Ей не нравился этот человек, и она даже не пыталась скрыть это. Конечно же, он ее узнал, но она встретила его подчеркнуто прохладно. Все сводилось к тому, что она считала Гринберга глупцом. Глупцом, который был виновен в смерти ее дяди, а так же, несомненно, в смерти других людей.

Поэтому она продолжала молчать.

Менхаус просто слушал.

Когда Гринберг окончательно утомил всех своей теорией пространственно-временных аномалий, будь они природными или искусственными, Кушинг поднял на борт механизм пришельца. Гринберг был в экстазе. Он снова и снова заставлял пересказывать ему всю историю. Ибо это был образец внеземной технологии, сконструированный интеллектом, превосходящим человеческий на множество световых лет. Этот механизм, телепорт, был истинной мечтой членов проекта «Процион». Но в отличие от их версии — которая занимала на палубе «Птолемея» все доступное пространство, весила свыше тонны, требовала три работающих совместно генератора для производства необходимой энергии, и взорвалась через пять минут работы — эта была настоящим чудом техники. Как если сравнивать конный экипаж со сверхзвуковым истребителем, сказал он.

Он поднял механизм, затем снова поставил на палубу.

— Удивительно… он не весит даже пяти фунтов. Бьюсь об заклад… да, бьюсь об заклад, этот диск — своего рода генератор холодного синтеза. Он может питать электричеством с десяток заводов, а может и целый город.

Но волнение не пошло ему на пользу.

Тяжело дыша и дрожа, он сел на палубу. Закашлялся и сплюнул кровь.

Вид у него был неважный. На черепе у него были проплешины, а на руках и шее — открытые язвы.

— Лучевая болезнь, — объяснил он. — Я получил сильную дозу радиации.

Он рассказал, что когда некоторое время назад здесь проходил Туманный Дьявол, он спрятался в свинцовом сейфе, который Прин некогда использовал для своих трофеев. Ибо, судя по корабельной пушке, Прин помимо работорговли промышлял еще и пиратством.

— А мы… мы сейчас тоже облучены? — спросил Менхаус.

— Нет… нет, у меня есть счетчик Гейгера, — успокоил его Гринберг. — Я взял его с собой, чтобы убедиться, что наш механизм не загрязняет «Птолемей» радиацией. Вы в безопасности, друг мой. Туманный Дьявол просто проходил мимо, но даже тогда уровень радиации просто зашкаливал. Направься он на корабль… меня бы здесь уже не было.

Джордж понял, что он проходил здесь, двигаясь в сторону «Мистической». Возможно, вынюхивал, что бы сожрать, а потом ушел своей дорогой.

— Вам нужна медицинская помощь, — сказал Кушинг.

Гринберг усмехнулся.

— Боюсь, мне уже ничем не поможешь.

Он отказался от дальнейших обсуждений этой темы. Внеземной механизм захватил весь его разум и воображение. Кушинг показал ему, как тот работает. Он положил руку на «прицел» и в воздухе тут же раздался треск энергии, появилась та странная вибрация, а потом на месте переборки кормовой каюты возникло голубое поле. Но Гринберг был слишком умен, чтобы совать руку в поток. Вместе этого он воспользовался ручкой метлы.

— Невероятно. — Он погладил бороду, и некоторое время что-то бормотал себе под нос. — Понимаете… это может быть выход. Если вы принесете это устройство в точку вашего прибытия, как и собственно моего, думаю, оно сможет открыть воронку, и вы будете спасены.

Именно это все и хотели услышать.

— Но как мы найдем эту воронку? — спросил Кушинг. — В тумане можно искать неделями и так ее и не увидеть.

— Компас, — сказал Гринберг. — Обычный жидкий компас. Здесь нет полюсов, нет ничего, на что может указывать стрелка магнитного компаса. Но этот указывает местонахождение воронок, на области электромагнитной нестабильности, или колебаний. Поверьте мне, я экспериментировал с этим некоторое время.

— Тогда вперед, — сказал Менхаус.

— Да, вы должны сделать это, — сказал Гринберг. — Но вы выбрали для своего визита очень неподходящее время. Очень опасное время. Та сущность активизировалась, и она не успокоится, пока не опустошит источник пищи.

— Вы пойдете с нами, — сказал Джордж.

— Нет, нет. Боюсь, об это даже речи быть не может. — Снова кашлянув, он вытер рот. — Я слишком болен, как вы видите. И у меня нет сил на путешествие в гиперпространстве… нет, я останусь здесь. Но вы молодые люди, вам нужно выбираться отсюда, пока оно не вернулось. А этот механизм вам поможет.

— Вы видели, что эта штуковина сделала с Фабрини, — запротестовала Элизабет, — и все еще хотите ее использовать?

— Мы должны попробовать, верно? — спросил Джордж.

Она лишь покачала головой, явно недовольная идеей.

Кушинг рассказал во всех ужасных подробностях, что случилось с Фабрини. Гринберг выслушал его, кивая.

— Что ж… рискну предположить, что воронка, открытая пришельцем, вовсе не вела к желаемому месту. Цель этого механизма, безусловно, в транспортировке материи между измерениями, через звездную пропасть… но мы никогда не узнаем, что замышлял этот пришелец. Может, он тестировал это устройство на четвертом измерении, или, скажем, на двадцатом. Рискну предположить, что то ужасное место, куда попал ваш друг было физически чуждым и враждебным. Место, где материя и энергия отличаются от тех, которые мы знаем.

Он предположил, что базовая атомная структура Фабрини расщепилась, что он подвергся своего рода межпространственной метаморфозе. Его молекулы претерпели материально-энергетическую трансформацию и снова вернулись на место. Как вода переходит из состояния льда в жидкость, затем в пар, а потом снова становится льдом. Фабрини дематериализовался, в потом материализовался вновь. Из материи в энергию, а затем снова в материю. И все это, вероятно, в мгновение ока. Вот только, телепортировавшись в то измерение, его атомы собрались в соответствии с физическими законами того кошмарного места, где ваши руки и ноги могут быть разделены друг от друга многими милями и при этом будут продолжать сохранять между собой связь. Того места, где ваше сознание, из-за странной совокупности переменных, может существовать отдельно от тела.

— Но он был все еще жив, — сказал Менхаус, тяжело сглотнув. — Мы слышали его… его разум был все еще жив.

— Да, да, это ужасно. Опять же, мы можем лишь предполагать. В отличие от его тела, которое было расщеплено на атомном уровне… его разум, должно быть, сохранял цельность. Энергия его мыслей, его сознания, была каким-то образом отделена от его физического «я», и, вероятно, будет существовать вечно в той или иной форме.

От этих слов у Джорджа буквально перехватило дыхание. У Менхауса, казалось, было предобморочное состояние. Мысль о том, что Фабрини будет существовать до конца времен в виде мыслящего, все осознающего, кричащего облака атомов, была невыносимой.

Гринберг сказал, что время, а также материя, невероятно искажены в том месте. Пока здесь проходят считанные мгновения, там могут миновать тысячи лет. Лучшим объяснением, которое Гринберг смог подобрать для того призрачного образа Фабрини, выплывшего из поля, это то, что это было своего рода отражение… застрявшее между эфирным и материальным состоянием, но с крайне нестабильной молекулярной структурой. Или то, что в том месте с искаженными законами физики является тенью.

— Туманный Дьявол, — сказал Джордж, закуривая сигарету. — Думаю, он происходит не отсюда, верно? Возможно, он выскользнул из какого-то другого измерения, или типа того.

Гринберг кивнул.

— Полагаю, он межпространственного происхождения. Я… нет, я даже представить не могу себе место, для которого это существо могло быть естественным. Возможно, это то место, куда отправился ваш друг. Но, тем не менее, я полагаю, это живое и разумное существо. Своего рода биологическое проявление антиматерии, существующее благодаря поглощению и ассимилированию энергии электрических полей. Если представите себе радиоактивное облако ячеистой антиматерии, питающееся сырой, неиспользованной электроэнергией, воспроизводимой мыслящими умами… высасывающее их подчистую, то будете недалеки от истины. Антиматерия, обладающая силой, интеллектом и направлением… господи, какая же чудовищная мерзость.

— Он приходил сегодня, — сказал Менхаус. Забрал одного нашего друга и тетю Элизабет… но он придет еще, верно? То есть, в своем письме вы написали, что он циклирует, и что он становится сильнее.

— Да, думаю, это существо циклично по своей природе. Довольно бессмысленно применять трехмерную логику к тому, что вообще технически не может существовать… но да, кажется, оно циклично. — Гринберг немного перевел дух. Все это волнение и разговоры утомляли его. — Если вы знаете историю «Циклопа» и «Корсунда», то осознаете разрушительную, смертоносную мощь этого существа. Думаю, оно появляется нерегулярно. Возможно раз в десять или пятьдесят лет. Но когда это происходит, оно не оставляет в живых ни одно здравомыслящее существо. Оно специализируется на электрических полях думающих умов, и обгладывает их подчистую, если можно так сказать.

— От подобного нельзя скрыться, — сказал Кушинг. — Оно найдет тебя где угодно и когда угодно.

Гринберг вздохнул.

— Да, именно.

— Нечто, поедающее умы, — сказал Джордж. — Невероятно.

— Вот почему вы должны убираться отсюда, — предупредил Гринберг. — Не думаю, что сегодня оно еще вернется… но если это произойдет, оно никого не пощадит. Если вы понимаете, о чем я.

Джордж выпустил струю дыма.

— И вы хотите, чтобы мы просто оставили вас здесь?

— Да. — Я слишком болен для путешествия. Мне уже ничем не помочь, даже если я смогу вернуться домой… поэтому я останусь. Я останусь здесь и как следует рассмотрю этого нашего Туманного Дьявола, прежде чем он убьет меня. Удовлетворю научное любопытство, так сказать.

Джордж лишь покачал головой. Самоотверженные поступки должны приветствоваться, но самоубийственные были просто глупостью. А ждать, когда то чудовище обглодает твой разум дочиста, было самоубийством. Просто и ясно.

— Как может существовать такая тварь? — произнес Кушинг. — Антиматериальная сущность в материальном мире вроде этого? То есть, этот мир должен быть материальным, как и тот, который мы покинули. Иначе мы прекратили бы свое существование в тот момент, когда попали сюда… верно?

— Да, да, именно. Думаю, эта сущность должна иметь своего рода защитную мембрану, или энергетическое поле, которое окружает ее и защищает, как наша кожа защищает нас. Эта материя, антиматерия, или какой-то субатомный материал неизвестный нам… кто знает? Если бы я рискнул сейчас сделать поспешный и нелогичный вывод, — сказал им Гринберг, — я бы сказал, что это существо не только излучает радиацию, оно радиоактивно по своей природе. Возможно, там, откуда оно родом, жизнь основывается на радиоактивных изотопах, как известная нам жизнь основывается на атоме углерода. Но радиация этой твари… возможно, это совершенно инородный вид радиации, о природе которого мы можем лишь догадываться.

— В любом случае она смертельна, — сказал Джордж.

С этим никто спорить не стал. Как никто не стал спорить с тем фактом, что если они не уберутся в срочном порядке из Измерения Икс либо не найдут способ уничтожить ту тварь, то прочувствуют ее на собственной шкуре.

— Если бы была возможность накачать ее материей, — сказал Кушинг. — Тогда можно было бы уничтожить ее или отправить туда, откуда она пришла.

— Интересная идея, — произнес Гринберг. — Как именно вы потушите пожар?

— Водой, — ответил Джордж.

— А иногда устраиваешь еще один пожар, даешь им объединиться и погасить друг друга, — объяснил Гринберг. — Думаю, если б у нас была, скажем, атомная бомба, мы бы сделали это. Бомба, которая обладала бы такой взрывной силой, способной разорвать мембрану твари и одновременно наполнить ее материей. И не просто какой-нибудь материей, а радиоактивной. Отсюда моя аналогия… огонь выжигает огонь.

— Почему не просто обычной взрывчаткой? — спросил Джордж.

Но Гринберг покачал головой.

— Не думаю, что этого будет достаточно. Такая взрывная сила может кратковременно нарушить защитное поле или мембрану, но нокаутирующего эффекта не будет. Думаю, нам нужно насытить нутро твари мощным выбросом радиоактивного материала, способного к ядерному делению. Это… выжжет ее изнутри. Рассеет ее и прикончит. Хотя ей может быть не известна смерть в нашем понимании.

— А как насчет грязной бомбы? — спросил Джордж, затягиваясь сигаретой.

Гринберг заметно смутился, а Элизабет, пришедшая из другого времени, и вовсе не понимала, о чем идет речь. Мир, который Гринберг покинул в 80-ых годах, еще понятия не имел о террористах, приобретающих ядерные отходы и производящих из них оружие. Но Кушинг и Менхаус прекрасно все понимали.

— Точно, — сказал Джордж. — Грязная бомба. Обычная взрывчатка, привязанная к бочкам с радиоактивными отходами. Мы это тоже сможем сделать. Там среди водорослей есть корабль, груженный бочками с радиоактивными отходами. Прикрутим к нему взрывчатку… много взрывчатки… и получится мать всех грязных бомб.

Джордж рассказал Гринбергу про самолет и про коробки с расфасованным пластидом. Рассказал, что был в армии сапером и знает, как с обращаться со взрывчаткой. Они с Менхаусом провели несколько взрывных работ на стройках. Сумеют и здесь.

Какое-то время Гринберг молчал.

— Да, да, думаю, это сработает… но вы должны понимать последствия от такого оружия. Оно вызовет огромное радиоактивное облако… и нужно быть далеко, когда это произойдет.

— Я могу установить дистанционный взрыватель, — сказал Джордж. — Это даст нам необходимое время.

Но Гринберг покачал головой.

— Нет, не пойдет. Единственный способ узнать о приближении этой сущности это счетчик Гейгера. Он сможет уловить ее радиоактивные эманации. А мы хотим, чтобы бомба взорвалась, когда сущность окажется прямо над ней… тогда больше шансов победить ее. Поэтому есть лишь одно возможное решение. Вы подготавливайте бомбы, а я жду со счетчиком Гейгера. И когда она появляется, взрываю ее.

Они снова попытались спорить с Гринбергом, но тот был непреклонен. Он искренне хотел увидеть тварь воочию. Это было не простое любопытство, а скорее, наваждение.

— Вы должны понять одну вещь, — сказал он им. — Материя и антиматерия не смешиваются. Когда частица сталкивается с античастицей, они полностью аннигилируют друг друга. При этом высвобождается огромное количество энергии.

— Бомба из антиматерии, — сказал Кушинг.

— Именно. Если наша взрывчатка разрушит ту мембрану, то материя и антиматерия, столкнувшись, вызовут взрыв невероятной силы.

Он рассказал им, что однажды его коллега сделал заявление, что бомба из антиматерии равна по силе водородной бомбе в пятьдесят мегатонн — это в десять тысяч раз мощнее той, что сбросили на Хиросиму. Атомная бомба, пояснил Гринберг, переводит лишь малую долю от массы боеголовки в энергию, а бомба из антиматерии преобразует почти всю массу.

— Что-то в этом роде… так что эта бомба может превратить все это море в пар. Он покачал головой. — Вам нужно будет пройти через воронку, прежде чем я устрою взрыв.

— Часов через шесть стемнеет, — объявила Элизабет.

— Мы ни за что не успеем заминировать корабль и добраться до воронки, — сказал Джордж.

Гринберг улыбнулся.

— Это если бы у вас не было катера.

27

Кушингу вся эта затея была не по душе, он так и сказал об этом.

План Гринберга не понравился никому. Вместо того, чтобы впустую тратить время, они хотели сесть на катер, добраться до Моря Туманов, и посмотреть, что покажет им компас. Они считали немыслимым позволить Гринбергу совершить самоубийство ради науки. Даже инстинкт самосохранения не смог заставить их принять его идею, оставить бедного старика на милость этого… ужаса.

Элизабет тоже была против.

— Пожалуйста, мистер Гринберг… это глупый план. Вы должны пойти с нами.

Но Гринберг не желал ничего слышать.

— Если б у меня был шанс, дорогая, я бы ни за что его не упустил. Но… сомневаюсь, что это тело продержится еще пару дней. Я болен, и все вы знаете это. Я смертельно болен. Поймите меня правильно, — искренне сказал он. — Я останусь в любом случае. Если Джордж сможет подготовить свою бомбу, моя смерть будет быстрой и безболезненной. И я не буду больше страдать. Поскольку иначе Туманный Дьявол расплавит мои кости и растворит мозги, я скажу, что это мой лучший шанс. Моя смерть будет быстрой, и в то же время нам, возможно, удастся покончить с этой тварью.

После этих слов спорить больше никто не стал.

— Давайте сделаем это, — сказал Менхаус.

28

— Ничего себе, — воскликнул Менхаус, увидев катер, — Это же настоящая гоночная лодка, мать ее!

Джорджу катер больше напомнил ракету. Длинный, красный, обтекаемой формы. Он был почти тридцать футов длинной, большую часть которой занимал похожий на реактивный снаряд нос. Менхаус был в полном восторге. Когда они подогнали к катеру лодку, он, не колеблясь, запрыгнул в кабину.

— Наркодилеры используют такие на островах Флорида-Кис, — пояснил он. — Они быстрее катеров береговой охраны. Бьюсь об заклад, эта крошка может развить скорость до ста миль в час.

У Кушинга был лишь один вопрос, когда он взглянул на приборную панель:

— Сможешь им управлять? Кто-нибудь сможет управлять этим катером?

Менхаус кивнул. — Да, наверное, смогу. Я плавал на паре таких пассажиром, но, думаю, сумею его запустить.

Джордж заметил, что катер в хорошем состоянии. Еще не успел обрасти водорослями. Выглядел, как новенький… если не принимать во внимание кровавое пятно на одном из белых кожаных сидений.

Менхаус открыл люки, проверил, что внутри.

— Ищешь наркотики? — спросил его Кушинг.

— Нет… боже, взгляни на этот двигатель. «Меркрузер» в пятьсот лошадиных сил в сочетании с «Браво». Черт.

Менхаус объяснил, что во время гонок, такими катерами управляют втроем. Один рулит, второй давит на газ, третий отвечает за навигацию. Также рассказал, что V-образный корпус помогает катеру подниматься над поверхностью воды.

— Ладно, — сказал он, когда все поднялись на бор и погрузили оборудование. Он повернул ключ зажигания и запустил стартер. Катер качнулся, захрипел, как будто никогда в жизни не плавал, потом двигатели завелись и загудели всей своей мощью.

— Вы способны выступить в роли навигатора? — спросил он Гринберга.

Гринберг вряд ли мечтал выступать в чьей-либо роли, но тем не менее кивнул.

Все заняли свои места, и Менхаус направил катер через водоросли и туман. Спустя десять минут они оказались в открытой воде.

На пути к своей судьбе.

29

Добыть взрывчатку оказалось проще простого.

Туман был по-прежнему густым. Он никогда особенно не редел, но иногда был чуть прозрачнее, чем в остальное время. В свете тумана и местного дня Джордж, Менхаус и Кушинг быстро распаковали ящики со взрывчаткой. Они взялись за работу с деловитым видом, стараясь не думать о Гослинге или Марксе, хотя ощущали их присутствие повсюду, словно их души выбрали самолет местом своего обитания до скончания времен. В ящиках было тридцать коробок с подрывными зарядами, по два ранца в коробке. Итого шестьдесят зарядов.

— Черт, — воскликнул Джордж. — Это будет фейерверк, какого вы никогда еще не видели.

Тихо, чтобы Гринберг не слышал, Джордж сказал Кушингу, что взрывчатки столько — а он планировал использовать ее всю — что хватит не только на то, чтобы вскрыть те бочки с отходами и расплескать отраву на многие мили во всех направлениях, но и на то, чтобы превратить корабль в спичечный коробок.

Загрузив заряды, они сперва отправились к «Птолемею», где у Гринберга были запасы топлива. Они заправили стогаллоновый бак под завязку и еще тридцать галлонов залили в пластиковые канистры. Между тем, в катере почти не осталось места, чтобы сидеть или стоять.

Следующей остановкой был грузовоз.

Когда они подняли коробки с зарядами по подвесному трапу, у Джорджа внутри вдруг появилось нехорошее чувство. Он понимал, что отчасти из-за судна, и всего, что здесь случилось. Даже без этого, корабль напоминал плавучую могилу. Но это был больше, чем просто корабль.

И ты знаешь, что это, — сказал он себе. Отлично знаешь, что это. Здесь все идет слишком гладко. Все стает на свои места, словно заготовленные заранее. И ты только и ждешь, когда что-то случится. Потому что в этом проклятом месте рано или поздно что-то случается. Что-то очень плохое.

Джордж старался не думать об этом.

Думать в данный момент было непозволительной роскошью. Скоро наступит ночь, и пока светло, нужно еще многое успеть сделать. Поэтому он не думал о «Маре Кордэй» и странной цепочке событий, приведших его в это место, потому что иначе… он разрыдался бы или расхохотался как безумец. А может, и то и другое одновременно.

— Вот и все, — сказал Менхаус. — Давайте за дело.

Они распаковали отдельные заряды и соответствующие запалы. Затем приступили к работе. Подрывные заряды — М183 на армейском языке — содержали по 16 блоков С4 и пять футов детонирующего шнура каждый. Главное было вскрыть оранжевые пластиковые ящики, в которых хранились бочки с радиоактивными отходами. Это было само по себе непросто. Час спустя у них было шестнадцать вскрытых контейнеров и тридцать две подготовленных неоново-желтых бочки. Джордж и Менхаус принялись готовить заряды, подсоединять к ним детонирующие шнуры и подрывные капсули. Когда все шестьдесят зарядов были готовы, они прикрепили их к бочкам с помощью клейкой ленты и веревки, которых на грузовозе было более чем достаточно. После этого Джордж подсоединил шестидюймовый бикфордов шнур к каждому из запалов, оставив шнуры и воспламенители болтаться снаружи зарядов. Затем они обмотали все воспламенители проволокой и привязали к ним веревку.

Когда Гринберг будет готов, ему придется лишь потянуть за веревку… это подожжет все воспламенители одновременно.

— И одним Туманным Дьяволом меньше, — сказал Джордж. — Я надеюсь.

— И одним стариком тоже, — сказал Кушинг.

— Постарайся не думать об этом.

Но Кушинг думал. Все думали об этом, хотя старались не думать. Изо всех сил старались заглушить в себе голос сердца. Иначе как еще можно было пройти через что-то подобное? Как жить потом с этим?

Джордж еще раз все проверил. Он не закладывал взрывчатку уже несколько лет, но все вроде выглядело нормально. Подрывные заряды были разработаны таким образом, чтобы их смог подорвать любой идиот. Тем не менее, он тщательно проверил все соединения, а потом еще раз, для уверенности.

Когда он почти закончил, из-за одной из платформ появилась фигура. Сгорбленная, с дробовиком в руках. И не было сомнений в том, кто это был.

— Сакс, — произнес Джордж, и это слово резануло ножом ему по животу.

Сакс. Да, раньше он и так был не подарок, а теперь и того хуже. Его бледное лицо было покрыто пятнами, один глаз полностью заплыл, другой был широко раскрыт и блестел, как очищенный виноград. Рубашка спереди была покрыта бурой коркой запекшейся крови. Он ухмылялся, и эта широкая ухмылка напоминала ухмылку людоеда из детской сказки.

— Веселитесь, да? — произнес Сакс. — Отмечаете отъезд? Фейерверк и все такое? Ну, разве не здорово? Разве… не… здорово… мать… твою?

Джордж попытался сглотнуть, но во рту пересохло.

— Сакс… господи, ты все еще жив.

Возможно, это были не подходящие слова, но других он подобрать не смог. Особенно сейчас. Сакс был безумен, и в том не было никаких сомнений. Он был болен, ранен и безумен. Но хуже всего было то, что он был вооружен. Несмотря на ржавый ствол, дробовик был явно в рабочем состоянии.

Оружие? У Сакса было оружие? Конечно, было, — подумал Джордж. Оружие находит таких людей как Сакс, и Сакс всегда находит оружие. Как богачи всегда находят деньги, а нищие — дырку от бублика. Возможно, Сакс нашел оружие где-то на корабле. Но самое безумное было то, что Сакс был все еще жив. С такой раной в животе он должен был уже умереть, или в лучшем случае находиться при смерти, свернувшись где-нибудь клубком, как сбитая машиной собака. Но кровь на рубашке была старой. Казалось, его рана больше не кровоточит.

Как такое могло быть?

Он получил пулю в живот, — подумал Джордж. Я сам видел. Прямо в живот, мать его.

Кушинг и Элизабет теперь стояли рядом.

Сложно было описать выражение на их лицах. Они казались не сколько удивленными, сколько какими-то несчастными. Наверняка оба были в таком состоянии, чо уже ничто в этом проклятом месте не могло их удивить.

— Почему ты убежал? — спросил Кушинг. — Почему прятался, когда мы тебя искали? Мы просто пытались помочь тебе, Сакс.

Сакс то ли рассмеялся, то ли хрюкнул… издал какой-то хрип, который мог означать веселье. Только это было не веселье. Его правый, широко раскрытый глаз, был непроницаемым и зловещим.

— Разве ты это хотел сделать, Кушинг? Разве это? Ты уверен, что просто не хотел закончить начатое Менхаусом?

— Брось, Сакс, ты же меня знаешь.

Джордж смотрел на Сакса, не желая того. Так, как смотришь на бешеную собаку, зная, что делаешь неправильно. Но… Но шея у Сакса была покрыта чем-то. Где однажды были те странные язвы, которые Сакс всегда расчесывал, разросся какой-то похожий на опухоль нарост. Он был розовым и пушистым, каким мог бы быть мох на Марсе. Нечто, состоящее из крошечных, жестких волосков.

Как жгутики, — подумал Джордж, — на амебе.

И было что-то у него под рубашкой. Нечто выпуклое и непотребно выглядящее. Нечто инородное. Что бы это ни было, оно шевелилось.

— Где Менхаус? — спросил Сакс низким, скрипучим голосом. — Я хочу видеть урода, который убил меня.

Да, так он сказал. Как будто он умер, но вернулся, чтобы испортить эту запланированную ими вечеринку. Джордж не знал, что с ним произошло. Но не нужно было напрягать логику, чтобы связать рассказ Фабрини про Сакса, съевшего соленую свинину с «Циклопа», внезапное появление язв у него на теле и происходящее сейчас. Проследить эту связь было несложно.

— Так что вы, кретины, здесь задумали? — поинтересовался Сакс. — Планируете принести старика в жертву Туманному Дьяволу, Джордж? Так?

— Нет, мы…

— Молодец, Джордж, хорошая бомба у тебя получилась. Из тебя получился бы офигенный террорист. Давай посмотрим, что у нас тут… если я дерну этот шнур, через… сколько? Через шестьдесят секунд мы взлетим на воздух? Что-то вроде того?

Джордж почувствовал, как струйка пота стекает по шее.

— Сакс, — сказал он. — Мы… мы заложили взрывчатку, чтобы убить тварь…

— Менхаус! — крикнул Сакс. — Если не покажешь свою задницу в ближайшие десять секунд, я начну убивать людей! Слышишь меня? — Он направил дробовик на Кушинга. — Я начну с Кушинга… слышишь меня? Слышишь меня, скользкий уродец?

— Нет, — сказала Элизабет, вставая между дробовиком и Кушингом. — Нет. Хватит. Больше не будет смертей. Я не вынесу еще одно убийство.

Сакс усмехнулся.

— Тебя воротит от вида крови, сладкая?

— Да.

Джордж не верил ее словам, но звучали они убедительно. Очень убедительно, а если смотреть в ее печальные зеленые глаза, можно было почти ей поверить. Хотя это был обман. Элизабет не была хладнокровной убийцей, но выживать она умела. Это уж точно. Какая-то часть ее очерствела, и когда необходимо, она могла быть очень жесткой.

— Вот как, значит, — сказал Сакс. — Менхаус не появляется… и вряд ли появится… тогда я убью твою бабу, Кушинг, а потом убью тебя. Что думаешь, Джордж? Не возражаешь?

Гринберг просто сидел на палубе, с измученным видом. И даже если ему не нравилось все это, он чувствовал себя слишком уставшим, чтобы предпринимать что либо.

— Менхаус! Если думаешь, что я валяю дурака, если думаешь, что это….

Он не договорил. Ибо что-то ударило ему в затылок, и он, покачнувшись, выронил дробовик. Кушинг бросился вперед и отбросил ногой оружие в сторону. На палубе лежал ключ. Разводной ключ. Сакс был едва в сознании.

Менхаус вышел, вальсируя, из-за кормовой каюты.

— Отличный бросок, — похвалил его Джордж.

— Этот урод, словно клещ, — сказал Менхаус. — Просто раздавить недостаточно, нужно сжечь.

Сакс застонал, и Джордж заранее понял, что тот собирается сделать. Сакс симулировал, притворялся, что находится без сознания. Но это было не так. Он медленно полз в сторону запальной веревки. Но не успел он приблизится к ней на дюйм, как Джордж ударил его ногой в голову. Это был удар, достойный победного гола.

На этот раз Сакс был в полной отключке.

Менхаус хладнокровно подобрал ключ, наклонился над Саксом и ударил, что было силы. Раздался влажный, глухой треск. Менхаус ударил еще раз, затем выпрямился и посмотрел на кровь и спутанные волосы на конце ключа. Содрогнувшись, отбросил ключ в сторону, будто не мог поверить, что только что сделал.

Никто не проронил ни слова.

Менхаус тоже воздержался от комментариев.

— Вам лучше уходить, — сказал Гринберг, прижимая к себе счетчик Гейгера.

Джордж положил конец запальной веревки ему на колени.

— Вы знаете, что делать, — сказал он. — Но спрошу еще раз. Не хотите ли вы пойти с нами?

Гринберг понимал, что все они заботятся о нем, и что решение оставить его далось им непросто. Им всем было тяжело. Столько бесчеловечности и смертей свалилось на них в этом ужасном месте. Идея добровольно пожертвовать собой одним из них казалась невыносимой. Но они должны были сделать это. Гринберг понимал это и они тоже.

Но это не делало прощание легче.

Даже Элизабет сказала:

— Пожалуйста, мистер Гринберг, подумайте еще раз.

Но тот лишь покачал головой.

— Вам лучше уходить. У нас не так много времени. Думаю, через час уже стемнеет. Пожалуйста, уходите.

Джордж в последний раз посмотрел на него, пробормотал несколько слов прощания. Менхаус сделал то же самое. Они не стали оборачиваться.

— Мистер Гринберг, я…

— В путь, Элизабет, — сказал он ей. — Мы с вашим дядей были друзьями, как вы знаете. То, что я делаю, я делаю ради вас, ради него и ради всех остальных, кого погубила та тварь. Да, еще из любопытства.

Кушинг отвел ее к трапу.

Вот и все.

Больше Гринберга никто не видел.

30

На катере они легко преодолели заросшее водорослями корабельное кладбище. В тумане была пара страшных моментов, когда Менхаус ударился об перевернутый корпус и едва не скинул всех за борт, и когда он чуть не столкнулся с танкером, но в остальном все прошло довольно гладко.

Через полчаса они выбрались из водорослей, и быстро понеслись по одному из каналов, рассекая туман. Они молились, надеясь на лучшее. У них было все необходимое, и если они не найдут воронку, то все для них закончится в Море Туманов. Возможно, благодаря прожорливости местной фауны, а возможно, когда Гринберг потянет за шнур и выпустит на волю свою бомбу из антиматерии, как он назвал ее.

Пока они удалялись все дальше от корабельного кладбища, Джордж старался любой ценой не думать о Туманном Дьяволе. Любой ценой.

Канал начал петлять, и Менхаус немного сбавил скорость. Пусть нехотя, но понимая, что они не могут позволить себе попасть в аварию. Даже незначительную. Сгущалась тьма. Все видели это. Туман стал плотным и тяжелым, словно дождевые тучи, опустившиеся на землю.

Джордж вытащил компас.

— Если Гринберг прав, мы должны оказаться в районе воронки минут через двадцать, тридцать после вхождения в открытое море.

— Особенно с этой крошкой, — сказал Менхаус, довольный своей новой игрушкой.

— Это в том случае, — предостерег Кушинг. — Если не будем кружить в этом чертовом тумане. Но Джордж не думал, что так получиться.

За навигацию отвечала Элизабет, и это было хорошим решением. Казалось, она неплохо ориентируется в этих каналах.

Интересно, — подумал Джордж, — сколько поездок через водоросли она предприняла со своим дядей, выискивая тот неуловимый люк, тот спасительный выход из туманного мира Мертвого моря.

Элизабет подсказывала Менхаусу, какой канал выбрать, когда тот сбивался с пути. Сверлила глазами туман, словно видела сквозь него.

Наконец, бескрайние заросли зеленых гниющих водорослей расступились, и катер оказался в открытой воде. Лишь маленькие островки растительности напоминали об оставшихся позади водорослях.

— Придерживайте шляпы, — крикнул Менхаус и, прибавив скорость, направил катер в те холодные воды.

— Не так быстро, — предупредила Элизабет. — Здесь тоже есть брошенные суда. И в воде подстерегает много опасностей.

Туман начал закутывать их в свои покровы, непроницаемые, клубящиеся и клейкие. Было так сыро, что на лицах у всех появился влажный блеск. Джордж слишком хорошо помнил все те дни, когда они дрейфовали, либо гребли через эти туманные бездны.

Господи, — подумал он, — как им вообще удалось выжить?

Приближалась ночь, а также таящаяся в ней опасность.

Джордж помнил, что последний раз, когда ночь настигла их, они находились в самолете. На них напал кальмар, а потом… Нет, он не хотел думать об этом. Не хотел думать ни о чем плохом. Потому что самое важное происходило здесь и сейчас. У него появилось то же самое ощущение, какое было при приближении к корабельному кладбищу… какое-то волнение, предвкушение. Они стояли на пороге чего-то. И он чувствовал это.

И понимал, что это сейчас движет их маленькой группой — возрастающая психическая энергия, физический импульс, несущий их на встречу с чем-то.

Он посмотрел на компас.

Стрелка была все еще мертва, но скоро, очень скоро она сдвинется с места. Джордж чувствовал это нутром. Он отвернулся от ветра и зажег сигарету, прикрыв ее ладонью. Потом посмотрел на Кушинга, улыбнулся, тот улыбнулся в ответ. А потом что-то произошло.

Произошло очень быстро.

Так быстро, что Джордж мог лишь наблюдать. Лишившийся дара речи и беспомощный, он смотрел, но ничего не мог поделать. Что-то выпрыгнуло из тумана, блестящее, как рыбацкая леска, и обвилось у Кушинга вокруг шеи. Поймало его, словно арканом, выдернуло с лодки и утянуло в туман. Было ли дело в скорости катера или в силе орудующего этой нитью зловещего кукловода, но Кушинг исчез быстро.

В мгновение ока.

Элизабет бросилась к Кушингу, но опоздала и, перевалившись через край, исчезла в тумане.

Они услышали ее крик.

Джордж закричал ей в след.

Менхаус развернул катер, пытаясь понять, что случилось. Но у Джорджа не было ответов. Ничего существенного, что можно было рассказать. Ходовые огни на носу катера освещали туман, проникая в него всего на десять-двенадцать футов.

— Элизабет! — позвал Джордж. — Элизабет! Элизабет!

Его голос эхом отразился в тумане, и в какую-то жуткую минуту Джорджу показалось, что кто-то там передразнивает его, но это была Элизабет. Менхаус направил катер на голос.

И тут они увидели ее.

Она барахталась в той студенистой, зловонной воде, совершенно обезумевшая.

И Джордж скоро понял, что на то была причина.

В тумане над ней, футах в пятнадцати, маячило нечто. Нечто гигантское, аморфное, темное. Нечто извивающееся и парящее, словно мотылек. Только это был не мотылек, не птица, а нечто другое. Джордж увидел сеть блестящих нитей, спускающихся на Элизабет. И эти нити, или паутина, они казались живыми. Скручивались и плавно извивались словно змеи.

Элизабет закричала еще раз, и те нити рывком увлекли ее вверх.

Джордж вскинул ракетницу. Хотел было прожечь дыру в этом кошмаре, но в последний момент заколебался. Потому что из тумана вынырнула какая-то фигура, нечто, словно сшитое из серых лохмотьев и побитых молью покрывал. Что-то болталось на одной из тех нитей, словно случайно выпавшая марионетка.

Но это была не марионетка.

Это был Кушинг. Только теперь он напоминал высохший скелет. Джорджу показалось, что он увидел позвоночник, а может, блеснувшее ребро или бедренную кость. Лишенное плоти лицо. Не больше. Чем бы ни была эта кошмарная пародия на человека, она быстро взмыла во мглу, увлекаемая тем кукловодом, тварью, парящей там.

Элизабет была вытащена из воды, опутана этими живыми нитями. Джордж и Менхаус мельком заметили нечто гигантское, длинноногое с блестящей иссиня-черной кожей. Это был лишь намек на форму и содержание, на какое-то гигантское насекомое-кукловода. А еще глаза. Джорджу показалось, что он увидел скопление влажных, розовых глаз, похожих на дюжину склизких теннисных мячей, обернутых нейлоном.

А потом Элизабет исчезла.

Возможно, это было рефлексивно, но Джордж рванул спусковой крючок на ракетнице, и та выстрелила с глухи хлопком. Прорезала красную дорожку в тумане, похожую на след трассирующей пули. А затем взорвалась дождем оранжевых и желтых искр. Нечто издало пронзительный визг, и Джордж увидел, что тварь удирает во мглу, странно напоминая раздутый, мясистый парашют с двумя парашютистами, волочащимися позади него — Кушингом и Элизабет.

И это было ужасно.

Но еще страшнее было то, что в свете падающей ракеты, в ее мерцающем красном свете, он увидел, что там были еще и другие. Сгорбленные многоногие твари, отползающие по паутине во мглу, стараясь укрыться от света.

Кушинг исчез, Элизабет тоже. И какой-то голос подсказывал Джорджу, дикий и истеричный голос. Это будет и с тобой, если будешь мешкать!

— Разворачивай, — крикнул Джордж Менхаусу.

Менхаус непонимающе уставился на него.

— Что?

— Разворачивай, мать твою!

Менхаус подчинился, рванув рычаг и делая дуговой разворот, поднимая волну, и снова направил катер в туман. Джордж надеялся и молился, что они не сильно отклонились от курса. Перезарядив ракетницу, он стал ждать.

Ждать, что будет дальше.

Стараясь не думать о том, что только что видел. О паукообразных чудовищах, плетущих в тумане летающие сети. И о Кушинге, который меньше чем за минуту обрел вид, будто побывал в ванне с кислотой.

Они плыли все дальше и дальше.

А потом Джордж посмотрел на компас.

Стрелка двигалась.

31

Стрелка на счетчике Гейгера тоже двигалась.

Она дрожала, падала, затем начинала лениво ползти вверх. Гринберг просто смотрел на нее, испытывая, несмотря на напряжение, чувство эйфории. Наконец, пришло время. Больше не будет бумажных игр с математическими уравнениями, не будет спекуляций насчет капризов межпространственной физики, не придется прятаться в обитых свинцом сейфах, откашливая кровь и рвоту, наблюдая, как твои волосы выпадают от радиационного отравления.

Пришло время.

То самое время.

Тварь приближалась. Она шла к нему, и ни человек, ни природа, ни Бог не были способны остановить ее. Остановить эту дышащую, шипящую мерзость, прогрызающую время и пространство, словно личинка кусок мертвого мяса.

Не поддавайся эмоциям и воображению, — предупредил себя Гринберг. Ты наблюдатель, ученый. Помни это. Когда будешь смотреть на эту тварь, не дрожжи. Не позволяй ей видеть твой страх.

Но было уже слишком поздно, и Гринберг хорошо знал это. Ибо Туманный Дьявол уже давно чувствовал его страх. Он неделями облизывал его мозг, вгрызался в мысли и высасывал соль из его подсознания с нарастающей, невероятной жадностью. Да, тщательно обрабатывал его и смаковал. Снимал с его психики один сахарный слой за другим и теперь добрался до вкусной кремовой начинки — страха. Бессмысленного, безумного человеческого страха, а это было деликатесом для Туманного Дьявола и анти-пространства. Он пометил Гринберга своим губительным дыханием, подсластил, позволил созреть, словно сочный виноград, а теперь пришел собрать урожай.

Теперь он съест его разум сырым.

Тише, тише, — предупредил себя Гринберг.

Но успокоиться не получалось. Совсем, потому что счетчик Гейгера сейчас щелкал, аналоговый индикатор метался вверх-вниз, как сумасшедший, показывая уже триста импульсов в секунду. Что значительно превышало безопасный уровень радиации. Гринберг наблюдал за стрелкой… да, пятьсот, семьсот, все выше и выше, теперь она вообще не падала. Щелчки перешли в сплошной треск и напоминали помехи старого радиоприемника. Теперь аналоговый индикатор застрял на одном месте, и Гринберг знал, что заливается трескучим роем заряженных субатомных частиц, которые прожигали его насквозь.

Боже милостивый.

Внезапно его охватил почти истеричный, суеверный ужас, нарастающий в нем словно облака ядовитого газа. И этот туман… Господи Иисусе, туман, посмотри на туман…

Туман поглотило какое-то пульсирующее свечение, которое наполняло его светом, движением и мерцающими контурами. Да, теперь он взрывался фонтанирующим, многоцветным блеском, растекающимся, словно жидкая краска, которая, казалось, капала, сочилась и собиралась в лужи, растворялась словно чернила в воде. Да, это были цвета, призмы, и растущая темная воронка бездонной черной материи, яркая и слепящая… искаженные геометрические формы, живые многогранники, которых становилось все больше. И туман был каким-то другим. Жидким, твердым, затем газообразным, потом бурлящая гниль, растущая, словно пузырь, наполняющийся грязью.

Гринберг чувствовал это, да. Чувствовал глубоко внутри. Как оно въедается ему в голову, заполняет его бунтующий разум вещами неведомыми, невидимыми, богохульными.

Его рука сжала шнур от грязной бомбы.

Он колебался.

Еще рано, еще рано, еще рано. Я должен увидеть это, я должен увидеть это. Да поможет мне бог, но я должен… увидеть… этот… кошмар…

Но некоторые боги не предназначены для глаз смертных. А глаза Гринберга были нечистыми, оскверненными. Он чувствовал, как волна жара накатывает, чтобы выжечь его глаза из глазниц. Мучительная боль пронзила ему мозг, из носа и ушей хлынула кровь, но он увидит, увидит эту тварь. Боже, да, он посмотрит на нее и познает.

Туман был уже не туманом, а плотью. Жирной, светящейся плотью. Розово-желтой, испещренной багровыми артериями, которые пульсировали и извивались, словно щупальца. Это была огромная масса радиоактивного смога, который становился плотью, затем опять смогом. Потом снова запотевшей, влажной плотью. Живой, живой, живой, заполняющей небо, поглощающей мир, словно черное рыщущее облако. Да, Мертвое море было инкубатором. Туман — плацентой, которая рвалась сейчас с громким хрустом. И источала слизь, которая была не слизью, а цветами, яркими, яростными цветными аурами, наполняющими разум Гринберга грохочущим белым шумом. Ибо он видел цвета, которых никогда раньше не видел. Чувствовал их запах и вкус. Чувствовал, как они обжигают его леденяще-палящим ветром, дующим из злокачественных радиоактивных отходов и груд облученных костей, лежащих за пределами известной ему вселенной.

И Гринберг закричал.

Он кричал, пока его разум не превратился в трепещущее желе, а сам он не исторг свои внутренности раскаленными добела клубками.

Туманный Дьявол рождался из ядерных осадков. Из пузырящегося льда и радиоактивного огня. Из мороза и кислоты. Из потока стронция, радия и из неустойчивых клеток антиматерии. Гринберг видел это, мог видеть, как оно надвигается на него клубящейся смесью нервнопаралитического газа и паров хлора, метана и заряженных расщепленных атомов водорода… скользящая, извивающаяся многомерная мерзость. Да, дыхание живой космической тьмы. Полупрозрачный личиночный жар, первобытный хаос гниющих трупных бездн. Он стал желчью кричащих грибковых пигментов. Гигантским электрическим призраком со скелетом из нейронной сети синапсов, с развевающимися лохмотьями плоти, пропитанной испепеляющим лунным светом. Возможно, это был миллион извивающихся безглазых инопланетных червей, брызжущих многоцветными фонтанами и растворяющихся в ядовитом ядерном пару. А возможно, это был котел дымящихся внутренностей. Возможно, это было разумное сплетение хнычущей плазмы. Ползучий, шипящий термоядерный послед, родившийся в каком-то палящем антимире радионуклидов и плутония.

Да, возможно все это, а возможно, ничего.

Живая печь темной материи, пришедшей проглотить мир, вселенную. Нечто с антигравитацией, разрушающее время и пространство на своем пути.

Гринберг увидел нечто напоминающее гигантские дышащие медовые соты. Оно опускалось на него, подрагивая и размываясь, неспособное постоянно сохранять свою форму. Ядовитые тучи жгучих испарений и испепеляющей жары. И последним, что Гринберг почувствовал на сенсорном уровне, были… глаза.

То, что его разрушающийся мозг назвал глазами… Гигантские, ярко-красные шары, глядящие из гнезд тонких щупалец, похожих на хлысты или ресницы. Глаза, дымящиеся, словно расплавленные ядра реактора. Прожигающие дыры в пространственной ткани и превращающие мозг Гринберга в горячую, пузырящуюся жижу.

Глаза, глаза, глаза… миллион глаз, миллиард глаз, глядящих из слизи протоплазменного тумана.

Глаза, которые разрушают. Глаза, которые пожирают, Глаза, которые оскверняют, поглощают и сжигают, сжигают, сжигают. О, боже милостивый. Это жгучее, жгучее, жгучее статическое дыхание…

Глаза, которые были черными дырами, квазарами, вечно голодными кладбищенскими пустынями мертвого космоса. Бездонные, кристаллические глаза, горевшие с зеленым дымом. Многоцветные кладбища, болезненные луны, смывающие его своими космическими лучами, гамма-лучами, фосфоресцирующими потоками кремирующих атомов, которые находили его разум и объедали с него плоть, высасывали кровь и мозговое вещество, обгладывали его обугленные кости.

Да, оно нашло Гринберга. И Гринберг удовлетворял его, насыщал, утолял его безжалостный, ненасытный аппетит. Он стал жертвой всепоглощающего дыхания ядерной зимы.

Плоть Гринберга превратилась в пузырящийся воск.

Кости растопились, словно оплавившиеся свечи.

Череп превратился в кипящий, дымящийся горшок с белым радиоактивным желе.

И даже когда его разум был обглодан подчистую, а мышцы и нервные окончания превратились в жидкий жир, он почувствовал, как его рука дернула за шнур.

И услышал, словно из дальней комнаты, как на Туманном Дьяволе, на той межпространственной мерзости, на том извращении, существующем вне пространства и времени, захлопнулся капкан.

32

Хорошо, — говорил Джордж, — Держись левее, левее…

Менхаус рванул руль, и они зашли слишком далеко. Стрелка компаса ушла сильно вправо, отчего сердце у Джорджа едва не остановилось. Но он молча повернул лодку назад, и стрелка теперь указывала прямо вперед, притягиваемая неведомым магнитным полем.

— Держись этого курса, — сказал Джордж. — Что бы там ни было, мы идем сейчас прямо на него…

Далеко, далеко позади раздался грохот, похожий на гром. Оглушающий глухой грохот. Туман у них за спиной озарился мерцающим зеленым светом.

Они знали, что это было.

Бомба из антиматерии. Столкновение пространств, большой взрыв.

Остались считанные секунды до того, как взрывная волна настигнет их, превратит в туман.

О, то было время без дыхания. Время ярости. Время безумия. Время, когда все и вся балансировало на головке какой-то небесной булавки. И Джордж чувствовал, как мир содрогается в предчувствии гибели, готовит себя к этому великому безбожному падению на далекое дно. Он почти чувствовал, как это дно устремляется ему навстречу, чувствовал удар с разлетающимися брызгами крови и осколками костей и воспоминаний.

Стрелка компаса начала вращаться.

У Джорджа екнуло сердце.

— Я думаю, что… думаю, что… — забормотал Менхаус.

Джордж взял телепорт в руки. Их трясло так сильно, что он едва его не выронил. Он прижал его к себе, положил одну руку на «перископ», и катер завибрировал. Раздался треск статического электричества, и волосы у него на теле встали дыбом. Генератор загудел, из перископа вырвался голубой луч света. Он преломлялся, усиливался, расширялся, потом сократился и резко выстрелил потоком голубых пульсирующих ионизированных частиц в туман… Тот засветился и на мгновение, замерз словно изморозь на оконном стекле.

А потом, потом…

А потом случилось вот что. В тумане словно появился еще один туман, дыхание межпространственного безумия хлынуло на них. Воронка, дыра, разрыв… Они устремились прямо в нее. Менхаус, опьяненный радостью, рванул рычаг вниз. Последовала ослепительная вспышка света, сбросившая их с сидений. Тошнотворное ощущение падения, парения и кувырканья в белом пространстве и космическом шуме… а еще ощущение скорости, расстояния, времени и распыленной материи.

А затем чернота.

Она длилась меньше минуты, но когда они открыли глаза, и почувствовали свои тела, стали жадно хватать ртом воздух. Кашляли, давились, одурманенные и дезориентированные. Джордж дотянулся до коленей и тут же рухнул на палубу катера.

Паника, просто паника… то странное, необъяснимое ощущение давления и его отсутствия, полноты и пустоты, бесконечных миль небытия. Потом даже оно пропало. Они вновь задышали воздухом, хорошим чистым воздухом, который наполнил легкие и придал сил.

Тяжело дыша, Джордж сел.

Вокруг было черно. Чернее черного.

Катер покачивался на беспорядочных коротких волнах. И над головой, у себя над головой Джордж увидел…

Звезды.

Эпилог. Между Дьяволом и Глубоким Синем морем

1

В конце была ирония.

Ирония заключалась в том, что после все тех дней или недель, проведенных в Мертвом море, они оказались в месте, которое Джордж принял за Атлантику, и были такими же заблудшими как всегда. Когда они сориентировались и решили, что фактически находятся дома, действительно дома, Джордж включил в кабине свет и посмотрел на компас. Стрелка указывала на то, что он принял за магнитный север. Никаких отклонений, ничего такого.

И когда это произошло, и первоначальное удивление поблекло, пусть даже ненадолго, Джордж сверился с компасом и указал пальцем.

— Там восток, Олли, там должна быть суша.

Менхаус завел двигатель, и они направились на восток. Катер был рад снова оказаться в море, настоящем море, снова в знакомой ему воде. Он отреагировал соответствующим образом, выстрелил в ночь, словно ракета, рассекая те черные воды и поднимая фонтан брызг на своем пути.

Джордж включил радио.

Он надеялся поймать какую-нибудь станцию. Любую станцию. Новости, музыку, все что угодно, что подсказало бы им, что да, они вернулись в свой век. Но получили лишь статический шум. Возможно, дело было в радио. А возможно, в атмосферных помехах. А может, только может быть, это было наихудшее предзнаменование.

— Мы дома, — не умолкал Менхаус. — Я знаю, что мы дома.

Джордж тоже знал это. Единственный вопрос, какой это был год.

Но у них еще будет время, чтобы это узнать, не так ли?

Потому что сейчас воздух был солоноватым, свежим и прохладным, не было ни тумана, ни стоячей воды, ни плавучих водорослей. Были лишь море и ночь. И катер под ними нес их в место, либо знакомое им, либо в такое, где они со своим катером будут раритетами, неуместными и несвоевременными. Несмотря на это, после побега из Мертвого моря, у них появилась надежда. Она пылала ярко, и их души пылали вместе с ней. Когда тот вечный туман рассеялся, даже во тьме и при свете звезд, они чувствовали себя свободными, абсолютно свободными. Они ощущали вокруг себя пространство и расстояние. И было невероятно приятно освободиться от тумана и его клаустрофобии.

Но, ирония все-таки присутствовала.

На следующий день солнце палило нещадно, море превратилось в зеркало, жара была почти невыносимой. Джордж даже забыл, что солнце бывает таким ярким. К концу дня катер исчерпал остатки топлива, оставалось лишь дрейфовать и надеяться.

Когда наступила ночь, Джордж уснул.

Может, на час, может, меньше. Но когда он проснулся, Менхаус грубо его тряс.

— Просыпайся, Спящая красавица, мать твою! Просыпайся.

Он протер глаза и увидел то, что видел Менхаус — самолет. Высоко над ними мигали огоньки. Джордж вытащил ракетницу и зарядил ее. Потом прицелился в самолет, словно намеревался его сбить.

Вспышка осветила море и небо.

И снова им не оставалось ничего, кроме как ждать и надеяться.

2

Следующим утром они заметили корабль береговой охраны. У него был высокий нос, как у ледокола, а главное, не было парусов. Он выглядел современно во всех отношениях. Во всех возможных деталях. Джордж даже видел вертолет, ждущий на полетной палубе, словно загорающая оса. Корабль заметил их, сделал круг и сбросил на воду две резиновых лодки.

— У нас получилось, Джордж, — воскликнул Менхаус. — Мы сделали это, мать твою.

— Да, — согласился Джордж, переполняемый чувствами.

Он испытывал странное ощущение дезориентации, словно только что пробудился ото сна. А разве это был не сон? Совершенно безумный, сумасшедший сон? Конечно, так оно и было, — подумал он. Джордж думал, что не верит в магнетические воронки и иные измерения, не верит в окутанные туманом антимиры и морских чудовищ, пришельцев, корабельные кладбища и Туманных Дьяволов. Нет, он ни во что это не верил. И определенно не верил в Мертвое море и Измерение Икс.

Только безумец верил в подобное дерьмо.

Но когда он закрыл глаза, услышал шум приближающихся лодок, он увидел все это. Увидел Гослинга и Маркса, Кука и Фабрини. И даже Сакса. И Кушинга. Старину Кушинга с его удивительным складом ума. И Элизабет, которая так и не смогла спастись из того места. Конечно, при ярком свете дня, подобных мест не могло существовать… но когда ты закрываешь глаза? Ты понимаешь, что они существуют.

— Дождаться не могу, когда увижу мою стервозную, жирную женушку и мой гараж, — сказал Менхаус. — Ну, не забавно ли? Я все время думал про гараж. — Он засмеялся, но вдруг замолчал. — Джордж… что, черт возьми, ты собираешься рассказать этим людям?

Джордж подумал, и ложь пришла легко.

— Мы сами не знаем, что случилось. Заблудились в тумане, столкнулись с чем-то и затонули. Мы с тобой были в спасательной шлюпке, потом нашли этот дрейфующий катер. Поднялись на борт.

— Они же не поверят в это… верно?

Джордж сунул сигарету в рот и закурил.

— Поверят. Именно это они и хотят от нас услышать, дружище. Больше ничего, ничего, что будет выглядеть странным в их рапорте. Лишь обычная чушь, которую они запишут, чтобы потом спать спокойно.

Первая лодка подошла ближе, и матрос на корме заглушил мотор.

— Эй, на борту! — крикнул стоящий на носу офицер в форме цвета хаки. — Есть проблемы?

Менхаус рассмеялся.

— Брат, разве не видишь?

Тот помог Менхаусу подняться на борт, но Джордж замешкался.

— Какой сейчас год?

Офицер и матросы переглянулись, затем офицер сказал ему.

Джордж и Менхаус улыбнулись.

У них получилось, у них действительно получилось.

Прежде чем забраться в резиновую лодку, Джордж схватил телепорт и выбросил его за борт. Какое-то время тот держался на поверхности, а потом ушел под воду. На глубину, где ему и место.

— Что это? — спросил офицер.

— А, это? — рассмеялся Джордж, поднимаясь на борт. — Это просто мой научный проект… но я больше не интересуюсь наукой.

Затем он сел в лодку. Менхаус, казалось, не мог скрыть усмешку.

КОНЕЦ

Content

Тим Каррэн. Мертвое море

Пролог. Дьявол из глубин

1

2

3

Часть первая. Туман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть вторая. Дрейф

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Часть третья. Брошенное судно и мертвое море

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть четвертая. Кладбище дьявола

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Эпилог. Между Дьяволом и Глубоким Синем морем

1

2