Николай Балаев

Бурый призрак Чукотки

Чукотские письма

Около двадцати лет Николай Петрович Балаев прожил на севере Чукотки. Работал шурфовщиком, сотрудником газеты, заведующим перевалбазами оленеводческого совхоза. Годами жил в тундре, едали от города, от приисков и стойбищ и нес добровольную, часто непосильную для одного, службу нештатного охотинспектора. Его очерки печатались в журналах «Вокруг света», «Природа и человек», в Магаданском издательстве вышли две книги — «Туманная страна Паляваам» и «Ураган Homo Sapiens». В 1988 году он безвременно ушел из жизни.

Подготавливая эту книгу к изданию, мы обратились к людям, знавшим Николая Петровича по Северу, с просьбой поделиться воспоминаниями о нем. Письма, которые мы получили, и составят наше предисловие, которое расскажет читателю об авторе книги и той действительности, что легла в ее основу. Эти страницы — дань памяти о человеке, упрямо защищавшем чукотскую тундру от беспощадности людей.

…На Чукотке хорошо знают, как ведет себя человек, вырванный из привычной среды обитания, и еще раньше — из собственной культуры. Он идет в тундру как безудержный заготовитель. Не охотник и рыбак, но простодушный уничтожитель целых популяций и пространств. Всю жизнь Балаев противостоял этой стихийной агрессии горожан, горняков и прочих «ходаков» тундры. Наживал врагов тайных и явных, но убежденность в своей правоте с годами только крепла. Ее питали те, кто привык ходить по тундре только пешком, чувствовать ее сердцем — простые оленеводы. Никто, как Балаев, не умел слушать их. Впитывая новые знания о Чукотской земле…

…Непримиримость Балаева, в конце концов, всегда имела четкий адрес. Он был нетерпим к любой неаккуратности и бездумью, придирчив к мелочам, которых в тундре не бывает…

Анатолий Викторович ЛЕБЕДЕВ, литератор

…В бескрайней и малолюдной тундре тебя либо все знают и уважают — и ты свой, либо ни то, ни другое — и тогда ты чужак. Николая Петровича (Петровича, Балая) знали и уважали коренные жители и «белые аборигены» трех сопредельных районов Западной Чукотки. За двадцать лет его работы на совхозных перевалбазах не было, наверное, пастуха, совхозного механизатора, специалиста и руководителя сельского хозяйства, чья тропа хотя бы дважды не пересеклась на перевалбазе Балаева, кто хоть однажды не воспользовался бы радушием и гостеприимством его дома после трудного, а порой и опасного пути.

Немногие из посвященных знали, какими усилиями затерянные в снежных просторах тундры, полуразвалившиеся, а то и полусгоревшие избушки через два-три месяца превращались в уютные гостиницы. С каждым своим наездом в райцентр или рабочие поселки Николай Петрович пополнял свою библиотеку, увозя на вездеходе, а порой и на своем «горбу» книги и журналы. Вот уж воистину, кто везет в тундру «акамимель» (огненную воду), а кто и культуру в виде книг и журналов. Надо было видеть, с какой ненасытной жадностью набрасываются на чтение оленеводы, особенно молодые, как на перевалбазах допоздна шуршат они страницами, утоляя свой голод на книги, которых они практически лишены во все время своих кочевок.

Живя со своей семьей в пустынной тундре, он никогда не позволял себе и своему сыну-подростку пользоваться недозволенными приемами и орудиями лова, нарушать сроки охоты и вылова рыбы. Те же требования относились и к его друзьям. И какой охотничий азарт ни владел бы нами и как ни заманчив был объект охоты, мы никогда не переступали черты, за которой нас ожидало бы осуждение. Мы знали, без всякого преувеличения, что боль природы — это и его боль. Жилище Николая никогда не окружали, так привычные нашему взгляду, разного рода свалки, помойки и груды пустых консервных банок. Видимо, и нас это настолько приучило, что, выезжая на охоту или рыбную ловлю, мы никогда не оставляли в тундре следов своего пребывания. Все, кто попадал в нашу компанию впервые, иронизировали над нами, что мы как заправские диверсанты собираем в мешок весь мусор, ничего не оставляя за собой. Видно, и хорошие примеры, как дурные, бывают заразительны…

Станислав Викторович СМИРНОВ, горный инженер

…Живя подолгу в оленеводческих бригадах, проезжая по изрытой, искореженной тундре, видя поселки геологов, обросшие хламом, помойками, наблюдая прииски и результаты их деятельности (десятки километров долин превращены в скопления отвалов горных пород, между которыми с трудом пробивается река или ручей), Балаев неоднократно задавал себе и другим вроде бы всем ясный вопрос: «Ради чего это все творится? Ради чего тундру пытают, казнят, рвут ее кровеносные сосуды и плоть, теснят пастбища оленеводов?» На словах все просто и обыденно. С благословения министерств и ведомств, по их прямому распоряжению и финансированию идут поиски, разведка и добыча золота и олова.

— Ты покажи мне еще раз этот презренный металл, — говорил Николай Петрович и затем долго рассматривал кварц — природное стекло с блестками золотин (он часто бывал в нашем музее Чаунской геологоразведочной экспедиции). — Вот за извлечение этого добра так много платят и ни с чем в природе не считаются?! — качал головой Балаев и возвращал образец. — Юрий Рытхэу прав: никаким золотом не покрыть то разорение, которое наносится природе горными работами, тысячу раз прав!

На этом он покидал музей, явно расстроившись, унося тяжелый груз невеселых мыслей, сомнений, переживаний.

Тяготило его чувство бессилия что-либо предпринять. Он не мог вмешаться в производство, тем более остановить его. Этого не могут сделать и природоохранительные органы. Богатые прииски аккуратно платят штрафы, и текут в Ледовитый океан желтые и коричневые реки, насыщенные сверх всякой меры мелкими частицами земли. На воду не садятся птицы, и даже близко к устьям не подходит рыба. Я геолог и как-то привык к геологоразведочному и добычному делу, примелькались терриконы отвалов и мертвая тишина искореженных долин. Он же ни при каких обстоятельствах не терял остроты восприятия всего неестественного, насильственного, варварского…

…На берегу озера Рымыркен стоит одинокий дом. Я побывал в нем трижды. Первый раз в 1973 году, когда он имел хозяина и был полон жизни. Хозяин — Николай Петрович Балаев, с ним жена Оксана и сын Коля. Дом — перевалочная база совхоза, в нем две комнаты, разделенные кухней. В одной из комнат, заботливо оборудованной для отдыха пастухов-оленеводов, стоял стол, который становился письменным, когда не было пастухов. Поселившись здесь, люди обрекли себя на трехлетнее обитание без привычных городских удобств.

Мы с ним были знакомы с 1962 года. Я постоянно живу в Певеке с 1961 года и работаю в своей единственной Чаунской геологоразведочной экспедиции. Он же натура мятущаяся. Работал в нашей экспедиции в 1963 году, работал в трех оленеводческих совхозах, сменил четыре перевалочные базы. Вот коротко о том, что пережил он, живя много лет в тундре.

Рымыркенская перевалка. Безоблачная жизнь, если не считать конфликта с директором совхоза. Многое из увиденного и услышанного здесь он воплотил в свои рассказы и повести.

Кукунейская перевалка. Соседство с довольно крупной геологоразведочной экспедицией. Постоянные конфликты с сотрудниками экспедиции, браконьерствующими бесстыдно, безоглядно. Препон никаких нет, сидит только «этот тип на перевалке» (Балаев), показывает документ нештатного охотинспектора, грозит охотничьей двустволкой, пытается отобрать добычу: бочки рыбы, груды дичи. Как Балаева не хватил инфаркт — уму непостижимо. Несколько конфликтных случаев достигли местной прессы, но уроков из таких ситуаций не извлекается.

Мильгувеемская перевалка. Тоже нет спокойствия. Участок золотодобычи «Чаанай», а рядом термо-карстовые озера с белоснежными лебедями, река Чаун вся бликующая осенью от идущей на нерест рыбы, гнезда гусей-гумеников, а осенью — уже немногочисленные их стаи. Как все это уберечь от равнодушного человека с ружьем, взрывчаткой и безразмерными сетями?!

Паляваамская перевалка. Нижнее течение одной из богатейших когда-то рек. Опять не жизнь, а вахта. Недалеко прииск «Комсомольский». Чуть ли не через день вездеходы. Машины повышенной проходимости, трактора и… гремящие выстрелы, глухие взрывы в речных ямах. Летят возмущенные материалы Балаева в столичные журналы, фотоснимки обезображенной тундры, раненых и погибших зверей, брошенных в тундре бочек…

…Где конец бесстыдству?! Животной ненасытности человека? Нет Балаева на перевалках, вольготно чувствуют себя браконьеры. Браконьерами-то не назовешь. Браконьер знает законы, но сознательно и скрытно идет на их нарушение. Приисковая же публика, многие горожане и не исключение работники геологоразведочных экспедиций уничтожают все живое и не думают о каких-то там законах. Сейчас по снегу очень распространена охота на зайца, лису, куропатку, росомаху с колес при свете фар: слепят животных, птиц и расстреливают. Есть экзотика, азарт, раж, но нет чувства человеческого к живому существу. Нет меры. Самое страшное во всем этом — некому, кроме одного-единственного охотинспектора в городе, остановить вакханалию.

В море беззакония и равнодушия Балаевы выглядят как донкихоты. Их возмущенные голоса, как гласы вопиющих в пустыне, но они так нужны, так необходимы людям, разрушающим окружающую природу и себя.

Сейчас приостанавливают действие крупных антиэкологических проектов и разрабатывают масштабные природоохранительные мероприятия. Но кто, скажите, будет бороться за каждую лишнюю убитую утку, каждого лишнего лосося? Кто? Балаевы! Их нужно много. Где их взять в нашем поколении?.. Единственная надежда на юность.

Сергей Федорович БЕГУНОВ, геолог

Повести

Бурый призрак Чукотки

Пролог

Умка принюхался. Пахло пресными льдами, соленой, с примесью резкого рыбного духа водой, а также нерпой. Но нерпу сейчас поймать трудно; много свободной воды, и она может ухватить глоток воздуха в любом месте. Вот льды скуют свободную воду, тогда нерпа примется за устройство отдушин, возле которых ее не так уж и трудно подкараулить.

И тут ноздри Умки ухватили густой острый запах. Медведь поводил носом, определил направление, откуда повеяло Большой Добычей, и медленно поднялся на задних лапах. Да, вон они, моржи. На соседней льдине. Целое стадо. А что за бурое пятно в стороне, под торосом? Это тоже Рырка — морж. Наверное, Одинокий Старик Кэглючин. Умка заходил по кромке льда, опуская голову вниз. В воду лезть не хотелось, но другого пути к добыче не было. Он выбрал удобное, с ложбинкой, место, развернулся задом к воде и, придерживаясь за лед когтями передних лап, осторожно опустился в неподвижную воду. Погружение совершилось так аккуратно, что не раздалось ни одного всплеска. Охотник развернулся в воде, нацелился на чистый, не заваленный обломками край соседней льдины и работая только передними лапами, поплыл туда. На воде от его движений тек еле заметный вихрящийся след, быстро исчезавший.

Умка находился на середине разводья, когда ощутил толчок в левую заднюю лапу, а затем несильную боль. Он наклонил голову и увидел, как под ним в прозрачных глубинах скользнула литая продолговатая тень. Мэмыль — нерпа — летом ведет себя вызывающе. Она совсем перестала бояться Властелина Льдов. Более того, она даже насмехается над ним. Лишь только Мэмыль увидит медведя в воде, сразу бросается к нему и норовит толкнуть или даже укусить. Нерпы, вероятно, пытаются таким образом отомстить Властелину Льдов за свои зимние страхи. Вон появилась еще одна, а дальше — сразу две. Надо скорее на лед. Умка усиленно заработал всеми лапами. Но, прекрасные пловцы, нерпы легко настигли медведя, окружили и замелькали вокруг гибким стремительным хороводом. Умка ощутил первый укус, второй… Поворачивать и пытаться достать обидчиков нельзя, ничего из этого не выйдет. Только время потеряешь и охота расстроится. Нет, нужно плыть, не обращая внимания на обнаглевшую Зимнюю Добычу. Всему свое время.

Вот и льдина. Собрав тело в комок, медведь с силой выпрямился и легко, почти бесшумно вскочил на кромку. Затем подергал шкурой, освобождая мех от воды, и повернулся в сторону, откуда продолжал течь аппетитный запах. Теперь дорогу преграждала только невысокая наторошенная совсем недавно гряда битого льда. Умка приблизился к ней, прикрыл левой лапой свой черный блестящий нос и выставил голову над верхним срезом гряды.

С возрастом клыки у моржа стираются почти до основания. Тогда от частого недоедания старик становится злым, легко раздражается, а при сильном голоде способен даже съесть детенышей своего рода. Потому стадо изгоняет его. Но суровые законы жизни не позволяют Кэглючину уходить далеко от соплеменников. Ведь даже, один их вид, пусть, издалека, создает иллюзию безопасности и вносит в сознание относительный покой.

С Одиноким Моржом, Умка знал это, справиться гораздо легче, чем с рассвирепевшей матерью, защищающей своего детеныша. А в стаде, когда матерей много, моржи вообще перестают бояться Властелина Льдов и дружно бросаются ему навстречу, высоко задрав головы и нацелив в охотника сверкающие клыки. Однажды Умка познакомился с этим ужасным оружием. Прошло уже несколько лет, но удар, который, ему нанесла в бок моржиха, не забывался. Ребро срослось, однако постоянно ныло на перемену погоды. И вот сейчас Умка опять ощутил знакомую боль. Он поерзал на брюхе, подергал шкурой на боку. Боль, чуть утихла. Умка осторожно огляделся. Льды дремали в тишине и покое, заливая глаза отраженными сверкающими потоками света. Тогда Умка посмотрел выше. Из-за горизонта на северо-западе, откуда приходит затяжной и сильный экэйгын — ветер с дождем и снегом, по бледно-голубому небу веером протянулись тонкие белые лучи. Умка долго рассматривал их. Эти лучи-облака, расчертившие чистое всего несколько минут назад небо, — предвестники длительной непогоды. Умка прислушался и уловил басовитый гул. Значит, там, высоко-высоко, уже дует ветер.

Постепенно он будет опускаться, голос его станет звучать громче, первые несильные порывы вылижут бока торосов, найдут в укромных, теневых местах рассыпчатые горсти снега и, прочесав ими льды, поднимут в воздух белесые клубы. Спины-паруса торосов напрягутся, заскрипят и двинут льды на восток, в места, откуда приходит отдыхающий ночами хозяин всего живого, могущественный Тиркытир — Солнце.

Умка сначала приподнялся, а затем, выбирая проходы между глыбами льда и стараясь подальше обойти Каглючина, пополз к Пологому скату тороса. Льдина скрипела и мелко непрерывно дрожала, поэтому Умка не особенно таился. Скоро он переполз за боковую грань тороса, которая закрывала Кэглючина. Там Охотник привстал и медленно, стараясь не наступать на рассыпанные кругом обломки льда, полез на верхушку тороса. Оттуда стало хорошо видно моржих с детьми, и Умка лег: если моржихи заметят охотника, сразу дадут сигнал тревоги, некоторые начнут прыгать в воду. Кэглючин тем более не останется на льду, а охота на Рырку в воде — дело бесполезное. Неповоротливый на льду, морж в воде становится ловким, стремительным и отважным бойцом даже в одиночку. Бывает, Рырка в воде сам нападает на Властелина Льдов. И если не побеждает, то непременно обращает врага в бегство. Так что, справедливо рассуждая, в Арктике два властелина. Один — льдов, второй — вод.

Понаблюдав за моржихами. Умка медленно двинулся к краю тороса. Вначале взору открылись задние ласты, потом огромное брюхо, все в морщинах, потом раскинутые в стороны передние ласты и, наконец, усаженная шишками голова. Маленькие глазки Кэглючина были закрыты. Охотник тихо отступил. На бугристом склоне тороса он пошевелил лапой несколько ледышек и, выбрав глыбу поувесистей и покруглей, осторожно покатил ее вверх, толкая носом и лапой. У края обрыва он еще раз быстро глянул вниз, передвинул глыбу чуть левее и толкнул ее.

Кэглючин так и не услышал ни одного настораживающего звука.

1

Накануне мы вернулись с материка из отпуска, из пропыленного и загазованного города, и в слуховое окно чердака бревенчатого двухэтажного дома на чукотском мысе Валькарай наблюдали великое переселение. Дом располагался на центральной усадьбе совхоза, откуда нам и предстояло вернуться к себе, на перевалбазу. В десятке метров от нас волны набегали на серый галечный берег. Шуршание воды в камнях, шипение пенных шапок, плеск накрывающих друг друга валов, рев огромных животных, крики птиц и хруст льдин сплетались в единый вечный гул.

Моржи уплывали на зимовку. Наступил сентябрь. Новый осенний лед начал стягивать отмели, закрывая места кормежек и усложняя выход на берег и старые льды для отдыха.

Путь моржам предстоял неблизкий: из Восточно-Сибирского моря через пролив Лонга, Чукотское море, за Великий Пролив на зимовальные лежбища в северной части Берингова моря. В сентябре природа часто помогает моржам, посылая устойчивый западный ветер. Этот ветер взламывает края ледяных полей, и собравшиеся на них моржи получают прекрасные «плавсредства» для далекого путешествия.

Льдины двигались недалеко от берега нескончаемой вереницей. Вооруженные биноклем и подзорной трубой, мы наблюдали их Довольно долго. Около полудня, окруженная россыпью небольших кусков, выплыла огромная льдина, высоко поднятая над водой. Это был кусок застарелого пакового поля метров триста длиной и с полсотни шириной. На восточной, «носовой» трети льдины находилась ровная чистая площадка, и там вповалку лежало десятка два моржей.

— Вот это кораблик! — восхитилась жена.

— Ага, «Летучий голландец», — подхватил сын. — Нет, ледяной! А команда вся отдыхает, как пираты после добычи… Смотрите, какой один морж — совсем желтый!.. Во-он, на другой стороне…

Чуть левее отдыхающей «команды» лед был всторошен. Оплавленные летним солнцем глыбы льда громоздились до самой «кормы», где торчал целиковый торос метров в пять высотой, Под ним неподвижно лежал огромный морж, а рядом металось какое-то желтое пятно.

— Это не морж! — опять закричал сын. — Он пляшет!

— И правда — пляшет! — Жена, смеясь, отвела в сторону подзорную трубу: — Это Умка! — Она опять прильнула к окуляру: — Ой, какой веселый! И точно — как пират после добычи. Поймал моржа и радуется.

— Умка — победитель, — сказал сын. — Смотрите, уха одного нет. Морж, что ли, откусил?

Льдина выплыла против дома, и я наконец простым глазом различил зверя. Да, это был огромный белый медведь. И действительно, он плясал рядом с неподвижным моржом. В жизни не видел ничего подобного! Медведь размахивал передними лапами, соединял их над головой, разбрасывая в стороны, а потом с силой стучал в грудь или по блестящему желтому брюху. А здоровенный, тонны на полторы, морж лежал неподвижно в неестественной для живого существа позе — к нам спиной и мордой. В полуметре от его головы лежала ледяная глыба темно-розового цвета. Я попросил бинокль. Глыба была залита кровью. Свежие пятна ее ярко блестели и вокруг неподвижного тела.

— Умка взял «Ледяного голландца» на абордаж, — сказал я. — И совсем недавно. Наверное, Умка стукнул моржа вон той ледышкой.

— А теперь он празднует победу?

— Да, это танец победы над могучим врагом. Когда Умка ловит нерпу, он веселится гораздо меньше, ведь такая добыча попадается почти каждый день. А моржа он осилит, может быть, всего несколько раз в жизни.

Льдина между тем проплыла мимо поселка и исчезла за сверкающими волнами, завесами снега и потоком солнечных лучей. Словно растаяла. Я тогда и подумать не мог, что это видение — колечко из цепи одной старой и немного таинственной истории.

Наступила зима. Мы уехали на перевалбазу, к месту своей работы.

* * *

Однажды жена с сыном отправились на лыжную прогулку вокруг дома. Собаки, конечно, увязались следом. Сначала до меня долетели веселые крики и взбудораженный визгучий лай: вся ватага каталась с нашего моренного бугра в сторону озера. Потом, в работе, я как-то отвлекся от всего происходящего в стороне. И вдруг услышал далекий собачий голос. Это кричал Пуфик. Затем к нему присоединилось и все остальное собачье поголовье. Но их лай был каким-то визгливым, растерянным. Что за напасть? Я схватил шапку, выскочил в сени и сдернул бинокль. Бинокль висел в сенях, потому что зимой он должен быть «замороженным». Иначе, попадая из теплой комнаты на холод, линзы тотчас запотеют.

Между тем ком собачьих голосов докатился до дома, и стоило распахнуть дверь из сеней на улицу, как меня облепили верные друзья и соратники. Они накинулись кучей, теснясь и прыгая друг через друга, норовя закинуть лапы мне на плечи и лизнуть в нос. Растерянность и страх, которые я слышал минуту назад, сменились весельем и радостью.

— Что случилось? — закричал я, бросая взгляды вокруг.

Собаки сбились еще теснее и завизжали так выразительно, что я, ей-богу, понял их голоса: «Все в порядке, хозяин! Мы спаслись!»

Отпихнув собак, я вырвался из их кольца и выбежал к скату морены. Впереди под хрустальными октябрьскими лучами сверкала шапкой Мономаха сопка Скрипучка. По бокам ее ползли густые клубы тумана: слева — через седловину, соединявшую Скрипучку с горной грядой, и справа — по заснеженной равнине озера. Идет северо-западный ветер, хозяин самых жестоких непогод! А где же мои? Я быстро обшарил взглядом бугор и откосы, потом, прищурившись, глянул на сверкающую равнину озера. Осмелевшие при мне собаки выскочили следом на кромку бугра, ощетинились и зло загавкали, но хвост поджали к брюху, и даже в злобных проклятиях, посылаемых ими в сторону озера, сквозил страх.

Я поднял бинокль. Жена и сын драпали, часто оглядываясь. Увидев меня на обрыве, стали показывать назад и что-то кричать, но за собачьим хором не разобрать ни одного слова. Что их так напугало? Перевел бинокль дальше. Чистая поверхность озера. На правом берегу его — бугор следующей морены. Сон-бугор. Такое название он получил потому, что с весны зарастал сон-травой. Тоже чистый. За ним клубилась быстро ползущая в нашу сторону белая стена тумана. Подожди, а это что?..

Первая реакция на неожиданное и таинственное содержит примесь страха. Особенно когда человек один на один с неведомым дотоле явлением.

Вот и меня ощутимо тряхнула волна страха. В тумане двигались огромные серые тени. Расплывчатые зыбкие очертания напоминали четырехпалых животных, но размеры их, не, укладывались ни в какие, привычные представления. Стена тумана только начала поглощать бугор, и тени, находившиеся за ним, были выше! Хоть верхний срез бугра торчал над озером метров на двенадцать!

А собаки продолжали вопить. Необходимо действовать. Но как, если неизвестно; против кого? Однако накопившаяся нервная энергия требовала разрядки и я интуитивно, наверное, жутким голосом заорал:

— Пошли на место!

Что поняли собаки — не знаю. Но их как ветром сдуло. И в следующий миг я разобрал голоса подбегавшей семьи.

— Там звери, звери, — кричала жена.

— Слоны-ы! Слоны-ы! — вопил сын.

А три огромные серые тени, колеблемые перемещающимися пластами тумана, продолжали двигаться влево, от сопки Скрипучки к Сон-бугру. Вот первая тень проплыла за склон, потом вторая и третья. Исчезли расплывчатые лапы и туловища, но спины продолжали скользить над срезом бугра!

Наконец стена тумана проглотила морену и покатилась к нашему берегу. Очертания чудовищ заколебались, потекли тусклым дымом и растаяли.

Жена и сын выбежали ко мне и, тяжело дыша, обернулись.

— Нет-ту, — выдохнула жена. — А были… Были! Коля, ведь были?! — Она дернула сына за плечо.

— Были! — выкрикнул тот, закашлялся, покрутил головой: — Ну и ну… Целых три слона! Идут, хоботами мотают, клыки сверкают…

— Бивни, — машинально поправил я.

Возбуждение улеглось. Надо трезво оценить обстановку. Переполох, видно, зряшный. Туман течет, клубки внутри его вертятся…

— Ага, бивни. А ты тоже что-то видел?

— Да, вроде… Что-то двигалось в тумане. Огромное.

— Значит, все видели, — подытожила жена. — Значит — было.

Я заметил, что ее начало знобить от пережитого. А у сына глазищи горели страхом и одновременно восторгом:

— Знаешь, мы идем, только в туман хотели войти, а они вдруг ка-а-ак затопают перед нами, ка-а-ак заскрипят! Высотой как сопка и ревут! Тогда собаки…

Ну разгулялась фантазия!

Мы вошли в сени, и увидели перед дверью дрожащую лохматую груду.

— А-а, вот вы где, друзья-товарищи! — воскликнул сын. — Пуфик, ты предатель?

— Не ругайся, — устало сказала жена. Посмотри, как им страшно. Пусть посидят немного в сенях. — Она прикрыла дверь.

Вообще-то упряжным собакам заходить в сени не разрешалось, тут хранилась еда. Но сейчас я не стал возражать. Пусть очухаются.

Печка зимой топилась круглые сутки. Чайник весь день задумчиво булькал на краю плиты, а заварка млела на теплой печной притолоке. Наливая чай, мы поглядывали в окно, выходившее на озеро, но уже через минуту ничего не могли увидеть: мгла натекла лохматой беспросветной тучей и, словно какой-то великан, придавила тундру вязкой подушкой. В стекло стукнул снежный заряд, ветер тряхнул дом за угол, и запела, заплясала в безумной пляске очередная пурга. В доме потемнело, и жена зажгла керосиновые лампы. Теплый желтый свет облил стол, и мы уселись вокруг.

— Сколько раз говорил — далеко от дома не уходить.

— Мы недалеко! Хотели в пургу понырять. А собаки вдруг остановились, шерсть — бум! — Сын сделал рукой жест над затылком. — Мы смотрим — а там слоны…

— Ну какие-то огромные звери, — сказала жена. — Только таких не бывает… Сейчас нету, — тихо уточнила она. — А раньше были… — Она помолчала и шепнула: — Мамонты…

— Кто? — тоже шепотом спросил сын.

— Древние северные слоны. Помнишь, в прошлом году старатели везли бивень с верховьев речки Пегтымель?

— Точно! — припомнил сын. — Закрученный такой, все сани у трактора занимал? Я его даже сдвинуть не мог.

— Мы и втроем бы не сдвинули, — сказала жена.

— А сам мамонт был покрыт рыжей шерстью. Да у нас вроде и книжка есть, — я порылся на полке. — Вот.

Это был маленький томик Русанова «Внимание, мамонты». Рисунки и фотографии произвели на сына огромное впечатление. Наверное, еще и потому, что наслоились на недавно пережитое. Особенное восхищение вызвала фотография волосатой ноги, найденной на Индигирке.

— Точно, у наших такие же были!

— Ну-у, это уже фантазия. Мамонты давно вымерли. Хотя… тут все может быть. Места действительно необследованные. Но, может, не мамонты, а какие-то другие звери? А вдруг туман пурговой виноват? Рефракция получилась. Как тогда с евражкой…

* * *

…В одном из путешествий горный склон, на котором мы находились, закрыло облако. Прямо в нем мы и оказались. И вдруг среди огромных камней увидели зверя с дом высотой. Словно древний ящер, только лохматый. Стоит на задних лапах, а хвост задран выше головы. Зубищи по метру, когти — по два. Кое-как стянул я карабин, но тут облако стало таять. Зверь заколебался и пропал. А на его месте сидит евражка. Туман преобразил ее в огромного и страшного зверя. Лучи света рассеиваются в тумане, а потом соберутся на одном предмете и так его исказят — диву даешься…

— Может, и рефракция, — с сомнением сказала жена.

— А собаки? — не унимался сын. — Они, что ли, дураки? Они будут гавкать на снег, а потом удерут?

— Действительно — самый серьезный довод.

— Собаки сначала носы задрали, долго нюхали, потом — шерсть столбом, хвосты поджали да ка-ак драпанут! — Сын помолчал и предложил самое простое и очевидное: — Следы надо посмотреть.

— И правда! — согласилась жена.

Пурга кончилась на третий день. Выглянуло бледное, словно после долгой бессонницы солнце, и мы сразу отправились на озеро. Собаки веселой гурьбой носились пр розовым застругам, напиленным в снежных полях пургой. Лыж в том месте, где их бросили, не оказалось. Палки на месте, а лыжи унесло под Сон-бугор. Ветер загнал их, как лодки по воде, на подветренную сторону морены. Две совсем занесло снегом, но их раскопали собаки.

Наконец мы пошли вокруг бугра. Собаки было выскочили на озерную гладь, но вдруг Пуфик, бежавший впереди, остановился, вытянул шею, оттопырил хвост и поднял шерсть на загривке. Враз замерли и остальные псы. Я невольно потянулся к карабину.

— Пошли. Только вперед не лезьте.

Едва мы прошагали метров десять, как собаки начади скулить и медленно двинулись следом. Вместе с хозяевами страшно, но одним — страшнее.

Легко определить зверя по свежему следу на снегу. Но попробуйте сделать это после пурги…

Три вереницы следов пересекали озеро. Перед пургой это были отпечатки лап, а теперь остались лишь четкие овалы, занесенные вровень с верхними краями. Следы сантиметров в тридцать в длину и чуть меньше в ширину. Они шли со стороны Скрипучки через озеро в Волчий распадок. Я даже нагнулся и потрогал снег в одном из овалов: не мистика ли? Запах бы схватить, но тут нюх урожденного горожанина бессилен…

Сзади заскулили собаки.

— Может, найдем где-нибудь незанесенный отпечаток? — предположила жена.

Мы направились влево, к Скрипучке, вышли со льда на пологий берег. Однако и там были лишь овалы. А у подножия сопки, на обдутых каменных осыпях, пропали и они.

— Только следы от следов, — сказал сын, показав на развороченные плитки сланца в одном месте.

— Дальше — бесполезно, — сказал я. — А в Волчий распадок всем вместе опасно. Вот если…

— Один не пойдешь, — решительно упредила жена.

— Тогда — пошли домой.

Слово «домой» прозвучало для собак как освобождение, вполне законное, от тяжелой повинности. Долг перед хозяевами — охрана в поиске — выполнен, и теперь есть разрешение возвращаться после ужасного маршрута. Завизжав на разные голоса, тесной лавой — так не столь страшно — они бросились вдоль берега к несокрушимой в их глазах крепости — дому.

— Может, Моква гулял с друзьями? — нерешительно предположила жена на обратном пути.

— С чего бы бурому мишке шататься среди зимы? Лето было сытое, спит Моква без задних ног. Кстати, его следы гораздо меньше. А эти ну прямо со сковородку. Даже если сбросить процентов тридцать на просевшие края наста.

— Выходит, только собачки наши знают, что за чудовища тут прошли?

— Да. И что это не Моква, лучше всего судить по собакам: его-то следов они никогда не боялись, а сейчас…

— Эти следы — Собачий Ужас, — объявил сын.

Мы вернулись домой. Обед протекал в молчании: перед глазами так и маячили редкостные отпечатки огромных лап. Да что — редкостные? Невообразимые!

— А вдруг это «Большой Медведь»? — отчетливо произнесла жена в конце обеда и посмотрела на затянутое сумерками окно.

— Кадьяк? — вспомнил я и вздрогнул, потому что сразу в голове, словно прорвав какую-то плотину, хороводом закружились легенды и рассказы об ужасном призраке тундры — огромном медведе, который не ложился на зиму спать. Размером он чуть ли не в три раза больше обычного, бурого. По окраске — темно-рыжий, а по некоторым свидетельствам — даже пятнистый: рыжий с бурыми пятнами.

Легенды местных жителей, как и положено, — фантастика, замешанная на правде. Они повествуют об огнедышащем фантастическом звере, похожем на медведя, что разорял древние стойбища и воровал женщин. Похоже на то, как нашу Василису Прекрасную похищал Змей Горыныч.

От геологов, летчиков и охотников-любителей я не раз слышал рассказы об огромном медведе. Его даже добывали, но всегда самым досадным образом исчезали шкуры, когти, черепа.

— А кто это — Кадьяк? — спросил сын.

— Да ходят слухи, что встречается в тундре медведь больше нашего Моквы в несколько раз. Бродит он по диким горам, где почти не бывает людей.

— Не только слухи, — сказала жена. — Сам-то что рассказывал?

— Есть и факты, — согласился я. — Только, если серьезно посмотреть, немного того… сомнительные.

Я замолчал, стараясь изгнать страх, как мне казалось, проникший в сознание ребенка. Но ребенок, досадливо вздохнув, сказал:

— Жа-алко. Вот бы посмотреть! А ты, правда, его видел?

— Вроде бы. Но что-то необычайное видел — это уж точно.

Жили мы тогда с одним приятелем на берегу, озера Эльгыгытгын, посреди самых дремучих чукотских гор. И накрыла нас там непогода. Задул кэральгын — затяжной западный ветер. Наволок в долину озера мокрые тучи и сыпал из них то дождь, похожий на снег, то снег, похожий на дождь. А тут кончилась у нас соль. Разыграли, кому идти за ней на другой конец озера, где стояла рыболовецкая бригада чукчей.

Идти надо было по плотно утрамбованному песку вдоль озера. И только в трех километрах от бригады вода размыла край сопки, и образовался береговой обрыв, изрезанный паводковыми ручьями. Живя в тундре, даже горной, привыкаешь, что видимость вокруг никак уж не менее сотни метров, а вот и в этом месте справа — только водная гладь озера, а слева, в нескольких метрах, — обрывистая стена, глухие распадки, песок, камни.

В походе за солью меня сопровождал Лёмульки, белоснежный крупный вожак из упряжки бригадира рыбаков — старика Вальгыргина. Вообще-то упряжных собак к осени сажают на привязь, дабы они вспомнили, для чего их держат. То же сделал и бригадир с шестью псами, но вожака держал пока на свободе, для охраны. И Лёмульки частенько прибегал к нам — что для хорошего упряжного пса пятнадцать километров? Прибежал пес и в то утро. Поэтому я и решился на безоружный маршрут. Вдвоем с опытным тундровиком не страшно, он и предупредит, и защитит.

Ну, шли мы и шли. Показался впереди огромный кекур под склоном крайней сопки у долины речки Энмываам, вытекающей из озера. Торчит этот кекур прямо из берегового обрыва, и в хороший шторм волны терзают его гранитные бока. Лёмульки принялся нюхать выступы, ниши, грани, а затем полез вверх, тычась носом в каждую трещину и возбужденно повизгивая. Видно, кекур был «клубом» зверей. В тундре встречаются места, куда постоянно приходят и ставят отметки самые разнообразные жители. Тут можно увидеть, если терпеливо понаблюдать, всю заполярную фауну. Даже птицы бывают: орланы, кречеты, вороны, совы. Чаще всего «клуб» помещается у таких вот останцов. Что-то вроде информационного пункта. Один зоотехник говорил мне, что такие пункты, весьма вероятно, находятся в узловых местах охотничьих территорий и по каким-то сложившимся условиям совпадают сразу для нескольких видов животных. Вполне возможно. Но мне кажется более правдоподобным объяснение, услышанное как-то от старика Вальгыргина:

— Землю кушают. Там такая земля — си-и-ильная. Сразу будешь эрмечин — богатырь. Я тоже пробовал и долго по горам ходил, совсем не уставал. Нашел убежавших оленей, пригнал в бригаду. Только потом живот болел немножко…

Я вспомнил этот рассказ и остановился у подножия кекура. Лёмульки оглянулся, решил, что я устроил привал, и полез вверх по осыпи.

Пробовать землю на вкус я не стал, но характерного налета, какой обычно бывает на солонцах, нигде не нашел. И решил, что в этих разрушающихся скалах скорее всего сконцентрированы какие-то вещества, стимулирующие активность животных.

И тут мои размышления были прерваны самым неожиданным образом. Раздался визг, и под ноги свалился белый шар, стукнул по коленкам, и я кувыркнулся через него. Когда я вскочил на ноги, Лёмульки тут же прижался задом к моим коленям и, видно, осмелев в присутствии человека, попытался зарычать. Но голос его сбился на жалкий визг, и дрожь собаки передалась моим ногам. Она пробежала по телу и словно толкнула в подбородок. Я глянул вверх. Там, за гребнем ступени-террасы, что-то двигалось. Горб какой-то. Спина зверя? Да!

Скрытый краем террасы, шел зверь, и я видел только часть спины ржавого цвета с рыжим отливом. Но удивил не цвет, а размеры. Горб — то есть только часть спины — был метров двух длиной! Это не олень и не бурый мишка…

Честно говоря, гадать я стал минутой позже того, как увидел «верхний кусок» неизвестного зверя. А он уже уходил, спина мелькнула несколько раз и исчезла. Замерев, я простоял еще долго, а собака так и дрожала под ногами. Это Лёмульки-то, здоровенный, с европейского водолаза, бесстрашный вожак, который — я сам видел однажды — таскал за «штаны» бурого медведя-трехлетку, крутившегося вокруг яранги Вальгыргина! Лёмульки даже не побежал нюхать следы, когда зверь исчез. Понемногу я пришел в себя и направился дальше. А вожак до конца маршрута, сунув хвост к брюху, все норовил залезть под ноги. Поведение пса убеждало, что это не бурый медведь.

Да, жутковато тогда пришлось…

Но рыбаки выслушали мой рассказ спокойно.

Только Пивранто, сын бригадира, пожал плечами:

— Умкы.

— А что белому делать посреди Чукотки? Может, Кадьяк?

— Большой он, Кадьяк?

— Говорят, на задние лапы встанет — выше яранги.

Рыбаки молча переглянулись.

Вот какая история приключилась у меня в 1966 году[1].

— А если это тоже был мамонт? — спросил сын.

— Ну уж ты… — отрезала жена. — Нету давно на земле мамонтов.

— Кто же тогда ходил по озеру, оставляя следы со сковородку?

Мы с женой переглянулись. Что тут ответишь? Действительно, кто-то ходил. И ведь не один втроем. Тут ни на какую сказку не спишешь.

— Будем наблюдать, — решил я.

2

Как-то раз весной на нашу перевалбазу высадился очередной вертолетный десант: врачи районной больницы. Медики каждую весну работают в отдаленных районах, обследуя оленеводов. Вертолет с базы облетал бригады, вывозил семьи пастухов на прием к врачам и после развозил по домам. Работа идет почти круглые сутки, но в этот раз задул северней ветер, поползли по речным долинам серые клубы холодных дождевых туманов. Это особые туманы. Они плывут и плывут метрах в ста над землей, как ножом срезая сопки, увалы, заполняя распадки.

— Амба, — сказал рентгенолог. — Вертолета не будет, отдыхаем, ребята. Где-то я там упаковывал удочки…

Врачи были наслышаны о наших метровых гольцах и налимах, поэтому рентгенолог и запасся лесками чуть не в палец толщиной, огромными крючками-тройками.

Вскоре рентгенолог отправился к заливу Гусиных Страстей, где однажды мы наблюдали грустную историю семьи гуменников и белоснежной чаровницы с острова Врангеля — Павы[2], а мы с сыном забрались на крышу бани, чтобы заделать дыру, проделанную в скате южаком.

Заделав дыру, я стал критически осматривать другие участки крыши. Рубероид был надорван еще, в двух местах, рейка, державшая крайнюю полоску, перекошена. Да-а, южачок дул приличный.

— Я пойду, а? — спросил сын. — Ведь выходной же…

— О-хо-хо! — вздохнул я. — Ладно, иди.

Я заколотил в рейку два гвоздя, принялся за третий, и тут услышал крик. По прогалинам в кустарнике мчался сын. Его оранжевую кухлянку было хорошо видно среди серебряных от весенних сережек зарослей ивняка. Собаки, вертевшиеся у крыльца, выскочили на сугроб. Пуфик встал на задние лапы, стараясь увидеть, что происходит. Сын бежал к дому метрах в пятидесяти от бани. Даже полуденный наст держал ребенка хорошо, поэтому мчался он легко и быстро. А сзади, проваливаясь по колено и глубже, тяжело ломился высокий и грузный рентгенолог.

Сын что-то крикнул и юркнул в сени. А рентгенолог выломился наконец из кустов, и я увидел, что в одной руке его — короткая зимняя удочка для ловли из лунки, а в другой — здоровенный налим. Глаза его были где-то под шапкой, сползшей на нос в таком поспешном бегстве. Как он ориентировался, мне до сих пор непонятно, но рентгенолог держал курс прямо на дом. Картина показалась курьезной, а вспыхнувшая поначалу тревога угасла: все ведь были целы. Смеясь, я крикнул:

— Доктор, вы мешок, что ли, под рыбу дома забыли?

— Медведь! — прохрипел доктор.

Он подскочил к дому и исчез. В сени за ним дружно рванули собаки, дверь захлопнулась. Я скатился по лесенке, подбежал к дому и дернул ручку. Звякнул крючок.

— А-а-вз-за-ва-ва! — заголосили внутри собаки.

— Х-х-хто-т-там? — пыхтя, спросил рентгенолог.

— Да я же!

— Один?

— Чего?

— Держись, папикан! — завопил сын… — Уй-йдите!

Звякнул откинутый крючок, и на улицу, зыркая горящими, глазами, с карабином в одной руке и обоймой в другой, выскочил сын. Следом, увидев оружие, бесстрашно сыпанули собаки.

— Где он?

— Да кто он?

— Медведь!

— Ты что, Мокву испугался?

— Это не Моква, это другой! Здоровый-здоровый! В сто раз больше Моквы: вот такой! — Сын вскинул руки и подпрыгнул.

Я перехватил карабин, в душе выразив восхищение его отчаянной попыткой придерживаться истины в рассказе. Ведь не сказал же, «как дом», например. Сумел обуздать фантазию. И вообще молодец: не забился в угол, а сделал единственно правильное — схватил оружие и на помощь. Обо мне думал…

— А медведь-то белый, — неуверенно сказал рентгенолог. — Вроде бы…

— Да вы что? — воззрился на него сын. Он весь такой… рыжий. Красный почти! Такой фиолетовый!

— Бело-рыже-красно-фиолетовый, — уточнил я. — Что-то новое в северной фауне. Пойдем смотреть.

— Не спешите, — посоветовал терапевт. — Пусть уйдет.

— А что потом смотреть?

— Ну… общую картину.

— Что смотреть — всегда найдется, — философски заключила детский врач. — Особенно по горячим следам событий. И неопасно.

Она подошла к рентгенологу, с усилием разжала его пальцы и забрала налима:

— Смотрите, какая прекрасная рыба! Вот уха будет!

— Надо по следам! — взмолился сын. — Пойдем сейчас!

— Пошли, только не все. Мы трое как участники событий. Вынеси дяде доктору нашу двустволку. Остальные наблюдают отсюда. Кто захочет присоединиться — махнем после разведки.

На пойменный двухметровый обрыв вышли осторожно, огляделись. Перед нами лежал пустынный серый озерный лед. Вода давно съела на его поверхности снег, отпаяла вместе с солнцем от берега и вытолкнула вверх. Но лед был еще могуч, он лежал на спине озера почти метровым монолитом, эдаким черепаховым панцирем и еще пытался сопротивляться весне.

Собаки попрыгали на лед и разбежались в разные стороны. Дуремар, беспечно задрав хвост, добежал до лунок, а потом внезапно остановился, крутнул носом и прямо воткнул его в лед. Шерсть на спине и в лохматом «волчьем» воротнике вокруг головы стала дыбом, а хвост махнул под брюхо. Он протяжно взвизгнул. Собаки, услышав призыв, со всех сторон бросились к Дуремару и заметались вокруг, возбужденно тычась носами в лед. Несколько раз они гурьбой, словно по команде, бросались к берегу, но мы уже сошли вниз, и это удерживало собак от постыдного бегства.

— Помнишь, — негромко сказал сын, — они ТОГДА, в пургу, тоже так испугались.

— Да, очень похоже.

— Только сейчас это не мамонт. Такой большой медведь. Сам видел. Моква ему до брюха.

Мы подошли к лунке, у которой рыбачил рентгенолог и где лежали два налима.

С минуту рентгенолог молчал, а потом его прорвало.

— Понимаешь, пришел я, сел вот так, он изобразил, как сел на обрывок оленьей шкуры. — Для начала нацепил блесну «Шторлинг», ее всякая хищная рыба уважает. Не успел опустить — хоп! Точно утюг подвесили. Ясное дело — налим. Голец-то рвет. Вытащил. Второго взял минут через тридцать. Потом еще. Ну, увлекся и голос Николая вашего не сразу услышал. А услышал, чувствую — тревога. А?! Поднял глаза, а этот зверюга сидит прямо передо мной. Вон там. Сколько тут метров? С десяток? Не больше. Сидит, голову набок наклонил, язык фиолетовый такой вывесил и наблюдает.

— С любопытством? — хмыкнул я.

— Чего? Тебя бы на мое место в тот момент… Да… Наблюдает, значит. Ну я тихонько встал и задом, задом до обрыва, чтобы глаз с него не спускать — они человечьего глаза боятся. А уж там махнул вверх — и домой.

Я глянув, на обрыв и представил, как рентгенолог весом за сотню килограммов «махнул» на двухметровый обрыв. Зрелище наверняка было любопытное. Жаль, не видел.

— Сильно испугались? — спросил я.

— Хм… Да как тебе…

— Ничего он не испугался, — неожиданно заступился за доктора сын. — Он взял налима, удочку и пошел задом.

— Убей гром — не помню, — сказал рентгенолог и глянул на удочку.

Потом мы осмотрели место, где сидел неведомый, ростом «как баня» зверь, По здесь уже побывали собаки, и две шерстины буроватого цвета принадлежали то ли зверю, то ли Дуремару. Судя по величине — все-таки зверю.

— Нет, это, наверное, не ты, — сказал сын Дуремару. — А ты что скажешь, Пуфоня? — Он, дал понюхать шерстины Пуфику.

Тот отдернул голову, чихнул и спрятался за Дуремара.

— Он был белый, — твердил рентгенолог. — Ну не по цвету — по всему облику. Видел я их в зоопарке.

«Рыже-красно-фиолетовый», — вспомнил я.

Понемногу очевидцы пришли к общему выводу: медведь был темный, но с рыжим отливом, особенно на голове.

— Впечатление такое, что грязный, — сказал рентгенолог.

«Неужели все-таки Кадьяк? — подумал я. — Сколько лет искали, Олег Куваев специально прилетал с материка по письмам летчиков, геологов, горняков: «Прилетайте, видели, добыли, шкура на стенке, клыки в ожерелье у жены, когти у ребят в экзотических амулетах». И он прилетал, но все оказывалось преувеличением. Либо добычей был обычный бурый медведь вполне нормальных размеров, которые, однако, начали считаться огромными после лихих атак на природу в XX веке, либо не оказалось ничего: следы терялись в словесных потоках, божбе и клятвах в правдивости рассказываемого».

«Этих приглашений у меня полно, — сказал как-то мне Олег Михайлович в одну из наших встреч в Певеке. — Но ни в одном нет четкости, конкретности: где, когда, приблизительный вес, длина хоть… в локтях, высота. Понятно, в зимних условиях снять шкуру не каждый сможет, а обмерить-то — минуты. И, с другой стороны: нынче все грамотные, соображают, почем фунт изюма. И посуди сам: образованные люди добыли реликвию вроде березовского мамонта, знают уникальную ценность и тем не менее… бросают в тундре. Шкуру, череп — все свидетельства своей редчайшей удачи. А сами пишут. Нет, не телеграмму — письмо. Считай, месяц туда-обратно. Пишут: «Приезжайте, товарищ Куваев, мы вам покажем…» Хотя даже новичок здесь знает, что больше недели никакая туша не пролежит в тундре и глухой зимой: съедят зверушки и кости источат. Словом, шутники…»

Да, любителей пошутить в зимнюю скуку по северным поселкам хватает. А если без шуток — кто тогда брел через озеро целым семейством? Мамонты? Кто сегодня не стал кушать доктора, а потом исчез «как мимолетное виденье»? Моква? Так Пуфик с Моквой вообще чуть не нос к носу нюхается, сколько лет знакомы, а тут двух шерстин испугался? Значит, кто-то все-таки бродит? И величина этого неизвестного зверя — одна из главных примет. Рентгенолог говорит — белый. А чего ему делать в тундре? С удовольствием поверил бы доктору, но он сам признался, что видел белого медведя лишь в зоопарке. Значит, есть сомнения…

3

Над низкой чертой прибрежной тундры и прозрачной ломаной линией дальних гор выросла черная туча. Ветер рвал от нее куски и тащил тоже на восток. Черные полосы-следы от этой тучи, пахнущие непонятно и оттого тревожно, можно зимой увидеть далеко во льдах. На берегу, под тучей, лежали цепочки продолговатых, похожих на выброшенные штормом многолетние льдины предметов. Они, как и льдины в солнечный день, были окрашены в синий, розовый, зеленый цвета. Это нымным, человеческое поселение.

Умка иногда приходил к человеческому жилью. Случалось это в годы, когда у берегов скапливался толстый лед и пропадала нерпа. А вблизи человеческих жилищ всегда можно насытиться хоть и необычной, невкусной пищей, но все же дающей возможность протянуть до лучших времен. Люди, особенно человеческие дети, прибегали смотреть на Умку, но были добры и не прогоняли его. Гораздо лучше у человеческих одиночек на берегу Анкы — моря. У их жилищ почти всегда есть нежная, ни с чем не сравнимая Мэмыль. В крайнем случае Лыгиннээн-голец.

Поселок проплыл мимо и растаял на западе. Косо сыпали снежные заряды. Окончив свой танец победы. Умка, насытился и уснул рядом с добычей. Разбудил его тревожный рев моржих, вопли чаек и резкий запах. Льдина приближалась к песчаной косе, окаймленной белой прибойной полосой и вытянутой далеко в море. Посреди косы возвышался темный бугор. Умка встал и покрутил головой, принюхиваясь. Запах шел от бугра. Хватая кислый запах и разглядывая бурый бугор, Умка определил — Рьэв. На мелководье, с замытыми в песок головой и брюхом, лежал кит. Заслышав рев моржей, по спине его суетливо забегали песцы.

Несколько раз в долгой жизни Умке встречались выброшенные морем на побережье старые или умершие от ран киты. И всегда вокруг них собирались тундровое зверье и птицы. Зимой хозяйничали белые медведи, песцы, росомахи. Весной наведывались волки. Все звери в округе были тогда сыты и ленивы, приносили большое потомство. А песцы жили прямо в туше, прогрызая многочисленные норы. В годы Кита звери, питавшиеся им, переставали бояться человека: были до того смазаны жиром, что их мех терял всякую ценность, и профессиональные охотники только бессильно ругались на судьбу.

Миновав косу с тушей кита, вереница льдин по широкой дуге, подчиняясь течению, образованному косой, направилась на северо-восток. Берег исчез вдали, постепенно течение слабело, и ветер снова понес льдины на восток, в широкие ворота пролива Лонга.

Умка отъедался и отдыхал. Под стеной тороса он вырыл небольшое углубление и, лежа там, сквозь сытую полудрему наблюдал, как мимо проплывали далекие берега земли, как горы становились все ниже и наконец исчезли совсем. Только темная полоска суши приближалась и удалялась, постепенно обозначая Нутэскын, землю и заливы, которыми оканчивался Анкы — океан.

Но вот прилетел ветер и повернул льды на юг. Снова почти вплотную приблизился берег, загроможденный высокими крутыми горами. Пролив, разделяющий материки, вереница льдов миновала всего за одну ночь. Могучее течение подхватило льды и понесло на юго-запад.

Вода теплела с каждым днем и усиленно точила «судно», где находился Умка. Обломок уменьшался на глазах. Качка стала ощутимее, волны перехлестывали край, и Умка перетащил добычу подальше.

Как-то утром моржихи потолкали в воду детенышей, прыгнули следом и поплыли к полоске земли на горизонте… Это было зимнее пастбище Энмыльын, уже на южном побережье Чукотки.

В один из дней ветер усилился и волны стали высокими, как фонтаны, выбрасываемые китами. Торос долго скрипел и стонал, а потом двинулся на край льдины. Умка едва успел отскочить. Торос толкнул остатки старого Кэглючина в воду, а затем рухнул и сам. Льдина, освобожденная от огромной тяжести, чуть подвсплыла, валы теперь перехлестывали ее реже, зато негде стало прятаться.

Поверхность льдины превратилась в скользкую площадку. Умка отбежал на середину, где качка ощущалась меньше, растопырил лапы, стараясь удержаться на месте, и глянул кругом. Совсем недалеко воду взрезал высокий темный треугольник. За ним второй, третий… Касатки! Существа, наводящие ужас на всех живущих во льдах и океане!

Плавники замелькали вокруг льдины и полетели к месту, где упал Кэглючин. Одна хищница, разворачиваясь, скользнула рядом. На Умку глянул пронзительный рыжий глаз, мелькнул темный, с белой рябью бок. Умка ощетинился, но касатка рванулась к пирующей стае. Волны в том месте забурлили, над водой повисли протяжные высокие вопли. Умка смотрел, как быстро исчезали остатки его добычи в глотках огромных морских существ. И не заметил, как за спиной, в той стороне, куда плыла льдина, в просветах между волн обозначился низкий берег.

Касатки расправились с Кэглючином и повернули к льдине. Окружив ее, они запрыгали, почти целиком выскакивая из воды. Стоя какие-то мгновения на хвосте, они были выше Умки почти в три раза. Рассмотрев новую добычу, одна из хищниц нырнула подо льдину и толкнула ее спиной. Следом толкнула вторая. Льдина, потеряв волновой ритм, заходила ходуном. Умка старался удержаться посредине и не съехать в воду. Его когти и клыки, его невероятная сила — ничто против зубов стаи этих безжалостных убийц. Там, дома, в полярных льдах, он не раз наблюдал, как касатки вот такими толчками сбрасывали в воду нерп и лахтаков, а если лед был тонок, просто с разгона проламывали его рядом с ничего не подозревающим животным.

Беспорядочные вначале толчки постепенно обрели ритм и переместились в одно место. Край льдины стал задираться вверх. Умка, отчаянно вонзая когти в лед, пытался удержаться, а когда все же заскользил, льдина неожиданно выровнялась, попрыгала на волнах и мягко вошла во что-то вязкое. Умка огляделся. Его «корабль» стоял на мелководье, совсем недалеко лежала песчаная полоска, а дальше начиналась прибрежная тундра. Умка несколькими прыжками перемахнул песчаный пляж, выскочил на невысокий обрывчик и помчался по коричневым мягким кочкам тундры к невысоким пологим дюнам…

* * *

Однажды руководство совхоза разрешило нам провести новогодние праздники на центральной усадьбе. Когда в субботу утром мы приехали туда то застали необычный переполох. По поселку живописными группами шастали здешние мужики. На каждом меховая одежда, у пояса нож, в ножнах, за спиной оружие, да все нарезное.

— В набег собираются? — вслух подумал я.

— А мне с ними? — загорелся сын.

— Да это же любители, — засмеялся водитель вездехода. — Вечером после работы капканы не пойдешь проверять — темень. Вот и ждут субботы.

Через полчаса охотники рассосались среди торосов, и в поселке воцарилась тишина.

Но прошло часа два, и тишина лопнула. Вначале под окнами загремели возбужденные голоса, потом захлопали двери. Мы вышли на улицу. Там уже собралась изрядная толпа, окружившая трех любителей. Над ней висел тревожный гомон:

— Господи, во страсть-то!

— …Ага. Толик за торос поворачивает, а там…

— Не, пусть сам расскажет.

— А чего — сам? Не веришь? Иду вокруг тороса, за которым капкан был, а он навстречу: «Гу-у-ух!» На задних лапах стоит, ростом поболе двух людей. В руке цепь…

— В че-ем?

— Ну в этой… в лапе. А в капкане песец болтается. Во-от такой, с хорошую лису, в цвет тороса, с голубинкой — раньше таких не встречал…

— Ну самое время разглядывать голубинку…

— Да насчет песца врет — охотник же. А медведь — четыре метра… Гм… Может, белый?

— Сам ты белый! Бу-урый, в том и суть! Глаза горят, пасть… что вон то ведро!

— Бурый! — уверенно подтвердил второй любитель.

К вечеру поселок зажужжал — во льдах бродит Кадьяк. Да и действительно: кто в глухую полярную ночь может разгуливать среди торосов в десятке километров от берега? Белый отпал по цвету и еще одной интересной детали: он не промышляет песца. Охотники-профессионалы не единожды рассказывали, что, разоряя их снасти на берегу, белый медведь всегда выбрасывал песца, если он там находился, в сторону, а приманку поедал.

Обычный бурый медведь-шатун во льдах — явление редкое, но встречается все же в кое-каких рассказах, ведущих свое происхождение из прошлых времен. Однако он сейчас не подходит по основному признаку — размеру. А следы в торосах даже через несколько часов проверять бесполезно.

Может показаться странным, что любитель, видевший зверя почти нос к носу, не запомнил многих характерных деталей его фигуры. Но, во-первых, была середина полярной ночи. А во-вторых, в сумерках от растерянности и страха дай бог ухватить одну-две черты, наиболее необычные. В данном случае любителя ошеломил рост зверя и капкан с песцом в лапах. Может быть, опытный натуралист и успел бы засечь кое-какие характерные видовые признаки, но судьба послала встречу, как она и делает это почти всегда, дилетанту.

Утром в воскресенье поселок вынес уже безоговорочное суждение: во льдах — Кадьяк! Теперь весть покатится по всему побережью, обрастая «подробностями» в устах каждого пересказчика. Через год мы на перевалбазе услышим ее от заезжих буровиков: «Нерпу вместе с капканом в пасть, потом капканом плюнул в торос, аж тот рассыпался, и пошел в туманы…»

— Зачем бурому медведю зимой в торосы? — спрашивали немногочисленные сомневающиеся.

— А зачем на остров Ратманова птичка колибри залетела? Может, этому Михайле на его острове житуха — не дай бог. Вот и пошел искать, где лучше.

— Грязный Умка, — высказался оленевод Номыльгын. — Любит везде ходить.

— Да слушай ты их, — махнул рукой любитель и снисходительно поморщился. — Питычи как-то байку сказывал: волки весной превращаются в касаток и до осени плавают в море, а потом опять на сушу. Верить, да?

— А правду рассказывал дедушка Питычи про волков? — спросил сын.

— Это сказка, но, возможно, она основана на фактах. Волков действительно весной и летом редко увидишь в тундре.

— Они осенью прибегают.

— Вот. Пропадают весной, а в это время у берегов океана на чистой воде появляются касатки. Те и другие живут стаями, похожи по охотничьим повадкам. А волков еще и во льдах замечают ранней весной. Вот люди сложили эти факты и придумали чудесное превращение, которое все хорошо объясняло.

— А куда волки летом убегают?

— Никуда. Просто становятся осторожнее — ведь у них дети. И природа помогает им в это время жить незаметно: леммингов много появляется, мышей. Волки совсем перестают рыскать, им вполне хватает еды рядом с домом…

— А вы заметили — споры насчет Кадьяка только приезжие принимают всерьез? — подметила жена. — А чукчи спокойны. Вон Аннелё даже похихикивает. Им больше можно верить.

* * *

Умка брел по вереницам болот, пересекал многочисленные ручьи, переплывал озера. Голода он не испытывал: кругом лоснились поля морошки и голубики. Отдыхая на вершинах увалов. Умка разглядывал незнакомые тени. Словно живые, они расползались, заполняя пространство жидкой и беспросветной мглой. В такие мгновения медведю начинало казаться, что его родной мир пропал окончательно…

Однажды Умка лег на невысоком бугре. Этот день был какой-то тревожный. Дважды его поражало непонятное головокружение, в воздухе висели какие-то неслышимые ухом, а улавливаемые непосредственно сознанием тягучие монотонные звуки. Концы их тянулись в пространство, и Умка водил головой, пытаясь определить источник их возникновения. Постепенно появилось предчувствие какого-то необычного события. Взбудораженный зверь поднял голову и, уставив взгляд в недвижные тучи, протяжно заскулил, жалуясь на одиночество и безысходность. Жалоба опустошила его. Умка опустил голову, и в этот момент в ней полыхнул яркий, разрушающий туманные видения взрыв. Зверь оцепенел. А таинственный щелчок пронзил не только сознание зверя, но и небо, и землю, и воды. Лениво висевшие тучи встрепенулись и потекли на юг. Клубы их стали таять, наливались мерцанием. Сквозь них проступало серое вечернее небо, и сознание Умки целительно уколол лучик недвижно и вечно висящей над головами Унпэнер, Путеводной звезды. Он поправил неведомые нам разладившиеся струны, провел по ним длинным волновым смычком, и в голове зверя зазвучал древний знакомый мотив, изначально бродящий среди льдов Анкы, Великого Северного Океана. Заскрипели льды, завизжали в ломаных громадах порывы ветра, зашуршала поземка, и услышался голос полярной странницы, белой чайки: «Ви-и-ирр-ирр!»

Давно утерянные звуки возникли только в голове, но аккорды, их разорвали путы оцепенения и заставили Умку очнуться. Он открыл глаза и увидел не осыпанное звездами темно-синее небо, а далеко-далеко провисший над горизонтом глубокий черный провал. Незримые нити, сочившиеся из той бездны, подняли Умку. И в миг, когда он встал, черная пустота вспыхнула сверкающим зеленым сиянием. Из нее взвились огромные светлые столбы, раскинули прозрачные полотна, и над далеким северным краем тундровой пустыни, разбрасывая путеводные нити магнитных волн, зарокотала музыка первого предзимнего полярного сияния. Она завладела сознанием Умки и властно повлекла к далекой родине, указывая путь и вселяя надежду.

4

Зоотехник Костя Шинкунов только что вернулся в ярангу после суточного дежурства, стянул ситцевую камлейку, сбросил кухлянку и вышел на улицу чуть остыть. Подошла Къэли, лохматая рыжеватая оленегонка, принадлежащая бабушке Тэгрэт, хозяйке яранги, к которой определили на постой молодого зоотехника, дружелюбно потыкала носом в колено.

— Етти, здравствуй! — Костя потрепал собачий загривок.

Къэли недавно ощенилась и была, как заявила Тэгрэт, «в декрете». Говорят, одна из лучших оленегонок в бригаде.

— Как дела декретные? — спросил Костя.

Къэли мотнула хвостом, сунулась носом в ладонь, глубоко вздохнула: да ничего дела, вот вожусь с потомством.

Из-под ее брюха выкатились три щенка и, крутя хвостами, весело запрыгали вокруг ног Кости. Здоровые, упитанные. Их было в помете семь. Но это рабочие собаки, потому в бригадах ведется жесткий отбор. Через несколько дней старый Окот забрал выводок и отнес от матери на несколько метров. Щенки подняли скулеж, затыкались носами, поползли в разные стороны. Один враз направился к матери, минутой позже еще два повернули туда же. Окот одобрительно покивал им, остальных собрал и унес…

За спиной скрипнул снег.

— Экэйгын, — сказала Тэгрэт. — Скоро пурга начинается. Пойдем, Костя, чай пить, кушать надо, отдыхать.

Они вернулись в ярангу.

Полог грела и освещала свеча в высоком подсвечнике, на небольшом ящичке стояло уккэм — блюдо с едой: миска дымящейся вареной оленины, чашка бульона, галеты, масло, сахар. Сбоку пыхтел еще не успевший успокоиться после очага чайник. За меховой стенкой полога раздались тонкие голоса:

— Етти, эпэкэй!

— Заходите, заходите, — приветливо отозвалась Тэгрэт. — Садитесь…

Костя хлебнул бульон. Вку-у-усен… Это пацаны пришли из соседних яранг. Как и во всем мире, чукотские дети любят сказки, а бабка — мастерица. Иногда такое заплетет, аж у него, зоотехника, уши до плеч отвиснут…

— Какомэй! — приглушенным хором удивились за стенкой дети.

«Ну, бабуля, кажется, в своем репертуаре, — подумал Костя. — О чем это она?»

И в этот момент голос старой Тэгрэт заглушила Къэли: «Р-р-р-ав! Авав?»

В голосе явный вопрос: кто идет?

Окот, наверное, из стада. Он в дальнем конце был, пока сменили, пока добредет…

— Ава-ва-ва… х-хавв! — Голос Къэли раздался уже с улицы, перешел на хрип, и в нем полыхнула лютая ненависть. Нет, так на своих не лают! Костя подскочил, прямо в чижах — меховых носках — выкатился из полога. Разноголосый вой, гавканье вспыхнули по всей бригаде. На басовых нотах загудели могучие упряжные псы, привязанные вокруг яранг. Зверь какой-то пришел. В прошлую пургу волки петлю вокруг яранг сделали…

Тэгрэт стояла справа от очага. Под мышкой — длинный японский «всестихийный» фонарь, под руками дети. И тут с улицы, перекрывая собачий гав, раздался необычный, неслыханный ранее, надрывный то ли взрев, то ли всхлип.

— Куликул! — прохрипела Тэгрэт.

Да, какой-то дикий крик. Нет, это не волки и не собаки! Костя ухватил с шеста карабин, вогнал патроны, дернул у Тэгрэт фонарь и выскочил на улицу. Луч метнулся и увяз в снежной круговерти. Проскочила между ног за ярангу раздувшаяся как шар от вставшей дыбом шерсти Къэли. Костя побежал следом. За ярангой, прижавшись задами к рэтэму, кучей, рычали, хрипели и визжали собаки. Что это они? Боятся? Такой стаей боятся?!

Костя повел лучом. Метрах в пятнадцати от яранги между снежными зарядами мелькнула легкая нарта Окота, за ней — детская нарта с меховой кибиточкой, дальше где-то должна быть вереница грузовых нарт. Вот… Что это?! Костя даже зубами лязгнул.

У ближней грузовой нарты шевелилось что-то темное, по величине ничуть не меньше яранги. Снежные вихри скрывали и вновь открывали огромный живой бугор. Пятно света ярко осветило рыжий бок бугра, и Костя успел даже заметить лохмы шерсти, а потом фонарь дрогнул в руке, пятно переместилось влево и выше, и в центре белого круга сверкнули два алых живых луча. Они, видно, достали и собак, потому что лай обратился в жалобное визжание. Животные бросились Косте под ноги, и он упал в дрожащую кучу. Барахтаясь среди прыгающих на него и друг на друга собак, он старался не потерять только одну мысль: «Фонарь и оружие!» Белый круг метался, выхватывая из темени морды зверей, стенки яранг, косые вихри снега и бока, а потом зад огромной живой глыбы, удалявшейся от грузовых нарт к близкому склону сопки. Когда до нее было уже не менее сотни метров, рядом с Костей раздался пронзительный крик Тэгрэт:

— Кочатко!

Потом раздался хлопок, снежные вихри прочертил блестящий красный росчерк, и над тундрой, раздвинув сумрак бушующей ночи, повис красный световой купол. От соседней яранги мелькнул второй росчерк, белый, дальше зеленый и снова красный. В этом фантастическом смешении искусственных огней все увидели силуэт огромного зверя, поднимавшегося по склону сопки. Очертаниями он походил на медведя, но голова была непомерно огромной, и она торчала далеко вперед на длиннейшей шее и свисала к самой земле. Таким зверь и запомнился жителям…

* * *

Рацию мы обычно включали минут за пять-десять перед началом сеанса: часы вечно барахлят, на будильники в Заполярье вообще надеяться нельзя. Механизмы их четко реагируют на изменения погоды. Магнитный полюс рядом, и он властно распоряжается всяческими железяками, регистрирующими время.

В тот вечер трубка лежала на краю стола, испуская шорохи, трески, завывания и вздохи.

Наконец в трубке раздался щелчок, потом голос радистки ближней бригады. Ей ответили другие, жена тоже взяла трубку, послушала с минуту, затем лицо ее напряглось, и она громко сказала:

— Ой! Не может быть!

— Мамика, что там? — сразу среагировал сын.

Жена сморщилась и махнула рукой: потом, мол.

Я отодвинул кружку с чаем. Какая новость?

— Ой! — опять сказала жена. — Неужели? В нашу сторону?! Ну, уте-е-ешил…

— Отодвинь, мамика! — не выдержал сын.

Жена глянула на него невидящим взглядом, но все же уловила смысл слов через плотную пелену какой-то необычайной информации.

— Бурый, бурый, с рыжиной! — раздался взволнованный голос Кости. — Простого-то, бурого, я сколько раз в колымской тайге видел. Этот раз в пять больше! Спиной под рыновыргын… под этот… ну… под дымоход!

— Кадьяк? — замирающим голосом спросила жена.

— Не знаю. Тэгрэт говорит — Кочатко. Ха! Но орал, когда потрошил нарту, здорово! — Костя нервно хмыкнул. — На задние лапы встал — выше яранги. Глаза как чеплашки, живым огнем полыхают…

Представилось, как Костя вздрогнул там, у своей рации.

— Что непонятно — собаки и на волка, и на бурого скопом бросаются, — продолжал Костя, — а тут перепугались. До сих пор скулят, в яранги просятся, к той нарте не идут.

— К какой нарте?

— Ну, грузовой, с мясом. Возле которой его засекли. Там копальгын был под шкурами, так зверюга шкуры изодрал, половину мяса сожрал, остальное разбросал вокруг. А на соседней нарте две оленьих туши лежали — не тронул.

— А… клыков у него не было? — наклонившись к трубке, спросил сын.

— Чего-чего?

— Колька спрашивает, клыков у него не заметили?

— Клыко-ов?.. Да нет, Коля. Но и без них наглотались страхов… А вообще, кто его знает… Может, и были — все враз не углядишь в снегу и темени. Хотя, раз такой зверюга, клыки должны быть соответственные… Если не корова, — Костя заговорил веселее. Значит, выговорился. — Да-а… Утром еще посмотрим. Сейчас-то никто не хочет уходить от яранг, а одному… Я нарты с мясом осмотрел и потом тоже домой. Собаки вот не идут, а то бы… Ну будьте здоровы. До связи.

Жена выключила рацию и сказала:

— Вся тундра слышала. Кругом ахи, вздохи, «какомэй»! Теперь заработает фантазия!

Я тряхнул головой:

— Если половина с грузовых нарт, это килограммов семьдесят… ну пусть еще пополам — тридцать… Тридцать килограммов умолотил. И даже неважно сколько, но ведь ел. Значит, живой зверь.

— Мамонт! — сказал сын.

— Они мясо не едят.

— Олени тоже. И зайцы! — Сын победно усмехнулся…

Тут ничего не возразишь. Потому что мы все трое не раз видели, как и олени, и зайцы, и куропатки ели мороженое мясо. Причем с удовольствием и в очень большом количестве. Мы давно уже знаем, что живущие вокруг северные животные (птицы тоже) всеядны.

— Ладно, с мясом потом, — сказал я. А что там говорили про нашу сторону?

— Да Костя говорит — за сопку побежал. В вашу, мол, сторону.

— Юмори-и-ст. Попугать, что ли, вздумал? Только черный юмор какой-то.

— Надо наблюдать. — Сын покосился на облитое лунным светом окно.

— В нашу — это условно, — успокаивающе сказал я. — Тут полторы сотни верст горной мешанины. Долины запутаны, да и мы севернее бригады. Чего Кадьяку на самом краю Севера делать? Он скорее в любую другую сторону пойдет. Вот если это белый медведь, тогда…

— И Окот подтверждает.

— Именно. Слишком многие подтверждают, и все из местного населения, то есть те, для кого тундра — дом родной. Кстати, были и другие случаи, у приезжих ребят…

— Какие случаи? — спросил сын.

— Давнишние, правда, но это дела не меняет. Я вам уже рассказывал про случай на Эльгыгытгыне. Так следующим летом мы вновь приехали на озеро уже впятером. Четверо отпускников из Певека. Куваев прилетел из Москвы. Специально искать Кадьяка.

На противоположной стороне озера в то лето стояла картографическая экспедиция из Ленинграда. У них вездеход был, ездили много, готовили куски территории к аэросъемке. Надо было и нам хоть по очереди ездить с ними, а мы увлеклись охотой да рыбалкой. Молоды были.

Как-то утром у подножия гор, замыкающих широкую долину на западном берегу озера, показались три движущихся предмета.

— Человеки идут! — посмотрев в бинокль, торжественно сказал Олег. Он любил употреблять древние грамматические формы.

Пришедшие оказались геологами Чаунского геологоразведочного управления. Их поисковая партия стояла километрах в пятидесяти от озера. Работы они закончили, партия ждала вывоза, а вот трое не выдержали и пошли к топографам, так как знали, что к ним вертолет летает часто.

За столом состоялся разговор о жизни и работе. И как-то речь зашла о медведях. Геологи сказали, что прошедшим днем видели очень большого медведя очень светлой окраски. По виду — белого. И тогда с нашей стороны последовали вздохи, иронические реплики и разъяснения, кто такой белый медведь и где он живет. Но оказалось, что геологи знали это достаточно хорошо и без нас. И потому четко, заявили, что Кадьяк — это миф, а белый — возможен. Один даже рассказал, что раньше работал на Камчатке, и там хорошо знают белых медведей по личным встречам. Но мы не поверили.

Так и расстались — каждая сторона при своем интересе.

Да, тогда мы так и не углядели. Может быть и сейчас что-то сочится стороной?

— Жутковато все выглядит под луной, — сказала жена. — Жуткие вести, наверное, пропитывают пейзаж своим смыслом. А пурги-то у нас не видать. Костя сказал, у них южак, метров двадцать.

— Если южак — часа через полтора у нас будет… Белый…

— Бурый же, все подтвердили. Да белый цвет в пургу и не заметишь.

— Резонно. А здорово они там переполошились. Костя даже родной язык забыл. По-иностранному шпарит, а русский забыл. Дымоход-то.

* * *

Дальнейшие события развивались стремительно.

Вертолет прилетел, когда мы, отсидев трехдневную пургу, дорвались до воли и катались с нашего бугра на лыжах. Машина на бреющем полете выскочила из-за восточного склона Скрипучки и пошла над озером к нашему жилью. Она сделала круг (по дыму из трубы пилоты определили направление ветра) и села у своего НЗ, бочек с вертолетным топливом. Мы подошли. Распахнулось окошко, и знакомый командир крикнул:

— Привет! Держи, ребенок!

В сторону сына полетел яркий оранжевый шар, грейпфрут.

— Спа-си-ба! — крикнул сын, ловя подарок.

— Вылезайте перекусить — и чайку! — позвала жена.

— Можно, — кивнул командир. — Думали чаевать на Выроттымкинвееме, а там… — Он махнул рукой.

Трое летчиков выпрыгнули из вертолета, затем показался человек в замызганном полушубке, бородатый и с блуждающими глазами. Расперев руки в дверном проеме, он осторожно оглядел окрестности и только потом выпрыгнул на снег. Затем снова огляделся. Пейзаж, видно, внушил доверие, человек запахнул полушубок и направился к дому. Радист махнул на него головой, крутанул ладонью у виска и шепнул:

— Сторож горняцкий.

— ЧП у них на участке, — сказал, прихлебывая чай с бутербродом, командир. — Подлетаем сейчас, смотрим — ракеты, красные, метят почти в машину. — Командир оборвал рассказ и кивнул бородатому: — Давай сам рассказывай.

— А чего рассказывать-то? Не буду больше там сидеть!.. Не буду! — неожиданно истерично крикнул сторож. — Бросили, заразы!

— Тихо, тихо. — Командир прижал его плечо ладонью. — Никто тебя не неволил, сам подписался.

— Я от людей хранить подписывался, а не от зверюг…

Под тяжелой властной рукой сторож обмяк, посидел минуту молча, а потом заговорил:

— Семка к пастухам подался, они позавчера кочевали в дальнем конце долины, мы в бинокль засекли. Ну, говорит, мяса наменяю на сгущенку, банки консервные уже обрыдли. Иди, говорю. Ушел он утром, к вечеру обещал быть. Только нет и нет. Однако часов в десять слышу — скрипит. Потом дверь в сенях затарахтела да трах в стену! Громко так. Ну, думаю, бражки насосался в гостях. Однако в комнату не идет, шебаршит в сенях. Чего, думаю, он там в потемках? Раскрываю дверь, а сени… у-у-у! — У сторожа в глазах заплясали дикие огни, он поперхнулся, кашлянул и глубоко вдохнул: — Ух-ху-у… никто не поверит… полны сени шерсти! Поначалу ничего не понял, но тут дух и тепло… и догадался; бочина лохматый под потолок всю дверь застил и ходит ходуном. Ды-ышит. Я, кажись, онемел… но после, видать, крикнул… хотя, если взаправду, убей бог, не помню. Только бочина поплыла как-то в сторону, а ко мне морда. Во! — Сторож махнул руки в стороны, пихнув командира и штурмана: — Рыжая! Язык желтый! Глаза в огне! И одного уха начисто нет!

Сторож замолк, направив невидящий взгляд в нас, ошеломленных рассказом. Конечно, перед глазами его сейчас возникла та фантастическая морда. Молчание длилось долго, потом руки сторожа обвисли и взгляд сбрел осмысленность.

— Ну?! — шепнул сын.

— Ну… Ну!.. Не запряг!! Да, значит… Я дверь — назад, это уж как в тумане. Крюк успел набросить, а вот до ружья… Он в дверь бух! Она — тресь! Я в окошко да в баню, вместе с рамой, только в дверях сбросил. Но он следом не пошел. И в комнате особо не пиратничал, только стол развалил. В сенях полки порушил, приману — Семка песца промышляет — захватил и ушел. Рыба была, харитоны свежие, мороженые — не тронул. Выходил когда, я из окошка глядел, — притолоку верхнюю дверную спиной своротил. А дверь-то два с лишком метра. Вот. И прямо кустарниками подался в сторону Пегтымеля. Бежит и орет:

— О-хгы! О-хго!

Выроттынкимвеем — кустарниковая река. Там такие заросли — вездеход не пролезет. Что за зверюга — как танк?

Над столом повисло долгое напряженное молчание, а потом командир сказал:

— Не хотелось трезвонить, однако тут серьезное дело выходит, вроде цепочки. Перед самой пургой у нас рейс был к буровикам, в район озера Вальхырыппын. На подлете шли низом, совсем, можно оказать, невысоко. Смотрим, движется что-то. Медведь? Так не положено вроде, скоро самая середина зимы. Приспустились, все же медведь… Но величина, я вам скажу… Давно тут летаю, однако и близко по размеру ничего подобного не приходилось видеть. Хотели ближе глянуть, да ушел в распадок, а по ним утрами туманы лежат, сами знаете. Крутанулись разок — не вылез. Ну и пошли дальше. Бурый был. С рыжиной.

— Может, величина привиделась? — спросил я. — Для масштаба-то ничего рядом не было.

— Э-э-э нет! — возразил штурман. — У нас глазомер профессиональный. Знаем, с какой высоты на какой метраж какой предмет тянет. Тут без ошибки. А бурых медведей нагляделись, чтобы уверенно сказать — этот раза в три больше.

— Точно! — подтвердил радист. — Кадьяк это. Тот самый. Все трое отчетливо видели. У нас медицина, каждый день проверки. Мы не могли ошибиться или попасть под галлюцинацию. Да и сегодняшний случай подтверждает. Два колечка в цепь.

— Три, — сказал сын. — Дядя Костя видел.

— Да, — кивнула жена. — Цепочка уже…

В свою очередь, и мы со всеми подробностями рассказали о сообщении Кости. Потом достали карту и ясно увидели, как время и места действия окончательно сомкнули кольца удивительных событий. Все три случая произошли на протяжении недели во времени и на расстоянии приблизительно пятидесяти километров друг от друга.

— Да тут… — Командир перевел взгляд с карты на нас. Я мигнул, и он замолк. Он хотел сказать, что если соединить, все три точки, линия превращалась в указательный палец, направленный в сторону перевалбазы. Я сложил карту и сунул в стол: пусть не маячит перед глазами, пока жена с сыном вроде не поняли этот указующий перст. Им спокойнее, а самому надо быть начеку.

— Говоришь, рыбу не тронул? — спросил я сторожа, когда пошли к вертолету. — А что за примана была, которую утащил?

— Да эта… Кусок такой лохматый пуда на три. Семка у пастухов выменял… Как ее… Копалька, во!

— Копальгын.

— Может, так… Зубищами тащил, словно перышко. Ух, здоровен, змей!

— А ты чего карту спрятал? — спросила жена, когда улетели гости. — Надо всем знать все, чтобы быть начеку.

— Да, спокойное житье кончилось, — согласился я. — По любому делу на улицу только вместе и с оружием.

— Прямо не верится, — она покачала головой, — столько лет говорили об этом Кадьяке, но в глубине души считали за легенду.

— А теперь вот бродит у дома. Так?

— Выходит. По карте видно — прямо к нам идет.

— Это не Кадьяк. Это белый медведь. Кадьяк действительно легенда.

— А как же пилоты?

— А копальгын? — спросил я. — Почему в бригаде медведь не тронул оленину? Почему сейчас, у горняков, он не обратил внимания на рыбу? Да потому, что рядом была знакомая пища — моржатина. Мы же читали, вспомни, что хищники обходят незнакомых зверей и редко, даже голодные, пробуют нетрадиционную пищу, особенно когда рядом родная. Кошки вон в поселках крыс ловят, а евражек не трогают. Охотники с побережья сколько рассказывали: придет в отсутствие белый медведь, нерпу утащит, а оленину даже не попробует.

— А что же с окраской? Песцы не пачкаются, всю зиму белые.

— Да, тут есть какой-то нюанс. Но дойдем и до него. Кстати, вопрос с жирафьей шеей и большой головой вроде отпадает. Съесть он мороженый кусок, пусть даже в двадцать килограммов, не мог за минуту-полторы, что тянулся переполох. Он его унес. Куски копальгына почти круглые. В пургу, в темень под лучом фонаря контур зверя показался нереальным из-за добычи, которую посчитали частью силуэта. Номыльгын — охотник рассказывал; белый медведь лахтака таскает в зубах, что за двести кэгэ тянет запросто.

— Олени, две упряжки! — закричал с крыльца сын. — Еще гости!

— Это Окот и Тэгрэт едут, — сказала жена.

* * *

Только поздно вечером, упаковав в нарты продукты, мы принялись за новости. Вначале выслушали Тэгрэт, потом рассказали о случае на Выроттынкимвееме.

— Умкы, — просто и уверенно сказал Окот.

— А почему буро-рыжий?

— Много ходил в болотах. В тундре много красных болот…

— Ой! — вдруг сказала жена и убежала в спальню. Через минуту она вернулась и торжественно положила на стол мой черный свитер домашней вязки из натуральной козьей шерсти. Я сразу все понял.

Два года назад свитер был белым. И в нем я, доставая воду с крутого бережка тундрового озерца, поскользнулся и упал в тину. Когда вылез, свитер был в ржавых темно-рыжих пятнах: тундровые озерки богаты железом. Никакие старые и самые современные способы стирки не помогли — пятна даже не побледнели. И тогда жена покрасила его в черный цвет анилиновой краской. Но и этот могучий краситель оказался бессилен — при дневном свете пятна прорисовывались. Вот и весь секрет побурения белого путешественника. Ведь на таком маршруте он должен был преодолеть сотни озер, огромные болота…

— Э-эх, если бы это был мамонт, — с печальным сожалением сказал сын. — Наверное, их и правда не осталось…

Я представил, как ему трудно сейчас расставаться с легендой. И это также поняла умудренная жизнью Тэгрэт. Она посмотрела на сына внимательным взглядом и, видно, решила, что ему еще рано расставаться с миром сказок. Поэтому, помолчав, тихо сказала:

— Почему? Вот послушай, что мне одна знакомая эвенка рассказывала. Говорили старые люди, что мамонты раньше на земле жили, ходили по тундре и горам. Но слишком тяжел мамонт был, по земле ходил, как медведь по снегу, проваливался. Тогда кэле, духи, долго думали и решили: чтобы мамонт землю не ломал, отправить его жить вниз. И с тех пор мамонт все время под землей находится. Там и ветра нет, и снега, и морозы несильные, а пастбища так обширны, что никто их не делит и не ругается: «Это мое, и это мое тоже». Всем хватает хорошей еды.

А наша земля верхняя, с тех пор держится на мамонтах. Даже в некоторых местах их клыки наружу из-под земли выходят.

И вот говорят, что однажды в старину люди кочевали и на большом озере клыки увидели. Очень люди обрадовались, остановку сделали и стали клыки пилить, чтобы потом полозья для нарт сделать.

А в этом стойбище один древний и мудрый старик кочевал. Вместе с ним дочка была. Старик посмотрел, как люди клыки пилят, и говорит:

— Не трогайте, люди, клыки. Мамонт ведь живой.

Только люди не послушали мудрую старость. А даже посмеялись и стали кричать:

— Ничего он не живой! Если бы был живой, у него клыки бы не торчали наверх! Не мешай нам, старик!

И продолжали пилить.

Тогда старик посмотрел, как глупые люди делают глупое дело, покачал головой и говорит дочке:

— Не стой тут! Давай кочевать быстрее к берегу.

А люди продолжали пилить, пока не дошли до нерва бивня. И тогда раздался громкий треск, все сразу упали.

А старик с дочкой уже на берегу были. Выбрались повыше, посмотрели назад, а там ни льдинки! Озеро, словно море, перед ними бушует, и люди все утонули.

До сих пор про это озеро люди страшное говорят. Клыки еще больше стали торчать, между ними злые духи шумят, дети плачут, олени хоркают, собаки лают.

Плохо, если люди не слушают мудрую старость…

— А где это озеро? — спросил сын.

— Далеко в горах. Совсем большой вырастешь, поедешь учиться, потом станешь искать. Наверное, найдешь, если будешь идти по одной дороге. Ходящие прямо всегда находят то, что ищут.

Эпилог

Утром мы уже пили чай, когда залаяли собаки. Вначале, как всегда, вопросительно, но потом со страхом и злостью.

Мы вышли. Сочились те рассветные минуты, когда уже погасли звезды и небо приобрело тот же серовато-розовый оттенок, что несли и окружающие горы. Собаки лаяли в сторону Скрипучки, а она почти не отличалась от неба и стояла перед нами прозрачным конусом. Ничего там не было видно, однако Окот, приглядевшись, поднял руку и сказал:

— Смотрите туда!

— Вон он! — испуганно прошептала Тэгрэт.

По бараньей тропе на середине склона двигалось неясное темное пятно. Мы вытащили бинокль и подзорную трубу. Окот достал свой бинокль.

Оптика приблизила зверя, и в темно-бурых контурах можно было ясно разглядеть характерные признаки белого медведя: относительно маленькая голова, длинная шея, передняя часть тела уже и ниже огромного зада. Медведь трусил по бараньей тропе, и мне показалось, припадал сразу на две лапы.

— Как призрак, — сказала жена.

— На, возьми бинокль.

Несколько раз донеслось кряхтение.

— Чегой-то он рыкает, — сказал сын.

Я смотрел на бурое пятно без оптики и видел, как оно медленно уплывало влево и постепенно таяло. Да, призрак. Бурый призрак. Вот и кончилась еще одна тайна.

— Все, — сказала жена.

— Это Умка-Победитель, — сказал сын. — У него нет уха.

Я не стал возражать. По правде говоря, не обратил внимания на уши зверя. Да и потом, бинокль восьмикратный, а у него в руках двадцатикратная подзорная труба. Вполне возможно.

— Есть шанс, — сказал я. — Сегодня такой необычный день, когда и призраки оставляют следы. Ветра нет совсем. Собираемся!

…Собаки остановились метрах в двадцати ниже. Мы выбрались на тропу. Местами она была хорошо обдута, и среди снежных полос, перемешанных со сланцевой пылью и оттого темно-серых, торчали каменные щетки. А местами на тропе, укрытые каменными навесами и крутыми стенами, лежали мягкие подушки чистого снега. На них стыли совершенно свежие отпечатки следов белого медведя. Мы сразу узнали их — они обычны за околицей центральной усадьбы совхоза, а иногда встречались и у конторы.

— Смотрите, кровь! — крикнул убежавший вперед сын.

Действительно, длинные мазки алели на внутренней стороне следа правой задней лапы и посредине левой передней. Я нагнулся. Ранен? Может, тот сторож выпалил в Умку дробью, а потом с перепугу забыл? Или, помня о запрете на стрельбу в белого медведя, решил ничего не говорить? Да нет, он не знал, что белый.

— Стреляли? — спросил я Окота.

— Не-ет. — Пастух отрицательно качнул головой. Затем поднял ногу и постучал по подошве торбаса: — Очень слабый гыткальгын… этот… как?

— Нога? Подошва?

— И, — он кивнул, — дома снегом ходит, мягко. А в тундре дорога выквэн… — Он тронул носком торбаса торчавший из снега острый сланцевый обломок: — Далеко шел, стало больно, плачет.

— Бедный Умка, — сказала жена. — Блудный сын.

Да, избил ноги по чужим дорогам. Тяжела плата за путешествия в дальние страны. А какая это адская боль — стертая пятка — знает каждый путешественник. Не только зарычишь — взвоешь.

— Прощай, бурый призрак! — жена махнула рукой.

— Счастливого пути, Умка! — крикнул сын и солидно добавил. — Хорошей тебе охоты!

Следующая зима окончательно разбила нашу уверенность в том, что белому медведю не положено далеко выходить на сушу. И показала, как мало человек знает о природе.

Уже осенью 1976 года от охотников-промысловиков совхозов имени Ленина и «Певек» начали поступать сообщения о растущем выходе белых медведей на равнины приморской тундры. Позже пошли телеграммы из бригад, кочующих в отрогах Анадырского хребта. О встречах с белыми медведями заговорили водители автомашин, работающих на внутрирайонных трассах, горняки поселков, расположенных чуть не в центре хребта. К весне 1977 года прибрежные поселки были чуть ли не оккупированы могучими зверями. Вели они себя в основном терпимо.

Медведи «изымали» у охотников тушки нерпы и другую морскую добычу. К весне «пришельцы» не брезговали уже и «материковой» едой: олениной, рыбой, отходами на свалках.

В тот год и позже было высказано немало гипотез, пытавшихся объяснить этот массовый выход. На первом месте, конечно, стояло совершенно лишенное научных обоснований мнение: «Запрет на отстрел сделал свое дело, надо срочно стрелять, иначе на берег хлынут целые полчища этих лохмачей, поедят всех героических тружеников Заполярья». Мнение это исходило не от ученых, а от руководителей всех рангов от района до области, жаждущих приобрести такую престижную шкуру.

Зато охотники-профессионалы были одного мнения: «Северяк дует и дует, льды нагнало чуть не столетние, ни одной отдушины, нерпа от берегов ушла».

О голоде среди медведей говорил и охотник-профессионал Соловьев: «Я вон на участке в сарае, где нерпа хранилась, дверь не закрываю, чтоб не отломали. Они мороженую гальку, пропитанную нерпичьим жиром, на полметра вглубь слопали».

К объяснениям промысловиков можно добавить вот такие любопытные строчки:

«…К востоку от острова Айон повсеместно к припаю был прижат массив с преобладанием двухлетнего и многолетнего льда. Преобладающие северные ветры обусловили отсутствие каких-либо разряжений за припаем. Местами в массиве отмечались сжатия до двух баллов…

Низкие температуры воздуха способствовали интенсивному нарастанию льда, и к началу марта толщина ровного припайного льда на участке Айон–Шмидт превышала среднемноголетние значения в среднем на 20–30 сантиметров».

Эту справку выдали мне в Певекском управлении Гидрометслужбы и контроля природной среды.

Такая обстановка сложилась зимой 1976/77 года в указанном секторе Арктики. Поэтому часть животных этого сектора поневоле выбралась на сушу, где и смогла прокормиться, пока не восстановились нормальные условия существования. Случаев падежа белых медведей от голода на суше не зафиксировано, хотя сильно истощенные попадались. Было замечено, что медведи, как обычные олени, копытили: разгребали занесенные снегом ягодники, не брезговали и ветвями кустарников. Вообще примеров вегетарианства белых медведей даже в сытые годы замечено множество.

Черновики этой рукописи пролежали у меня в столе некоторое время, так как рассказы о далеких плаваниях белых медведей и возвращении посуху приходилось слышать только от зверобоев, пастухов да геологов. Ну еще личные наблюдения. Официальных сообщений ученых не встречалось. Отсюда возникали некоторые сомнения.

Но недавно в руки попала вышедшая в 1983 году книжка полярного исследователя С. М. Успенского «Живущие во льдах». Вот выдержка из нее:

«В Японию и Маньчжурию, как о том свидетельствуют материалы японских императорских архивов, живые белые медведи и их шкуры попадали уже в VII веке. Впрочем, население этих стран могло познакомиться с этими животными и раньше, так как медведи изредка достигали берегов Японии вместе с плавучими льдами».

Как белые медведи находят дорогу домой, на Север? Думаю, тут роль играют два основных фактора.

Первый. Рассудочная деятельность. Белый медведь прекрасно ориентируется по сполохам.

Второй. Несомненную роль играет взаимодействие электромагнитных полей Земли и головного мозга животного.

И вообще, кто знает: может быть, электромагнитные ноля, как и биосфера, — продукт жизнедеятельности на нашей планете? Сумасшедшая гипотеза автора? Она самая…

Местопребывание белого медведя очень специфично. Оно постоянно в движении: льды ломаются, одни исчезают, другие родятся заново. Поэтому у белого медведя нет четко очерченной территории, как у его наземного бурого собрата. Он вечно движется в двух направлениях — бродит сам, в то время как бредут несущие его льды. Белый медведь вполне заслуживает данное ему прозвище — великий скиталец. Вот так и сложилась легенда о буром призраке Чукотки.

Солнечные птицы

Наблюдая много лет взаимоотношения человека и природы, я усвоил печальную истину: увидев интересное явление, найдя древний памятник материальной или культурной деятельности человека, не обнародуй сразу точные координаты мест наблюдений или находок. Основания на то есть.

Сейчас все знают об открытии в шестидесятые годы на чукотской реке Пегтымель наскальных рисунков.

Но никто пока не знает, что в 1975 году состоялась первая попытка их варварского уничтожения. Туристы-горняки Полярнинского ГОКа, сплавлявшиеся по реке, решили сфотографировать картины древних мастеров. Однако им не понравилось, как эти картины смотрятся через видоискатель фотоаппарата, и тогда туристы взяли в руки ножи, проскоблили некоторые рисунки, а потом сфотографировали.

И все же я бы не назвал данное деяние варварством, найдя ему определение помягче, но среди туристов был учитель истории…

Мне давно не приходилось бродить в тех светлых и печальных тундрах. Может, имели место и другие попытки? Может, там уже и кайлом орудовали? На предмет помещения бесценных произведений искусства в своей личной «зале», как теперь называют в горняцких квартирах Чукотки комнату, имевшую ранее прекрасное российское название — гостиная.

И чего только не тащат в эту «залу», стараясь перещеголять друг друга! В одном из маленьких горняцких поселков Чаунского района есть человек, который коллекционирует высушенные головы… Нет, нет, не людей. Он не каннибал. Он рядовой из живущего пока племени убийц природы. Он сушит головы наших меньших братьев, куликов-турухтанов, а затем цепляет на стенды в «зале». Головы прекрасных птиц, украшающих нашу северную природу. А на вопрос, что это у него на стенде за птицы, ответил:

— Да сам не знаю. Весной выйдешь за поселок, они на обсохшем бугре дерутся. Шмальнешь из ружья — враз десяток. А смотрятся, правда? Ни у кого в поселке нет!

Факты такого, каннибальского, отношения к природе можно приводить десятками.

Поэтому в данной повести изменены названия рек, долин, сопок по маршруту, где проходило наше путешествие. Но кусочек местности, конечный пункт путешествия, я описал таким, каков он есть. Он мал, и найти его среди тысяч диких долин и ущелий Анадырского хребта даже специалисту-топографу, как я узнал в местном геологическом управлении, практически невозможно. Правда, в угрожающей близости оказалась «Первобытная стоянка», но сейчас меры, разработанные государством с целью экономии горючего, подсократили дальние вояжи добытчиков. Хотя государство, по наблюдениям моим и многих других жителей Чукотки, берегущих тундру, может смело урезать — и существенно — и новые нормы…

Результаты нашей экспедиций мы сообщили орнитологам Магаданского института биологических проблем Севера.

…Птица спит. Кругом метели горы снега навертели…

Пультын отрицательно покачал головой:

— Уйнэ, — сказал он. — Нет. Не улетают. И зимой тут. Как песец. Как Вэтлы — Ворон. А когда совсем холодно и темно — спят. Как Кэйнын. Только в длинных норках.

— Как медведь? Спят?!

— И-и… Да.

Мы уставились на Пультына в изумлении: птицы спят всю арктическую зиму в норках?!

А старый пастух достал из-за выреза кухлянки сигареты «Стюардесса», сунул одну в коричневый мундштук, сооруженный из винтовочной гильзы и корешка курильского чая, осторожно прикурил от керосиновой лампы и сказал:

— Я был нэнэнэкэй, ребенок. Залезал на обрыв и вытаскивал их из норок. Там много, оммай… куча. Все спят. Возьмешь в руку, чувствуешь — один бок холодный, как лед. Другой бок теплый. Послушаешь ухом, сердце чук… чук… совсе-е-ем редко. Замерзли и спят. А когда станет тепло — растают и полетят…

Пультын помолчал, потрогал ложкой накрошенные в чай галеты и продолжил:

— Я их доставал и кушал сильно был голодный: тогда война на земле жила.

— Где ты видел этих птиц? — спросил я.

— Там. — Пультын посмотрел в окно и махнул рукой в сторону гряды, блестевшей литым снежным панцирем: — Далеко-о-о… Где живет охотник Вельвын.

Я мысленно представил себе карту. Да, далеко. Километров полтораста напрямую. А тут горы. Считай, триста с гаком…

Так мы впервые услышали о таинственных Кайпчекальгын — маленьких птахах. Из дальнейших расспросов выяснили, что по расцветке они напоминают воробьев, но по размерам — меньше. И зимой — старый пастух твердил это упорно — на юг не улетают, остаются здесь, в заполярных горах. И проводят зиму, судя по рассказу, в состоянии спячки. Как Кэйнын, бурый медведь…

Утром Пультын уехал. Олени подхватили легкую нарту, крутанулся снежок, и через несколько минут упряжка исчезла в мешанине тундровых увалов, пологих склонов и распадков. Разве могли мы подумать, что видим пастуха в последний раз?..

Повествование Пультына вначале показалось невероятным. А необычное всегда не дает покоя сознанию, даже помимо воли. Отмахиваешься, гонишь мысли о нем, подчиняясь привычным бездумным стандартам: «Не может быть, потому что… справочники… литература… авторитеты…» А оно сочится себе в сознание только ему ведомыми путями, точит незыблемые, казалось бы, правила и установки, грызет потихоньку их фундамент. Мудрая природа наделила сомнение зубками потверже алмазных. И потому в один прекрасный день вдруг сознаешь, что все твое существо давно переполнено мыслями о необычном и сознание вовсю ведет его анализ и ничем другим заниматься не желает.

И тогда начинаешь ночами в каком-то полусне бродить горными тропами, искать, обследовать… Проснешься, вспомнишь, а тропы-то из рассказа Пультына…

— Красивая сказка, — однажды вечером задумчиво сказала жена, и я понял, что она тоже не забыла услышанное. — Маленькая пташка так любит свою родину, что даже в глухую полярную ночь не желает покинуть ее, замерзает в первых метелях и снова оживает, когда пробуждается природа. Прямо местный вариант птицы Феникс. — Она помолчала и мечтательно добавила: — Увидеть бы эту сказочную, верную своей земле, птаху.

— Пожалуй, надо верить Пультыну, — сказал я. — И верить, что он сам доставал птиц из нор. К военному голоду не придумаешь такие детали: половина тела ледяная, половина теплая, редкий стук сердца… Сейчас-то известно уже, что уменьшение сердечной деятельности — одно из условий зимней спячки.

— Значит, не годится моя сказка, — вздохнула жена. — Жаль.

— Почему? Наоборот: очень, емко подтверждает, что фольклор рождался на достоверном фундаменте. Правда, тут пока фундамент…

— Давайте мы ее насочиним дальше, — перебил сын. — Вот так: «За долами, за реками, за высокими горами… птица спит… Кругом метели…» — Он задумался.

— Горы снега навертели, — продолжил я. — Хоть и близко ты живешь, где ее в снегу найдешь?

— А что делать? — спросила жена.

Я пожал плечами. Искать в путанице диких гор, да еще зимой, крошечную птаху, спящую в глубокой заснеженной норе, за триста верст от дома? Несерьезно. Да, но раз она зимует возле охотника Вельвына, почему бы ей не устроиться и в других местах? Вот тут и лежит тропинка для размышлений.

Начнем искать, — предложил я. — Но до маршрутов пока далеко. Вначале будем опрашивать пастухов. Жаль, я растерялся и не уточнил у Пультына место. Будет связь, спроси шестую бригаду, когда он придет еще.

— Его забрали в районную больницу, — сказала жена. — Вертолетом, три дня назад.

— Ну, вернется, можно прямо по связи уточнить. А пока других опросим.

Вокруг нашей перевалбазы в радиусе тридцати-пятидесяти километров той зимой стояли три совхозные бригады. И хоть раз в месяц, не считая вездеходов с центральной усадьбы, кто-нибудь из пастухов приезжал на оленях или собачках за продуктами, почтой или просто пообщаться, обменять книжки передвижной библиотечки, полистать журналы. Зима в оленеводстве — самое легкое время работы, если не случаются казусы с погодой. Средний снег, ровные морозы, отсутствие теплых южных ветров — благодать для чукотского оленя. Корм он достает легко, а раз сыт, значит, здоров и спокоен.

Бригада выбирает долину с зимними кормами, и стадо медленно перемещается вокруг яранг, вспахивая пласты снега. Добывая корм себе, олени помогают жить и другим зверям — песцам, куропаткам. В распаханных полосах песцу легче добраться до мышки, а куропатке до ягод, семян многочисленных трав, листиков и почек вечнозеленой «ивы чукчей».

Дежурные с собаками-оленегонками не торопясь обходят группки животных, хорошо видимых в голубовато-серебряных волнах света ночного солнышка — луны. Волков в тихие малоснежные месяцы у стад не бывает. Волк — умный и опытный солдат природы и без нужды не лезет под пулю. В спокойные по погодным условиям зимы еды для него в горах хватает.

Опросы пастухов позволили нам собрать немало сведений. Заинтересовался и сильно помог главный ветврач совхоза Анатолий Бочаров. Он почти постоянно находился в бригадах, и с его помощью была создана следующая картина.

Да, есть такие птицы, утверждали жители тундры. Серенькие, невзрачные на вид. Зимой на юг не улетают, остаются в тундре.

Только ложатся спать не осенью, как евражки и медведи, а когда солнце уходит за лиловые вершины Анадырского хребта и наступает полярная ночь. Просыпаются тоже не весной, а с появлением солнца и более или менее теплым дуновением южного ветра. Стоит цепям гор оплавиться в первых золотых лучах и зажечь над собой синий край застуженного, затянутого игольчатым, звездным инеем неба — они тут как тут.

— Какие солнечные птицы! — прошептал сын, выслушав этот рассказ. — Папка, надо их найти.

Да, надо. И, главное, можно. Уверенность в этом окрепла после сообщений Бочарова. Проявилась любопытная деталь: каждый рассказчик называл новый район обитания птиц. Один показывал на восток: «На речке Нотарелян…»; другой на запад: «В обрывах речки Умкарыннэт…»; третий махал рукой на юг. Но все дружно сходились в главном — птицы спят в норках; когда нет солнца, вообще не появляются; при солнце пробуждаются — «в южаки», то есть в дни теплых ветров.

И поскольку все рассказчики, работавшие в разных бригадах, указывали разные места встреч, напрашивался вывод, что удивительные птицы многочисленны и живут на большой территории. Значит, вероятность встречи с ними не так уж мала. Почему же нигде в литературе о них нет ни слова? Это нас смущало, но только до поры до времени, пока не разобрались в ситуации. Для жителей тундры они были обычны, как евражка. А орнитологи бывают в тундре только летом. Людям же, связанным с горной промышленностью, они либо безразличны, как ворона в подмосковном селе, либо они не умеют видеть необычное и анализировать увиденное. Летают? Ну и пусть себе летают: значит, так надо. Правда, наше предположение, что птиц много и ареал обитания широк, сдерживалось существенным фактором, пока не встретился второй человек, державший птиц в руках, как Пультын. В лице старого пастуха мы потеряли единственного свидетеля, сумевшего дать сведения биологического характера.

К весне ручеек иссяк: в марте бригады небольшими кочевками медленно пошли в сторону пролива Лонга, к «живой воде» океана.

В середине лета стада оленей нашего совхоза выходят к многочисленным лагунам, протянувшимся вдоль северного побережья Чукотки, забродят в их тихие, спокойные, очищенные солнцем и ветром ото льда неглубокие заводи. Там животные сутками пьют морскую воду, становясь чем-то вроде биологического комбината по переработке насыщенного солью и микроэлементами «питательного бульона», сваренного для них заботливой и умной хозяйкой — матерью Природой.

Живой водой организм очищается от шлаков, накопленных в зимние месяцы, и каждый его орган и каждая клетка запасает на следующий жизненный цикл нужные для нормальной работы вещества, которыми бедна растительность тундры.

Летом живую воду приходят пить и многие звери, а те, что обитают слишком далеко от побережья, все равно получают свою долю морских питательных веществ осенью, когда по рекам в верховья начинает подниматься на места зимовок голец, все лето жировавший в просторах Ледовитого океана.

Пультын прав

Следующая зима близилась к завершению, а ничего нового нам узнать не удалось. Клубок истории о таинственных «солнечных птицах» словно закатился в какой-то овражек, и кончик путеводной нитки, состоящей из конкретных фактов, запал в его дебри. Мы и так и сяк дергали «клубок» новыми расспросами, но увы…

Однако, памятуя древнее «ищущий да обрящет» попыток не оставляли. И в разгар весенней корализации были вознаграждены.

Веснами в оленеводческих совхозах проводится выбраковка, и формирование товарного стада. Зоотехники и ветеринарные врачи с десятком рабочих объезжают бригады, в каждой сооружается легкий кораль и двух-трехтысячное стадо в течение нескольких дней пропускается через него. Опытные оленеводы и специалисты осматривают животных, выбраковывая непригодных для воспроизводства. Работа трудоемкая, тяжелая, проходит на открытом воздухе, а в марте, да и в апреле гуляют по долинам горных тундр жгучие ветры с температурами в тридцать и ниже градусов.

Сильные морозы той весной заставили руководителей совхоза поставить кораль рядом с перевалбазой и обработать в нем по очереди стада сразу трех бригад: половину совхозного поголовья. Удобно же: настоящий дом под боком, ночевки в тепле, в свободную минуту можно забежать и выпить кружку горячего чая, памятуя древнюю русскую поговорку о том, что тепло не в шубе живет, а в животе.

Ну а по вечерам всякие ходили разговоры за широким столом. И каких только историй не услышишь! Как-то и я выложил рассказ старого пастуха. Все притихли.

— Живут байки, но такие… — наконец ехидно начал один из молодых механизаторов, но его перебил другой голос.

— Пультын прав! — к нашему изумлению твердо сказал разъездной фельдшер Гладков. — Я их тоже видел и держал. — Он вытянул над столом руку и сложил ладонь лодочкой. Какими-то до того уверенными и обычными были и слова и этот жест Гладкова, что все невольно попытались заглянуть в ладонь: а вдруг там и сейчас притаилась таинственная Кайпчекальгын?

— Где? — только и смог спросить я. — Где это было?

— Да на речке Энматгыр, километрах в тридцати от моря. Там бугры невысокие, речка их прорезает, и получаются крутые обрывы. Ехали мы в шестую бригаду: Пультын, Телетегин, я. На чаевке Пультын и рассказал, а Телетегин подтвердил. Приехали к обрывам, полезли с Телетегиным, нашли норы. Он в двух пошуровал — пусто. А из третьей достает. Подул на перышки, поднес к уху, потом мне дал. Я повертел: серенькая, вроде мороженая. Но поднес к уху — сердце стучит. Редко, но стучит. Прав Пультын.

— Что ты с ней дальше сделал?

— А ничего. Отдал Телетегину, а он на место положил, снежком дырку припорошил. Попили чай и поехали дальше.

Я смотрел на него во все глаза. Человек был рядом с необычным. В руках его держал! И никаких эмоций. По крайней мере, сейчас. Но это, наверное, по прошествии времени… Или нет?

— И ты не удивился? — спросил я. — Ведь наверняка нигде не читал об этом, не мог не знать, не чувствовать хоть, что видишь необычное…

— Ха — удивился! Меня другие заботы гнали по тундре: в бригаде ждали трое больных, двоих надо было срочно вывозить в стационар…

— Ну а потом? Вспомнил хоть?

— Вспомнил… Вот сейчас.

— А место? Найдешь?

— Речку искать нечего, она недалеко от центральной усадьбы в море впадает, за избой Вельвына…

О! Так это то самое место, о котором поведал старый пастух. Вот и подтверждение его правдивости.

— …а точное место на речке… можно попробовать, — продолжал Гладков. — Хотя не гарантирую. Но Телетегин-то в бригаде, он покажет наверняка.

— Телетегин далеко, — сказал я.

— Так и речка тоже. А там они рядом.

Действительно. Вот он, шанс. Но нужен транспорт.

— Назарыч, — сказал я главному зоотехнику, — вездеход дашь?

— Смеешься? — изумился главный. — Да ты посмотри на них — оба на ладан дышат. Дай бог без поломок корализацию закончить, людей в поселок вывезти. А там оба в ремонт, а там летовка, а там… Ну производство же… Не-ет, выше ушей не прыгнешь.

— Это Брумель не мог, — кто-то за столом хмыкнул. — А сейчас научились — ногами вверх.

— Мне уже за пятьдесят — ногами вверх прыгать, — сказал Назарыч. — Не-е, — не уговаривайте… — Он помолчал и раздумчиво продолжил: — А вообще интересно… Но сейчас вездеход — не могу… Давай вот что — отложим это дело на следующую зиму. Да и весна уже по календарю: чего сейчас докажешь? Оппоненты завопят — по весне прилетели!.. — Он повернулся к Гладкову: — Когда видел?

— В феврале.

— Во, другое дело — зима! Тут весенний козырь против нас отпадает. Да, надо брать календарные зимние месяцы. Чтобы официально. Прицепок будет и без этого много, я на Чукотке давно-о, этот край находками не скудеет, но судьба их разная. Насмотрелся. Вот следующей зимой, в декабре, поедем на просчет и заодно соорудим это дело. И погоды в декабре устойчивее. Согласен?

Я вздохнул: опять задержка. Но в словах Назарыча светила разумность.

— Согласен… А ты сам про этих птиц не слышал?

— Говорили старики. Тут всего наслушаешься, а за работой забываешь, да и не берешь в голову эти рассказы серьезно. Ценишь, как байки с устатку, для бодрости, под кружку чая. Гор-то вон какая мешанина, дичь, глушь… Если поспрашать народ, и про живого мамонта можно услышать, и про красного медведя, величиной чуть не в дом, да еще с жирафьей шеей… Про дикого лохматого человека, ворующего из яранг женщин… Много чего рассказывают. Да вот есть как будто тут Нутэнут, страна где-то в горах, там эти птицы и обитают. И не только они, а и зверь объявился какой-то водяной, с пушистым хвостом. Птица белая там зимой летает, но не сова… А Кайпчекальгын… Жаль, что не можем сейчас махнуть враз. Сделал — и точка.

«Враз махнуть»… Я улыбнулся. Старые кадры северян все были немножко авантюристы в хорошем смысле этого слова. Все решительны, бескомпромиссны и романтичны. Они годами довольствовались палаткой, минимумом самой простой еды и с благоговейным трепетом чтили ПРИКАЗ. Когда они получали приказ на действие, их ничто не могло остановить. Они не канючили «законное», не отписывались, не охали, они начинали ДЕЙСТВОВАТЬ.

Это сейчас новая волна «покорителей Севера» долго и нудно выясняет размеры зарплаты, премий, квартир, прежде чем приступить к началу всех начал, к тому, что сделало в природе человека — к работе. А когда приступил, тут уж считает, что сделал обществу одолжение. А раз так, то поставил его в подчиненное положение. Личное лезет из каждого поступка и слова.

А у старых кадров был не затуманенный личным кругозор. Даже из низинных, забитых нудными беспросветными тучами долин, сознание их всегда поднималось на вершины, где они четко ощущали, как на плечи их опираются теплые руки Родины…

Вечером, ложась спать, я подумал; да, уже апрель. Поэтому, даже найдя сейчас птиц, ничего не докажешь — весна. За опровержениями никто никогда далеко не ходил. Посему не стоит давать лишнюю лазейку неверующим. Скептиков и без того хватит, если найдем птицу. То-то и оно — если… Но теперь появились еще два свидетеля: фельдшер Гладков и пастух Телетегин. Доставали, рассматривали, слышали стук сердца. Господи, да у нас образовалась куча фактов! Теперь надо набраться терпения и ждать до декабря.

Но нам вновь не повезло. Планам поисков с применением техники «нанесло удар» окружное сельскохозяйственное управление. Оно перевело главного зоотехника в другой район округа директором захромавшего совхоза. Назарыч удалился от нас за Анадырский хребет, на расстояние более тысячи километров по прямой. Конечно, прекрасно, что старые кадры остаются в гарантированной высокой цене, но планы поисков Кайпчекальгын повисли на волоске. Разговор с директором совхоза, человеком, не имевшим в душе даже хиленьких ростков романтики и здоровой человеческой любознательности, перекрестия наши надежды на могучий прекрасный транспорт ГАЗ-47.

Мы приуныли, однако тяга в Нутэнут, таинственную страну диковинных зверей и птиц, неожиданно даже для нас самих, оказалась довольно прочной и сильной. В Кайпчекальгын мы теперь верили… ну, скажем, так: достаточно, чтобы организовывать настоящие поиски. Другие животные? А почему бы нет? Если есть солнечные птицы, почему не оказаться там и другим животным? Немного для этого нужно и, в первую очередь, тепло. А уголков со своим индивидуальным микроклиматом в любых горах хватает.

Летом сын бродил по цветущей тундре и распевал;

В царстве Моквы может

Всякое случиться,

Мамонты и Папонты; тут

Бродят по пушице!

И медведь Моква, хозяин окрестных тундр, отдыхавший после обхода владений на нижней террасе сопки Скрипучки, одобрительно потряхивал головой.

Мечтать не возбраняется. И любому исследованию или открытию предшествует мечта. Тем более путешествию. А за несколько лет жизни в заполярных горах мы кое-что узнали и, главное, научились сносно вести себя в их окружении, не паниковать при стечении всяческих неудобных обстоятельств и находить верные тропки в их лабиринтах. В общем, появилось бесценное — опыт жизни в жестком климатическом районе.

Долины, резко отличающиеся от соседних своим, личным микроклиматом, мы уже встречали. Например, на полдороге между Нанаваамом и Кукивеемом лежит долина, где никогда не замирает ветер. Свистит в обдутых каменистых откосах зимой, плавит солнечные лучи в дымке весенних поземок, шелестит летом в высоких травах, сыплет косые дожди осенью. День и ночь в одном направлении — с юга на север. Зимой там редко встретишь животных, зато летом приходят стада могучих оленей-дикарей. Благодатный ветер не пускает в долину дымные тучи гнуса, и звери уже в боковых распадках притормаживают панический бег. Распадки — как двери. Здесь стражи долины — упругие вихря — омывают искусанные в кровь тела зверей, сметают тучи гнуса в карие воды ручьев на радость стаям фиолетовых хариусов, и пропускают истощенных оводом и комарьем животных в спокойную страну с голубым небом и зелеными полями густых диких злаков.

А почти рядом долина, где, наоборот, никогда не бывает ветра и снег опускается редкими крупными хлопьями, лежит всю зиму гагачьим пуховым одеялом, по которому на обычных лыжах и не пройдешь, нужны вэльвыегыт, чукотские лыжи-плетенки, снегоступы. Зверю тоже нечего делать, утонет, как в болоте. Зато перед длительной непогодой собираются там огромные стаи куропаток и спокойно пережидают ненастье в густых ольховниках по берегам засыпанного снегом ручья.

А вокруг нашей перевалбазы раскинулся целый район с долинами и сопками, где практически никогда не бывает гололеда. Нисходящие потоки воздуха не пускают сюда зимой несущие ужас всему животному миру Чукотки дождевые тучи с Тихого океана. Так объяснили залетавшие однажды к нам агрометеорологи. И несколько раз мы в меру сил помогали спасать здесь и наши стада, и стада соседнего совхоза «Пионер» от гололеда.

Вспоминая это, мы все больше верили, что в бесконечной пока цепочке таинственных уголков Анадырского хребта есть место и для страны, о которой слышал и поведал нам зоотехник Назарыч.

Приказ на действие

Когда упорно и методично занимаешься каким-то, на первый взгляд даже призрачным делом, в один прекрасный день вдруг замечаешь, что полоса невезений тает. Начинает действовать знаменитый закон о переходе количества в качество, и обстоятельства, из которых она слагалась, как одушевленные существа, под давлением кучи фактов сдаются один за другим.

Однажды Жорж Павлюков, совхозный механик-водитель, один из старожилов Северной Чукотки, к которому мы особенно рьяно приставали с расспросами, посоветовал:

— Поговорите с Инайме. Кто-то в его яранге рассказывал похожую историю. И про зверя, и про птиц. Есть такое место в горах.

Так появилось очередное свидетельство. Теперь уже о самой Нутэнут. Как встретиться с Инайме? По связи было известно, что его бригада несколько дней назад прикочевала на Реку и встала за сопкой Скрипучкой к северу от дома, километрах в двадцати. Был бы я один, можно съездить на собачках. Два-три дня. Но оставлять своих нельзя, горы есть горы.

Пока я раздумывал, все решилось по принципу «не было бы счастья, да несчастье помогло». Стадо бригады пуганули волки. Зарезали переболевшего копыткой истощенного старого быка, а ближний край разогнали. Полтораста штук через низкий перевал прибежало в нашу долину. Жена сообщила об отколе по связи.

Через два дня за оленями пришли Инайме и Тынагыргын. Осмотрели откол, пересчитали — все нормально. А вечером, после ужина, за «длинным чаем» мы и завели разговор, результатом которого оказалось создание карты таинственной Нутэнут.

— Я знаю это место, — сказал Инайме. — Отсюда, если сейчас — три дня идти надо, если позже — четыре: скоро темно будет, солнце уйдет, день совсем съежится. Только утро и сразу вечер. — Он рассмеялся. Встал, чай попил — опять ложись… Если хочешь — пошли с нами. Как раз по дороге. Придем в яранги, а там еще день до долины, где течет речка Номкэн. Она справа в нашу Реку входит, под сопкой из белого камня — Эльгыквынайкай. Эту сопку, Белокаменную, хорошо видно, запутаться нельзя… Идем?

Я посмотрел на своих и покачал головой. Потом положил лист бумаги и дал ручку:

— Рисуй.

— Повернешь на Номкэн, — продолжал Инайме, — по льду не ходи, только берегом. Там берега хорошие. Кустов много, густо ольха растет. День идешь, увидишь — на берегу сопка низкая, плоская, Ыплылу — Желтая. Река ее пилила, вся в обрывах сопка, далеко блестит. За ней сопка Левтыпильгын, Голова барана с шеей. Между ними невысокий бугор с большим камнем на верхушке — Вувэвыйгын, Каменный. Все три, как валуны, от гор к речке выкатились…

Инайме говорил, часто прерываясь, чтобы рука успевала создавать на бумаге детали местности.

— Когда поднимешься на Желтую сопку, с нее все увидишь: и речку — она дугой вокруг этой кучки, — и баранью голову, и камень. Если все совпало, ищи в обрывах Желтой норки. Их много. Какие снегом забиты, какие открыты. Там и живут Кайпчекальгын. Внутри, в земле, ходы. И все соединяются. Когда бывает тепло и птицы проснутся, сунешь в одну руку, а они из других — фить-фить.

— Эти Кайпчекальгын в чужой яранге живут зимой, — сказал Тынагыргын. — Летом норки копают другие птицы. Такие, — он удивительно сжал кисть руки и выставил рогаткой два пальца.

Чукчи очень точно изображают зверей и птиц, их облик, характерные позы на охоте, у норы, на отдыхе. И я не стал напрягаться, отыскивая аналогии — Тынагыргын показывал ласточку.

Я взял справочник, открыл красочную страницу, Тынагыргын, прищурившись, окинул ее внимательным взглядом и среди многих изображенных птиц без колебаний указал на ласточек-береговушек. А они, как утверждают все справочники, в тундре не селятся. Но тогда откуда их знают пастухи? Значит, селятся? Интересный получается симбиоз: ласточки-береговушки, пожив лето в «запретных» местах, на зиму улетают в тропическое тепло и «сдают» квартиры Солнечным Птицам. Те всю зиму пользуются жильем и присматривают за порядком в нем, а весной, к прилету хозяев, освобождают. Северная четкая рациональность.

— Правильна, пра-а-авильна, савершенна вер-на-а! — победно пропел сын и заявил: — Мы их видели даже два раза.

Да, были такие случаи. Как-то в отсутствие хозяина окрестностей медведя Моквы мы пошли осмотреть его усадьбу на террасе сопки Скрипучки. Обычно ходили туда редко и с осторожностью, причем не столько боялись Мокву, сколько Скрипучку; осыпи ее постоянно жили — шуршали, скрежетали, рушились. Изредка мы даже наблюдали огромные глыбы, легкими мячиками скакавшие с обрывов на Пищухин Град у подножия сопки. Но в тот раз дождей давно не было, сопка притихла, и мы поднялись выше. Там и заметили среди усыпанных дресьвой выходов коренных пород мелькавших птиц, удивительно похожих на ласточек.

А второй раз видели над серединой озера, когда плыли в Дальние Заводи проверять сетку. Погода, как всегда в этих местах, испортилась неожиданно, дунул холодный ветер, и через перевал, отделявший Скрипучку от горной цепи, свесился в нашу долину грязный язык Кэльы, одного из злых духов Севера. Долго не думая, Кэльы прихлопнул языком озеро. Вмиг пропали красочные оранжевые и лиловые берега, смахнуло с озерной поверхности блестящий синий налет. Все стало угрюмым, серым и таинственным. Весь мир замкнулся вокруг лодки, и в холодных сырых клубах плотными сгустками заметались какие-то птицы. Полет их был удивительно похож на полет ласточек. Тогда вопрос остался открытым, ибо мы знали суждения справочников. Но теперь получили веское подтверждение от местного жителя. Придется, наверное, шатать устоявшееся мнение, а вместо него сеять сомнение. Хорошо ли? Да, хорошо. Сомнение — фундамент науки… А что если поискать в таблице Кайпчекальгын? С внезапно загоревшейся надеждой я стал переворачивать страницы и на одном листе Инайме показал:

— Вот. Похожа.

Это была пеночка-весничка, крохотная пичуга, меньше воробья раза в три. Инайме вгляделся и добавил:

— Да, сильно похожа. Только не она.

— Ты мне скажи точно, когда Кайпчекальгын спят?

— Как солнце уйдет совсем и мороз начинается. Пурга норки забьет, им там тепло. А потом, когда вернется солнце, они часто вылазят. Южак дунет, потеплеет — они и проснулись. Шуршат, кричат, суетятся. Под снегом в кустах ходы роют, как мышки. Очень голодные, все едят: помет клюют звериный, почки, метелки травяные. Когда мы яранги рядом ставили, они везде лазят, крупу берут, муку, мясо. А чуть мороз — опять в норки и спят. Я им всегда насыпаю корма…

— Секрет простой, как они выживают в такую длинную зиму, — сказала позже жена. — Не будь южаков, они бы не зимовали.

Да, наверняка птицам помогает своеобразный, уникальный, местный климат. Вытянутая сосулькой между двух океанов — теплым и холодным — Чукотка постоянно испытывает влияние обоих. Конечно, зимой преобладают морозы, но хоть раз в месяц, да вздохнет Тихий океан, глядя в северную мглу. Тогда теплые волны сырого морского воздуха омоют Чукотку и летят далеко в глубь Арктики, зализывая острые грани торосов, оплавляя снега ледяной коркой и превращая ее в крепчайший наст. И «течет» этот вздох иногда неделю. Резко поднимается температура, часто до плюсовых отметок. Конечно, нескольких дней такой погоды вполне хватит крохотным пичугам, чтобы откормиться и запастись калориями впрок до следующего недалекого потепления…

— Там еще зверь новый появился, — продолжал Инайме. — Только я сам не видел. Женщины видели, когда воду в реке брали. Живет и в воде, как нерпа, и на берегу, как горностай.

— Поподробнее можешь? — спросил я.

— Темный… — Инайме пожал плечами. — Следующей зимой будем туда кочевать, сам посмотрю, тогда скажу. Но прячется в воде — это точно, следы видел…

Что за животное? Первые сведения о нем я получил несколько лет назад от пастухов совхоза «Пионер» Шмидтовского района. Они увидели неизвестного им ранее зверька летом, в районе озера Вальхырыппин, на водоразделе между речкой Паляваам, текущей на запад в Чаунскую губу, и речкой Пегтымель, текущей на север.

Истоки этих рек и крупного притока Анадыря Усть-Белой начинаются в одном горном узле, а истоки самого Анадыря близки к истокам Чауна, связанного с Паляваамом, и к истокам двух Анюев, притоков Колымы. А на Колыме в сороковые годы акклиматизировали американскую норку. Спрашивается, могла она за сорок лет расселиться по увязанным в одну гидросеть водоемам? А если нет, то кого еще могли увидеть пастухи совхоза «Пионер», а теперь вот и наши?

В свое время, получив сведения от пионерцев, я написал одному биологу в Магадан. Ответ получил обескураживающий. В том ответе была недвусмысленная фраза: «…американская норка на Чукотке отсутствует совершенно…»

Что показалось мне странным: в деловом письме я не прочел даже самой простой заинтересованности, которой всегда ждешь от ученого. И, в общем-то, получилось не деловое письмо, а так — стандартная отписка. Зато в конце документа следовали увесистые строки, в коих перечислялись титулы и чины отписавшегося товарища: «…зоолог… научный сотрудник… кандидат…» Мол, знай наших и еще знай свой шесток.

— Кандидатам виднее, кто где должен жить, — резюмировала жена.

— А ты за эти годы много видела кандидатов в наших горах? — спросил я.

— Биологов? — Она подумала. — Совсем не видела.

— Зверек этот — тоже. Вот и относится к науке несерьезно. Остался без контроля и самовольно расселяется в непредусмотренных кандидатами угодьях. Ну давайте прикинем факты. Стели карту. Так. Вот она, Колыма. Расстояние до нас, пусть грубо — девятьсот километров. Пусть тысяча. Может норка осилить тысячу километров хотя бы за тридцать лет? Конечно, не те зверьки, которых выпустили, а их потомки? По малому счету — в тридцатом колене? По полсотни километров на колено. В местах, где всегда есть корм… Наверное, может… Что против? Лед на водоемах. На озерах до двух метров, без отдушин. И враги: лиса, волк, росомаха… Серьезные враги… Да-а, есть над чем подумать…

Пастухи ушли, а я несколько дней ходил под впечатлением их рассказов, прикидывая так и эдак.

— Напиши орнитологам, — сказала жена.

— Не поедут. Скажут: кто-то чего-то наговорил, сам автор лично не видел. И получим, как и раньше, чеховский ответ: «Не может быть, потому что не может быть никогда». Самим надо увидеть, потом писать.

И тогда она, поняв мое состояние, сказала:

— А разве мы сами не можем добраться до этой Нутэнут? Пусть четыре дня — не так уж и много.

Решение, видимо, где-то в подсознании у нас уже складывалось именно такое. Поэтому я ничуть не, удивился предложению, а машинально сказал:

— Бери для верности пять… В общем, для нас немного, но-вот чадо еще маловато… Ребенок…

— Как меня ругать, так «ты уже взрослый», а как в путешествие, так сразу «маловато»! — Сын надулся, однако я увидел, что глаза его вспыхнули тем извечным неугасимым огнем, что испокон веку освещает людям неизведанные дороги.

— Ребенок-то в третьем классе учится, почти дядя, — поддержала его жена. — Одежда у нас есть, палатка тоже. Только надо до декабря, пока нет темени и сильных морозов.

Я поднял руки и оказал:

— В принципе — согласен. Эх, если бы еще хоть какое добро от науки…

И тогда жена предложила:

— Может, Баранову написать? Он ведь говорил, что биолог по образованию, университет окончил…

— Точно!

Как же можно забыть такое? Баранов третий год работал в районе старшим инспектором Охотскрыбвода, показал себя, как писала районная газета, знающим специалистом и грозой браконьеров. Но мы и без газеты знали его хорошо: однажды пришлось наблюдать в деле против большой группы браконьеров с прииска «Полярный», а потом самим принимать участие в борьбе с нарушителями природоохранных законов, работавшими в Майской ГРЭ, после чего Баранов принял нас с сыном в свое ведомство. Меня — внештатным инспектором, сына — членом голубого патруля.

Мы засели за письмо.

Ответ пришел через месяц — по нашим местам и условиям довольно быстро. Письмо оказалось очень интересным, содержание его предварило некоторые детали наших дальнейших действий, поэтому привожу его почти целиком:

«…Да, я слышал от пастухов и о птице и о звере и почти на сто процентов уверен, что это правда. Еще ходят слухи о какой-то рыбной долине в горах. Не та ли это Нутэнут? То, что происходит сдвиг в северной экологии — общеизвестно. Во всяком случае, в последние годы зарегистрирован выход лосей к северу от Анадырского хребта, кета давно и во все больших количествах идет в Пегтымель и Чаун-Паляваамскую гидросеть, недавно под Певеком пойман калан, а в Чаунскую губу все чаще заворачивают моржи. Но этого мало: в прошлом году зарегистрировали соболя; в типичных высокоширотных тундрах острова Айон, а на Паляваам, в район Комсомольского ГОКа[3] пришла пара выдр. Правда, сохранить ее не удалось, убили горняки, но теперь уже ясно, что идет интенсивное расселение животных в северном направлении и, даже в тундрах, оказывается, есть экологические ниши для зверей, считавшихся типичными представителями таежной фауны. Так что благословляю — ищите! Сам я в ближайшее время, к сожалению, присоединиться к вам не могу, слишком много текущей работы, обычной охранной прозы. Вот только пару дней назад вернулся с поездки на речку Кувет. Там много зимовальных ям гольца и хариуса, ловить в них запрещено любой снастью, но горняки Полярного и разведчики Майского запреты игнорируют. В поездке составили акты на десять человек. Все сплошь руководители служб и участков, есть и повыше. Конечно, Кувет далеко, и рабочему человеку на такую поездку транспорт не дадут, а вот руководителю… К одному подъехали, лед рыбой завален, тысячу двести штук хариуса насчитали, половина в вездеход не влезет, а он не может бросить подергушку. Глаза сумасшедшие, руки трясутся… Конечно, поостыл — заканючил: наважденье, не помню, масть пошла, бес попутал… Даже нечистую силу привлекают, смотреть и слушать мерзко.

Поэтому к вам у меня остается старая просьба; немедленно сообщайте о каждом замеченном в тундре транспорте. Борьба перешла в такую стадию, о которой академик Мальцев прямо говорит, что природу сейчас не охранять, а спасать надо… Желаю вам успехов в поиске…»

Такое тревожное письмо, не оставляющее места для сомнений и колебаний, получили мы. Несколько раз прочитали вслух. Инспектор верил, что Нутэнут существует, и благословлял нас на поиск. И он боялся, что Нутэнут раньше найдут добытчики. Это решило все. Мы приняли письмо как приказ на действие.

— Идем! — сказал я.

— Ур-ра! — завопил сын.

— Аф-х! Аф-х! — взволнованно затявкал Пуфик.

— Уф! Уф! Уф! — подхватил на улице Дуремар.

— Тащи бумагу, — сказал я сыну. — Будем составлять список снаряжения.

Тоок!

Как это ни печально, а хорошей зимней палатки-маршрутки на пару человек для работников Крайнего Севера пока еще не придумано, И даже не хорошей, а просто какой-нибудь. Знаменитую же летнюю двухместку зимой не возьмешь. Да и знаменита она лишь тем, что является единственной моделью на протяжении десятков лет. Все ругают, но пользуются. Куда денешься? Ее жиденький брезент продувают даже средние ветры, а крышу пробивают нормальные дожди. Когда идет дождь, в палатке образуется туман из водяной пыли, летящей с потолка. А попробуй хоть нечаянно коснись потолка в такой момент — вода польет потоком.

Поэтому мы сшили палатку-маршрутку сами, учтя личный опыт. Размер приняли два метра по длине и метр восемьдесят по ширине. Углы расставили клинышками и выиграли внизу еще двадцать сантиметров. Места спать на троих хватает и для кухни изрядный кусок. Стоять можно на коленях и, не остерегаясь, касаться скатов даже в дождь; крышу сделали из добротного непромокаемого материала «Олень». Входной полог в левой половине торца, края дважды перекрывают друг друга и наглухо препятствуют доступу ветра. Застежки типа пуговичных, только деревянные. Справа от двери кухня: уголок, где стоит шипучий, проверенный чуть ли еще не первопроходцами Севера керосиновый примус в легкой жестяной коробке. По низу коробки сеть дырочек для вентиляции. На ночь коробку превращали в печь: ставили внутрь две толстых самодельных свечи. На края коробки можно было вешать носки, если они нуждались в сушке. Но вообще в любой маршрут мы брали по нескольку пар носок, из расчета пара на двое суток, а также аварийный запас. Ноги в тепле — одна из важнейших гарантий успеха перехода. На сей раз упаковали пару на сутки — ноябрь все же, в такое время мы в горы далеко не ходили. Что там может ждать?

В зимнем комплекте палатки имелись пол из толстого брезента, байковый внутренний пристегивающийся полог, хорошо обработанная шкура оленьего быка-дикаря почти во весь пол, пыжиковое одеяло; сшитое из старой меховой одежды. Весь зимний комплект «дома» весил около десятка килограммов и занимал на нартах мало места.

Теперь продукты. Конечно, все для чая. Чтобы в пути долго не возиться с приготовлением, сварили кусок моржового ласта, разрезали на порции и на мороз. Два плотных мешочка для проб, которые нам подарили летом бродячие люди геологи, решили заполнить пельменями. Галеты, сахар, сгущенное молоко, соль. Конечно, по горсти конфет.

— Все? — задумалась жена.

— А мясо туристов? — показал сын на ящик консервов «Завтрак туриста».

— Обойдемся. У нас серьезное путешествие.

— А собачкам?

— Им надо сварить месиво, разделить на порции и заморозить.

— Из налимов, — предложил сын.

Налимов по первому льду мы заготовили полный мешок. Клюет он осенью превосходно.

— И косточек положить, — продолжал сын. — Будет месиво «собачье объедение».

— Нет, косточки пусть обсасывают дома, — сказал я. — Это занятие для сидячих работников. А в походе нужно усиленное питание. Давай сварим моржовое мясо с горохом, получатся прямо живые калории, сплошной белок. А налимов нарубим свежими, для заедки. Пусть грызут мороженые витаминчики. Чтобы не было цинги.

— А что это — цинга?

— Смотри, как времена изменились! — искренне удивился я. — Житель Севера даже не знает, что такое цинга. Была, братец, не так и давно, в Заполярье очень страшная болезнь. Много путешественников погибло от нее, и никто не знал, что спасение всегда под рукой — в строганине. Мясной и рыбной. Теперь цинга называется по-научному авитаминоз, и случается, когда не хватает витаминов С. Но такого сейчас почти не бывает. Особенно с теми, кто любит нерпичий жир.

— Я его люблю, — сказал сын. — Только он с языка выливается…

— Знаю… А как быть с занятиями?

— Мамика велела делать вперед математику, остальное потом догоним. Я уже много нарешал.

Сын учился дома. В поселке при школе было заочное отделение. Учителя с попутным совхозным транспортом объезжали учеников, живших в бригадах, разъясняли материал, читали обзорные лекции, проводили контрольные, диктанты и сочинения, давали задания. До четвертого класса мы и решили держать сына дома, ибо до этих пределов еще понимали задичавшую в последние годы математическую программу…

Проверили одежду. Отыскивали подозрительные места, подшивали. С ремонтом провозились два дня, да день ушел на пельмени. А все сборы заняли неделю.

Накануне выхода испортилась погода. По горизонту нависли лиловые тучи, в их отраженном свете снега мерцали фиолетовыми тенями, зажигались и бродили в распадках какие-то темно-красные искры. Утром все затянул туман. Только в южной части неба среди дня ненадолго посветило рассеянным желто-розовым светом невидное за тучами низкое солнце. Еще десяток дней, и оно вообще перестанет подниматься над горами… Да, близка Полярная ночь — восьмое чудо света.

А туман все плотнел. Жена заявила, что пропала связь. Непрохождение. Мы все послушали микротелефонную трубку. Казалось, туман вокруг живой. Таинственные звуки лились из его жутких глубин. Серые клубы ворочались, вздыхали, охали, стонали и всхлипывали.

— Печа-а-ально, — вздохнул я и уныло протянул:

Плохая видимость,

Плохая слышимость…

Жена ушла отлеживаться: разболелась голова. Обедать не стала, даже чай отвергла. Через час у меня тоже заныла голова, навалилась апатия. Сын, наоборот, был возбужден. И когда жена отказалась от обеда и чая, ой тут же к моим двум строчкам присочинил еще две, скакал по дому и распевал:

Плохая видимость.

Плохая слышимость…

Плохая кушимость,

Плохая питимость!

— Допляшешься, накличешь непогоду, — пригрозил я. — Сейчас надо вести себя смирно.

— Неправильно, неправильно, несовершенно верно! — пропел он в ответ. Не умещалось в голове ребенка, что экспедиция может сорваться. Возбуждение кончилось тем, что из носа хлынула кровь, после чего к нему пришло спокойствие. Так случалось не раз, мы знали, что головные боли и короткие, в десяток капель, кровотечения из носа у нас в горах были точными признаками перемены погоды. А когда к вечеру ровно горевшие печи загудели и раскалились, стало совершенно ясно — перемене быть. Ночью мы просыпались несколько разбудили кидавшиеся на дом шквалы. Покряхтывала сопка Скрипучка. Наверное, бродила в темноте по долине с метлой в руках, шуровала в углах и закоулках. Что она нашурует к утру?!.

Скрипучка подарила тишину и вселенский покой. Под густым синим кебом, усыпанным красными, желтыми и белыми звездами, светились розовые зубья дальних гор. Над головой Скрипучки короной сиял ковш Большой Медведицы и мерцала на звездных подвесках Полярная звезда. К югу небо светлело, размывалось и стекало в полыхавший на горизонте малиновый рассветный пожар желтыми потоками. Градусник показывал минус пятнадцать. Скрипучка лучилась белыми боками, словно накинула горностаевую мантию.

— Сударыня-матушка, спасибо за хорошую погоду, — поклонился я.

— Надо сделать жертву-подношение. — Сын собрал в горсть мороженые крошки мяса у деревянной колоды и посыпал в сторону сопки.

— Пусть каждое утро нашего путешествия будет таким! — заключила преддорожный обряд жена.

Сын солидно поправил висевший на поясе поверх кухлянки настоящий, в ножнах, охотничий нож, подаренный ему пастухами, и повесил через голову одноствольную тульскую курковку. Я не стал возражать — пусть несет оружие, оно не так тяжело, а если устанет, место на нартах для отдыха есть. Там груза всего килограммов сорок, для трех упряжных собак — чепуха. Часть еды несли мы с женой, у сына тоже был рюкзачок, в который поместили примус. Получилось у него все, как у взрослых: нож, оружие, рюкзак. А равноправие рождает в коллективе благоприятную психологическую атмосферу.

— Последняя проверка! — объявил я. — Оружие?

— Взяли! — хором ответили жена и сын.

— Рацию «Карат»?

— Взяли!

— Еду?.

— Взяли!

— Спички?

— Везде!

Да, спички накануне распихали везде. В нашем оленеводческом совхозе ходило много страшных рассказов и легенд о людях, лишившихся в дороге огня. Мы помнили о них и разложили сухую растопку и спички почти в каждый карман рюкзаков и одежды, упаковав вначале в полиэтиленовые мешочки.

— Еще куда-нибудь и еще куда-нибудь, — приговаривал я, выбирая подходящие места.

— Давай сюда-нибудь и давай туда-нибудь! — в тон мне подпевал сын, раскладывая коробки. Пуфик обнюхивал каждую заначку и одобрительно тявкал. Он прекрасно знал, что любимый им до самозабвения огонь рождается от спички…

Нетерпеливо топтались и повизгивали упряжные собаки. Их было три: трехлетний вожак упряжки Дуремар, и полуторагодки Огурец и Шушка. Красавец серой масти Дуремар получил такую кличку в детстве за то, что был тощ, нескладен и казался туповатым. Потом вот выравнялся в прекрасного, сильного и умного пса, а кличка осталась. Огурец был действительно похож на огурец. Тело, как с детского рисунка — продолговатый овал. А к нему прилеплены тонкие длинные ноги и голова на тонкой длинной шее. И все эти «прилепихи», как говорил сын, вихлялись вокруг огуречного тела, словно на круглых шарнирах, в разные стороны, причем совершенно немыслимые с точки зрения биологии. Однако в упряжке собака преображалась, становилась красивой и работала за двоих, утверждая поговорку — «труд красит». А работал он за двоих, потому что был рыцарем. Вид запряженной «дамы», бегущей справа, приводил его в возмущение, и Огурец неистово рвался вперед, стараясь облегчить ей работу. А Шушка, «прекрасная дама» с карими очами, ярко-красной пастью и отливавшей шелком черной шерстью, бежала себе потихоньку, умненько соображая, что все время пользоваться услугами кавалера нельзя, надо ему давать хоть изредка отдых. И на подъемах тоже включалась в работу, натягивая постромок с такой же силой, что и собратья. Зато на ровном месте он частенько висел дугой. Но мы не ругали Шушку. Она была ласкова и услужлива, посему ей многое прощалось. Кличку Шушка получила за то, что любила секретничать с женой. Уставит ей нос в ухо и пыхтит, шепчет что-то, блаженно повизгивая от такого близкого общения с хозяйкой. Со мной и сыном она своими секретами не делилась. Пуфик был длинноног, курчав и умен. Даже мало сказать — умен. Это был мудрейший из породы болонок пес, занесенный предначертаниями судьбы из Парижа на Чукотку. Да-да, из того самого Парижа, что лежит на другом конце континента. И не откуда-нибудь из окрестностей культурной столицы Западной Европы, а прямо с Монмартра. История Пуфика поучительна, интересна и достойна отдельного описания в другом повествовании. А тут достаточно сказать, что, кроме имени, у него была заслуженная кличка — Мудрый Келет, то есть Мудрый Добрый Дух.

Пуфик руководил нашей упряжкой и занимал должность старшего «конюшего». Он был взрослее Дуремара, а у собак подчинение по возрасту — главное в табели о рангах. Поэтому и Дуремар и Огурец, хотя имели клыки раза в три покрупнее и были в пять раз массивнее, беспрекословно опрокидывались на спину и из такого положения, виновато поскуливая, пытались облизать морду властелина, когда он решал, что соплеменники в чем-то провинились. Исключение составляла Шушка, но ведь она была Дама, а прекрасная половина звериного мира так же не подчиняется возрастным категориям, как и у людей. Да Пуфик ни разу и не повысил на нее голос: утонченный интеллигент, он был безнадежно влюблен в крепкую — кровь с молоком — сельскую работницу. Ах, этот старый-престарый мир! Поистине незыблемы и вечны плиты его фундамента!..

Итак, Пуфик руководил упряжкой. Каждую нашу команду он сопровождал лаем, забегая вперед и поворачивая голову к Дуремару. И давно уже сын, отдав очередной приказ вожаку, добавлял:

— Пуфик, переведи!

Пуфик переводил точно, судя по поведению вожака. Правда, случалось, что Дуремар неправильно понимал его, но мы списывали такие случаи на издержки перевода: Пуфик не до конца избавился от французского акцента…

Последний раз осмотрев груз и крепления веревок, мы присели на ступеньку крыльца. Я глянул на приклеенную к двери записку. Блаженны уголки земли, где еще можно позволить такое. Записка гласила: «Будем через неделю, продукты в складе, бумага на столе». Дата, подпись. Записка извещала гостей, что ждать хозяев не стоит, если нет времени. И гости забирали нужные продукты, перечисляли взятое на листе бумаги, а в следующий визит проверяли и подписывали накладную. И ни разу не было случая, чтобы у нас не хватило хоть коробки спичек по вине пастухов. Честность их можно смело возводить в эталон…

— Вперед, что ли? — нетерпеливо сказал сын.

Мы поднялись, надели лыжи.

— То-ок! — крикнул сын. — Пошел!

Мелодично залился Пуфик, собаки подхватили и, визжа, рванулись вперед. Сын прыгнул сзади на нарты. В вихре блескучей изморози упряжка нырнула с берегового уступа и полетела по широкой равнине озера. Жена толкнулась палками, я еще глянул на дом, поймал легкий белый дым над трубой и заскользил следом.

Дикари двадцатого века

За трехкилометровой далью озера, подковой охватившего Скрипучку, начинался пологий подъем километров в пять длиной. Здесь летом текли в озеро многочисленные ручьи, похожие на коричневые и желтые нитки в цветастом рисунке тундрового ковра. Заболоченные берега лоснились опаловым цветом в годы, урожайные на морошку. Среди изобилия ягод жили евражки, лемминги, мыши; строили летние домики журавли; пикала, чирикала и свистела с мая по сентябрь мелкая птичья рать. А сейчас все ровно и бело, только лежит на снегах розовый оттенок от сочащихся из-за южного крав неба солнечных лучей.

Нарты мы догнали почти наверху водораздела. Сын шел без лыж: наст держал хорошо и его и упряжку.

Постепенно склон выпрямился, закруглился, и далеко впереди и ниже открылась широкая долина Реки. Там лежало царство ольховника. Фиолетово-серые полосы кустов, постепенно понижаясь, уходили на северо-запад, куда текла Река, и поднимались к востоку, в горы, откуда она приходила. За долиной крутым иззубренным частоколом стоял могучий горный хребет и прямо напротив нас в нем выделялась стройная сопка. Словно раздвинув плечами каменные стены, она подступала к самой Реке, и нижние террасы ее обрывались крутыми штрихованными осыпями. Сопка носила название Нирвыкин — Острая. Вершина ее, отполированная ветрами, обычно тоже была темного цвета со стальным блеском, но в это время утра на высоте уже царило солнце и острие горы светилось темными рубиновыми гранями, а ниже, по склонам, полыхали в рассветном пламени снега.

Собаки почуяли уклон и снова побежали, мы заторопились следом. Наст под тонкой снежной присыпкой был так крепок, что металлические штырьки лыжных палок не пробивали его, а только чуть вонзались.

На полпути к Реке за нашими спинами из горной седловины поднялось солнце. Сразу пропали вокруг цветные тона и оттенки, снег стал белым, складки гор — синими. Пока мы опускались в долину, солнце быстро, словно отбывая порядком надоевшую за полгода бессонного свечения повинность, прокатилось над двумя-тремя дальними вершинами и упало за ними в блаженное тепло тропических морей. Вспыхнула, но быстро погасла волна вечерних зоревых красок, небосвод засинел, и его проткнули первые укольчатые лучики звезд, а на востоке небольшим полукольцом зажглось зеленое сияние — там всходила луна.

Перед полосами кустарника, прикрывавшими Реку, мы повернули вправо. Теперь до яранг оставалось километров десять.

— Не пора ли чего-нибудь перекусить? — осведомился сын.

— Привал! — сказал я.

Очень неуютно останавливаться посреди голой снежной тундры. Поэтому сын подогнал упряжку к большому ольховому кусту. Достали термос и приготовленные еще дома для первой тундровой трапезы дорожные «чукотские слоенки»: галеты с маслом, прикрытые янтарными ломтями подвяленного малосольного гольца.

— А собачкам… это самое? — спросил сын.

— Месиво? Собаки будут есть, когда придем в бригаду. Помнишь, как говорят охотники: «Хороший хозяин кормит собак два раза в сутки, а настоящий — один раз».

— Бедненькие собачки, — вздохнула жена. — Они же видят, как мы едим, и думают: ну и жадины достались нам в хозяева.

— Гуф! — одобрительно подтвердил Дуремар, глядя на меня. Огурец высунул мокрый язык почти до коленок и семенил лапами, а Пуфик кивнул головой. Шушка отвернулась и стала застенчиво разглядывать куст.

— А если мы будем хороше-настоящими хозяинами? — спросил сын.

Не выдержав объединенных атак, я махнул рукой.

Сын дал работникам транспорта галетки, жена тихонько добавила кусочки сахара.

Чая выпили много, весь термос.

— Желательно больше не останавливаться, — сказал я.

— А если заблудимся?

— Где? Говорил же Инайме: вправо по Реке, вдоль кустарников, прямо в яранги упремся. Пошли. Уже темнеет. Собак далеко не отпускать…

Луна вышла почти полная, расстелила по снегам мерцающие зеленые ковры, стало светло… так и захотелось сказать — как днем. Но свет этот обманчив. Кажется, при нем можно читать запросто, а попробуй открой книгу даже с крупным шрифтом: строка сливается в черную линию. Однако кусты, собак, людей видно далеко, их подсвечивает отраженное снегами холодное, пламя.

— А что там, смотрите! — остановился сын. — Во-о-он, за Рекой!

По далекому склону одного из отрогов горы Нирвыкин медленно ползло желтоватое пятнышко. Со стороны бригады, из верховьев. Огонь мерцал, разгорался и совсем пропадал, а потом возникал вновь и все полз вперед, к низовьям Реки.

— Что это? — таинственно спросил сын.

— Блуждающий огонь, — прошептал я. — Осколок Северного Сияния…

Конечно, это был трактор, но ужасно не хотелось портить волшебное очарование наступающей Северной Ночи и разрушать иллюзию нашего полнейшего одиночества в Великом Снежном Мире.

Огонь плыл и плыл вперед.

— Дороги в тех местах нет, — забеспокоилась жена. — Странно… А смотрите, он не один!

В тот же миг глаза уколол тонкий белый лучик, за ним второй. Они появились словно ниоткуда и как мотыльки закружили вокруг расплывчатого пятна.

— Это Летучий Огонь и его Огнята! — уверенно объяснил сын. — Их солнышко оставило смотреть зимой за порядком…

— Там же Моква спит! — тревожно сказала жена.

— Он на той стороне сопки, — возразил я. — До него никакой Летучий Огонь не доберется, слишком крутые осыпи. Хотя пешком…

Наконец огни пропали за отрогом…

Часов в семь вечера впереди вопросительно тявкнула собака. Дуремар остановился и повернул голову левым ухом на звук. Вопросительный лай повторился, а через секунду вспыхнул уже разноголосо и без сомнительных оттенков: бригадные собаки уверенно сообщали хозяевам, что идут гости. Наши в ответ возбужденно и радостно заскулили: предстоят новые знакомства, а также встречи с теми сородичами, что уже бывали на перевалбазе.

— Держи! — Я помог сыну управиться с упряжкой. Пуфик побежал вперед и исчез. Он выполнял обязанности парламентера. Мы пошли за ним на звуки собачьего хора. Минут через двадцать обрисовались зыбкие неясные тени, затем они приняли конические с заметным овалом в боках, очертания, и мы различили три яранги. У крайней стоял человек, на него наскакивал Пуфик и весело крутил хвостом, погавкивая:

— Ах-ха, ах! Вот мы и пришли!

— Тпру-у-у, ребята! — Сын воткнул у передка нарт палку.

— Еттык! — раздался женский голос. — Здравствуйте!

— Етти! — ответили мы хором и узнали Олю Кеунеут, нашу частую гостью, добрую и милую женщину.

В кэркэре — меховом комбинезоне — с непокрытой головой, она взмахнула руками:

— Заходите, заходите, вы мои гости, теперь вы мои гости! Коля, привяжи собачек вот тут, — она показала сыну на дугу тяжелых грузовых нарт, протянула жене тивыйгын; распиленный вдоль кривой кусок рога для выбивания снега из меховой одежды.

Только теперь я обратил внимание, что наши кухлянки покрыты густым слоем инея. Подморозило к вечеру, а мы в дороге и не заметили. Прекрасно держит тепло тела олений мех. Пока лучшей одежды для северной зимы не придумано.

Мы выбили кухлянки очень тщательно. Иначе в тепле они обмокнут, шкура покоробится, полезет ворс, и засочится под одежду вездесущий полярный холод. Сын привязал собачек, распаковал мешок;

— А где тут собачье месиво, а где тут собачье кушево? Вот оно, вот. Держите, ребята! — Он выложил три куска моржатины с горохом. Дуремар отвернулся. Огурец часто завертел языком по морде, нетерпеливо затопал передними лапами, заерзал по снегу задом, но еду не взял. А когда стало совсем невмоготу, прыгнул к Шушке и, глотая слюни, нетерпеливо и жалобно гавкнул: «Взз-зав!»

Шушка обнюхала «кушево», выбрала себе кусок и отодвинулась в сторонку. Дуремар словно увидел это затылком, повернул голову, подошел, тоже понюхал оставшиеся и выбрал себе. Последний торопливо, подхватил Огурец. Пуфик питался с нашего стола, поэтому в распределение собачьего корма не лез. По-видимому, он и считал себя не собакой, а представителем того самого биологического звена между звериным царством и хомо сапиенсом, которое давно ищут ученые.

Мы с женой вошли в ярангу. Посредине, перед пологом, в круглом очаге, выложенном валунами, весело прыгали красно-желтые стебли огня, над ними на цепи, привязанной к высокой треноге, пыхтел мохнатый от пара чайник.

— Раздевайтесь — и в полог, — сказала Кеунеут.

— А что пастухов не видно? — спросил я.

— Они… — Кеунеут отвернулась, подобрала что-то с земли. — Они в стаде. Меняться пошли. Утром будут.

Мы не стали ждать второго приглашения, скинули кухлянки, валенки и, приподняв оленью шкуру, скользнули в меховую комнатку. Мягкий многослойный пол, стены и потолок из двойных оленьих шкур — мехом внутрь и наружу — начисто исключали просачивание холода. В самодельном подсвечнике горели две свечи, и тепло их мы почувствовали сразу.

В ярангу вошел сын и деловито сказал:

— Собачек накормил. Что еще делать?

— Смотри, ты стал настоящий чавчыв, оленевод, — сказала Кеунеут. — Ты устал. Иди в полог, отдохни и согрейся чаем. Потом будешь кушать. Проголодался, наверное? Чем тебя угостить?

— Всем, — решительно сказал сын. — И еще хочу прэрэм.

— Како! — удивилась Кеунеут. — Ты запомнил?

— Ого! Мы только и помним. Очень вкусно!

Прэрэм — чукотский пеммикан. Толченое свежее мясо и жир с добавлением костного мозга и съедобных тундровых трав. Формуется колобком или лепешкой. Травы отбивают запах сырого жира, придают кушанью пряный острый аромат. В общем, даже сытый человек не откажется от этого блюда. А уж голодный!..

В прошлую зиму, когда Кеунеут часто навещала нас (бригада стояла близко) и учила жену кроить и шить чижи — меховые носки, оленьи рукавицы и малахаи, она всегда приносила лепешки прэрэма.

В полог забрался сын, потер у свечей настуженные при кормежке собак руки, огляделся:

— Как тут здорово! Нам бы такой сделать.

Он впервые был в яранге.

— Держите! — Кеунеут подсунула в полог деревянный поднос. На нем стояли чашки, лежали галеты, лепешки, сахар. Потом она дала чайник. Мы действительно намерзлись, но почувствовали это только сейчас, в благодатном тепле полога. Быстро выпили по чашке чая, а потом началось пиршество. Вначале Кеунеут подала рыбную и мясную долбанину — это когда мороженое мясо и рыба не строгаются, а крупно крошатся, пестом в тазу, сшитом специально для этой цели из шкуры лахтака. К ней в деревянном туеске нерпичий жир. Затем свежий костный мозг, лежавший, как в корытцах, в расколотых вдоль костях; лепешки прэрэма, вяленый голец, истекающий жиром.

Затем последовало горячее: печенный на углях хариус, вкуснейшее блюдо тундры.

— Мэчынкы! — попыталась перекрыть этот рог изобилия жена. — Довольно, Оля! Иди сама покушай!

— А вот уже иду, — Кеунеут появилась в облаке горячего пара с новым подносом. На нем исходили немыслимыми ароматами крупные куски оленины, стояла кастрюлька с раскаленным бульоном.

— О-го-гой! — в восторженном ужасе простонал сын.

Женщины Чукотки обладают особым умением варить оленину. При их способе варки в мясе ничего не разрушается. Чувствуешь присутствие соли и тонкий аромат каких-то необычных диковинных специй, хотя в кастрюле нет ничего, кроме воды и мяса. Конечно, оленина получает ароматические вещества из определенных трав тундры, да еще обогащается ароматами ольховых и ивняковых веток, горящих в очаге.

В завершение пиршества мы снова пили чай, теперь уже не торопясь. Сын достал конфеты и принес баночку домашнего варенья из голубики. Конфеты и варенье он преподнес Кеунеут, а та выставила на стол.

— Оля, расскажи, как получается такое вкусное мясо? — попросила жена.

Кеунеут стала объяснять, а я подумал, что ужин наш имеет одну странность — никто не пришел из других яранг. Обычно к гостям сходятся все послушать привезенные новости. Если даже пастухи ушли в стадо, тут должны оставаться женщины и дети. Почему же никто не заглянет в полог Кеунеут? Или она обманула, и в бригаде что-то случилось? Но обман у этого народа — одна из самых тяжелых провинностей. А раньше вообще не существовало такого понятия…

Женщины закончили с рецептами и перешли на новости, полученные разными путями с центральной усадьбы и из соседних бригад. Сын, раскинувшись у задней стенки полога, уже засыпал. Я выбрался наружу. Собаки лежали клубками, прикрыв носы кончиками хвостов. Пуфик устроился на Дуремаре, они часто так проводили ночи, особенно морозные. Увидев меня, Пуфик вопросительно поднял голову. Я огляделся. В лунных лучах серебрились белые ретемы соседних яранг. Они казались холодными и какими-то неживыми. Где же народ? Мне еще не доводилось бывать в стойбище, где присутствует только один житель. Что стряслось? Кеунеут явно не пожелала говорить, но можно посмотреть самому.

— Идем, Пуфик. — Я пошел в сторону от яранги, в тундру, а метров через пятьдесят повернул вокруг стойбища: для начала необходимо обрезать след. Пуфик бежал впереди. Скоро за дальней, третьей, ярангой возникла полоска исковерканных глыб наста. Сделав полукруг, мы вышли туда. Пуфик заворчал. Я подошел. Наст изломал трактор. Ясно. Всего несколько часов назад в бригаде были гости. Приехали на тракторе с балком и на двух «Буранах». Это их огни мы видели в отрогах сопки Нирвыкин. В бригаду пришли с верховьев Реки, из мест, где лежит Нутэнут…

Тревожно защемило сердце. Надо срочно узнать, что за люди. Если геологи — полбеды. У них зимой в тундре хватает работы. А если горняки или старатели — тут причина одна: поиски новых рыбных и охотничьих угодий. Вокруг приисков все выбито, вот и лезут дальше в горы, благо под рукой могучая государственная техника, контроль за использованием которой на приисках практически отсутствует, а если кое-где и «налаживается», то только по бумажным отчетам, для отвода глаз районному и окружному начальству…

Мы дошли до дальней яранги. Пуфик поцарапал в одном месте развороченный снег, там что-то блеснуло. Бутылка из-под вина. «Прибрежное». Я перевернул посуду. Оттуда упало несколько черных в лунном свете капель. Потек характерный запах. Свежая отрава, вон спирт еще не выморозился.

Мы вошли в ярангу, я чиркнул спичку. На полу валялось еще несколько пустых бутылок, в сторонке стояло две полных. Пуфик понюхал край полога, чихнул. Я откинул шкуру. Внутри прямо в меховой одежде и торбазах лежали два пастуха: один лицом вниз, второй, повернув голову к передней, входной, стенке. Густой сивушный запах ударил в нос. Пуфик опять чихнул и отскочил в сторону.

— Понятно…

Я закрыл полог. Вот почему Кеунеут не захотела сказать правду: стыдно за бригаду.

Такие наезды горняков-добытчиков — страшный бич для оленеводов. У пьяных людей за бутылки вымениваются личные меховые вещи, шкурки пыжика, охотничья добыча. Страдает и оленеводство. Пастухи после пьянок приходят в себя тяжело и медленно, стада оказываются брошенными на несколько суток и разбредаются либо разгоняются волчьими стаями, которые четко усекают отсутствие в них дежурных. Опьяневшие люди выдают горнякам места богатых рыбалок и охотничьих угодий, которые столетиями кормили их предков, а горняками уничтожаются в два-три механизированных наезда. И опять же это не все, а только экономическая сторона дела. Есть еще и социальная: падение нравов, забвение древних национальных традиций, на которых всегда держалось моральное здоровье любого народа. Вот и ложь появилась в обиходе. Хоть и «во спасение», но когда и кого она в конечном итоге спасала?

— Пойдем, Пуфик, — сказал я.

Во вторую ярангу заходить не стали: там наверняка спят жены и дети этих пастухов. Вот тебе «Летучий огонь» и «Огнята»… Могучая техника двадцатого века с дикарями на борту.

Порог таинственной Нутэнут

Ночью, пока мы спали, хозяйка яранги просушила одежду, вывернула кухлянки мехом внутрь:

— Будет мороз, так лучше.

Мы положились на ее опыт и не пожалели. Мороз покрепчал градусов до двадцати трех, сразу стало прихватывать обмороженный когда-то нос. Я развернул защитную полоску на малахае. В чукотской одежде есть все, чтобы оградить человека от холода. По краю малахая, охватывающему лицо, пришита полоска из плотной двойной шкуры. Когда лицу тепло, ее можно отвернуть, как воротник на шее. Но стоит задуть ледяному ветру или усилиться морозу — расправь ее, стяни внизу завязкой, и перед лицом возникает меховая, выдающаяся вперед труба. И никакой встречный ветер не в состоянии выжать из нее теплую прослойку воздуха, образующуюся при дыхании. Не надо отворачиваться вбок, не надо хватать воздух судорожными короткими глотками, чтобы согреть его. Через эту трубу в десяток сантиметров он поступает к тебе уже теплый. И щуриться не надо: летящий навстречу мелкий твердый снег упирается в подушку тепла и обтекает ее. Гениальная простота конструкции чукотского малахая, рожденная в краю частых ледяных ветров, не обратила еще на себя внимание ведомств, снабжающих работников Крайнего Севера спецодеждой. Поэтому мы и видим в фильмах, запечатлевших пургу «классическую» стойку героя, идущего против ветра: согнутый, голова набок, глаза почти наглухо зажмурены, нос и рот прикрыты рукавицей.

Мы отошли от яранг километра три, и я рассказал об увиденном ночью.

— Ведь почувствовала беду еще там, когда увидела огни, — досадливо сказала жена.

— Это браконьеры, да? — спросил сын. — Их надо поймать.

— Насчет браконьерства не знаю, — сказал я. — Может, только шмоточники, их сейчас много развелось, шатаются в поисках пушнины, чувствуют себя безнаказанно: в нашем районе за спаивание пастухов пока еще ни одного человека не наказали. Но проверить надо. Кстати, связь через десять минут.

Жена достала рацию. Но «Карат» есть «Карат». Такой маломощной станцией можно пользоваться на строительной площадке, а в горах трудновато. Мы не услышали почти ничего, кроме космических шумов. Дважды слабо звала бригады центральная усадьба, но могучие Трески и вой Вселенной затерли голос радиста. Однако жена много раз повторила в эфир: «Кто меня слышит, передайте в инспекцию Охотскрыбвода: от сопки Нирвыкин на север, вдоль Реки идет трактор, сотка с балком, и два «Бурана». Необходима проверка».

— Авось кто услышит, — сказала она, убирая рацию. — В обеденный сеанс повторим.

Кустарники тянулись вдоль Реки длинными лентами. Ивняки разных видов, высокие, метра в три, ольховники. Ольха росла и лентами и отдельными кустами, разбросанными по тундре далеко от Реки. Между ними лежали ложбинки, невысокие увалы, тянулись нескончаемые вереницы пойменных озер, засыпанных снегом. Середины их были вылизаны до зеркальной голубизны ветрами. И везде торчали эннольгены — термальные бугры. Невысокие, метра в два-три, они почти все имели на верхушках следы полярных сов. Такой бугор — излюбленное место хищниц для наблюдения за дичью: вся ближайшая округа как на ладони. Если путь наш проходил метрах в ста, птицы не взлетали, только головы их с неподвижными глазами медленно и равномерно поворачивались за нашим караваном, словно под контролем часового механизма.

— Истуканы! — сказал сын.

В кустах кричали куропатки. Семейные стайки их порхали розоватыми клубками, птицы купались в пушистых белых наметах. Все полянки были исчерчены причудливыми дорожками, по бокам которых словно кто-то нахлопал раскрытым веером. При бегании в рыхлом снегу куропатки помогают себе крыльями, точно гребец веслами. Курочки на открытых местах разгребали засыпанные снегом ягодники, клевали семена растений и почки, а петушки самозабвенно орали на всю долину: «Ке-крр-р! Ке-ке! Ке-кер-ра!»

И совы и куропатки почему-то совершенно игнорировали друг друга, как будто одни не были грозными хищниками, а другие — их извечной добычей. Совы, наверное, сыты. Снег во всех направлениях был испещрен бисером мышиных следов. Мыши сновали и днем: появлялись из снежных норок под кустами, пробегали несколько метров и за несколько секунд ввинчивались под другой куст. И куропатки, по-видимому, чувствовали обилие легко доступной для своих врагов пищи, поэтому вели себя так бесшабашно перед лицом врага.

— Но однажды и они были перепуганы.

Мы шли по длинному узкому озеру, древней старице Реки. Внезапно куропатки как по команде взмыли свечками, сбились плотной кучкой, а затем брызнули широким веером в кустарник. «Ш-ш-ш-у-у-ух-хх!» — прошелестели крылья, и все смолкло, только подрагивали ветки там, где птицы камнями шлепались в снег и зарывались несколькими резкими движениями.

— Смотрите! — тихо вскрикнула жена.

Вдоль края кустарника летела сероватая, почти белая птица. Чуть меньше «истуканов».

— Молодая сова? — подумал я вслух.

— Нет же, нет. Приглядись.

Да, полет птицы совсем не походил на плавный и полупарящий совиный. И высота была раза в три выше излюбленного «эшелона» сов. А движения крыльев резкостью напоминали соколиные. Несколько секунд — и птица растаяла впереди, а над тундрой повисло тревожное молчание.

— Это кто? — спросил сын.

Я пожал плечами: ничего подобного до сих пор не видел.

— Мы же читали, что зимой в заполярной тундре, да еще горной, нет летающих хищников, кроме совы и ворона, — сказала жена.

— Но вот ведь прилетел… кто-то. А тут северная сторона Анадырских гор, самая стужа и мрак…

— А как испугались куропатки? Весь день орут рядом с совами — и ничего. Только от этой птицы точно волной смыло…

Да, куропатки исчезли. И еще минут тридцать мы шли в таинственном безмолвии. Потом какой-то храбрый петушок спросил:

«Кто-кто-кто?»

«Вор-вор-вор!» — ответил второй.

«Кох-крах! — жалобно сказала курочка. — Какой страх!»

«Нич-чего-чего!»— бодро сказал первый.

Птицы постепенно разговорились, и Пуфик снова принялся гонять краснобровых красавцев, пока один из них не сразил пса, да и нас заодно, совершенно неслыханной речью. С желтой заснеженной кочки он четко — мы хорошо слышали — с расстановкой сказал подбежавшей собаке: «Аф! Аф! Аф!»

Пес остолбенел, мы расхохотались.

Что сказал петух Пуфику — неизвестно, но пес перестал прыгать мячиком по кустам и побежал следом за нартами. А может. Пуфик притих потому, что стали попадаться более серьезные следы. Вначале появились отпечатки песцовых лап, потом лисья цепочка, а когда дорогу пересек широкий, вспаханный крупными когтями, какой-то разлохмаченный на вид, след росомахи, упряжные собаки подняли шерсть в загривках, а Пуфик, вытянувшись, издалека понюхал отпечатки, поежился и запрыгнул в нарты. И целых десять минут ехал на своих подопечных, пока не исчез витавший в воздухе тревожный запах свободного жителя тундры.

Уже вечерело — шел четвертый час, когда впереди, в легкой кисее приплывшего откуда-то тумана, показались колеблющиеся серые очертания сопки, Они плыли над темными пятнами кустарников, проявлялись все резче. Вначале сопка виделась на фоне высокой гряды, оторачивающей долину, потом отпала, отодвинулась к берегу Реки, выросла и стала медленно закрывать горизонт.

— Это, наверное. Белокаменная, — сказала жена.

— По времени должна быть она. Там и остановимся ночевать.

— Едем, едем, а все без толку, — сказал сын.

— То есть как?

— А так, что никаких приключений…

И в ту же секунду собаки резко затормозили.

«Ггруфф!» — басом сказал Дуремар, а Огурец и Шушка ощетинились, но Огурец начал сразу дрожать и попятился, а Шушка напряглась и зарычала.

В нескольких метрах перед собаками дорогу пересекала узкая свежая звериная тропа. Взгляд поймал один отпечаток лапы, чуть выбившийся из литой цепочки. Волки!

— Ух ты-ы!.. Это кто тут ходил? — с тревожным любопытством, почти шепотом спросил сын.

— А помнишь, на ручье за домом наследили наши соседи из Дремучего Распадка?

— Волки?! Ог-го!..

— Свят, свят, свят! — воскликнула жена и повернулась к сыну. — Это ты наколдовал со своими приключениями…

Звери ставили лапы след в след, но не везде это получалось, и, обследовав тропу, мы посчитали стаю. Два следа явно матерых, очень крупного размера. Прикинули спичечным коробком, — универсальной линейкой путешественников, — четырнадцать сантиметров.

— Какой длиннолапый, — сказал сын. — Наверное, вождь?

— Вожак. А второй, видишь, чуть меньше — его жена.

Остальные следы были в пределах восьми-десяти сантиметров. Значит, родители с детьми. Детей трое или четверо — точно не разобрать. Один среди них тоже крупноватый. Сеголеток?

— Папа с мамой, годовичок и двое-трое щенков, — как можно спокойнее сказал я. Встреча, конечно, серьезная, но не хотелось создавать очень уж тревожную атмосферу. Хотя, если разобраться, волки сейчас не полезут к людям; еды вволю, на одних мышах можно прокормиться. Да и карабин на нартах под рукой.

— Вдруг лежат где-нибудь в кустиках? — жена огляделась.

— Они явились из-за Реки и пошли в горы. Видите, как ровно след пересекает долину? Так что встреча исключена.

— Ну и слава богу.

— Кое-кто немножко струсил? — ухмыльнулся сын и деловито добавил: — Щенки могут пойти в упряжку.

Он как-то слушал вместе с нами рассказ-полулегенду пастуха Пынчека об упряжке, которую создал один оленевод из выводка волчат. Он только не знает, чем эта история кончилась. Поэтому я буркнул:

— Лишние заботы. Обойдемся.

Пуфик осторожно подошел к тропе, вытянул далеко вперед морду и с расстояния в метр долго водил носом. Болоночная шерсть его, завитая в белые колечки великим мастером-парикмахером — природой, распрямилась на шее наподобие львиной гривы. Он поджал одну лапу, сделал шаг вперед, второй, еще раз внимательно принюхался и посмотрел на меня. В глазах его читалось: «Да, серьезные ребята тут гуляли». Я кивнул. Тогда он поднял морду и тихонечко повизжал: «Давай, принимай меры, ведь ты хозяин. Чего стоишь?»

— Подумаем спокойно, — тихо сказал я и огляделся.

Заря гасла. Розовые, пропитанные золотом перья облаков торчали из-за гор. В распадках сбраживались лиловые пары сумрака. Может, зря мы сунулись в этот дикий уголок? Тут помощь сразу, когда она нужна, не придет. И полубедой тут не отделаешься. Чуть какой-нибудь сбой, и вот он, вечный враг человека — мороз. А в его ледяных глубинах тоже не знающие жалости свободные звери. Был бы я один… Вернуться, пока не поздно? Пока не поздно, хм… Где теперь эта грань: впереди или сзади? Ведь до бригады уже день пути и ночевка в тундре все равно неотвратима. Километром дальше, километром ближе — какая разница? Но оружие надо под руку. Пуфик прав…

Я хлопнул рукой по прикладу карабина, торчавшего в нартах из-под веревки. Пуфик понюхал приклад, и в душе его явно прибавилось отваги: что такое оружие в руках человека, он знал. Я вытащил карабин и перекинул ремень через плечо. Демонстрация силы вселила уверенность в наших соратников. Храбрость Пуфика расширилась до такой степени, что он подошел к тропе почти вплотную, зарычал и бросил на нее снег задними лапами. Остальные собаки увидели этот жест, да еще оружие, и тоже приободрились. И тогда Пуфик, заметив их повеселевшие морды, совсем воспрял духом и на глазах у всех с презрением задрал лапу и обрызгал тропу, чем окончательно утвердил в глазах упряжки свой исключительный героизм. Потрясенные его доблестным поступком, псы наверняка забыли конфузливую историю, в которой их властелин спасался на нартах от запаха росомахи.

— Пошли! — бодро сказал я осмелевшим собакам, но увы — тут же убедился, что демонстрация — еще не действие.

Сделав несколько шагов, псы перед тропой все равно уперлись, пока мы в одном месте не отгребли целый кусок и не накидали туда свежего снега. Лишь тогда упряжка, озираясь, миновала след своих родственничков. Зато на той стороне наши доблестные трудяги, поджав зады, рванули от волчьей дорожки со всей силой. Ведь теперь причина испуга казалась за спиной, а это всегда страшнее. Огурец пронзительно завизжал «гав-вай-зза-ай!» и, скрючив спину подковой, просунув хвост под брюхо так далеко вперед, что при желании мог упрятать морду в его кончик, попытался обогнать Дуремара. Но вожак, даже изрядно испуганный, обязанности и права свои знал, а табель о рангах соблюдал свято. И, конечно, понимал, что ужас в той степени, когда теряется контроль над собственным поведением — прямой путь к гибели. Бояться никому не возбраняется, но не терять же разум при этом! Последовал грозный рык и удар зубами в плечо обезумевшего подчиненного. Боль от укуса мгновенно оборвала истерику. «Гзав!» — визгнул Огурец и сразу опомнился. — Увидел рядом ощеренные клыки вожака, готовые для нового удара, увидел расширенные от страха, но смотревшие с укором карие глаза Прекрасной Дамы Шушки и осадил, заняв свое место в упряжке.

— Так его, труса, Дурёмик! — не забыл сын подкрепить воспитательный поступок не менее могучим воспитательным фактором — словом: — Молодец!

Сопка выросла и надвинулась на нас серыми обрывами. Вот, кажется, и Белокаменная. В горной цепи справа возникли ворота, и в них открылась узкая долина. Двумя темными лентами с извилистым провалом оттуда выползли кустарники. Прогал матово посвечивал льдом.

— Устье речки Номкэн, — сказала жена. — Порог таинственной Нутэнут. — Она подняла руку к обрывам. — А это сопка Белокаменная. Только не видно белых камней.

Темно уже. Утром сориентируемся лучше, а сейчас ставим палатку.

Мы распаковали нарту, отмерили под крутой стенкой, прикрытой широким уступом, квадрат по размерам палатки, пока жена с сыном привязывали по углам колышки, я расчистил площадку до подушки из пружинящих ржавых зарослей кассиопеи. Кассиопея — прекрасный природный матрасик. Под торцы конька пошли две лыжные палки, и через полчаса палатка, до скатов крыши утопленная в снег, уже стояла. Сунули внутрь шкуру и одеяло, продукты, наладили примус. Жена осталась внутри готовить ужин, а мы забили в наст колья и развели собак метра на два, привязав постромки так, чтобы псы, вытянувшись, могли лизнуть носы друг друга. Это всегда успокаивает. Ближе нельзя: наведаются родственнички, и возникнет паника. Тогда постромки перехлестнутся, и образуется неуправляемый клубок из первобытных зверей. В таких случаях даже самым умным псам начинает казаться, что их держат не свои постромки, а враг. Они безумеют и могут не узнать хозяина. Бывали случаи. А клыки у них, между прочим, чуть поменьше волчьих.

Пустить свободно собак тоже нельзя: в любом маршруте упряжная собака, испугавшись чего-либо, удирает не к хозяину, а домой. Но сейчас дом далеко, и удерут наши псы прямо в пасть серых братцев. Конечно, волки едва ли подойдут сейчас даже к такому — временному, жилью человека: научили их люди держаться на приличном расстоянии. Но раз на раз не приходится. В прошлом году одного старателя, сторожа участка, стая три дня держала в осаде. Сидел в балке с дробовиком в руках, а пустить его в ход не осмелился. Жутковато одному начинать схватку. Хорошо, трактор пришел с прииска, снял осаду.

Так что лучше постараться предусмотреть все, что в силах разума, уже подкрепленного кое-каким опытом.

— А вот и месиво, а вот и кушево! — мурлыча под нос новые рифмы, сын роздал еду, и псы заработали челюстями, круша мороженый ужин. — Дать им налимий добавок? Витаминчики?

— Можно, сегодня наработались. И самим пора отведать… Кушева. Чувствуешь ароматы?

— Старается мамика, — сын поводил носом, ловя запах пельменного бульона.

В палатке было тепло. Жена успела и фланелевый потолок подвесить. Между ним и крышей образовалась воздушная прослойка, а воздух держит тепло надежно, лучше всяческих наполнителей. А в маршруте в качестве утеплителя бесценен — ничего не весит.

Мы поели рыбы — Кеунеут ухитрилась запихнуть в нарты огромного вяленого гольца, затем мясо и бульон с пельменями. На десерт я пил чай с сахаром, а остальные — и Пуфик, разумеется, — со сгущенным молоком. Львиная доля, конечно, досталась сыну и Пуфику.

— Осушили баночку, — сказала жена.

— Да-а… — Сын понаблюдал, как Пуфик наводит окончательный лоск в опустевшей жестянке, и добавил; — Теперь мы с Пуфкой будем Осушители Банок.

— Могучие и Бесстрашные, — добавил я. — Правильно, Мон Женераль?

«Гуф!» — согласно выдохнул Пуфик.

— Ну-ка, подвинься, брат мусью, я немножко прилягу. — Сын блаженно растянулся на оленьей шкуре. Жена сунула ему под голову малахай, сверху накрыла кухлянкой.

— Благодать какая, — задумчиво сказала она. — Тишина-а-а… И не верится даже, что мы на краешке земли. Одни, да в горах, да еще зимо-о-ой… Ох только бы эти дикие собачьи братцы не пожаловали…

— Придет серенький волчок, схватит Пуфку за бочок, — промурлыкал сын.

Пуфик поднял голову, махнул ушами и передвинулся от двери к нему в ноги, а потом постукал хвостом по пяткам.

— И вовсе у меня душа не в пятках, — возразил сын. — И про тебя я знаю, что ты совсем не боишься, а просто хочешь меня погреть.

«Уг-гуф!» подтвердил Пуфик.

Настроение после интересного дневного перехода было у всех мажорное, хоть и разбавленное капелькой тревоги. Но эта капелька создавала таинственный фон, на котором легче рождается интимное единение с природой. И, стараясь подкрепить это единение, я сказал:

— Пусть идет. Наш Мудрый Келет[4] на страже!

— Ха-ха! Посмотрите, он уже весь спит, — возразил сын.

— Как это — весь?

— Ну уши-то спать у собаки не должны, а вон как висят, закупорили голову. И нич-чего не услышит, если вдруг что.

— Пуфкинс, неужели это правда? — спросила жена.

Не шевельнувшись и не открывая глаз, Пуфик слегка дернул обращенным к нам ухом. Я понял, что он сказал: «Вы что, шутки перестали понимать? Не знаете свое неугомонное чадо? Почивайте и не бойтесь — я тут».

Он действительно через часок оказался «тут». И разбудил, ткнув влажным носом в ладонь.

Из жестяной коробки сочился уютный желтый свет. Отражение свечного огня висело на белой фланели потолочного полога притененным золотистым плафоном.

За стеной тихо, на одной ноте скулил Огурец. Словно набрал в легкие огромное количество воздуха и теперь медленно выдыхал его через какую-то тоненькую пищалку.

«Р-руф-грр!» — тихо рыкнул Дуремар, и Пуфик снова ткнул меня в ладонь носом; вожак, мол, зря будить натруженный народ не станет. Я знал этот рык Дуремара, он означал, что в округе появилось что-то подозрительное. Дома он ночами дремал под окном нашей спальни, которое выходило на дорогу в сторону совхозной усадьбы. Огни вездехода зимой видно далеко, километров за тридцать. И Дуремар всегда, заметив огонь, произносил свое неизменное «Рруф-грр!». Если мы стукали в ответ по стеклу — слышим и видим! — он успокаивался. Если нет — минут через пять повторял сообщение. Пока не среагируем.

— Слышу, — прошептал я и осторожно полез к выходу.

— Дурёмик уже третий раз оповещает, — сказала жена. — И Огурец поет минут десять.

— Не спишь?

— Разбудили, вот и слушаю.

Заворочался сын. И в этот момент над палаткой, над тундрой и горами разнесся далекий, низкий голос: «О-о-оу-у-уоо!»

Волчий крик. Большинство людей слышало его только в фильмах, а записывающая аппаратура дает слабое представление о колоритности волчьего голоса. На основном фоне, сложенном из звуков О и У, возникают и гаснут множество других, но они переплетаются в таких сочетаниях, что изобразить общий строй лично я не могу, по крайней мере на бумаге. Да в любом изображении исчезают удивительная певучесть и жуткое, завораживающее очарование. Гипноз волчьего голоса действует на человека, наверное, так же, как взгляд удава на мелкую живность. А если бы у человека, помимо его воли, при восприятии этого голоса не освобождался из глубоких тайников сознания оставшийся с первобытных времен дремучий, неподвластный разуму ужас, выключающий зачастую аналитические устройства — музыка волчьего голоса показалась бы ему, уверен, красивой. Говорят — тоскливый вой. Но вот мы редко слышали в волчьем голосе тоску. И на сей раз он был энергичен и решителен. Деловой, умный голос.

«О-о-у-у-ю-у-у!» — снова поплыло над снегами.

Пуфик еще раз ткнул носом ладонь, а жена поймала и сжала вторую руку.

«Й-ю-ю-у-у!» — прозвучало в ответ.

В палатке, обложенной снегом, невозможно определить направление источника звука. Просто чувствовалось, что голоса звучат с разных сторон. Вроде откуда-то сверху. С верхних горных террас, наверное.

К голосу Огурца прибавился высокий прерывистый визг Шушки. Даже Прекрасную Даму напугали.

— Пойду гляну. — Я расстегнул входной клапан, вылез наружу.

Мороз поджимал. Звезды на юге мерцали стеклянной зеленью, а в северной части неба налились радужным светящимся соком и пульсировали красными, фиолетовыми, оранжевыми шарами. Вот-вот начнут лопаться. Луна уже ушла за горы на северо-западе, там висела бледная, почти белая дуга, а над головой, разделяя небо на две половины, с хрустом корчились горящие свитки таинственных небесных письмен — сполохи полярного сияния.

— Что там? — спросила жена.

— Звезды, как расписные чашки, сияние, мороз. Ветер будет. Б-р-р! — Я обошел собак, потрепав загривки, дал понюхать руки. Псы успокоились.

— Не трусить, ребята. Отдыхайте, скоро утро.

Огурец поплясал, поочередно поджимая передние лапы, поерзал задом по снегу, повизжал: «Стра-аш-ш-шно!»

Шушка посмотрела на него понимающе, вздохнула, залегла под снежный валик палатки и свернулась клубком, сунув нос в кончик хвоста, А Дуремар только подергал ушами и загривком, не отводя взгляда от гряды сопок, в которую ушла днем стая. Он-то знал, где стая, и о чем она переговаривается.

Пуфик обошел упряжку, псов лизнул в щеки, а Шушку в нос. Спокойно, братцы, я с вами.

Первые тайны Нутэнут

Утро пришло в розовых, сырых и теплых туманах. Они плыли с верховьев речки Номкэн клубами, шлейфами, низкими ползучими дымами. В просветах по бокам долины открывались крутые сопочные осыпи, из которых поодиночке и группами торчали кекуры. Туманы вытекали в долину Реки, ложились там на бесконечные кустарники и таяли.

Мы быстро собрали палатку.

— А где наш Помойный Мешочек? — Сын достал из кармана рюкзака брезентовый мешок и сунул туда пустую банку из-под молока. У нас было жесткое правило; в маршрутах не оставлять стеклянные, и жестяные банки и полиэтилен. Появиться этому правилу помог случай. Когда-то, впервые обходя наше озеро, мы после, ночлега оставили у кострища банки из-под компота и молока. Через неделю их принес шедший на перевалбазу пастух Ольвав. Не сказал ни слова, просто достал из рюкзачка и бросил в яму, где копились отходы. Но мы узнали их. Стало стыдно, С тех пор и завели для маршрутов Помойный Мешочек.

Сопка, у которой мы ночевали, была действительно испещрена молочными пятнами. Выходы кварца. Всю стену не видно, ее затягивал туман, но и так стало ясно — перед нами Эльгыквынай-кай — Белокаменная.

— Надо отколупнуть кусочек для геологов. — Я потянул с нарт топорик, но жена неожиданно дернула за локоть. Туман чуть сполз, открылся просвет, мы увидели пятнистый склон, торчавший в нем тонкий ржавый кекур и сидевшую на его каменной макушке птицу. Она была чуть меньше полярной совы, подтянутей и стройнее. Белое брюхо в серой штриховке, серая шапочка на голове, небольшой, загнутый вниз клюв. Голова гораздо меньше совиной и очень подвижна. Глаза издалека казались живыми блестящими бусинами.

Птица тоже увидела нас и быстро закрутила головой, наклоняя ее вправо, влево, вниз, потом резко качнулась, тряхнула крыльями. А глаза так и вертелись, пронизывая нас острыми черными лучами. Когда птица приоткрыла крылья, стало заметно, что снизу они тоже белые, а резкий поворот позволил увидеть внешнюю сторону — темно-серую.

Туман стал опадать, прижался к земле, и птица решила, что сидит слишком близко от людей. Она легко распахнула крылья, боковым виражом опала со скалы и полетела над кустами в верховья речки Номкэн.

— Вчерашняя птица! — закричал сын.

— Кречет — сообщил я. Теперь удалось разглядеть хорошо. Может, и вчера я бы узнал его, да никогда не читал, что кречет зимой остается в Анадырских горах, а не улетает.

— Начинается царство таинственной Нутэнут! — торжественно произнесла жена. — А царь — Зимний Кречет. Видите, какой гостеприимный — второй день показывает дорогу.

— Пошли быстрее, — заторопил сын.

Но быстрее не вышло. Кустарники стояли непролазной стеной от борта до борта долины. Частые, видно, туманы заледенили ветви, превратив их в хрустальный частокол. Мы промучились часа полтора, а прошли не более километра. Снежные наметы в кустах тоже были схвачены коркой. Местами она держала, местами лыжи с хрустом рушились под нее и внизу проскальзывали вперед. Поднять их, проломив корку, было невозможно. Приходилось, задирая задники, пятиться назад, а там концы лыж крепко ухватывали всяческие рогульки и переплетения ветвей. А с нартами еще тяжелее: ветви застревали между постромками, в каждой щели деревянного каркаса, под веревками. Наконец я не выдержал, скомандовал «Стоп!» — и пошел на разведку. У борта долины, под сопками, была свободная от кустов полоска, но там шли усыпанные гранитными валунами и каменной дресьвой увалы. Прекрасно можно идти людям без лыж, но с нартами соваться нечего.

Зато русло реки оказалось удобным. В меру извилистое, гладкое, припорошенное снегом, оно вело в страну туманов.

«Прекрасная дорога», — подумал я, но тут же вспомнил предостережение Инайме: «Повернешь на Номкэн, по льду не ходи, берегом». Почему? В горячке расспросов главное забыл узнать.

Я осторожно опустился с пойменного уступа на плотный лед. Держит. А куда он денется? Третий месяц растет. Попрыгал. Даже не пискнет под ногами. А молодой, только намерзший, хоть и толстый, всегда выдает себя: шуршит, покряхтывает. Тело его под ногами чувствуется каким-то мягким, податливым. Но тут монолит. Слона водить можно. Почему же Инайме… Господи, а туманы! Значит, впереди есть открытая вода. Перекаты, видно, с быстрым течением. На чукотских горных реках такое встречается часто. Вот пастух и предупредил. Но отдушину мы всегда заметим, уже приходилось видеть.

— Давайте сюда! — крикнул я и пошел навстречу — помочь.

Даже не торопясь и учитывая кружево русла, по льду мы все равно двигались раз в пять быстрее, чем по кустарникам. О легкости и говорить не стоит: под ногами лежал крепкий, только светлый асфальт — иначе не скажешь. Валенки, собачьи лапы и полозья смахивали с него тонкую пудру насыпанной из туманов пороши и сзади тянулись вереницы мутно-голубых отпечатков.

Постепенно туманы редели, а потом ветер повернул и погнал их вверх, к истокам Номкэн. По сторонам открылись горные гряды, все в разноцветных осыпях, рассеченных темными выходами коренных пород. С террас над глубокими трещинами и обрывами висли синие наплывы снега, надутые ветрами. Гряды потихоньку сужались, русло заметно забирало вверх.

В двенадцать мы устроили второй завтрак с чаем, передохнули: усталость от лазания по кустам все же выбила из ритма. С часу до половины второго прошел дневной сеанс радиосвязи, но все попытки переговорить хоть с кем-нибудь окончились ничем. Этого и следовало ожидать в долине Номкэн: кругом почти вплотную горы, настоящая ловушка радиоволн. Но жена все же прокричала в эфир несколько раз как заклинание нашу вчерашнюю телеграмму о тракторе.

После сеанса пошли дальше. Скоро долину пересекла низкая морена. Прорезая ее когда-то, Номкэн сузилась до десятка метров. На краях русла, под обрывами распиленной морены высились груды валунов. Как опилки по бокам могучей пирамиды.

— Что-то долго идем, а Желтой сопки не видно, — наконец сказала жена.

— Спокойно, мамика. Куда денутся висящие над речкой обрывы? Речка-то вот она, под ногами. А ничего похожего на обрывы не видели. Моренка была небольшая, да везде обычный пойменный уступ. Так что можно не волноваться, доберемся в конце концов.

И словно в противовес моему призыву не волноваться, впереди раздался треск, затем какой-то стеклянный звон, и Дуремар исчез! Я успел только заметить, как вздернутым флагом мелькнул надо льдом и опал пушистый хвост.

— Наш Дурёмик! — закричала жена и вцепилась рядом со мной в заднюю дугу нарты.

— Авария! — завопил сын, натягивая ременный поводок, шедший от упряжи вожака. С визгом, шарахнувшись в стороны, уперлись и заскользили по льду Огурец и Шушка. Общими силами нарты удалось остановить и развернуть боком к открывшейся впереди дыре. Ближний край ее хрустел под постромками вожака. Сын прыгнул к дыре, и не успел я слово молвить, как он, с криком: «Держись, Дурёма!» кувырнулся вниз.

Я выдернул с нар топорик, воткнул его сбоку, у полоза, и бросился вперед, выдохнув жене;

— Держи крепче!

Дуремар висел, схваченный упряжью, в метре над сухим галечным дном речки Номкэн. Висел, перегнувшись подковой, и молчал. Событие, видно, было так мгновенно, что он не успел испугаться.

— Сейчас мы тебя с-спас-сем! — Стоя на галечном дне, сын с натугой толкал Дуремара вверх. Вокруг дыры прыгал Пуфик и прямо по-человечески кричал; «Ах-ах! Ах-ах!»

Скулили Шушка и Огурец.

— Что там, что?! — молила от нарт жена.

Один Дуремар был спокоен. Он уже разглядел, что земля недалеко, а младший хозяин стоит на ней; значит, нечего бояться. Я ухватил постромок вожака, подтянул и, успокаивая, сказал жене:

— Дно сухое. Отпускай нарты, иди сюда.

— Мамика, тяните его! — увидев нас обоих над дырой, скомандовал сын, вновь пихая пса. — Спас-сем, куда ты денешься?!

Пес махнул хвостом; «Я иного и не мыслю!» — и продолжал «мужественно» висеть.

Вдвоем мы подтянули постромок выше, я ухватил вожака за шиворот и выдернул на лед. Он отряхнулся и гавкнул вниз, на сына; не волнуйся, сейчас и тебя вытащим!

Тут же началось неописуемое собачье ликование. Все навалились на Дуремара, лизали ему морду, прыгали, вертелись, ахали и охали. Выскочив из общей кучи. Огурец завертелся в экстазе, пытаясь ухватить себя за хвост. Конечно, собратья были восхищены и кричали: «Молодец!», «Герой!», «Доблестный предводитель!» Но мне как руководителю экспедиции стоило его выдрать; вожак, а не заметил тонкого льда. А случись там вода? Тоже мне «бригадир», вспомнил я уважительное слово, сказанное о нем Кеунеут. Гнать надо таких бригадиров в шею. В разнорабочие.

Жена лежала на льду и, сунув голову в дыру, переговаривалась с сыном. Конечно, тоже ахала. Я опустился рядом.

— Царство! — восторженно повествовал сын. — Ледяное все, зеленое. Прыгайте! Тут, наверное, будет много приключениев!

— Как бы вниз? — нетерпеливо сказала жена.

— Тебе тоже мало «приключениев»? — спросил я.

В ответ последовало несколько энергичных фраз о «брошенном на произвол судьбы ребенке». Пришлось доставать из нарт и разматывать кусок репшнура. Его хватило от валунов на берегу до дна ямы.

Внизу висел зыбкий зеленый сумрак. Откуда-то плыло журчание воды. Звуки подо льдом обретали глухую раскатистость и медленно утекали в сумрак.

— Какие чертоги! — прошептала жена и потрогала заиндевевший потолок. Шурша, посыпался иней. — А не обвалится?

— Висело же до нас.

— Вода журчит. Где она?

— Посмотрим. Только осторожно.

Мы прошли с десяток шагов и оказались на берегу ручья. Он был шириной метра четыре. Вода прозрачная, но в то же время какая-то черная. В ней приглушенными цветными пятнами светились галечники.

— Смотрите, халцедончик! — Сын выхватил из воды плоскую плитку.

В воде мелькнула тень, за ней еще несколько, а потом проплыла темная, сбитая в комок масса.

— Рыбы!

Это были хариусы. Следом за косяком медленно потянулись отдельные рыбины. Крупные, не меньше килограмма каждая.

— Вот они где зимуют! — загорелся сын. — А удочки на нартах!

— На местах зимовки ловить запрещено, — сказал я.

— А кто узнает?

— Мы сами. Разве этого мало?

— Хм… — Сын задумался над таким поворотом.

Я бросил взгляд вверх по течению, откуда приплыли рыбы. Там явственно горели два красных огня. Глаза. Кто-то наблюдает за нами.

— Мамика, смотри, какие огнята! — прошептал сын.

— Зверь! — удивилась жена.

Огоньки мерцали, и цвет их менялся: на раскаленную угольную красноту секундами наплывала изумрудная зелень. Видно, зверь вертел головой, стараясь рассмотреть нас под разными углами.

Мы медленно двинулись вперед, стараясь не хрустеть галькой. Огоньки подпустили нас метров на шесть, вокруг них уже стало угадываться темное тело. Еще два-три шага… Но огоньки мгновенными росчерками метнулись в сторону и погасли. Однако чуть позже вспыхнули снова, только дальше.

Мы пошли. И опять, когда до огней оставалось рукой подать, они чиркнули в сторону, и сразу раздался негромкий всплеск. Через минуту мы стояли на берегу широкой ямы. Колыхалась черная с прозеленью вода, к истоку ручья медленно проплыла вереница воздушных пузырьков. Дальше ледяная крыша опускалась вниз и лежала на воде.

— Унырну-уло-о, — разочарованно протянул сын.

— Длинный такой зверек, — сказала жена. — Как горностай; только темный и раза в два больше.

— Такое прыгучее! — восхитился сын. — Вжжжиик — и нету.

— Все, — сказал я. — Пошли назад.

— Жалко, никого не поймали, — сказал сын уже под дырой. — Совсем никакого везения.

— И не надо ловить, — сказала жена. — А то и смотреть будет некого и кончатся Для детей приключения. Вот мы видели кречета…

— Зимнего, — добавил сын.

— Да, зимнего, кречета… Теперь видели очень интересного зверя… Какого?

— Водяного Красноглазика.

— Вот. Темный, в два раза больше горностая, ловко бегает по суше и прекрасно ныряет. Что за зверь?

— Норка или выдра, — сказал я. — Но выдра гораздо крупнее, а норка подходит. Ее давно выпустили в колымских местах. И на Анадыре. Тут совсем рядом начинается несколько северных притоков Анадыря. Посмотрите, какой прекрасный дом для зверька, как говорят ученые — экологическая ниша. Пустой, главное — это ужасная редкость. Тепло, пурга не заметет, еда под боком, волк не полезет, а если где и ухитрится — в воде не достанет.

— Слышите? — вдруг насторожился сын. — Пуфик ававит.

Голос Пуфика легко различался среди других собачьих голосов. Был очень звонок и перемежался ахами:

«А-ва-ва-ва-ах! А-ва-ва-ва-ах!» — заливался пес впереди, под берегом, где вновь начинались кустарники, но в них не лез. Собаки, навострив уши, смотрели в ту же сторону. Еще какой-то зверь бродит в кустах или за ними.

— Надо прикрыть дыру, — сказал я. — Не залезет никто, а главное — тепло не будет выходить. А лед провалился, потому что торчит тут куполом. Это самая высокая точка, на которой стояла вода осенью. Крепкий лед не успел образоваться. Видите, отсюда во все стороны утолщается. Мороз работал, вода постепенно опадала. Правильно Инайме предупреждал — не ходить по льду. Полынью в тумане всегда заметишь, а такие купола над пустотами — трудно. Если идешь один и провалишься, жди беды: почти два метра, камни внизу, а где и яма с водой попадет… Но теперь мы ученые, и посему слушайте приказ: ледяные бугры обходить, топать ближе к берегу. Перед нартами разрешается выбегать только Пуфику. Остальным держаться их следа.

Мы нарезали прутьев, прикрыли отверстие и заложили плитками снега. Пусть изумрудные подледные чертоги спокойно хранят свои тайны. Пусть царит там тепло и покой и обитатели его живут-поживают до появления волшебного ключика, отмыкающего такие царства: весеннего, мокрого и горячего, солнечного луча.

Ветер снова переменился, потянул с верховьев. Потеплело. Снова поползли туманы, и впереди все затянуло тусклой серой пеленой. Она ползла и ползла бесконечными волнами. Потихоньку темнело. В воздухе повисло гудение, унылое и далекое, как отзвук долго блуждавшего в горах эха. Только оно не прерывалось, а звучало на одной органной ноте. Потом в уши полезло тонкое прерывистое пиканье. Один раз, второй. На третий я остановился.

— Что? — спросила жена.

— Ничего не слышишь?

— Гудение. Точно где-то по краешку земли самолет летит.

— Это ветер начинается в горах. А больше ничего?

— Н-не-ет.

— Какое-то тиканье… пиканье… Не пойму.

— Наверное, снег под полозьями, — сказал сын. — Мне тоже чудится.

Мы пошли дальше. Я стал слушать поскрипывание снега под полозьями нарт, под ногами и собачьими лапами. Нет, оно не похоже на померещившееся пиканье. Наверное, тишина играет шутки. Бывает, идешь в зимней тундре, а вокруг тебя шелестят человеческие голоса, смех. Можно даже побеседовать с призрачными попутчиками на философские темы: стремительная жизнь двадцатого века почти не дает возможности уделять им много внимания в текучих буднях, зато они вне конкурса при одиночных блужданиях по тундре, по ее великим неповторимым дорогам. Ответы призраков звучат удивительно впопад, и в таких беседах незаметно тают лежащие впереди километры. Вселенная постепенно замыкается вокруг тебя, ты жжешь пальцы о ее ледяное бесплотное тело, дышишь ее хрустальным шепотом и видишь своими глазами Вечный Холод Мироздания… Как мог он сотворить такое чудо — нашу Землю?..

Поют фантастические хоралы звезд, распахиваются свитки сияния, испещренные пока не прочитанными письменами древнейших космических цивилизаций, кружится под твоими ногами на глаз огромная, на деле — крохотная былинка — Земля, влечет тебя, помимо личных земных дорог — на свои галактические, а те — на бескрайние и на безвременные, для людей, тропы Вселенной. И получается путь твой четырехмерным, а там, кто знает? — может быть, найдется пятый и шестой, и так до бесконечности…

— Сейчас бы пельменчиков, — мечтательно сказал сын.

— А?.. — я огляделся. На юго-западе догорал малиновый закат, отблески его текли по темным склонам, чисто и пронзительно глубоко синело над головой холодное небо: — Пельменчиков? Да-а, пожалуй.

— Так и не добрались до Желтой сопки, — сказала жена.

— Кусты подзадержали. Она где-то рядом, но лучше не торопиться. Ночуем.

Мы выбрали намет под метровым пойменным уступом, вкопались в него и поставили палатку. По уступу широко и густо торчали заледенелые руки кустов, и там никто без треска и звона не подойдет, даже самый ловкий зверь горностай.

После ужина сын взял кусочек фанерки, служивший нам столом, и вывернул на него карман. Со стуком посыпались отшлифованные водяными потоками разноцветные камни.

— Господи! — удивилась жена. — Где ты успел?

— У Водяного Красноглазика. — Сын хитро подмигнул.

— Это, наверное, яшма? — Жена подняла плоский треугольничек, исчерченный желтыми, красными, зелеными и оранжевыми слоями.

— Вроде, — я повертел теплый камешек в руках.

— А это халцедончик. Смотри, какой глубокий.

— А это что? — Сын протянул блестящий белый обломок, отшлифованный только с двух сторон. На ребре его торчал вороненый коричневатый кристаллик.

— Кварц и касситерит, оловянная руда. По этому обломку, как по учебнику, можно изучать образование любых россыпей. Твердые кварцевые жилы вымываются из мягких горных пород, потом их разрушают вода, ветер, мороз, солнце. Кварц превращается в песок, а металл — он потяжелее — оседает в тихом, спокойном месте. Природа работает как обогатительная фабрика. Человек найдет, а тут уже все разложено по полочкам. Главное — найти… А это вот сланцы, а это — песчаник. Очень давно тут происходили ужасные дела. Море было и ушло, начались землетрясения, вулканы заполыхали. Камешки об этом все могут рассказать. Выросли горы, их стали разрушать силы природы. И вот теперь остатки огромных вершин на дне реки…

Сын собрал камни, потряс их в ладонях, сложенных корзиночкой, и вдруг удивленно посмотрел на меня;

— А куда из речки вода-то усочилась?

— Северные речки в основном питаются за счет дождей да снежников на горах. Земля проморожена, так воду и не впитывает, поэтому после каждого дождя — половодье. А если дождя нет и стоит сильная жара — начинает таять вечная мерзлота. Опять воды много. Зато осенью вся она превращается в снег и залегает на берегах и тундрах, речки замерзнут, а воды все меньше и меньше. Уходит она в океан, а ледяная крыша остается, оседает постепенно. А в некоторых местах, обычно на узких стремнинах, повисает куполом.

— А почему подо льдом не замерзла?

Хм. Действительно. Ведь как там ни тепло, а температура минусовая. Но в ручье хоть бежит, а на плесе почти неподвижна. Подожди, подожди…

— Так ведь Номкэн в переводе — теплая! Тут, наверное, есть горячие источники. Вот вам и тайна полыней и туманов. И подледных чертогов. Ясно? А теперь давайте спать.

На улице заскулила Шушка. Жена откинула полог.

— Собаченька, бедная, запуталась. Сейчас выйду… Ой, да вы посмотрите, что творится! Луна-то, луна!

Мы выскочили на улицу.

Луна огромным, почти белым диском застыла над горами. От нижнего края ее в долину падал широкий желтый столб света. А по бокам висели многоцветные дуги. Каждая состояла из сливающихся на стыках полос. Ближние, фиолетовые, подковами охватывали луну и нижними концами упирались в горы. К ним примыкали яркие красные полосы. Потом следовали оранжевые и желтые. И каждая, чем дальше от луны, тем короче по высоте и шире. Получились цветные треугольники, обращенные вогнутыми основаниями к луне. Из вершин их, в стороны, в безмерное пространство истекали желтые конусы. Призрачный свет наполнил небо и долину, залил горы и снега. Все разбухло в красновато-желтых потоках, какого мы еще не видели.

— О-ей! — прошептал сын. — Что теперь будет?

— Это знамение небес! — торжественным голосом произнесла жена. — Нас ожидают самые ужасные приключения и нечаянные встречи! — Она подняла руки к луне: — Скажи нам. Волчье Солнышко, я правильно истолковала твой волшебный наряд?

— А, папка? — спросил сын. — Она правильно наколдовывает?

— Наверное. Когда мамика неправильно колдовала? Вот вырастешь и узнаешь, что все женщины умеют колдовать… Во всяком случае, привораживают запросто. И сейчас к ее наговорам я могу добавить только одно — еще и погода изменится. Но это уже не колдовство, а деловой прогноз, Великая Наука. Или будет сильный мороз, или ветер…

— Вот! — воскликнула жена. — В этой-то великой науке как раз и варятся самые волшебные и невиданные зелья!

— Очень хорошенькая наука, — поддержал сын. — Или будет, или нет, или ветер, или снег!.

— Смейтесь, смейтесь! Посмотрим завтра. А теперь марш в палатку — носы скоро заиндевеют!..

Ночью мы просыпались трижды. Первый раз, когда в хрустящей тишине долго рычали и поскуливали собаки. Выходить на мороз из уютного тепла не хотелось. Да и Пуфик, ночевавший в палатке, пока вел себя спокойно, хотя все время голову держал вверх, часто потряхивал лопушистыми ушами и слушал.

Я еще раз проверил карабин, вытер насухо казенник, протер патроны. Мороз может прихватить масло и остановить работу оружия. Бывали случаи. Щелканье оружейного металла, звяканье гильз успокоили собак. Мы уснули, но через пару часов прямо-таки подскочили от пропитанного ужасом визга Огурца. На сей раз рычал и Пуфик, толкал меня носом. Я вышел. Над тундрой плыли волчьи голоса. Луна поднялась высоко и уменьшилась, словно отдалилась от Земли. Гало растаяло. Чистые потоки лунного света серебрили темные снега гор, тонули в черных зарослях кустарника. Иди, разгляди что-нибудь в них!

Волки разговаривали высоко в горах. Вначале звучал длинный, низкий и могучий голос. По очереди ему отвечали из разных мест голоса пожиже. Некоторые подрагивали, и в них явственно чувствовались вопросы. Поговорив две-три минуты, стая умолкала надолго. Все это напоминало последнюю перекличку, уточнение заданий перед серьезной работой.

Расстояние до животных по вою определить трудно, особенно в горах. Но Пуфик и Дуремар постепенно успокоились: голоса вроде бы отдалились. Я вернулся в тепло.

— Они о чем-то договариваются, да? — спросил сын. — Может, хотят утащить из нарт собачье кушево?

— Договариваются, это точно. Но они не жулики, они гордые и умные жители земли. И «кушево» у них совсем другое.

Вой повторился еще несколько раз. Всю ночь мы были в напряжении, сознание плавало в настороженной полудреме, заряженное на мгновенность противодействия враждебным силам. В одиночных скитаниях по тайге и тундре Мне не раз приходилось испытывать такое: еще не успеешь услышать подозрительный шорох, а рука уже на карабине. Какое неведомое тайное чувство подсказывает опасность? А оно есть у человека. Срабатывает, правда, не всегда. Но есть. И люди знают об этом давно. Раньше говорили: «Ангел-Хранитель». Конечно, наука со временем разберется, очистит от мистики и назовет это чувство по-латыни, определит механизм его возникновения и действия. А существует оно без сомнения. Сам подозрительный шум слух зачастую принимает позже, когда оружие уже в руках. Сей факт замечал не только я, но и многие охотники, мои друзья на берегу пролива Лонга…

— Как распелись, — прошептала жена. — Может быть, их растревожил необычный вид родного солнышка?..

— Хор-рошая страна, — засыпая, бормотал сын. — Наверное, еще будут приключения.

Первобытная стоянка

Утро встретило теплом и серой мглой. Под ней, в низовьях долины, таяли ночные тени. Оранжевым частоколом горели зубья гор на северо-востоке. Тонкими гаснущими лучиками звезд мерцало чистое небо. Мгла не мешала игре красок. Постепенно она затянула пространства еле заметной вуалью. Казалось, смотришь вокруг через чуть запыленное стекло.

— Немного не дошли, — сказала жена. — Вот она, Желтая сопка.

Правда, всего метров семьсот. А пологий чистый скат на правом берегу, ведущий к плоской вершине, начинался метрах в трехстах от ночевки. И под ним, посреди речки Номкэн, тягуче клубился пар. Полынья.

— Я же говорил — не минуем. Туман вчера помешал разглядеть.

Сын пропел речитативом:

— И увиделась сопка Желтая, за концом концов, за туманами.

— Точно. Давайте осмотрим полынью, оставим рядом нарты и слазим вверх, чтобы окончательно убедиться. За Желтой должна быть сопочка с камнем.

— А еще голова с шеей, — напомнил сын.

Против полыньи мы привязали собак и осторожно пошли к воде. Она журчала широкой полосой на мелком перекате. Сквозь светлые волны рябили галечники. Вода медленно выплывала из-под затянутого льдом плеса выше переката, освобожденно отплясывала жадный и веселый танец и вновь возвращалась под ледовые оковы.

В метре от переката лед начал потрескивать.

— Стоп! — скомандовал я. — Ближе нельзя.

Мы стали смотреть в дымящуюся воду. Речной перекат — такое же завораживающее зрелище, как огонь костра ночью. Безостановочная фантастическая пляска стихии пробуждает в уголках сознания древние, полустертые видения, веет неясными мечтами и, словно дуновение ветра, несет веру и надежды.

— Смотрите, варинольхены! — вдруг закричал сын.

В воде образовалось радужное пятно: из-подо льда выплыла стайка небольших, в полтора-два пальца, рыбок. В здешних краях почти всю рыбу, о которой ничего не известно, называют мальмой. Эту тоже. Вся черная, только брюшко и плавники ярко-желтые, по черноте блестящие розовые пятнышки, хвостик и верхний плавник розовые с белой или желтой каемкой. Красавица рыбка. Такой величины она и нерестится. Значит, взрослая? Но иногда попадаются экземпляры по полметра и больше. Название «варинольхен» — русское, адаптированное от чукотской фразы «бедный народ»: варат — народ, нъольын — бедный. Почему бедный? Наверное, потому, что косяки ее, встречающиеся по всем перекатам в верховьях рек, служат пищей кому угодно, а сами вроде бы ничего и не едят. Во всяком случае, желудки их всегда пусты, и поэтому ее жарят не потроша. Нет, едят, конечно, но, видно, очень быстро переваривают корм. Как утки рыбу. Замороженная, в виде строганины рыбка на вкус напоминает сливочное масло, причем домашнее, из глубинной деревушки.

Сын сбегал к нартам, принес самодельные удочки и топорик. Мы прорубили лунки, и скоро первая рыбка заплясала на льду.

«Ах! Ах!» — заметался Пуфик. У берега заскулили собаки.

— Какой пассаж, какой пассаж! — в тон Пуфику заахала жена. — Возьми, угости рабочий народ.

Пуфик посмотрел на глотавших слюни собак, схватил рыбку. Перед упряжкой остановился, постоял в раздумье и положил рыбку Шушке. Та принялась обнюхивать подарок. Дуремар отвернулся, а Огурец стал смотреть на Пуфика преданнейшими глазами. Потом заскулил, замотал по носу намокшим от обильной слюны языком и нетерпеливо запрыгал.

Мы вытащили еще несколько рыбок, жена не выдержала и попросила:

— Дайте мне попробовать.

Я отдал удочку и пошел вокруг полыньи. Перед перекатом, на плесе, лед был гораздо толще. Можно стоять на самом краю. Цветные стайки появлялись прямо из-под ног и вновь исчезали. Я понаблюдал красочные брызги, потом пошел дальше и увидел окурок «Беломора». Дальше торчала вмороженная в лед тряпка, заледенелые обрывки газеты, валялось еще множество окурков, рваный полиэтиленовый пакет, горелые спички. Среди этой грязи с десяток уже замерзших лунок. В сторону, в снежный береговой нанос, уходила утоптанная, присыпанная ночной порошей тропинка. Я пошел по ней и в ста метрах от берега, среди кустов, увидел брошенную стоянку. Рубчатые тракторные следы перекрывались гладкими колеями от полозьев балка, кругом петляли насечки буранных гусениц. На месте стоянки балка кучка угольной золы, цветной ворох стреляных папковых гильз, консервные банки, бочка из-под соляры, жирные пятна мазута. Кустарник в радиусе тридцати метров выломан и втоптан в снег. След трактора с балком приходил на «созданную» поляну с низовьев речки Номкэн и рядом, в десятке метров, уходил обратно. Две рваные раны. Неужели не могли хоть уехать-то по своему следу? Растает снег, исчезнут отпечатки траков, но прогалы в кустах так и останутся. Ольховник очень хрупок, особенно зимой. На морозе он вообще не гнется, а ломается при легком нажиме. Поэтому природа и укрывает его очень заботливо снежными одеялами…

Типичное стойбище людей, что не удовлетворяются высокими северными заработками, а еще и торгуют по приискам награбленными «дарами природы». Варвары. Вода, мороз и ветер сразу уцепятся за эти прогалы, через пару лет обдерут покрытие из лишайников и травы, проточат канавы, потом овраги…

Что-то блеснуло на большом ольховом кусте, росшем у края выломанной поляны. И вообще куст необычайно темный. Все кругом в пуховых рубашках из инея и ледяных комбинезончиках, а этот стоит темным силуэтом. Что там блестит? Я пошел к кусту. На ветке висело горлышко бутылки, а снег внизу был густо усыпан осколками бутылочного стекла с этикетками «Прибрежное». Ясно. «Охотились».

Уже несколько лет мы наблюдаем за изменениями в «технологии» заполярной охоты. Раньше, когда было много птицы и зайцев, охотники разбредались в стороны от балка, сооружали шалашики в укромных местечках — скрадки, — где и сидели, подманивая или просто ожидая наскока зверя или птицы. На месте таких скрадков оставалась сухая подстилка, да несколько, в зависимости от удачи, стреляных гильз.

Теперь, когда птицы и зайцев практически не стало, изменилось и поведение охотников. Чего без толку мерзнуть в скрадке или шастать по пустым кустам? Легче получать удовольствие, не отходя далеко от теплого механизированного закутка с накрытым столом. Прекрасный сервис, бесплатно получаемый за счет государства: его техники и горючего.

Опорожнив посуду, вооруженная пятизарядками компания выставляет ее на кочку или, как вот тут, вешает на ветви кустарника и открывает огонь прямо с порога. Поэтому и гильзы остаются не по скрадкам, а большой общей кучей на месте стоянки балка. Вообще настоящих охотников, в тургеневском понимании, на Севере было и раньше мало, а теперь вовсе не осталось. Компании едут в тундру, напихав балки бормотухой. Попьянствовать вдали от глаз детей и жен. Пьянка начинается с момента выезда из поселка, путь любого «охотничьего» выезда четко помечен «вехами» — пустой битой посудой. Ну и по пьяному делу уничтожается все замеченное кругом: кулики, трясогузки, крачки, чайки. А на бутылочную стекляшку летом наступит олень и получит страшную болезнь — копытку. И погибнет от истощения.

А наша могучая торговля при участии охранных организаций продолжает снабжать каждого зарегистрированного охотника сотней зарядов в год. При почти полном отсутствии дичи даже в труднодоступных местах. Впрочем, что для компании на «Буранах» и «Уралах» эти «труднодоступные» места! Они проходят везде, догоняют любого зверя. Сотню официальных зарядов надо расстрелять, иначе какой же ты охотник?!

Значит, огни, что мы заметили в первый вечер экспедиции, принадлежали побывавшей и здесь компании добытчиков. Да, все дальше и дальше лезут они в глубины гор и везде оставляют вот такие стойбища, «почище» первобытных. Добрались и сюда… А что? Техника по приискам практически бесконтрольна, горючее государственное. Даже личные вездеходы ухитряются собирать из наворованных и наторгованных за браконьерскую добычу запасных частей…

Я вернулся к центру стойбища. Отсюда они навестили бригаду оленеводов. Дичайшее поветрие — мода на мех, поразившее страну с силой средневековой эпидемии, ведет горняков в бригады за шкурками пыжика, песца, лисы, за меховыми изделиями. Деньги в тундре мало значат, зато много — бутылка. И никто еще в государстве не удосужился подсчитать, сколько пушнины и меха оно теряет в результате бесчисленных путешествий таких вот добытчиков. Плюс развращение маленького, уникального в своей самобытности народа…

— Смотрите, какие фокусы, — удивился сын, увидев меня. — Одна хвостом клюнула об крючок!

— Хвостом?! Уж-жасно интересно, как это она перепутала. Но заканчивайте, на строганину хватит. И пошли, я покажу вам «фокус» похлеще.

Они замерли на «первобытном стойбище». Потом сын тихонько сказал:

— Почти как у Робинзона Крузо…

Я вспомнил рисунок к эпизоду, в котором знаменитый отшельник находит место пиршества дикарей. Да, похоже.

И опять мы стояли молча довольно долго. Затем я, уже на правах гида, повел их по «кругам» этого «пиршества».

— Зачем люди стреляют в бутылки? — спрашивал сын.

— Что же теперь будет с этой речкой? — жалостливо вздыхала жена. — И долиной? Такой хороший закуточек гор. И зачем эти зверушки и рыбки тут поселились…

— Смотри-ка, до чего дожили, — удивился я. — Непроизвольно начинаем жалеть, если понравившийся уголок Земли богат: ведь в лучшем случае его ограбят, а в худшем — вообще убьют…

Осмотрев стойбище, прошли немного по следам. В одном месте, на уходящей к горняцкому дому дороге, из снега торчали пустые бутылки, две краюхи высохшего хлеба, полиэтиленовый пакет с заплесневевшим куском сливочного масла. Беда на Руси с хлебом. Хоть карточки вводи. Утеряна цена…

— Как же нам связаться с поселком? — нарушила молчание жена. — Может, с Желтой кто услышит?

Старый вожак

Пуфик весело бежал впереди, а мы шагали следом по крепкому, насту на скате сопки Желтой. Я в нескольких местах пытался пробить его прикладом карабина, но безуспешно. Поработали осенние пурги и туманы на совесть, и наст был в том состоянии, когда берут его только, топор да ножовка. Пожалуй, можно оставить лыжи, по такому снегу легче в валенках…

Неожиданно сын остановился:

— Смотрите, как Пуфик уши вытаращил!

Пес застыл в напряженной позе, поджав переднюю лапу и вытянувшись в сторону горной гряды справа. А его шелковые болоночьи уши стояли торчком! Только кончики чуть загибались. Это было невиданное зрелище!

— Вон, вон! — замахала жена рукой в сторону сопки, на которую нацелился Пуфик. Там, высоко, почти под самой верхушкой, по крутому склону бежали звери. Много, больше десятка.

— Олени-дикари? — подумал я вслух и машинально просчитал: — Восемь… двенадцать… пятнадцать.

— Они же все белые, — возразила жена. — Не олени, не олени!

— Бараны! Снежные бараны!

— Рога прямо колечками! — оторвавшись от бинокля, подтвердил сын. — В нашу сторону скачут. Людей, что ли, не видели?

Да, по склону бежало стадо снежных баранов. Впереди крупный вожак, за ним плотной цепочкой, насколько позволяла тропа, самки с детьми, а далеко сзади еще один большущий баран, еще крупнее вожака, только с опавшими боками, тощий, с какой-то раздерганной шерстью. Старик, кажется. Да, судя по огромным рогам — бывший вожак. Изгнан молодым, более сильным, однако держится у стада. Знает, что один погибнет сразу. Дикий мир жесток к одиночкам.

— Там кто-то еще, — сказал сын. — Во-он, у края осыпи.

Я перевел взгляд и увидел, что следом за баранами по тропе бегут два светло-серых зверя.

— Волки!

— Ой, что теперь будет? — заволновалась жена.

Левее нитка тропы вновь уходила за склон, как бусы на шее сопки. Там она наверняка опускается в ложбину и тянется на соседнюю сопку.

— Ничего страшного, уйдут, — успокоил я. — Снежного барана на родной тропе никто не догонит. Силенок у серых братцев маловато. Даже заднего, старого, не дос…

Я осекся. Впереди, там, где тропа, сделав петлю, вновь исчезала за скатом, на ней возникло четыре серые тени…

Сколько я наблюдал волков, они никогда не выходят откуда-то, из-за чего-то. Они возникают сразу, даже посреди совершенно голого места, далеко от всевозможных укрытий. Провел взглядом — пусто. Тут же возвращаешься — вот он! Как-то прорисовываются, наподобие фотографии в проявителе, только резко, враз.

И эти четыре перед нашими взорами и стадом явились неожиданно, сделали несколько прыжков навстречу и застыли, высоко подняв головы. Впереди один явно крупнее остальных.

— Засада, — объявил сын.

— Вот о чем они спевались ночью, — догадалась жена. — Не могу смотреть…

— Уйдут, уйдут, — говорил я, но сомнение уже закрадывалось в сердце. Умный маневр, ничего не скажешь. Теперь баранам надо бы только вверх, через макушку сопки. Должны все же уйти: бараны бегают хорошо.

Я перевел взгляд выше и увидел на одной из террас, прямо над стадом, еще два серо-белых силуэта. Эти звери явно не торопились, стояли спокойно на месте и наблюдали. Видно, видели, что дело сделано, и ждали сигнала к последней атаке. Да, теперь ясно: обложили по всем правилам. Стаду деться некуда.

Вожак стада, увидев врагов, перерезавших тропу впереди, рванулся вверх, к вершине, как я и предполагал. И тогда те двое на террасе подпрыгнули, как на пружинах, и напряглись: наступало их время. Однако вожак заметил мимолетное движение и обнаружил новую засаду. На четвертом прыжке он остановился. Замерло за его спиной стадо. Вожак был полон сил, но в такие передряги, видно, еще не попадал. Стадо оказалось в окружении. Теперь отступать можно было только вниз по склону, за тропу, где начиналась седловина на соседнюю сопку. Однако весенние и летние воды источили ее глубокими трещинами, и седловина напоминала гребешок с тупыми широкими зубьями, направленными вверх. Щели были разной ширины, но не менее трех метров. По краям их висели снежные наддувы. А дальняя, перед чистым склоном соседней сопки, вообще зияла провалом шириной метров в шесть-семь. Да еще противоположный край чуть не на метр выше. Вожак, видно, хорошо знал обстановку на нижней седловине и не думал туда соваться.

— Ух ты-ы! Волчок-то какой большо-о-ой, — протянул сын. — Это, наверное, тот, длиннолапый? Главный вождь?

Волк, бежавший справа, по следу баранов, действительно был огромен. Сухие длинные лапы, как стальные пружины, легко несли могучее тело. Да, только такому и быть вожаком. Чуть сзади волчица, тоже огромная. Слева от стада, в первой засаде, наверное, их дети, из летнего выводка. Вернее, трое из летнего, а четвертый, побольше — сеголеток. Руководит молодняком по заданию родителей. Вот так происходит натаска. Те двое, на террасе вверху, тоже довольно крупные. Скорее всего молодая семья, примкнувшая к стае этой ночью. Может, приглашена на облаву, может, на всю зиму…

Длиннолапый увидел, как стадо метнулось вверх и, натолкнувшись на вторую засаду, растерянно сбилось в кучу. Волк остановился, оценивая обстановку. На тропе оставался один крупный, бежавший сзади стада старый баран. Теперь он тоже остановился. Бока тяжело ходят, голова дергается. Длиннолапый весело задрал губы, обнажая клыки: «Э-э-э, да ты и вправду совсем старый и уже не в состоянии бегать с той скоростью, которая дает право на жизнь в горах Энымченкыльин. А все пытаешься угнаться за стадом. Ты совсем потерял гордость от старости и прыгаешь по следу молодых. А может быть, надеешься таким образом получить вторую молодость? Но так не бывает, Старик. Достигнув преклонных лет, надо смириться, гордо уйти в самые дикие и дальние дебри гор и там в одиночестве встретить неизбежное. А ты испугался конца жизни и потому сейчас выглядишь смешно и глупо, трясясь вслед за давно ушедшей молодостью. Ты обрекаешь себя на позор, но я помогу избежать такой участи. Как-никак ты был достойным противником отца. И потом, победитель должен быть великодушным. Коснусь твоего горла не сам: я сильный, а ты стал беспомощен… Это сделает мой младший сын».

Длиннолапый громко и коротко рыкнул. Сеголеток вздернул морду, взвыл и, пропустив вперед молодых волков, длинными прыжками понесся к старому барану. Теперь пришел час Длиннолапого. Надо рассыпать стадо. Оно уже в растерянности, уже не ощущает себя единым, сплоченным организмом. В нем почти убиты воля и целеустремленность, каждый видит себя одиночкой перед бедой, а из этого рождается чувство беззащитности, обреченности. Осталось посеять ужас, и обезумевшие животные совершенно забудут, что тоже сильны, хорошо вооружены и могут защищаться. Тогда клыки молодежи и его собственные довершат разгром стада, и торжествующие кличи наконец-то возвестят о великой долгожданной победе и великом пиршестве в глухих горах.

Длиннолапый издал торжествующий вопль, призывая сидевшую наверху семью к последнему бою со стадом, и рванулся вперед.

А Старик действительно устал. Давно ему не приходилось бегать так много. Волки вышли на след стада еще ночью, когда на небе ярко горели звезды, а рассвет лишь чуть угадывался мерцающей зеленой полоской. Уходя от стаи, молодой вожак делал все правильно и только в последний момент допустил ошибку: не надо было идти на эту сопку. Однажды, еще при жизни отца Старика, она уже сыграла роль капкана, и только отвага и решительность отца помогли стаду уйти от гибели. Тропа вокруг этой сопки похожа на кольцо — слишком близко сходятся бока ее дуги на той стороне, и только совсем глупый зверь не догадается в конце концов устроить на ней засаду. А Длиннолапый, сын мудрого старого врага Ины, тоже не глуп. Этой ночью он дважды выставлял засады на разветвлениях тропы, стараясь загнать стадо на этот склон. И вот добился успеха. Теперь у стада один путь — на зубья седловины. Что ж, дорога известна: именно там отец Старика много лет назад провел соплеменников и спас их.

Старик с надеждой посмотрел на седловину, но сразу понял, что сейчас едва ли сможет сам повторить тот маршрут. Да, стар… Но соплеменники молоды. Они смогут! Надо только показать им эту дорогу, внушить, что тропа им по силам, и заставить обрести утерянную волю.

За спиной взвыл Длиннолапый. Старик понял приказ, увидел, как, подчиняясь, навстречу ему бросились молодые волки. Дальше времени на раздумье нет.

Старик прыгнул к стаду. Идущему на помощь всегда кажется, что действия его правильны, сильны и решительны. И старому вожаку почудилось, что он совершил прекрасный прыжок, хотя тот был далек от прыжков молодости. Однако уверенность собрала остатки сил и вылила их в мышцы ног. Следующие прыжки были увереннее, тело налилось энергией. Откинув огромные рога на спину. Старик уверенно прошил стадо и даже не оглянулся на соплеменников. Он знал, что произойдет за спиной, и через секунду услышал: по твердому насту застучали копыта.

Вначале разрозненно и нерешительно, потом громче, плотней. Наконец удары слились в тугой дробный топот. Стадо шло следом!

Плавной дугой Старик провел соплеменников через тропу и дальше, вниз, к веренице расщелин. Первую он одолел легко, услышал, как сзади четко застучали копыта, и увидел боковым зрением молодого вожака. Несколько мгновений тот бежал рядом, плечо в плечо. Они вместе перемахнули вторую промоину и тогда, словно набравшись сил у старого вожака, молодой вновь обрел уверенность и легко пошел вперед. Потом Старика стали обгонять самки и его дети. Они без особого напряжения перемахнули очередную щель, и Старик увидел, что вновь оказался один, и вновь — сзади. Но он не чувствовал сожаления или горечи: стадо было спасено! Он только ненадолго замедлил бег и огляделся. Белый мир, облитый солнечными лучами, лежал вокруг. Все в нем было прекрасно, и Старик, озаренный последним, пронзительным и глубоким видением, вдруг понял и принял древнейшую истину: в этом мире прекрасны даже враги! Ведь именно они дали ему возможность провести свои последние мгновения в борьбе, вновь ощутить себя молодым и увидеть свое бессмертие в соплеменниках, уходящих в свободные просторы гор. Вон они, словно диковинные птицы, распластавшись, летят через самую широкую и последнюю пропасть. Два молодых барана, стукнувшись о наст коленями, упали на край наддува, но сумели встать, короткими рывками подвинуться вперед и умчаться вместе с ожидавшими их матерями. Только искристое облачко снежной пыли повисло над пропастью.

Все!

Молодой вожак, конечно, понял, как опасна эта сопка, и больше не приведет сюда стадо. Ну а если случится такое — выход теперь известен.

Старик бросил назад торжествующий взгляд, прибавил скорость и взвился в воздух…

Повинуясь Длиннолапому, волчица и молодые волки повернули обратно, вышли к тропе, опустились по склону и разыскали добычу на дне расщелины.

— Ужас, ужас… — Жена оборвала шепот и затрясла головой: — Какое жуткое и вели… Ой, да нет… Нет таких слов…

— Вот как надо сражаться за своих.

— А разве он сражался? Он перехитрил. — Сын посмотрел прямо мне в глаза.

— А ты думаешь, сражаться — значит рубить саблей и стрелять? Но есть такое понятие — «битва умов». Это сказано о военной хитрости. Все великие сражения выигрывались умом…

Мы снова глянули вверх, но Длиннолапый исчез. Волки исчезают, как и появляются: из ниоткуда в никуда.

Больше в этой экспедиции мы не встречались с Длиннолапым и его стаей, хотя голоса по ночам слышали. А когда он исчез там, на седловине, мы пошли дальше. Один за другим стали прилетать порывы ветра, закружили иней осевших на наст вчерашних туманов и поволокли их по склону.

Главная тайна Нутэнут

С вершины долина открылась далеко вверх и вниз по течению речки Номкэн. К Желтой действительно тесно примыкали две сопочки.

— Вон голова с шеей! — показал сын на левую, что была ближе к реке. — Правда, похожа на Вожака?

— Очень, — сказала жена.

Я вглядывался в обрывы, добавил капельку фантазии и тоже увидел высеченное природой лицо дикого зверя. Оно было чуть вздернуто вверх, а над обрывами уже текли струи поземки, и казалось, Кытэпальгын летит над долиной в последнем прыжке.

— Вот и памятник, — сказал я.

Третья сопка, самая низкая, была увенчана огромным валуном, принесенным, наверное, древними ледниками.

Жена включила рацию, и среди треска и писка мы услышали далекий голос радиста центральной усадьбы. Он звал нас и повторял: «…если слышите: ваше сообщение вчера передал районному инспектору…»

— Что и требовалось доказать! — сказал я.

— Теперь этот трактор с дикарями поймают. Правда? — сказал сын.

— Конечно. С вертолета по зимней колее, как по цепи доберутся.

Спрятав рацию, мы пошли вниз.

— Какой кругом дым! — сказала жена. — И слышите, что творится в горах?

С вершин, чуть видных за мутной пеленой, по серым склонам текли вниз широкие белые шлейфы. Они рушились к подножиям гряд, и там образовалась белая непроницаемая стена. Из нее рядами выходили высокие стройные смерчи, шествовали в долину и опадали, но каждый продвигался на несколько шагов дальше.

— К нам шествует Ее Величество Пурга, — сказал я.

В горах висел низкий однотонный звук, его часто перекрывали всхлипы, пронзительные визги, стоны.

— Горы стали как живые, — встревоженно сказал сын.

— А природа не только живая, — сказала жена. — Я уверена, что у нее есть разум. Разве не так? Вот сейчас она оплакивает гибель Старого Вожака…

Мы пришли к нартам и стали рыть укрытие под обрывистым берегом. По кустам уже шарил ветер. Жена достала пакет и пошла собрать подмерзшую рыбу.

И тут мы услышали:

«Пи… Пи… Пи…»

— Ой, — испугалась жена.

Я оглянулся. Она смотрела вверх. Над нашими головами порхала птица. Несколько частых взмахов, крылышки сложены, полет по кривой вниз, снова взмахи и вверх, снова полет вниз.

«Пи… Пи… Пи…» — раздалось в кустах за палаткой, и оттуда серыми комочками порхнули вверх еще две птахи.

— Солнечные птицы! — прошептал сын.

Птахи своим волнообразным полетом сделали над нами несколько кругов, порхнули через речку и растаяли в быстро густевшей мгле. Но пока они кружились и позже, и когда уже растворились, мы все слышали: «Пи… Пи… Пи…»

Наконец голоса умолкли, почему-то стало жутко в наступившей тишине, и я опустился на снег. Тихо, не, говоря ни слова, стояли и смотрели вслед растаявшим крохотным созданиям жена и сын. В этот миг душой овладело смутное чувство. Мы слушали таинственные рассказы, собирались в путешествие, но в глубине сознания не верили до конца в то, что нам выпадет удел самим найти, увидеть живых Кайпчекальгын. И вот они своим неожиданным появлением убили все сомнения. Прилетели и словно прокричали с багрового, в желтых пятнах предпурговой сыпи, неба:

«Да, мы живем здесь, в нашей Нутэнут! Да, мы очень любим солнце, а сегодня тепло, и мы вышли повидаться с ним и спели прощальный гимн, потому что скоро оно исчезнет!»

Говорят же в народе — онемел от удивления или от страха. Молча мы поставили палатку, молча привязали ближе и накормили собак, забрались в дом и разожгли примус.

Пока жена готовила ужин, я лег, слушал шипение примуса, шорохи снега.

— А ты чего испугался? — шепотом спросил сын.

— А ты?

— Не зна-а-аю.

— Вот и я тоже.

Он помолчал, потом задумчиво, уже громче, протянул:

— Наве-е-ерно-ое, никто не пове-е-ерит…

Жена услышала и сказала:

— Да-а уж…

И тогда я понял, почему стало жутко: нас потрясла ответственность за увиденное. Время предположений, полумифических рассказов, диспутов на тему «есть или нет» кончилось. Наступило время точного факта: в декабре в одной из долин мы увидели трех птиц, о которых годами ходят упорные слухи, что они зимуют, не улетая и даже не откочевывая к югу, и большую часть времени проводят в спячке. Значит, надо сообщить орнитологам, надо привести их сюда. В общем, брать на себя ответственность за судьбу открытия. Ну, наверное, слишком громко — открытия? Тогда так — за судьбу необычного явления, не зарегистрированного в научной, литературе, которое мы наблюдали. За право на жизнь крохотного колечка в безмерной цепи живого… Гм… Колечко сие пока в нашем кармане, если подумать образно. Его еще надо вставить в официальную научную цепь, надеть, так сказать, на пальчик науки. Предстоит, судя по многим читаным описаниям, кропотливое и нервное занятие, попытки доказать, что «она вертится…». Но мы-то птиц видели и посему для собственной моральной поддержки можем твердо воскликнуть: «И все-таки она вертится!»

По крепкому верху палатки ударил ветер, завизжал растираемый в пыль снег.

— А прогноз-то? — воскликнул я. — То-то. Это, братцы, не ворожба. Прогноз — наука точная.

— Но и колдовство у мамики тоже получилось, — весело сказал сын. Мы испытали ужасные приключения: видели великую охоту могучей стаи…

— И великую жертву, — добавила жена.

— Да. И водяного красноглазика, и зимнего кречета, — продолжал сын. Но тут он остановился и все же понизил голос, когда произнес: — И солнечных птиц… — Он замолчал, а потом мечтательно добавил: — Хорошая страна. Тут, наверное, есть еще всякие тайны.

— Да весь белый свет сделан из сплошных тайн, — кивнула жена.

— Очень хороший этот белый свет, — сказал сын.

Рассказы

Дай нам волю

— Ноль восемьдесят шестой, отвечайте, — сказал Диспетчер.

— Слушаю, — отозвался Командир.

— Закончили работу у геологов?

— Да. Топаем домой.

— Тут телеграмма от колхозников, — помолчав, сказал Диспетчер. — Просят санрейс в верховья Пегтымеля, пастух в третьей бригаде заболел. Это от вас недалеко, почти по маршруту.

— Давай привязку, — сказал Командир.

— Нюансик есть, — сказал Диспетчер. — Синоптики наколдовали фронт с востока, вам навстречу. Со снегом. Ветер пятнадцать метров, порывы до двадцати пяти. Часа через два будет в вашем районе.

— Не пугай, — Командир усмехнулся. — Ведь знаешь, раз больной — полетим. Да и два часа — пропасть времени.

— Да, но нас уже прихватывает, — сказал Диспетчер. — Через полчаса порт закроем, только Як рейсовый с материка примем. По времени и вы бы успели, если без залета в бригаду…

— Ты чего говоришь? — спросил Командир недоумевающе.

— Да я о другом, — заторопился Диспетчер. — Радист как?.. Ну… Вывозить-то больного придется в соседний район, в Певек.

— А-а-а, — сообразил Командир и повернулся к люку, из которого торчала голова Радиста: — Ты как?

— Какой вопрос? — сказал Радист. — Только пусть там встретят. Ну, машину к трапу, вещички помогут…

— Радист у нас на высоте! — скаламбурил Штурман и показал большой палец. — Увидятся после пурги. Год ждали, а пару дней…

— Встречей сам займусь, — заверил Диспетчер. — Организую, как в лучших домах. Печь натоплю, водовозку поймаю, в лавку, если надо будет… И к самолету с машиной сам слетаю…

— Лады, — сказал Радист. — Приветы, конечно. Будь.

— Порядок, — подытожил Командир. — Давай координаты.

— Три яранги в среднем течении Быстрой, перед входом в Долину Озер, на берегу ручейка. Кроха ручеек, без имени-отчества.

— Знаю, бывал, бригадир там хитрый — мудрый сказочник Пынчек, — сказал Командир и кивнул Штурману: — Отметь. Все. — Он подождал, когда Диспетчер отключится, и принял решение: — Пойдем напрямую. Через эту… как ее… Ы-мыс-кыл… Язык сломаешь!

— …кын! — завершил Штурман, глядя на карту.

— Во! Там перевальчик удобный возле сопки с острой верхушкой. В два раза ближе, чем по долинам петлять.

Вертолет, завалившись набок, дрожа темно-зеленым корпусом, круто повернул вправо и взял курс на плававшую в желтых пластах воздуха лиловую цепочку гор.

— Крепись, старик! — подмигнул Штурман Радисту. — И главное — на крестины не забудь. Подсаженным отцом.

— Посаженым, — поправил Радист.

— О! — восхитился Штурман. — Родил дите и сразу все знает! Курсы при загсе окончил?

— Да бабуля Ленкина ей там разъясняет, кто есть кто, а она мне в посланиях.

— Значит, Святославом назвали? — спросил Командир.

— Решили там, — ответил Радист. — Без меня.

— Недоволен? Прекрасно решили — кондовое российское имя… Дом готов к приему? Полы выдраил?

— Да вроде все в норме. Уголька вот маловато.

— Вернемся, уголек организуем, — сказал Штурман. — Беру на себя: приятель на «сотке» волокушу таскает. Вне очереди сделаем…

— Что-то не видать непогоды, — сказал Командир. — А тундра-то, тундра! Баклажаны в меду! Одни мы в зеленой форме. Нонсенс!

* * *

Старый Вэлвын ждал. Каждый год в конце августа, когда ледяная роса съедала зелень, а первые молодые и чистые звезды разрывали длинную цепь полярного дня, Вэлвын прилетал в долину, громким криком «карр-арр!» оповещал окрестности о грядущем празднике и садился на рыжий кекур в осыпях горы с острой вершиной.

Старый Вэлвын ждал. Перед ним лежала пустынная тундра. В мареве осеннего желтого воздуха светились фиолетовые заросли полярной березки, оранжевые полосы мхов, коричневые, голубые и розовые осыпи горных цепей по бокам Долины. Под кекуром плотно стоял покрасневший ольховник, а чуть ниже, в пойме реки, из бурых зарослей голубичника, густо увешанного ягодами, торчали чистые, желтые островки ивняка. Под ними, в сверкающих серых косах, звенел витыми синими струями перекат Реки.

Старый Вэлвын ждал. Видимая пустынность долины не тревожила ворона. Он прекрасно знал, что жизнь обитателей тундры зависит в первую очередь от их осторожности, во вторую — от умения прятаться. Вэлвын был уверен, что многие из зверей находились поблизости в ожидании события, совершавшегося ежегодно по законам природы. Поэтому, когда ниже по Реке, за гранитными завалами, раздался первый крик тундрового вестника — чайки Яаяк, Вэлвын кивнул и, прикрыв глаза, стал слушать.

«Ва-ка-ка!» — возбужденные вопли зазвучали наконец совсем рядом. Вэлвын посмотрел. Ниже переката над широким плесом металась вся семья чаек: бело-розовые родители и серые птенцы. Они приближались к перекату. И вот Вэлвын увидел, как в синие струи из коричневых глубин метнулось могучее тело. Огромный бронзовый голец Лыгиннээн, взрезая спиной пенные шапки волн, медленно прошел перекат и исчез в водах верхнего плеса. За ним появился второй, третий.

«Карр-ррар!» — торжествующе закричал Вэлвын и захлопал крыльями. Первый акт непостижимого таинства природы свершился: голец пришел домой после летнего путешествия в северных морях, где он нагуливал жир на необозримых косяках наважки. Здесь, среди горных вершин, в ямах, через которые бежит Река, голец останется на зимовку.

Из куста ивы на галечную косу вышла уже сильно побелевшая Нэврикук, хозяйка песцовой семьи, обитавшей за южными отрогами горы. Подняв голову, она долго наблюдала за спинами гольцов, потом примерилась и прыгнула на торчавший в воде плоский камень. Но камень был покрыт бурой слизью, Нэврикук поскользнулась и боком шлепнулась в воду. Выскочив на берег, она обиженно закричала; «Кау! Кау! Кау!»

Напрасно злится Нэврикук, надо иметь терпение. Вон пожаловал мудрый лис Ятъел. Он-то в воду не полезет.

Да, лис поджал задние лапы и уселся в метре от воды, наблюдая, как в пенные жгуты переката одна за другой выскакивают рыбы. Надо терпеливо ждать, ибо осенний приход гольца — только начало праздника. А кто же начинает праздник в испорченной одежде?

А это Кэпэр, росомаха. Тоже спешит.

Росомаха бежала, переваливаясь, тыча носом в кочки направо и налево. В сотне метров от Реки она встала на задние лапы. Да, никакой опасности. Стало быть, нечего терять зря время. И росомаха, разбежавшись, решительно прыгнула в воду. Светлые струи закипели, брызнули вверх розовым. Ухваченный за голову голец сверкнул в воздухе пружиной. Хвост его ударил зверя по голове. Росомаха шарахнулась и попала под сильные толчки идущих рядом рыб. Она чуть не упала, выпустила добычу и выбралась на камни. Но только собралась отряхнуться, как перед носом по гальке медленно проплыла огромная расплывчатая тень. Росомаха настороженно подняла голову.

Ага, появился еще один грозный обитатель тундры. Вэлвын поднял голову. Над рекой и горами, в таких высоких просторах неба, куда Вэлвын даже не мыслил никогда подняться, парил Тилмытил, орел. Вэлвын невольно пригнул голову, но через секунду распрямился. Тилмытил тоже пожаловал на праздник, и сегодня когти его не грозят обитателям суши.

Неожиданно чайка Яаяк взмыла вверх и исчезла за мореной. И сразу оттуда донеслись ее взволнованные и радостные вопли.

Тело старого ворона напряглось, он не отрывал взгляда от желтой верхушки морены, над которой возникла и стала медленно подниматься огромная голова. Из пасти ее висел набок фиолетовый от голубики язык. Маленькие красные с желтым отливом глаза весело, с любопытством глянули вначале на Вэлвына, потом ниже, на Зверей у воды.

«Карр-крра-кэк!» — торжествующе закричал Вэлвын. Все увидели, что пришел могучий хозяин тундры бурый медведь Кэйнын, главный участник осеннего праздника.

Кэйнын постоял на морене, кивая головой и часто облизывая нос, словно готовя его к долгожданной работе. Вид у него был такой, что все поняли мысли, наполняющие его большую голову: «Так, вся честная компания в сборе. Заждались, наверное? Спокойно, ребята, не надо спешить. Всему свое время».

Затем медведь медленно спустился с бугра, вошел в воду и, вытянув голову далеко вперед и сладострастно подергивая начищенным носом, долго наслаждался видом рыбьих косяков. На берегу все замерли. Но Кэйнын не только наслаждался. Оглядывая перекат, бурливший от гольцовых спин, а также верхний и нижний плесы, он оценивал урожайность года. Оценив, удовлетворенно покивал головой и шагнул вперед. Вокруг передних лап вскипели буруны. Рыбы шли рядом. Кэйнын сделал левой лапой почти незаметное движение. Даже всплеска не было. Все только увидели, как в воздухе пролетел, шлепнулся в кусты голубики и запрыгал там, разбрызгивая фиолетово-красный сок ягод, огромный радужный голец.

«Кру-крэк!» — победно возвестил Вэлвын.

«Ка-ха-ха!» — восторженно завопили чайки.

«Ка-ау!» — радостно взвизгнула Нэврикук.

В ольховнике завозилась росомаха. Многомудрый лис приподнял зад, нетерпеливо перебрал лапами и часто завертел красным языком, смахивая обильные слюни. А тень белохвостого орлана обрисовалась совершенно четко и перечеркнула косу фиолетовой молнией: в считанные секунды он свалился из недосягаемых высот, и в воздухе зазвучало: «Ки-и-инг!»

Кэйнын вышел из воды, сел и, высоко задрав морду, постучал лапами в грудь, возгласив: «Кгу-ху-кху!»

Затем, достав гольца из подушки ягодников, он с наслаждением вылизал оранжевое, с крупными розовыми пятнами, облитое ягодным соком тело и принялся за трапезу.

Съев гольца, Кэйнын облизал морду, пожмурился на блестевшее в желтом небосводе солнце и снова полез в воду. Гольцы шли ряд за рядом, бурлил, искрясь разноцветно отраженным галечным блеском, поток. Кэйнын выбросил на берег пять рыб. Четыре из них были изранены во время долгого похода по перекатам двух рек. Косяк, как всегда, оттеснил раненых и обессилевших к краю.

Целиком Кэйнын съел еще только одну рыбу, остальным откусил головы. Насытившись, он тщательно вылизал морду, грудь и лапы, а потом, опрокинувшись на оставшихся гольцов спиной, начал елозить, растирая рыбу.

«Му-гу-ух!» — сладострастно выдохнул Кэйнын, перевалился на бок и замер в изнеможении, опьяненный резким духом любимой пищи, разомлевший в тягучих потоках солнечного тепла. Легкий ветер шевелил шерсть на боку медведя, медленно катил по небу щедрое светило и морщил ласковой улыбкой лицо Реки.

«Карр-эк!» — тихо позвал Вэлвын.

Кэйнын поднял голову и посмотрел на него, с ворона перевел взгляд на семейство чаек, усевшееся совсем рядом.

«Ка-ка-хак-ка!» — сердито крикнул глава семьи.

Кэйнын сел и покивал головой: «Иду, иду»…

…Подхватив прыгавшего в ивняке гольца за передний плавник, высоко задрав голову, росомаха потащила рыбу в ольховые кусты. Ко второй выбежал лис и долго ходил на полусогнутых лапах вокруг. Прижмурив глаза, он гладил и гладил пышные бакенбарды о рыбью тушку, пока они не залоснились. Наконец, окончив ритуал, он вцепился в морду гольца и с трудом, задом, поволок его тоже в ольховник.

Кэйнын ловил и кидал рыбу одним махом. Могучая лапа, цепляя добычу, легко и плавно изменяла направление хода рыб, поэтому выскакивали они в воздух без плеска и летели головой вперед.

Когда лис справился со своей добычей, он, тяжело дыша, сел передохнуть и оглядеться. Нэврикук суетливо перебегала от одной рыбы к другой, дергала их за плавники и головы, тут же бросала, пока не нашла гольца по силам. Пыхтя и повизгивая, она утащила рыбу под кекур, на котором сидел Вэлвын.

Среди камней блеснула желто-серая молния, и на одной из рыб возник Эмчачокалгын, горностай. Минуту он сидел не шевелясь, — можно было подумать, что кто-то поставил на гольце отлитую из бронзы фигурку, — потом согнулся и забегал по рыбе короткими рывками, после каждого выпрямляясь и замирая на несколько секунд. Обследовав добычу, горностай решительно вонзил зубы-иглы в затылок уснувшей рыбы.

Вэлвын посмотрел на бугор морены и увидел большую семью Иилэйил, евражки. Облюбовав гольца, лежавшего ближе к бугру, евражки принялись дружно рвать его на куски и таскать домой.

Одну из рыб Кэйнын подхватил неудачно, и та, перевернувшись в воздухе колесом, не долетев до кустарника, шлепнулась на гальку. Тут же по косе чиркнула тень, прыгающую рыбу схватил крепкими когтями орел и, с трудом набирая высоту, понес драгоценную добычу к вершине горы. Вэлвын иногда наблюдал, как орел ловит рыбу. Чаще всего его добычей служили хариус или пыжьян. А сладить в воде вот с таким крупным гольцом не так просто. Поэтому орлу тоже приходится ждать осеннего праздника на перекате Реки, чтобы попользоваться жирной едой, наливающей мускулы силой перед дальней дорогой.

Лишь только птица пропала за выступами террас, на косу село семейство чаек. Они терпеливо дождались, когда один из гольцов упал на песок, и дружно заработали клювами.

Вэлвын смотрел на великое осеннее пиршество своих братьев. Живительные соки наполнят тела обитателей тундры, помогут одним завершить приготовления к перелету в дальние страны, куда они каждую осень сопровождают создателя всего живого — Солнце, другим — надеть пышные зимние шубы. Чтобы вырос густой мех, нужно питаться рыбой, только тогда он надежно укроет зверя от мороза. Да, совсем скоро смолкнут голоса птиц, и хриплые северные ветры закружат ледяные шлейфы, превращая теплую янтарную тундру в блистающую холодом пустыню. И сам Кэйнын за неделю обрастет толстым слоем жира, после чего спокойно пойдет выше по реке, в свою берлогу. По дороге он будет выбирать и есть травы, которые дадут ему запас витаминов и лекарств на всю зиму. Добравшись до берлоги, он спокойно уснет под вой и свист первых пург до весны. А весной птицы на гибких неутомимых крыльях снова привнесут в тундру Солнце: оно ведь одно в состоянии растопить синие снега. Так совершится новый круг жизни.

Вэлвын посмотрел вниз. Росомаха уже утолила первый голод. Умывшись, она вначале тяжело села, а затем вытянулась рядом с недоеденной добычей и с облегчением вздохнула. Лис не стал караулить остатки своего гольца. Он ушел в самый густой кустарник и разлегся там брюхом вверх, растопырив лапы. Подозрительная Нэврикук легла рядом с рыбой да еще положила голову на жирный хвост. Уснуло семейство, чаек, поджав лапы и уткнув клювы в песок. Рассовав на всякий случай среди камней толстые плавники гольца, задремал прямо на рыбьей туше горностай. В кустах прекратилось всякое движение, только неутомимо работало семейство евражки, перетаскивая в необъятные зимние кладовки, где стены сверкали вечным инеем, уже второго гольца. Сытая зима ожидала евражек.

А Кэйнын неторопливо продолжал охоту. Вэлвын знал, что медведю предстоит не только откормить к зиме тундровых жителей, но и самому накопить жир. Ему предстояло еще сделать запас на весну. Для этого медведь должен расчистить и подправить испорченную половодьем старую яму, которой он пользовался много лет. В яму надо сложить гольцов, закрыть мхом и ветвями ольхи, привалить тяжелыми валунами. Там рыба подкиснет, обогащаясь новыми питательными веществами, а потом замерзнет. Так что истинный праздник неотделим от забот и труда. А весной, когда медведь разбросает каменное покрытие, сюда снова пожалуют обитатели тундры. Целебная еда поможет зверью пережить самое голодное время и выносить здоровое потомство.

Рыбы на это хватит. Осенний ход нынче богат. И то, что успевает поймать Кэйнын, — только капля из могучего потока рыбьих косяков.

Вэлвын еще раз окинул взглядом беззаботно спящих сытых сородичей, затем внимательно оглядел тундру. Все спокойно. Тогда Вэлвын расправил крылья и, неторопливо описав широкий полукруг, опустился рядом с рыбой. Пришло время и ему отведать дающей силы и долголетие пищи.

* * *

— А вот и перевальчик наш, — сказал Командир. — Еще минут…

— Медведь, — сказал Штурман. — Смотри-ка… вон… в воде.

— Точно — медведь! — присмотрелся Радист. Мать честная! — изумился Командир. — Купается!

— Ружье в фонаре!! — крикнул Штурман. — Живо! Радист прыгнул с приставной лесенки: — Патроны где?

— Там же! Под брезентом патронташ! Четыре левых с жаканами!

Вертолет резко клюнул носом и с перевала пошел круто вниз.

Вэлвын распластал крылья и вжался в лишайник на камне. Не похожая ни на что живое и воющая неживым голосом Птица Человека, качая разбухшим брюхом, ринулась над ним к Реке.

Радист распахнул дверь, накинул поперек проема тросик, держа ружье у плеча, глянул вниз. Медведь выскочил на берег и помчался навстречу вверх по осыпи.

— Уй-де-е-ет! — завопил Штурман.

— Куда он денется! — прохрипел Командир, резко поворачивая вертолет.

Стукнул выстрел, от сланцевой глыбы брызнули осколки.

— Не трать патроны! — крикнул Штурман. — Скажу, когда бить!

Машина догнала зверя. Командир уравнял скорость. Медведь несся по щебенке, валунам и моховым подушкам, шарахаясь от вертолетной тени, когда она накрывала его.

— Смотри, во чешет! Во дает зверюга! — возбужденно кричал Штурман и тыкал рукой в спидометр. Стрелка колебалась в границах числа «70». — Наверху его надо прихватить, на просторе! Готовься!

Но медведь, немного не добежав до последней перед вершиной террасы, перекинулся через голову и полетел вниз.

— А?! Что делает?! Уйдет, падла!

— Вр-решь, не уйдет! — Командир опять положил машину в вираж. — У нас техника! Догоним!

Вэлвын сжался в тугой комок.

Вертолет вновь поравнялся с медведем.

— Бей! — крикнул Штурман.

Снова грохнул выстрел. Кэйнын упал и покатился по осыпи, поднимая тучи песка. Тяжелой глыбой пролетел сквозь ольховник, кусты ивы и шлепнулся на спину среди разбросанных оранжево-розовых рыб. Птица Человека повисла над ним, ревя могучим голосом, повертела в стороны хвостом и стала медленно снижаться. Кэйнын задрал лапы, замахал ими и закричал: «Уу-у-уму-мгу!»

Крик его был так силен, что на мгновение заглушил вопли Птицы Человека. Она повисла совсем низко и взревела таким жутким голосом, что Кэйнын собрал остатки сил, вскочил и бросился в воду. Когда медведь был уже на середине Реки, опять раздался выстрел, Кэйнын дернулся, из пасти его вместе с последним криком брызнула кровь, и он упал боком в поток. Голова Кэйнына еще повертелась, далеко разбрызгивая кровяной фонтан, но наконец бессильно откинулась. Фонтан иссяк.

Птица Человека еще повисела над Кэйныном, ревя победным голосом, затем боком двинулась в сторону и села на косе. Рев умолк. Обвиснув, замерли крылья. Из брюха птицы выпрыгивали люди.

— Сейчас, братцы, сейчас! — Радист шлепнулся задом на гальку, сбросил унты, натянул болотные сапоги и побежал к Реке. Воды было до колена. Кэйнын лежал метрах в трех от нижнего среза переката. Поток бил Радиста по ногам, несколько раз больно стукнули рыбы.

— Здоров! — крикнул Радист. — Полтонны, как пить дать! А лапищи-то! А шку-у-ура — аж блестит! Ленке шубу — весь поселок обалдеет! Есть же господь на свете, послал подарочек!

— Это почему — Ленке шубу? — крикнул с берега Штурман. — А если мне доху?

— Обойдешься! — крикнул Радист. — Сам бы и стрелял!

— То есть? Ружье-то чье?!

— Без ругани! — сказал Командир. — Три шапки нам, да Ленке с моей Марьей на шикарные воротники, да еще…

— Ребята, сносит! — вдруг тревожно крикнул Радист. — Веревку!

Он ощутил, как поток вымывает из-под ног гальку, ноги грузли, образовавшиеся ямки ползли к срезу переката. Радист глянул на дно у бока медведя. Там крутился целый хоровод ярко раскрашенного галечника. Медведь тонул и полз к омуту.

Радист отчаянно вцепился в заднюю лапу и сразу ощутил свое бессилие. Легко и свободно поток потащил его следом за медведем. Галька поехала под ногами, вода жгуче плеснула в сапоги. Радист бросил лапу и, мокрый по пояс, рванулся назад.

— Бросай к чертовой бабушке! — крикнул Командир.

— Держи-и! — кричал Штурман. Размахивая нейлоновым шнуром, он несся от машины.

Радист вышагал на берег и опрокинулся навзничь, задрав вверх ноги. Из сапог хлынула вода.

— Эх, ну как же мы сразу-то! — Штурман бухнул шнуром о камни. — Вот остолопы! Ведь знаем, что не держат перекаты… Может, ниже вынесет, а? Достанем как-нибудь?

— Вынесет, гы! — досадливо крякнул Командир. — Жди! Это ж зимовальная яма. Она метров на девятьсот во-о-он за поворот уходит. А глубину никто не мерил, но по опыту могу точно сказать: не менее двадцати метров.

— Пропала шкурка, — растерянно озираясь, сказал Радист. — Да помогите же сапоги снять, задубели ноги!.. А рыбы-то, рыбы! Он, выходит, рыбачил?

— Действительно, накидал, — сказал Штурман. — Ну, жаден, зверюга! Да ему вовек столько не слопать. Мозга-то без тормозов. Бьет-громит, пока не устанет. Или наш брат, человек, не осадит. Сколько добра погубил! Поселок месяц кормить можно. Нет, что там ни говори, а стрелять этих лохмачей периодически нужно, иначе каюк среде: опустошат хуже браконьеров.

Смутная тревога овладела Командиром. Машинально он помог Радисту стянуть сапоги, и, пока тот ковылял босиком к унтам. Командир пошел вдоль косы.

«Крук!» — четко сказал Вэлвын, словно зафиксировал событие. Командир посмотрел на него и полез на морену. Наверху он увидел многочисленные норы. У широкой, просторной, вроде парадного подъезда, сидела евражка с куском рыбы в лапах.

— Что, воруем? — спросил Командир. — Нехорошо, брат еврага.

«Цвирик-рик!» — сердито крикнула евражка и исчезла в норе. Командир повернулся. За бугром по увядшим кочкам пушицы прыгала росомаха, тащила рыбину. Жулики… Один с сошкой, семеро с ложкой, так? Да-а, кругом норовят…

Тревога улеглась. Командир вздохнул и пошел вниз. Из кустов ольховника языком огня метнулась лиса и исчезла за каменным развалом. Тут и там лежали в кустах остатки недоеденных гольцов, а далеко от переката вдоль плеса убегал песец… Смотри-ка, вся тундра собралась. Неужели медведь их не видел? Да нет, смешно; десяток метров от берега… Тут что-то другое… Как понять? Дружеский обед, что ли? Специально на всех ловил? Не может быть…

Снова вспыхнула тревога и уже не отпускала. Мысли вертелись вокруг очень важного, но никак не могли вызвать какое-то воспоминание…

На берегу Штурман тряс пыльный, заляпанный смазкой мешок.

Подошел и Радист.

— Рыбу хоть… — сказал Штурман.

— Валяй, — кивнул Радист. — Ты что, забыл: лов на зимовальных ямах запрещен, а в Певеке во время хода рыбы инспектор Долгоносов каждый борт из тундры встречает.

— И-их, маму вашу! — Штурман швырнул мешок в сторону. — Пропадет все равно! А этого мешка на всю зиму хватило бы… Ладно, пошли, нам еще в бригаду…

Вот! Тревога вдруг стала ясной и понятной.

— Что же это мы натворили, ребята, — тихо сказал Командир. — Зверье-то к зиме готовилось, у них порядок такой, помните, Пынчек рассказывал: если рыбы не наедятся, мех на зиму слабый вырастет, зверь мерзнуть будет, болеть.

Штурман визгнул «молнией», распахивая куртку, и неуверенно протянул:

— Аза-а-арт…

Старый Вэлвын долго смотрел на людей, на опустевшую притихшую долину, на сверкающую Реку и огромную мутную тучу, выходящую из-за дальних гор. Чувство одиночества и печали овладело им. Вэлвын раскрыл клюв и тоскливо закричал: «Крук-курр! Кру-у-ур!»

Крик его, отскакивая от крутых осыпей, холмов и речных плесов, запрыгал вверх по долине, будто оповещая жителей тундры о темном деянии людей.

— Кричи не кричи — дело сделано! — зло сказал Радист Вэлвыну, ковырнул ногой угластую гальку и с силой поддал ее. Потом перевел взгляд в быстро темнеющее небо:

— Витаем… Герои… А тундра-то, тундра! Баклажаны в меду… Дай нам волю — мигом заглотим.

— Да, — тоскливо сказал Командир. — Воли-то, выходит, с избытком. Вот разума… Все мы можем. А что мы знаем?

Кымыне, внучка Окота

В морозном воздухе густо пахло кровью. Окот шел по изрытому снегу, лицо закаменело, глаза в узких щелях век отсвечивали льдом. До Вальки долетал только шелест слов:

— Нырок… Мытлыннэн… Конъачгынкен…

— Три… Пять… Девять… — Валька тоже считал. Малахай — в руке, от сбитых в колтун волос валит пар, капли пота висят на бровях, под носом, на небритом подбородке.

Олени лежали вдоль речки в неестественных позах. Один — на брюхе с растопыренными ногами, второй — откинув голову почти к спине, третий — изломанной бесформенной грудой. Вокруг чернели пятна крови. Окот несколько раз наклонялся к одному, особенно крупному, качал головой! На склоне — остатки важенки: клочья шкуры, хребет, рога.

Следы стаи повернули от речки к сопке.

— Двадцать восемь штук в полчаса! — ужаснулся Валька. — А съели только одну. Ну, гады! А я не верил, когда рассказывали…

Ночная темень таяла в розово-зеленых лучах, стали хорошо видны разбросанные вдоль путаных верениц волчьих следов убитые олени. Хищники прошили трехтысячное стадо, разделив его надвое. Одна часть в ужасе выскочила к вершинам гряды напротив, вторая — сюда.

— Слышь, дед, сколько волков было, как думаешь?

— Нэръа-мытлынэн, — ответил Окот. — Сьемь.

Следы от места трапезы уходили вверх веером. Вот самый крупный. Валька присел, приложил ладонь к отпечатку. Вся кисть! Смерить бы чем… А, спичками. Так. Семнадцать сантиметров? Да-а! Самому не верится, а расскажешь… хы…

— Дед, встречал когда такую зверюгу?

— Ба-а-альсой Ины, — сказал Окот. — Бальсой волк.

Вальке почудился в голосе старика страх.

— Нэвыскэт, женсина, — Окот показал на след рядом. — Другие — ссенки. Наверна, там жили, — он махнул рукой на юг. — Кушать нет — шли сюда. Тут место Ины… он стал… этот… бригадир.

Пастухи вышли на след отколовшейся части стада.

Олени нашлись на террасе, в полукилометре от вершины сопки. Стояли плотно, высоко задрав головы. В позах — готовность к бегу. Перед стадом две важенки: морды опущены, ноги циркулем, под копытами пятна крови. Вырвались из волчьих зубов, да что толку. Эх, жалость! Через месяц стали бы мамашами…

Окот оглядел раненых важенок и молча потянул с пояса нож.

* * *

Солнце уже выглянуло из-за вершин, когда пастухи собрали стадо и пошли завтракать. Кымыне, семнадцатилетняя внучка Окота, резала на деревянном подносе вареное мясо. Горячий аромат густо заполнял ярангу. С краю очага на камешках сипел чайник.

— Время связи, — Кымыне вздохнула. — Бригадир велел звать вертолет. Пока прилетят, совсем светло будет.

Валька обрадовался:

— Вертолет? Хорошо! Там у охотников карабины с оптикой. Бить эту гадость без жалости…

Кымыне, зажав в руке радиотелефонную трубку, внимательно посмотрела на него.

* * *

Отбежав от места пиршества, волки выстроились цепочкой, и Ины повел их дальше. Стая сделала круг в каменных развалах и по седловине вышла на соседнюю сопку. Тут снег под ветрами закаменел, и лапы не оставляли следов. Чистый наст искрился под солнцем, и только местами его расчертили ярко-белые полосы, наметенные прошлой ночью. Они были мягки, и Ины обходил их.

Нэвыскэт замыкала цепочку, следя за правилами перехода. Молодой волк впереди чуть замешкался, и лапа его тронула наст рядом с общим следом. Там не осталось и царапины, но Нэвыскэт скользнула вперед, и зубы ее коснулись ляжки оплошавшего соплеменника. Волк виновато взвизгнул, прикрыл зад хвостом. Нэвыскэт снова уставилась на цепочку. Она прекрасно сознавала, что набег на стадо, охраняемое людьми, неизбежно вызовет их противодействие. И каждое нарушение законов стаи увеличивало вероятность встречи с людьми. А встречи эти всегда трагичны для стаи… Вон еще один, третий за Ины, выскочил из следа. Ладно, подождет до лежки. Но Нэвыскэт зарычала: пусть знает, что нарушение замечено и наказание неотвратимо…

Ины привел стаю к нагромождению серых сланцевых глыб и улегся среди камней, мордой к долине. Дальше идти не имело смысла: пища рядом, а спасение теперь больше зависело не от физической выносливости, а от умения хитрить.

Нэвыскэт нашла третьего. Тот припал к насту. Волчица тряхнула его за шею, послушала покорный скулеж и отошла.

Ины поднял голову. Желтовато-зеленый купол неба обрызгали первые бледные лучи. Опасность, наверное, придет оттуда. Искать более надежное место, закрытое сверху? Такое есть, но далеко. Человек может застать на переходе, тогда конец стае.

Подошла волчица, покрутившись, легла рядом, и Ины успокоенно вздохнул. Подруга достаточно опытна, и, раз она не волнуется, лежка выбрана правильно. Нэвыскэт принялась слизывать пятна крови с груди и передних лап. Ины закрыл глаза…

* * *

Они встретились в январе, в горах на берегу ручья, по которому проходила граница владений Ины. Он жил один и сам был виноват в этом: весной научил молодую подругу ходить в стадо человека, и там ее настиг гром пастуха, а выводок погиб.

После длинных пург в начале зимы с юга потянулись через горы в тундру олени. В долинах Анадыря и Белой обширные леса занесло небывало глубоким снегом, и олени не могли добывать корм. Они шли, сильно истощенные, и ловить такую добычу не составляло особого труда. Позже с юга начали выходить тощие волки. Тех, что намеревались остаться, Ины легко прогонял. Остальных, которые с опаской, по краю, пересекали его участок и пропадали в северных мглистых просторах, где кончались горы и земля становилась плоской, Ины не трогал. Они ведь уходили на новые земли, и Ины понимал, что так должно быть. Тогда не кончится род и длинной полярной ночью можно будет услышать голос собрата, зовущего на большую охоту. Или голос подруги, обещающий любовь…

В ту ночь Ины загнал худого, но огромного дикого оленя и уже собирался приступить к трапезе, когда за ручьем обозначились призрачные фигуры чужаков.

Ины сразу понял, что они в том состоянии, которое возникает после длительного голода и граничит с безумием: запавшие с дрожащим блеском глаза, свисающие сухие языки. И вдруг в сознании Ины возник древний закон. Это был закон, регулирующий выживание вида, и Ины безропотно подчинился ему. Ты сыт и здоров, звучал древний голос, у тебя много еды, и ты легко добудешь еще в любое время, а братья твои измождены, они сейчас не в состоянии догнать даже истощенного оленя и погибнут, если не получат пищи. Накорми их, и ты не только спасешь им жизнь, но и обретешь стаю, о которой грезил в сновидениях, с которой можно взять самого могучего дикого оленя и даже выгнать на крутые обрывы горного барана — под острые камни и не менее острые клыки оставленных в засаде соплеменников. Дай им дорогу к мясу и останови только одного — вожака. Ибо в стае не может быть двух хозяев — это тоже закон вида.

Ины чуть двинулся в сторону, и стая поняла его. Первой подошла крупная волчица. Торчащие ребра, подтянутое почти к позвоночнику брюхо, грязная свалявшаяся шерсть. Она остановилась в шаге от Ины и посмотрела ему в глаза. Волк не проявлял агрессивности, опустил голову. Она, успокоившись, шагнула ближе, потом жалобно и тоскливо поскулила, извиняясь за вторжение, за бессилие, за пожирающий ее голод. Ины в ответ по-доброму заворчал. Тогда она шагнула к теплой туше оленя, и ее пронзил ни с чем не сравнимый запах загнанной добычи — запах пота и крови.

Так прошли мимо Ины, получив разрешение на пищу, семь членов стаи. Восьмым был вожак, и Ины сделал обратный шаг. Волк все понял и тоскливо завыл, но стая уже не слушала его. За спиной Ины раздавался треск сухожилий и хруст костей. Волки мигом забыли старого вожака, который так долго не мог дать им пищи. Стая забыла и то, что именно он увел ее от смерти из опустевших лесов в эти открытые всем ветрам горы, где много оленьих следов и, похоже, ждет легкая добыча. Свои новые надежды стая целиком связала с новым вожаком, столь щедро отдавшим ей оленя, в памяти и будущей жизни своей не оставила она места вчерашнему предводителю. У него еще была возможность повернуться, уйти и попробовать выжить в одиночку. Но от отказался. Он был, сколько помнил себя, — вожаком. Бесстрашным прирожденным воином.

Он решил остаться таким до конца и шагнул вперед…

Второго — слишком возомнившего о себе трехлетку — Ины убил чуть позже. Тот оказался настолько глуп, что, насытившись подаренной пищей, посмел предъявить права на роль хозяина стаи.

После короткой расправы Ины с вызовом обвел взглядом оставшихся. Все прятали глаза. Только Нэвыскэт подошла и благодарно облизала ему морду. Так была принята власть Ины, хотя он и понял, глядя на волчицу, что в некоторых вопросах власть эта будет далеко не единолична. И Ины, соглашаясь, наклонил голову…

Теперь Нэвыскэт не узнать. Тело стало сильным и упругим, с боков и брюха исчезли грязные колтуны, а в белой, с черноватым налетом шубе при легком ветерке можно разглядеть, как колышется каждая вычищенная до блеска шерстинка. Глаза, когда-то замутненные красноватой дрожащей пленкой, светятся янтарным блеском, смотрят спокойно и мудро. Мудрость эта иногда непонятна Ины и даже пугает его.

Например, сегодняшняя охота. Уже на третье стадо оленей человека совершает налет стая Ины, и всегда Нэвыскэт против. Молодые волки довольны: много хорошей легкой добычи, хорошая тренировка. Они теряют разум от восторга, и Ины трудно вести их по прямой через стадо, не дать далеко разбежаться и угодить под гром пастуха. А Нэвыскэт проходит стадо съежившись, убрав хвост и наклонив голову. Страх? Да, если бы Ины не видел ее много раз во время охоты на дикого оленя. Конечно же, после охоты на оленей человека следует ответная охота, но это закономерное для стаи зло, и его приходится принимать, тщательно заботясь о безопасности. Зато разве можно сравнить налет на тихое стадо бестолковых, прирученных человеком животных с длительной погоней за дикарем, с засадами и обходами на его пути, с изощренным состязанием умов и мышц. Охота на дикаря — работа. Охота в стаде — бесшабашный разгульный праздник, стихия, освобожденная на миг от жестких рамок законов и незыблемых правил.

Давно-давно, в голодную зиму, отец Ины, вожак большой стаи полярных волков, показал сыну дорогу к легкой добыче. Ины это понравилось, и он принял охоту в стаде как развлечение. Да, ее не сравнишь с охотой на дикаря — каждодневной тяжелой работой.

Откуда Ины было знать, что Нэвыскэт на первом году жизни в далеких южных лесах попала под выстрел дробовика, и в памяти ее навсегда остался ужас перед громом, запахом порохового дыма и болью. А в боку, под шкурой, как память сидели дробины.

* * *

Родился звук. Он нарастал.

Ины несколько секунд послушал его, шевельнул головой, точнее улавливая направление. Стрекочущий звук шел с неба, с той стороны, где нет гор, где рождаются могучие и холодные снежные ветры. В небе, обозначилась точка, выросла вместе со звуком, превратилась в большую птицу. Птицей командовал человек, он приручил ее, как оленя, — Ины это понял давно. Только в отличие от оленя птица умела охотиться. Многие на глазах Ины пытались спастись от нее бегством, но тщетно. Единственное спасение — ниши в береговых обрывах, каменные россыпи и кустарник. Но прятаться надо заранее, лишь родится шум. С того мига, как птица увидит тебя, ты пропал.

Молодой волк, наказанный Нэвыскэт на лежке, привстал и, дрожа, завыл. Нэвыскэт оскалилась и зарычала. Волк притих.

Птица пошла через долину в сторону стаи. Крик ее стал невыносим. Ины вдавил морду в снег и закрыл глаза. Слепота снимала напряжение, создавала иллюзию безопасности. Все волки поступили так же, кроме того, что выл от ужаса. Он смотрел.

Пилот положил Ми-4 в вираж, отворачивая от близкого склона. В момент, когда вертолет встал боком и из маленького треугольника превратился в страшное существо с длинным блестящим хвостом, молодой волк не выдержал. С остекленевшим взглядом, ничего не соображая, он бросился вниз.

Пилот на небольшой скорости начал второй круг над речной поймой. Бело-серую тень и он и Охотник заметили разом.

— Волк! — азартно крикнул Пилот.

Радист и Стрелок распахнули дверь и перекрыли проем страховочным фалом. Пилот уравнял скорость со зверем, в грохоте мотора почти неслышно стукнул выстрел, волк перевернулся через голову, тугим клубком прокатился метров двадцать и, точно его неожиданно развязали, выкинул лапы, хвост и, распластанный, застыл на розовом снегу.

— Откуда он выскочил, никто не заметил? — спросил Пилот, когда летчики и Охотник подошли к зверю.

— С развалов, их эвон сколь насыпано, — сказал Охотник. — И остатние там. Только нынче их не взять, наст и тут следу почти не кажет, а уж выше — форменный гранит. Да и в вожаках у них матерый ходит, умница. Но можно полетать над камнями, авось еще у кого нервишки дрогнут, наведет на стаю.

— Ну что ж, — Пилот согласно кивнул. — Поехали…

* * *

Скоротечная мартовская ночь кончилась, когда Окот и Валька подошли к террасе, на которой лежали две отравленные туши.

Еще вечером Окот, порывшись в старом чемоданчике, извлек мешочек:

— Это… немножка кушать — быстро подыхай, камака…

— Яд, — объяснила Кымыне. — Давно хранит. Сейчас травить запретили, много других зверей гибнет. Но раз такой случай… — Она вздохнула: — Тридцать два оленя, двадцать восемь одних важенок!

— Стрихнинчиком — это хорошо! — одобрительно кивнул Валька. — Пусть они…

— Ты много говоришь зря, — резко оборвала его Кымыне.

Валька удивленно глянул на нее. Девушка отвернулась.

— Не в духе? Я и сам. Я бы…

Кымыне поднялась и вышла из яранги.

Окот ушел закладывать яд один: дело тонкое, требует работы точной, без помех. А утром, на проверку, обещал идти вместе.

Когда он вернулся, с юга натянуло низкую облачность, сыпанул крупяной снежок. Старик довольно покивал.

— А, дед? Погодка-то? — обрадовался Валька. — Пурга будет?

— Завтыра. Пурьга — хорошо: Ины многа жрать нада.

Валька это уже знал. Накануне пурги звери стремятся раздобыть еды как можно больше, чтобы потом спокойно переспать непогоду где-нибудь в уютном месте. Если завтра пурга, сегодня волки обязательно выйдут на промысел.

…Валька поднял над снежным валиком голову и оцепенел. Метрах в двухстах, на склоне, у отравленных туш метались волки. Они прыгали друг на друга, отскакивали, падали. Передрались, что ли?! Две туши им мало?! Во ненасытные твари… Нет, непохоже. Один воюет. Да, один. Смотри, не пускает других к тушам. Да одному вовек не сожрать. Ну, жадность волчья!

— Один кушал, скоро подыхай, — еле слышно прошептал Окот.

Волк, спружинив ноги, продолжал загораживать туши от трех собратьев. А где остальные? Дед говорил — семь. Валька достал бинокль, и звери оказались рядом. Защищавший туши улегся. Бока ходят тяжело, пасть открыта, с языка капает розовая пена; нос и щеки собраны в яростную гармошку, торчат клыки. Троица явно боится его. Они долго стоят неподвижно, потом начинают обходить лежащего с боков. Тот вскакивает и падает. Вновь, уже медленно, встает и пытается прыгнуть, но прыжок вялый, короткий, ноги не выдерживают, и он падает.

— Один подыхай! — снова шепчет Окот, и тут до Вальки доходит: это же отравленный волк! Он, видно, послан в разведку, первым попробовал мясо, почувствовал яд и теперь пытается спасти стаю. Ну волчина! Ну герой! Надо же — собой жертвует, явно гибнет, а брательников спасает… Готов вроде… Да, без пользы твои усилия, серый. Сейчас они нажрутся тоже и…

К погибшему осторожно приблизился один, долго ходил вокруг, нюхал, потом сел, поднял морду и завыл. Звук еще не растаял, когда над сопкой вдруг родился другой жуткий голос. Он зазвучал на низкой ноте, постепенно поднимался вверх, оторвался от земли, заполнил небо и тундровые просторы, нигде не отражаясь и не возвращаясь обратно. Он заливал сознание тоской, болью и безысходностью, а когда резко оборвался, сила его воздействия была такова, что Валька продолжал лежать в оцепенении и чуть ли не физически чувствовал, как скатываются с земли и растворяются в невообразимых далях волны этого голоса.

— Тэрыкы? — прошептал Окот.

Волки у приманы окаменели. Потом попятились.

Уходят! Уходят! Валька совместил мушку с прорезью, подвел под дрожащее пятно и нажал спуск. Пятно дернулось и пропало. Тут же ударил выстрел Окота, первый и почти мгновенно — второй.

— Это же надо, — бессильно прошептал Валька. — Все…

— Сыматри далеко — дальше! — подтолкнул его Окот.

Валька поднял глаза. Там, на срезе следующей террасы, в белесой кисее летящего снега сидели два волка. Левый на голову выше и раза в два шире. Даже на расстоянии в четыреста метров он казался огромным, не меньше пятилетнего оленя.

— Стреляй, дед! — зашептал Валька. — Вожак это! Ты возьмешь!

— Тэрыкы! — Окот замотал головой. — Не нада! Нелизя! Тэрыкы!

— Да волк это, какой Тэрыкы, какой оборотень! — Валька подкинул карабин и нажал скобу. Волки шарахнулись и исчезли. — Эх ты, дед! — Валька отпихнул карабин. — Такого зверя отпустили! Наслушался поповских бредней! Скольких он еще порежет… А воет-то — жуть!

— Так кричит Тэрыкы. Давно, — Окот опустил руку к колену, — я такой был, Тэрыкы приходил стадо. Его многа стреляли, пуля падал рядом. Тэрыкы брал лучший пастух, убивал, потом резал многа олени, гулял тундру. Тэрыкы нелизя убивать.

* * *

После этой охоты волчья пара исчезла. В апреле заскакали среди кустов зимовавшие на сопках зайцы. Табунки куропаток и стайки пуночек, розовые от солнечных лучей, порхали вокруг стойбища. В конце мая быстро и незаметно сошел снег. Забродили миражи над фиолетовой тундрой, загрохотал мутный поток Мечега. Незаметно появились нежно-зеленые пятнышки, раскинули длинные щупальца и в два дня заполонили тундру, высветили речные галечные косы.

«Да, тут тебе не материковая нега, — думал Валька, собирая в букетик нежные цветы багульника по дороге из стада. — Тут природа деловая, работает быстро и четко… — Он отставил руку, разглядывая букетик. — Отнесу, пусть радуется. Она цветы любит. Говорит…» — Валька замер, увидев что-то сквозь стебли цветов, медленно опустил руку. Напротив, за промоиной, стоял огромный волк. Ины!

Волк сделал шаг, второй. Теперь их разделяло метров шесть — хороший прыжок. «А карабин в яранге, а ракетница в рюкзаке за спиной», — как-то устало подумал Валька.

Волк повернулся и, совсем по-собачьи затрусив вдоль промоины вверх, исчез за увалом. Только тогда у Вальки задрожали ноги, и он, сжимая букетик, почти упал в сырые кочки…

— Слушай, слушай! — выбежала навстречу Кымыне: — Сегодня ночью в соседнем стаде волк убил важенку и трех телят!

— Это Ины, — сказал Валька. — Я его видел.

С этого дня сообщения о налетах пошли ежедневно.

— Этки, — сказал Окот. — Плоха. Нэвыскэт родила сильна многа дети. Ей нада многа кушать, им тожа. Теперь будет большой охота на стадо. Завтра ходим ярангу Ины.

— А ты что, дед, знаешь, где он живет? — удивился Валька.

— Немножка знаем, — Окот кивнул и заговорил по-своему.

— Почти уверен, — переводила девушка. — Ины побывал во всех бригадах, которые стоят кругом. А нас не трогает, но волки всегда не трогают живущих рядом. Дедушка знает в округе одно место, где умный Ины может устроить дом. Он пойдет туда с тобой завтра.

— Урра! — восхитился Валька. — Окот умный, ныгыттэпкин! Давай чистить карабин!

— Он не будет стрелять, — тихо сказала Кымыне. — Он верит, что Ины не волк. Он верит — его не убьешь.

— Бабушкины сказки, — Валька ухмыльнулся. — Ты сама-то…

— Молчи! — Кымыне властно положила ладонь на его губы. — Не надо судить. Не надо лишать дедушку его мира. Он всю жизнь работал, и хорошо работал, — разве этого мало? Потом, у него есть особый метод охоты, старики держат его в тайне. Даже я не знаю, а тебе он покажет. Ты стал хороший пастух. Разве не интересно?

— Интересно, милая Кымыне! — Валька подхватил и закружил ее.

* * *

Валька шагал сзади и смотрел, как комары, едут на спине Окота, Он где-то читал, что комар не может долго летать, и вот вам: природа и этих тварей наделила хитростью. Насекомые сидели на спине Окота ровными рядами, как солдаты на параде. Валька насчитал семнадцать рядов от плеч до поясницы. Войско. А какая организация! Периодически отдельные насекомые взлетали и на их место шлепались другие, уставшие. Подравняются, замрут. Таких бы дисциплинированных воинов какому-нибудь… ну, Дарию. И неизвестно, был ли бы Александр Македонский Великим… Да… Вот какая чертовщина в голову лезет! Валька огляделся. Они шли вверх по Мечегу. Справа у крутых осыпей полосой рос густой ольховник. Настоящий лес, метра три в высоту. Надо прийти с Кымыне, посидеть под деревьями. В лесу-то она еще не бывала. Осенью в отпуск, вот и возьму, покажу. Она всем понравится.

Окот стал, осмотрелся и осторожно побрел через Мечег. На той стороне в ржавых обрывах темнела расщелина. Из нее к реке спускалась корявая лестница из желто-серых плит сланца. По ним прыгал ручеек. Валька пошел следом. Окот залез на третью ступеньку и долго разглядывал ветви ивняка, почти смыкающиеся над ручейком. Наконец поманил Вальку, ткнув пальцем в воду и в сапог. Валька понял: идти только по ручью. Значит, тут? Ну, начинается. Он забрался к старику, глянул: на узких листьях ивы густо висели белые шерстины. А вот на черенке целый пучок. Да, тут.

Окот осторожно полез выше. Валька глянул назад. Если бы дед разрешил стрелять, так вон, в ольховнике, неплохое место для засады. Метров двести пятьдесят. Но нельзя так нельзя.

Через пару минут дно расщелины выровнялось. Неприятно запахло. Крутые стены сблизились, и Валька увидел в правой широкую просторную нишу. В ее глубине вытаращив на невиданных пришельцев янтарно-красные глаза, застыли волчата. Уже довольно крупные, головастые, светло-серого цвета, они смотрели молча, не зная, как реагировать на непонятное и неожиданное явление. Площадка перед нишей вытоптана, кругом кости, из глазницы оленьего черепа торчит крыло полярной гагары, ивнячок густо присыпан куропаточьими перьями.

Окот протянул Вальке карабин и скинул почти пустой рюкзак с плеча. Оттуда извлек мешочек, вытряхнул под ноги, и Валька увидел небольшие колечки из лахтачьей шкуры. Окот собрал их на кисть левой руки, огляделся и кивнул Вальке на выход из расщелины: смотри, мол. Валька в ответ тоже кивнул: понял.

Окот шагнул к волчатам. Передние оскалились, показав белые зубки, один зарычал. Из середины кучки донесся писк. Окот вытянул над волчатами руки и застыл. Щенки замерли, и тогда старик быстрым движением набросил одному на морду колечко, левой рукой обхватил челюсти, а большим пальцем правой зацепив колечко, продернул его через голову на шею. Вся операция заняла десяток секунд. Волчонок совсем по-собачьи потряс мордой, фыркнул, вытянул шею, тряхнулся, ременное кольцо исчезло в шерсти. А Окот, давая щенкам успокоиться, снова застыл с поднятыми над ними руками.

Валька смотрел во все глаза. Яркие атрибуты символики, познаваемые с детства в сказках, книгах, кино: мрачное ущелье, вечный звон создательницы жизни воды, стон ветра в камнях, человек, распростерший руки над зверями, — оказались рядом, живыми, реальными, и оттого обрели силу, которой им недоставало в искусных подделках. И Вальке почудилось, что время распалось и он канул в его дремучие необъятные глубины, что в руках его не карабин, а плавниковая дубина и в ущелье решается вопрос, кто выживет в борьбе: крохотная группа людей с таким же крохотным, впервые выхоженным стадом полудиких оленей или могучие безжалостные звери, волей природы задолго до человека поставленные хозяевами всех стад, тогда еще диких, хозяевами животных, не знавших завораживающей ласки человеческой руки и не пробовавших величайшего лакомства с ее ладони — соли…

— Мэчынкы, — старик шагнул назад. — Харашо.

Валька попробовал пересчитать щенков, но они растревожились, лезли друг на друга, заталкивали головы под тельца братьев и сестер в спасительную темноту, скулили.

— Адинасать, — сказал Окот и сапогом из ручья обмыл камни, на которых лежали рюкзак и кольца. — Идем.

— А как?.. Брать разве не будем?

Окот нетерпеливо махнул, и Валька зашагал в недоумении и досаде. Они вышли из ущелья, перебрели речку.

— Дед, объясни, — не выдержал Валька. — Почему не взяли?

— Нелизя, — сказал Окот. — Ины и Нэвыскэт будут ходить в стадо, убивать собачки, олени. Окота. Са-а-авсем плоха.

— Куда уж хуже, — ухмыльнулся Валька. — Окоту жить надо минимум еще сотню лет. А все же: если брать и убивать нельзя, зачем ошейники? На прогулку водить?

— Окот хитрый, — старик прищурился. — Окот толька смотрел, никого не трогал, уходил. Нэвыскэт скажет: «Окот хороший, пускай гуляит тундра». Потом ссенок немнога растет, ошиник хватай, — старик левой рукой сдавил себе горло и высунул язык, — ссенок подыхай. Кто, как убивал — Нэвыскэт не знаит. Долго крисит, идет далеко-о-о, там будет жить.

Так вот он, древний способ, понял Валька. Да, волки мстят за истребление выводка, потому и придумали древние такой выход. Беспощадный, конечно… Но с волками, как говорится, жить…

В яранге ждал готовый обед. Валька поводил биноклем и разыскал фигурку Кымыне в густом пойменном кустарнике. В руках удочка. Рыбачит. Ну и хорошо.

— Кушай, спи будем, — сказал Окот.

Во сне Валька ел огурцы, пахучие, метровые, а когда проснулся, старика рядом не было. У входа Кымыне потрошила рыбу. Вот откуда сон. Хариус, как и корюшка, пахнет огурцами.

— Поздравляю с первым уловом, — сказал Валька.

— Спа-си-ба, — нараспев, с улыбкой ответила Кымыне.

— Дед ушел?

— Стадо смотреть, — она кивнула. — И меня не дождался. Во-он шагает. Где ваши волки? Наверное, не нашли?

— Да нашли! Только дед… — Валька рассказал о случившемся.

— Какомей! — прошептала Кымыне. — Неужели? — В темных глазах обозначилась жалость, раскрытые губы задрожали. Так прошло несколько минут в молчании и растерянности. Наконец недоумение и жалость пропали, губы сомкнулись в твердую линию.

— Это жестоко, — сказала Кымыне.

— Наверное, — Валька пожал плечами. — А что делать? Столько оленей… — Он замолчал, почувствовав, что возражение шатко.

— Они не виноваты, — сказала Кымыне.

— Пока, — согласился Валька. — А дальше? Ины отведет в стадо…

— Вот и сразись с ним. Вы мужчины. Вы умные и смелые. Вы равны. Или ты боишься?

— Я?! Плохо ты меня знаешь!

— Я не думала, что будет так жестоко и ответ понесет невиновный. Да, предки мудры. Но у них не было вертолетов и карабинов. Их мир лежал между этими горами и океаном. А у нас есть Земля, и мы знаем, что мир только начинается на ней. Человек такой сильный стал! Теперь может позволить зверю вырасти, показать характер, а потом решать его судьбу… — Она помолчала, наклонив голову и обдумывая появившуюся мысль. По губам ее скользнула лукавая улыбка: — Вот мои предки вели свой род от медведя. А как нас учат в школе, а, Валя? Так ли сильно, мои предки ошибались? — Улыбка, уже не скрываемая, полная лукавства, разлилась по ее лицу.

— Смотри ты! — Валька вздохнул и вдруг легко засмеялся, глядя в черноту распахнутых глаз Кымыне: — Заблудший, брат?.. А ты знаешь. Я только на миг окунулся в древний мир — это такая страшная сила! Как, оказывается, хрупки нити цивилизации.

— Да, — сказала Кымыне. — Чуть нагрубил, чуть забыл, чуть нарочно отвернулся… Трудно было предкам плести эти нити, а мы…

— Так, — кивнул Валька. — Именно чуть — и завоешь, вместе с Ины.

* * *

Утро пришло солнечное, с упругим ветром. В ольховнике Валька выбрал место для засады, оставил там рюкзак с термосом и едой, загнал патрон в ствол и пошел в расщелину. Они с Кымыне решили, что риск встречи со взрослыми волками невелик: детей много, родители почти все время должны охотиться.

Щенки играли. Один стоял на оленьем черепе, остальные пытались его столкнуть Наконец его опрокинули на спину, все попрыгали сверху в кучу малу. Валька засмеялся. Куча распалась, и звери исчезли в нише. Валька подошел, огляделся, прислонил карабин к каменной стене. Потом достал нож и, подражая Окоту, недвижно застыл над щенками. Один торчал из кучки, под него забились трое.

— С тебя и начнем, высокий, — сказал Валька. — Высокий — Никвыкин. Вот тебе и имя… — Валька левой рукой резко ухватил его за шею, провел в шерсти указательным пальцем и, подцепив удавку, зажал остальными пальцами. Кончик ножа под нее… Готово! Валька бросил разрезанную петлю к ногам: — Живи, Высокий! Теперь ты, у-у, кусучий, смелый… А я вот так! Смелый — Нытъывкин… Беги! — Валька бросил к ногам вторую петлю. — Ну а ты? Вот хороший парень, вот какой спокойный. Спокойный — как это?..

Через пять минут все было кончено. Валька распрямил спину, сунул в ножны нож и вытер с лица пот. Собрал и еще раз пересчитал удавки. Да, одиннадцать. Теперь замыть следы сапог…

Волчата барахтались в кучке. Жалобно скулил Глупый, рычал Бесстрашный, а Веселый, выбравшись из кучки, уже улыбался.

— Да ты еще и Умный, — сказал ему Валька. — Ладно, живите, ребята. А я вам теперь вроде крестный отец, так? Ну, пока: не дай бог, мамаша пожалует, с ней встреча ни к чему… — Валька ухватил правой рукой карабин, а левой, уже на ходу, запихнул в карман ремешки.

* * *

Ины пришел сверху, через крутую седловину гряды. Опустился по ручью к логову, бросил взгляд на щенков и разжал зубы. Олененок, перекинутый через спину и придерживаемый за копытце, сполз на упругий ковер ивняка. Волчата закрутили носами и осторожно двинулись к добыче. Передний, самый крупный, Никвыкин, через три-четыре шага припадал к земле и свирепо рычал. Шестеро сестер и четыре брата следовали его примеру. Ины отступил в сторону. Нос его сморщился, челюсть отвисла: Ины улыбался, наблюдая игру детенышей.

Высокий подкрался к теленку, потянул воздух и прыгнул. Прыжок был неуклюж, но достиг цели — острые зубки прокусили на шее шкуру, пасть наполнил солоноватый вкус, а в сознание хлынул возбуждающий запах крови. Ины одобрительно заворчал, но тут же осекся: нос уловил необычный запах, и он увидел непонятный предмет. Ины осторожно вытянул шею: перед ним лежал кожаный ремешок. От него исходил запах волчат и еще чей-то, очень смутный. Кто тут был? Росомаха, любительница украсть чужого щенка? Песец, жадный пожиратель птичьих яиц? Кто? Чужой запах почти растворился в запахе волчат, но все же чуткий нос Ины ощущал его.

Волк заметался по площадке, тычась носом в песок. Рычали волчата, булькал ручей, ползли солнечные пятна, а Ины искал. И нашел; крохотная ямка справа от логова пахла громом человека. Ямка осталась от приклада карабина.

Перед семьей появилась Нэвыскэт. Минуту она наблюдала за возившимися у тушки олененка волчатами, потом бросила на них сверху куропатку и, подойдя к Ины, лизнула его в нос. Он не ответил. Нэвыскэт вопросительно глянула ему в глаза и сразу заметила тревогу. Ины виновато опустил голову, волчица обнюхала ямку, заметила ремешок, глухо поворчала и посмотрела на Ины. «Я предупреждала, — говорил взгляд Нэвыскэт. — И вот пришло время расплаты!»

Щенки утолили голод и устроили веселую возню с куропаткой. Они дергали ее, подбрасывали, вырывали друг у друга, прыгая за рассыпающимися в воздухе перьями. Над ручьем звенел возбужденный визг, так было всегда после возвращения родителей с хорошей добычей. Ины наблюдал за ними, все больше сознавая неизбежность и свершившегося события, и предстоящего действия. И когда волк окончательно понял, что выбора нет, он повернул к нижнему входу в расщелину, откуда тек звон Мечега, встряхнулся, расслабился и тут же собрал мускулы в тугие комки. Подошла Нэвыскэт, потерлась мордой о его плечо и мягко подтолкнула вперед.

Старик и волки

…в отчетах совхозов увеличилось количество сообщений о потравах оленепоголовья волками.

Из газет

Трук-трук! Трук-трук! — покряхтывал снег.

Иногда большой пласт оседал с громким вздохом «шру-ух-х», и ноги на короткий миг теряли устойчивость.

Весной нижние слои снега постепенно испаряются. С середины дня до вечера, когда все залито солнцем, ноги проваливаются в пустоты. А утром, когда наст еще крепок, под тяжестью человека оседают целые купола, и изнутри вылетают клубы теплого воздуха. Если в снежном куполе прорезать щель и сунуть туда замерзшие руки, сразу ощутишь, как горяча живая грудь земли.

Трук-трук! — покряхтывал снег. — Трук-трук!

Старый охотник Питычи давно был на пенсии, жил на центральной усадьбе совхоза и работал теперь, пока позволяли силы, заведующим пушной мастерской.

Однако раз в году, по окончании пушного сезона, весеннее солнце и южные, из глубин тундры, ветры, приносившие запахи разбуженной земли, будоражили душу охотника, и он уходил к многочисленным своим друзьям и родне. С берега Ледовитого океана шел по бригадам оленеводов, пока не добирался до самой дальней, кочевавшей в дремучих горах за речкой Мечег — Кустистой, на границе совхозных угодий. Там жили его дети и внуки, и там он проводил лето, помогая пастухам в их нелегких делах.

Этой весной он по давно известному ему маршруту обошел почти все бригады оленеводов, заглянул к охотникам и теперь приближался к своему тундровому дому.

Ранним утром Питычи вышел на берег речки Мечет, густо заросший ивняком, постоял над обрывом. Надувы в этом году толстые. Хорошо. Старик спустился на речной лед и пошел руслом, внимательно осматривая берег. Наконец остановился у пузатого надува, свисавшего до самого льда. Послушал с минуту. Внутри несколько раз тихо булькнула вода. Питычи достал нож, прорезал в снегу дыру. Открылась широкая щель.

Льда там не было. В снежной пещере, пронизанной зеленым полумраком, зияла полынья. В воде плотно, почти впритык, стояли рыбы. Питычи опустился на колени. Лыгинээн — настоящая рыба. Хорошо она тут перезимовала, видно, никто не тревожил. Потому что не знал.

Рыбы чуть шевелили хвостами, медленно открывали рты. Иногда одна из рыб высовывала наружу нос и громко булькала, прихватывая верхней губой воздух. Питычи сбросил рукавицу, согнул крючком указательный палец и, ловко уцепив за жабры рыбу покрупнее, без плеска вытянул ее на лед, толкнул между колен дальше, к середине реки. Голец растопырил красные плавники, широко открыл пасть и замер, блестя зеленой спиной и розовыми боками.

Старик вытянул на лед восемь рыб, потом нарезал снежных плиток и закрыл отверстие в надуве. Сильный мороз еще может вернуться, и тогда вода замерзнет, а рыбе надо дышать. Мечег зимой не течет, поэтому голец дышит только через полыньи под надувами.

Питычи собрал в рюкзак рыбу, обошел надув, поднялся на берег и увидел росомаху.

— Етти, здравствуй, Кэпэр. — Охотник покачал головой. — Ты уже тут! Как всегда, узнаешь новости самая первая. Ладно, я угощу тебя рыбой. Ты ведь давно не ела настоящую рыбу?

Старик достал гольца и понес росомахе. Зверь подпустил близко, нехотя попятился. Левое ухо у него было разодрано.

— Ты ходила в бригаду и подралась с собакой, Кэпэр? — спросил охотник. — Смотри, собаки соберутся вместе и поймают такую смелую.

Старик положил гольца на место, где только что сидела росомаха, вернулся к реке. Росомаха подошла к гольцу, долго ловила запахи рыбы и охотника, а потом села рядом с добычей и, часто слизывая с губ обильные слюни, стала наблюдать за человеком. Питычи махнул ей рукой и пошел дальше. Километрах в двух от рыбалки, в узкой ложбине, он увидел густой ольховый куст, подошел и сказал:

— Етти, Ёмромкыкай. Здравствуй, Куст. Давно мы с тобой не встречались. Помнишь, как ты укрыл меня от пурги? Как ты поживаешь? — Он внимательно оглядел ольху. — О-о, вчера ты кормил зайца. А на этой ветке сидела куропатка и кушала почки… Летом сюда приходил олень, и его ты тоже накормил… — Питычи посмотрел вокруг. Везде из-под снега торчали тонкие веточки. — А сколько у тебя стало детей! Ты правильно живешь. Куст. Сейчас я буду лечить тебя, а ты напоишь охотника горячим чаем и послушаешь мои новости.

Старик достал нож, вырезал ветви засохшие, обломанные диким оленем, и те, на которых съел кору заяц. По срезам последних выступили капельки сока.

— Уже проснулась твоя кровь, — сказал охотник. — Значит, будет ранняя и дружная весна. Спасибо, что ты сказал мне об этом, Куст. Сейчас я закрою твои раны жиром гольца.

Старик унес высохшие ветви под обрыв, выковырнул из песка три камешка, приладил над ними литровую консервную банку и разжег маленький, в ладонь, костерок. Пока в банке таял снег, старик достал рыбину, жирным куском натер срез куста, а потом, начиная с носа гольца, стал резать тонкие пластинки и класть в рот. Аромат свежей рыбы мешался с нежным запахом горящих веток, на зубах старика похрустывали хрящики. Солнце высушило туманы, и разбухшие снега мерцали многоцветными блестками…

Вода в банке закипела, старик достал галеты, чай и сахар. Он долго с наслаждением чаевничал в разогретой ложбине, рассказывал кому-то невидимому, о своем путешествии, слушал тихий шепот ветвей в струях ветра и кивал, полуприкрыв глаза.

Отдохнув, старик собрался и зашагал по хрустким мхам берегового обрыва — весной снег в долинах испаряется в первую очередь на берегах рек и озер. Повторяя их изгибы, пролегают в тундре твердые дорожки. Мудрая природа, видно, специально готовит их на время, когда снег становится вязким и ходить по нему невозможно.

Солнце взошло над сопками, загнало синие тени в распадки, а вместо них разлило по склонам голубые, зеленые и розовые. Каждый кристаллик снега превратился в самоцвет. Тепло рождало в бесконечных снегах неуловимые звуки. Они тонкими ручейками просачивались в сердце старика, а там превращались в аккорды. Аккорды складывались в музыкальные фразы, и старик не заметил, как затянул мотив:

А-а, а-а, а-а-а-а!

Настроение подсказало слова, и полилась песня:

Зиму прожил Лыгиннээн

Среди гор в глубоких водах.

Тиркытир, хозяин жизни, —

Солнце теплыми лучами

Разбудило лежебоку.

Скоро, скоро Лыгиннээн

С вешней пенистой водою

Выйдет к морю-океану

На веселую охоту!

Там, в соленых водах, бродит

Эльэннэт, наважка-рыба.

С косяков ее огромных

Темной осенью обильной

К нам вернется Лыгиннээн

Толстобрюхим, жирнобоким.

Щедро соки океана

Передаст он всем живущим

В этих тундровых долинах,

По нагорьям и в распадках

Нашей родины прекрасной.

Перед тем, как к нам нагрянет

Ветер северный Керальгин

И укроет эту землю

Пэпэпин — летящий снег…

В середине дня старик отыскал бугорок с хорошо просохшими мхами, снова вскипятил чай, прел сухого мяса и лег спать до того часа, когда наст окрепнет и можно будет идти дальше.

* * *

Вечером Питычи направился на другую сторону реки, к плоским буграм, за которыми стояла гряда сопок.

Из кустов выбежала куропатка. Зимнее оперение ее было исчеркано коричневыми крапинками, со спины сыпались белые перья. Линяет. Следом с треском и шумом выбежал петух и понесся вдогонку, хлопая по снегу концами растопыренных крыльев. Куропатка, скользнула в ивняк. Петух остановился и, тряся сизой, с ярко-красными бровями, головой, закричал:

— Крэ-кэк-крэкс!

Питычи вспомнил анекдот, рассказанный недавно охотником Егором Мартским, засмеялся и сказал:

— Это ты кричишь: «Не догнал, зато хорошо погрелся», да?

Петух, выставив воинственно грудь, сделал в его сторону несколько шагов. Но, видно, решил не связываться, остановился и начал торопливо хватать с ивняковой ветви набухшие почки.

Питычи прошел широкую полосу кустарников у реки. До бугров было еще далеко. Впереди лежала в крепких застругах тундра. Здесь гуляли ветры. Снег скапливался в кустах да на реке, а тут лежал тонким слоем, но был хорошо спрессован и надежно укрывал колонии мышей.

Питычи огляделся. А вот и лис Ятъел со своей женой. Охотятся на Пипикыльгина, мышку. Ишь как хозяин старается: не сегодня завтра в семье будут щенки.

Лисья пара охотилась на границе голой тундры и полосы кустарников. Здесь снег не так крепок. Красный Ятъел торопливо перебегал с места на место, не отрывая носа от снежной поверхности. Его светлая, почти желтая супруга суетилась меньше. Она ходила маленькими плавными шагами.

Но вот лис замер, потом быстро начал копать. Снег полетел на брюхо. Лис дважды замирал, слушал несколько секунд и снова принимался копать. Наконец он, припав на передние лапы, сунул голову в снег. Еще несколько резких движений, и вот лис медленно и торжественно выпрямляется, держа в зубах толстого лемминга. Постоял с минуту, тряхнул головой, сбрасывая с мордочки налипший снег, и пошел к жене. Она сидит, обвив ноги хвостом, и смотрит, как важно муж шествует с добычей. Лис подошел и положил лемминга. Жена обнюхала зверька, благодарно полизала лиса в пушистую щеку и принялась за еду, а лис, радостно подпрыгивая, побежал искать новую добычу.

Питычи стало очень хорошо и весело от такой семейной картины, и он снова запел:

Как совсем, совсем немного

Надо Кляволу, мужчине.

Чтоб работал он, как Ятъел,

И кормил свою семью!

Наступила ночь. Над сопками, за которые ушло солнце, повисла лимонная заря. Чуть выше небо окрасилось зеленью, а сам купол из светло-голубого стал нежно-серым.

Питычи дошел до бугров и запетлял в мешанине лощин, скатов и обрывов. Шуршание легкого ночного ветерка, скрип шагов и звуки собственного дыхания давно стали частью тишины. Охотник и воспринимал их, как не воспринимается долгая тишина. От нее только покой в душе и простор мыслям. И Питычи думал о том, как придет в бригаду, как встретят его дети и внуки и устроят в честь деда праздник. Будут петь песни о его охотничьих делах, об ордене, которым наградили его за работу, о долгих годах, которые он еще должен прожить на радость всем вокруг.

Неожиданно в мысли старого охотника вплелось далекое глухое жужжание. Вертолет? Вроде не похоже. Может быть, самолет, который летает из райцентра в Анадырь? Нет, нет. Самолет летит высоко, его голос растекается над всей тундрой и слышен сразу отовсюду, пока не увидишь его почти над головой. А это звук одного направления. Питычи повернулся. Да, звук идет сзади, от речки Мечег. Наверное, это совхозный вездеход.

Внезапно жужжание оборвалось. Питычи постоял минуту, вторую и пошел дальше. Да, совхозный вездеход. Как всегда, до паводка развозит по бригадам болотные сапоги, резиновые лодки и другие вещи, необходимые в летних кочевках.

Через полчаса новый посторонний звук, теперь уже впереди, за увалом, заставил Питычи остановиться. Он услышал шуршание и звяканье. Этот звук был ему хорошо знаком: так шумит зверь, убежавший от человека вместе с капканом. И, подтверждая догадку охотника, навстречу ему выскочил песец. Зверек заметил человека, но не остановился, а торопливо запрыгал к нему. Прыгал он боком, изогнувшись, на трех лапах. Сзади волочилась в снежной пыли цепь. В широко открытых глазах метались красные искры, из распахнутой пасти висел лиловый язык. Песец сунул голову между торбасами Питычи, закрыл глаза. Ногам Питычи передалась его дрожь.

Охотник посмотрел вокруг. Никого. Ни звука. Природа застыла в молчании. Питычи оглядел зверька. Какой толстый! Самка, Нэврикук. Капкан держал зверька за ступню левой передней лапы. Охотник подобрал конец стальной цепочки, сказал:

— Нэврикук, тебя ловил плохой человек. Разве он не знает, что в тундру пришла весна? А может быть, этот человек забыл, где поставил капкан? Тогда он еще и плохой охотник. Давай твою лапу, Нэврикук. — Питычи одной рукой ухватил лапу, второй сжал пружину.

Дужки капкана разошлись, и лапка легко выскочила наружу. Значит, Нэврикук попалась недавно, ступня не успела закоченеть и примерзнуть к металлу.

— Ты счастливая, Нэврикук, — сказал Питычи. — Теперь иди домой. Ну, иди, уже нечего бояться. Исполком давно закрыл зимнюю охоту.

Старик распрямил спину и прямо перед собой, на увале, из-за которого прибежала Нэврикук, увидел большого волка, Ины. Зверь смотрел на человека, высоко подняв голову. Слева от него вышла волчица, а еще левее и справа появились два годовалых волка. Склонив головы почти к снегу и вытянув морды, молодые волки продвинулись на несколько шагов вперед и легли, изготовившись к прыжку. Питычи оказался в полукольце. След улыбки на его лице растаял, оно закаменело. Узкие и без того глаза превратились в тонкие щели. Питычи видел сразу всех четырех волков. Крайних, молодых, — только боковым зрением. Лишь очертания тел. Но этого было достаточно. Говорят, главное в такую минуту не показать страха. У Питычи его не было. Но охотник знал, что не страха надо опасаться, а растерянности, которая всегда шагает рядом с неожиданностью. Вот и волки растерялись. Они шли по следу слабого да еще раненого животного. Такая охота сродни веселой игре, но вдруг вместо легкой добычи на пути — человек. А для волка это самый могущественный в мире враг. Питычи сразу увидел, что Ины в нерешительности; он поджал лапу. Конечно, ему приходилось встречаться с людьми. Поэтому и колеблется. И еще потому, что не сильно голоден, — вид у зверей сытый. Глаза волчицы в янтарной дымке, масляные: хранительнице рода, особенно сейчас, достаются лучшие куски. На первом месте у нее мысли о материнстве и, стало быть, о соблюдении осторожности. Нет, она первой не бросится.

Наиболее опасны дети, молодые волки, понял Питычи. За год жизни еще не успели ничего узнать о человеке. Значит, любой может прыгнуть. Волчата в возрасте Нинылина, юноши, когда каждый горит желанием показать свои способности и умение. И часто вопреки приказу старшего. А если один прыгнет, остальные последуют не раздумывая; сработает волчий закон. Потому главное — опередить их. Спокойно и уверенно Питычи медленно поднял руку над головой, другую положил на рукоять ножа, чуть тронул его в ножнах и сказал;

— Ины, разве это добыча? Ты смелый охотник и, наверное, мудрый вождь, Ины. Разве такая добыча нужна тебе? Посмотри на те вершины. Там живет Кытэпальгын, снежный баран. А ниже, в долинах, ты найдешь Ылвылю, дикого оленя. Они могучи, как и ты, с ними не стыдно сражаться. А преследуя такую добычу, — охотник тронул ногой Нэврикук, — ты теряешь свой вид, Ины. Видишь, как она трясется от страха. Стыдно мужчине пугать ее еще сильнее, Ины. Скажи мне, разве не прав твой старый враг, охотник Питычи?

Волки выслушали человека В его словах не было ни страха, ни насмешки — уважение. Правда, слышались нотки укора, но Ины принял укор. Он посмотрел на дрожащий комок под ногами охотника и сморщил нос, обнажив в небрежной улыбке зубы. «Мы сыты и вот решили развлечься, попугать Нэврикук, — говорил его вид. — Весной всем весело. Волкам тоже. До свидания, человек». Именно так понял его старый охотник, потому что волк, не опасаясь, повернулся к нему спиной. Это походило на жест уважения и доверия равного к равному. И молодые волки поняли, что перед ними не добыча, а такой же великий охотник, как их отец, глава стаи, Ины.

Питычи проводил взглядом волков и сказал:

— Ты совсем счастливая, Нэврикук. Да перестань дрожать, они больше не придут. Ины умный, он не станет в один день дважды подходить к человеку. А теперь я хочу отдохнуть, Нэврикук… — Старик опустился на снег, стесненно вздохнул и, стянув с головы малахай, вытер с лица обильный пот. Потом уставшая рука его легла на Нэврикук, пальцы машинально углубились в шерсть и стали гладить теплую, все еще пульсирующую мелкой дрожью кожу. Зверек так и не открыл глаз.

— Како-о, — почти беззвучно протянул старик. — Да-а…

Так Питычи просидел долго, мысленно снова переживая мгновения встречи. Он припомнил все до мельчайших подробностей. Наконец вздохнул, теперь уже глубоко и освобожденно.

— Тебя поймали мои дети, Нэврикук, — сказал, собираясь уходить, старик. — Я накажу их. А ты не сильно ругайся. Вот прими подарок.

Ой достал и положил перед носом зверька гольца. Потом перекинул цепь с капканом через плечо и пошел дальше, рядом со следом стаи. В душе под впечатлением пережитой встречи снова зазвучала музыка и родилась песня:

Все живое в нашем мире

Пусть богатое потомство

Принесет порой весенней

В гнездах, норах и кустах!

Всем удачи в их охоте:

Лыгиннээну на море,

Ины в горах, а Кораны,

Быстроногому оленю.

Корм в долинах, соль в лагунах

И хороших пастухов.

Пусть моржи плывут на льдинах,

Пипикыльгин точит травы,

Гусь летит, журавль курлычет

И дают потомство все…

Километрах в двух от места встречи со стаей дорогу охотнику пересекла распаханная полоса. Старик остановился. Недавно здесь прошли олени. Больше десяти. Размашистый шаг, крупные отпечатки — Ылвылю — дикари. Питычи посмотрел влево, куда уходили следы. У горизонта плавала в тумане большая горная страна Вэйкин, травяная. Там на многочисленных террасах всегда много корма. Там дикари спокойно переждут половодье. А где Ины? За оленьей тропой Питычи не увидел следов стаи. Тогда он нагнулся. А-а, вот они. Волки разбрелись по тропе. Волчица хватала шарики оленьего помета и жевала их. Молодые тоже. Потом стая выстроилась цепочкой и пошла за дикарями!

— Ины нашел достойную добычу, — сказал Питычи.

И тут снова возник шум мотора. Старик послушал. Звук натужный и однотонный. Теперь он гораздо ближе и правее. Вездеход, окончательно определил Питычи. Он стоял и ждал, а звук делался все громче. И опять оборвался. Старый вездеход в совхозе, все время ломается. Питычи зашагал дальше. Мешанина бугров кончилась, и он вышел на длинный пологий склон холма. За ним высились крутой грядой сопки Ымылин, снежные. У их вершин снега не тают даже летом. По этой гряде проходит граница совхозных пастбищ. А между холмом и грядой лежит тесная долинка, закрытая от ветров. Если идти по ней влево, к середине дня будешь в родной бригаде.

Скоро Питычи снимет кухлянку и торбаса и отдаст дочери. Она аккуратно вывернет одежду и обувь и повесит сушить. А старый охотник будет пить чай в пологе и рассказывать людям о новостях из соседних бригад, об охотниках и жителях центральной усадьбы, о всех, кого довелось встретить в тундре.

Гырр-рыр-рыр! — заревел сзади вездеход. Питычи наконец увидел его. Машина показалась в километре правее. Вездеход выбежал на склон и исчез за его изгибом. Наверное, в бригаде догоню, подумал Питычи. Будут совсем свежие новости из поселка. Хорошо!

На вершине холма торчали камни, пучки прошлогодней травы, сверкали серые зеркала крохотных озерков. А впереди, там, где холм начинал понижаться, охотник увидел домашних оленей. Он подошел ближе. Перед ним паслись только быки. Ни одной важенки. Ясно. Весной, перед отелом, пастухи делят стадо на две части. Отбивают важенок и гонят их на самые лучшие весенние пастбища, где не бывает сильных ветров и где вволю хорошего корма. Там важенки приносят потомство. Это — мужская половина стада. Интересно, не дочь ли с мужем тут дежурят? Нет, он лучший пастух бригады, он нужен в маточной половине, там может управиться только опытный работник. А в мужскую отправляют старых пастухов, пенсионеров, и с ними молодых, не очень опытных еще.

Потихоньку Питычи дошел до начала спуска в долинку. Это был сильно обтаявший южный склон, по которому бродили олени. Внизу они почему-то сбились плотной настороженной массой. Что их напугало? И почему не видно приметных оленей? Всегда в стаде есть олени необычного вида: особенные рога, или расцветка, или еще что-нибудь. Сегодня Питычи не увидел ни одного из своих старых знакомых. Он перевел взгляд на ярангу и стоявший рядом вездеход. Любую ярангу своего совхоза, тем более своей бригады, старик узнал бы издалека. Внизу стояла чужая яранга. Соседи пришли. Так бывает. Наверное, плохие корма за горами Ымылин. Пусть пасут. Мы тоже ходим к ним, если плохо на наших пастбищах. Соседи всегда выручают друг друга.

И вездеход тоже чужой. Наш старый, а этот блестит, новенький. На бортах ничего не написано и нет желтой жестянки с номером. Наверное, не успели повесить, сразу поехали к стаду, работы много.

Питычи спустился в долинку и недалеко от яранги на утоптанном снежном пятачке увидел, забитого оленя, воткнутый в снежный ком нож и распущенный чаат, аркан. Рядом большое пятно крови. От него к вездеходу тянулся волок, усыпанный шерстинами, в красных мазках. Оленей забивали. А почему не разделывали?

Питычи подошел к вездеходу, открыл заднюю дверцу. В лицо пахнул дух оленьего мяса, настоянный на запахе крови. В кузове лежали туши трех годовалых оленей и взрослого быка. Слева, в углу, горбатился кусок старого брезента. Питычи откинул край. Из-под брезента показалась морда росомахи с разодранным ухом. Старик потянул за шерсть на боку, и в руке его остался пучок. Конечно, давно линяет Кэпэр. Выбрасывать будут. От ветра обнажился налитый розовый сосок. Плохо. Пропали дети Кэпэр.

Старик откинул брезент сильнее и увидел лисью семью. Ятъел лежал поперек. Она его лапа прикрывала окровавленную голову подруги. Вот почему останавливался вездеход. Нет, это не совхозная машина. Питычи опустил брезент и обошел вокруг. Да, совсем новая. В совхозах таких почти не бывает. Зато их много по приискам. Горняки ездят охотиться и рыбачить. Но разве это охота? Безголовая стрельба. Как по пустым бутылкам. Стрельба не ради пищи, а ради убийства.

Питычи повернулся и пошел к яранге.

— Да, волки! — кричал там кто-то тревожно. — У одного лапы как у медведя! Прошли краем стада, зарезали пять штук… Акт на потраву? Само собой, сегодня же составим…

Голос показался Питычи знакомым.

— Рэклин-то?! — продолжал кричать в яранге человек. — В стаде, где ему быть? Караулит. Я скоро менять пойду… Ясно. У меня все. Конец связи. — Знакомый голос умолк, но тут же зазвучал снова, уже весело и бесшабашно:

— Ты чего скопытился, Рэклин? Давай еще выпьем! Дел сколько провернули: горняков свежатинкой снабдили, инспекторам да летчикам работы всласть подвалили — волчье племя изводить; себе на пузырь сообразили. А совхоз не обеднеет, в совхозе этого мяса двадцать тысяч голов. Так, Рэклин?

— И-и-и! — пьяно соглашался другой человек.

Питычи вошел в ярангу. Под обгоревшим до черноты чайником тлели угли. Ближе всех к очагу сидел бывший зоотехник совхоза Гошка Пономарь, никчемный человек, пьяница и шатун, длинноязыкий лентяй. В руке он держал эмалированную кружку, у ног стояла бутылка с экимыл — водкой.

Слева от очага на четвереньках качался пастух в серой потрепанной кухлянке без малахая.

Справа — на оленьих шкурах сидели два человека в меховых, крытых брезентом куртках, с красными лицами. Один пожилой, а другой совсем молоденький. В руках тоже кружки, у ног банки с салатом и фаршем.

— Еттык, — поздоровался Питычи.

Все повернули к нему головы.

— Ка-а-ако?! — изумился пьяный пастух. Он с трудом оторвал одну руку от земли, махнул ею и ответил на приветствие:

— А-амы-ын еттык!

Потом попробовал сделать приглашающий жест, но, другая рука подвернулась, и пастух упал лицом в большую миску с вермишелью. Люди напротив и Гошка засмеялись. Пастух приподнял голову и тоже скривился в бессмысленной улыбке. Вермишель повисла на волосах, прилипла к щекам и носу, и окружающие засмеялись еще громче.

— Почему эти люди смеются? Это очень плохо — смеяться над тем, как Оравэтлян, человек, превращается в слепого, лишенного ума Кайэттыкая — щенка.

— О-о! — закричал Гошка. — Гость пришел! Давай, дед, проходи, садись. В самый момент пожаловал, прямо на экимыл. Небось на запах шлепал, ха-ха! А где-то я тебя видел, видел, дед… Сейчас…

— Питычи я, — сказал старик.

— А-а, точно!.. Это из соседнего совхоза, — пояснил Гошка приезжим. — Они меня в прошлом году того… выгнали. — Он погрозил Питычи пальцем. — Не по нашему закону, между прочим. Воспитывать должны, а вы поганой метлой. Это по-советски, да?

— Пыравильна, по-советски, — сказал Питычи. — Тебя надо гнать домой, чтобы отец крепко побил твою башку уттытулом, палкой. В тундре ты не нужен. Так сказал весь совхоз.

— Э-э, шалишь, старый, нужен! Нашлись хорошие люди, приняли, обогрели и доверили! Вы даже в пастухи не захотели перевести, а мне новый хозяин — золотой человек — бригаду дал. Сам живет и другим дает… Ладно, я не злопамятный. Садись, наливаю. Держи.

Но Питычи не взял кружку. Он сказал тем двоим:

— Зачем росомаху стреляли? Дети дома у Кэпэр. Теперь камака дети, умрут. У лисы тоже дети скоро… Э-этки, плохо.

— Стой, дед, — сказал Гошка. — Это гости, их нельзя ругать.

— Совсем плохие гости, — сказал Питычи. — Капкан ставил, а уберет кто? — Питычи швырнул капкан к ногам Гошки, и цепь звякнула о бутылку. — Охоту давно исполком закрыл. Олешек забиваешь, на водку торгуешь — мэркычгыргын![5]

— Но! — закричал Гошка. — Ты кто, такой? Инспекция, прокурор?

— Я — Питычи, старый охотник.

— Во, правильно, старый. И сидел бы дома на печи. А то бродит по тундре, хорошим людям кровь портит.

Питычи повернулся и вышел из яранги.

Гошка выскочил следом.

— Постой, дед! Чего ты, ей-богу? Пришел, так будь человеком. Водки не хочешь — пей чай, отдыхай. Что мы, порядка не знаем? Не первый год в тундре. А за оленей они, — Гошка кивнул на ярангу, — не только выпить — подшипники на катки для нашего вездехода обещали. И заправиться у них можно в любое время. Сам знаешь, как сейчас с горючкой. Так что обоюдная выгода. И ты, дед, брось, не болтай, где не надо, очень тебя прошу.

Питычи смотрел, как весенний ветер треплет густые русые лохмы на голове Гошки, Играет воротником пестрой рубахи, старается засунуть под него кончик светлой бороды. Совсем красивый парень. Как может красивый человек не хотеть самого красивого в жизни — честной работы?

— Нет, — сказал Питычи. — Я пойду к Туправу.

— Это кто ж такой?

— Мой друг. В райцентре.

— Пешком, что ли? Четыре сотни с гаком?

— И-и. Да.

— Долгая дорожка получится, дед. — Гошка, прищурившись, обвел взглядом сопки. — Глянь-ка; горы высокие, снега глубокие. Вода не сегодня завтра пойдет…

— Ни-че-го, — выговорил Питычи. — Тихонько дойдем.

— Топал бы ты лучше к своим, дед, — сказал Гошка. — Они во-он за тем бугром стоят.

Питычи посмотрел туда, а потом, уже не обращая внимания на Гошку, словно его и не было рядом, перепоясал заново кухлянку, поправил рюкзак и пошел поперек долинки в крутой распадок, что начинался за ярангой.

Гошка долго смотрел ему в спину, затем вернулся в ярангу.

— В райцентр потопал. Чеканутый! К какому-то другу Туправу. Жаловаться.

— Дру-у-уг… Кхм, — пожилой покачал головой. — Председатель райисполкома Алексей Михайлович Дубров. Он нам за этих оленей да зверье головы пооткручивает. А тебя вообще упечет…

— Ну-у? Так чего же мы…

В яранге остался только пьяный пастух.

Питычи был уже далеко. Он шел по крутому склону вверх, к перевалу.

— Его теперь пешком не догонишь, — сказал Гошка. — Нет.

— Неужели в райцентр потопал? — тревожно удивился молодой. — Если заложит, пропал я. Машина не зарегистрирована.

— Это как? — удивился Гошка.

— Сам собрал. Вот начальник помог. Из запчастей. Там одно «сделают», тут другое. По знакомству, за монету, за мясо… Неужели пойдет? Полтыщи километров.

— Уже пошел. Но дорожка дальняя… Весна, половодье на носу.

— По вчерашней метеосводке, ручьи в верховьях поплыли, — сказал старший.

— И я о том же, — сказал Гошка. — В прошлом году один пастух потопал в гости в соседнюю бригаду — и как раз половодье. Так и не нашли…

Пожилой и молодой оторвали взгляды от фигурки на крутом склоне и уставились в лицо Гошки.

Моква[6]

— Медведь! — завопил сын.

Мы с женой выбежали на крыльцо. Домик наш стоял в горах, за двести верст от центральной усадьбы совхоза, под крутой сопкой на берегу большого озера и назывался перевалбазой Рымыркэн. Она предназначалась для снабжения продуктами кочевавших в горном районе чукчей-оленеводов и аварийной связи. Я был заведующим, жена радисткой, а четырехлетний сын, пока не связанный должностями и званиями, в обстановке полной свободы осваивал окружающий мир.

— Медве-е-едь! — продолжал вопить он. — Мо-о-оква!

Моква — это из Лонгфелло. Так медведь, на территорий которого, как выяснилось позже, стояла перевалбаза, получил имя собственное. Мы «арендовали» у него ледниковую морену много лет, хорошо познакомились с богатыми угодьями хозяина и навсегда полюбили синюю озерную долину, лиловые горы и фиолетовые распадки с мурлыкающими ручьями. С тех пор прошло немало лет, но я часто по ночам слышу голоса птиц и зверей, населявших берега озера, особенно осенний, жуткий от тоски крик полярной гагары. «Рымыркэн» в переводе с чукотского что-то вроде «плохого гостя».

Мы быстро установили контакты с жителями звериного царства, подданными Владыки Тундры, медведем Моквы. Не последнюю роль тут сыграло табу на применение без особой нужды оружия.

Дом стоял на сухом моренном бугре, склоны которого покрывали заросли шикши, и сын по утрам завтракал сначала там, а добирал калории позже за столом. В середине лета бугор розовел от цветущего иван-чая.

Звери и птицы жили вокруг, начиная почти от порога. Горные трясогузки поселились в жестяной банке из-под галет. Когда у них в семье случались неурядицы, банка превращалась в барабан и звенела на весь бугор. Чуть дальше, в конфетной коробке, жила семья краснозобого конька. Впрочем, хозяин семьи весь период высиживания «жил» на кончике воткнутой рядом палки и ужасно шумел, стоило нам приблизиться к коробке с надписью «Чародейка». Еще дальше, под фиолетовыми шарами сон-травы, свили гнездо пуночки, среди кочек в конце морены обитала семья горной куропатки. А под самой сопкой, в гранитных развалах, все лето стоял неумолчный писк: там лежал огромный «город» — колония пищух.

В зыбкой туманной стране ручьев с запада на восток осыпи и террасы сопки пересекала баранья тропа. Вообще по нашим наблюдениям название «баранья» в достаточной степени условно. Этой тропой пользовались почти все звери, обитавшие в округе. Мы видели там лису и песцов, хотя не могли понять, что им нужно на такой высоте; дважды наблюдали волка, цели которого были довольно ясны; много раз — нашего Мокву. Иногда он просто возлежал на широком участке тропы.

— Народ наблюдает, — говорил в таких случаях сын.

Наверное. Наблюдал и намечал поправки к законам, по которым жило его царство. А потом на тропе появились бараны и как ни в чем не бывало шествовали по следам предыдущих посетителей. Они, видно, четко определяли время, когда тут бывал хищник, и тогда выводили степень опасности для себя. Тропа «работала» и зимой.

…Метров за триста от дома медведь встал на задние лапы и долго водил носом, задирая его повыше. Получив какие-то сведения, он, тяжело помотав головой, обошел вокруг дома и залег под сопкой.

— Наверное, думает: как теперь жить дальше? — предположил сын. — Везде стали они, люди.

— Не мешает и нам подумать, — сказал я. — На тему: везде стали они, медведи.

— Стрелять не дам, — решительно сказала жена.

— А если осада затянется?..

Пока мы обсуждали обстановку, медведь полез вверх.

— Интересное придумал, — уверенно сказал сын.

Что именно — мы узнали на следующий день, когда во время обеда услышали треск дерева. Выскочили на крыльцо. Двери на сарае не было. Кругом валялись голубые банки, а вдалеке бежал медведь Моква с ящиком в зубах.

— Жу-у-ули-ик! — Сын рванулся следом. — Сгущенку уворовал!

— Платить кто будет?! — Я тоже побежал. — Совхозное тащишь!

— Не трогай его! — кричала жена. — Мне запишешь, заплачу!

Забравшись на тропу, медведь стал смотреть на нас. И мы на него, в бинокль. Моква улыбался: нос гармошкой, щеки висят.

— Хохотает, — сказал сын. — Ему хорошо — сколько сгущенки… А он красивый, правда? Блестит, ручки в бока и слюнявчик белый надел: сейчас будет кушать сгущенку.

— Прекрасный, — подтвердила жена.

— Тоже мне… Аполлон… Анадырский… — буркнул я.

Медведь между тем сидел на тропе, посасывал молоко и бросал пустые банки вниз, с интересом следя, как они прыгают по камням, блестят и звенят.

В заливе, у берега которого стоял дом, жили две семьи: полярной гагары и утки-шилохвости. Соседи со временем стали подплывать к нам запросто и выпрашивать мелкую рыбешку, кусочки галет и хлеба. Мы наблюдали за ними, за другими обитателями тундры и все чаще замечали, как понятливы звери и птицы и как четко распознают нюансы отношения человека к себе. Песец, например, точно знает, с какого числа облисполком разрешает промысел пушного зверя. Еще вчера он нахально вертелся перед домом, приглядывая, чем бы поживиться. Но вот охотник послушал информацию областного радио об открытии пушного сезона, вышел утром на улицу, а зверек сидит метров за четыреста и ближе уже всю зиму человека не подпустит. Даже те звери, что не вступают в контакт с людьми лично, делают выводы о степени опасности данного человека, наблюдая его отношение к другим представителям животного мира.

Однажды мы подверглись нашествию горняков с соседнего прииска. Над озером загремели выстрелы, и тогда мы увидели; как много рядом жило птиц. Залив у дома покрылся выводками. Среди уток, гагар и чаек появилась даже пара лебедей с потомством. Шла линька, всему этому народу некуда было бежать. И они пришли к нам. Нет, таких соседей мы не могли отдать на растерзание и вызвали по рации инспекцию. Приезжие между тем увидели за озером медведя, издали торжествующий вопль: «Мы-я-ясо-о!» — и устроили дикую погоню. Рычащим, барахтающимся комом они прокатились вокруг озера. Потешное было бы зрелище, если бы не свинцовые пули в ружьях. Поэтому, когда Моква, запыхавшись, добежал до своей лежки над домом, мы вышли втроем и преградили «охотникам» дорогу. Поднялись крики, зазвучали жуткие обещания, но тут прилетела инспекция. Сразу кругом воцарилась тишина, мир и покой вернулись в долину Рымыркэна, плохие гости были посрамлены, пернатое население разбрелось по домам и пепелищам, а Моква перенес свою лежку в кустарник на нижней терраске сопки, ближе к дому. Мы были польщены его доверием, но все же поначалу приняли это переселение с опаской.

Однако еще один случай внес в наши отношения полное доверие. Как-то в августе, когда голубичники залоснились жемчужной синью, я с утра занялся чисткой печи, а жена с сыном отправились за ягодой. Уже целую неделю они приносили к обеду по полному котелку, мешали пополам с сахаром и высыпали в трехлитровые банки. Шла заготовка продуктов на зиму.

Несколько раз я выходил на улицу и с крыши дома посматривал в бинокль: все-таки кругом дикая горная тундра. В один из таких «контрольных сроков» я и увидел стоявшего на четвереньках перед кустом голубики сына, почти полный котелок рядом, а метрах в двадцати от него — Мокву. Никогда ни до, ни после я не ощущал такого полнейшего бессилия перед свершающимся событием. Жена собирала ягоду за пологим бугром, я вот стоял в километре на крыше дома с прилипшим к рукам и лицу горячим биноклем, а они смотрели друг на друга.

Неожиданно сын выставил котелок, вперед, отпустил дужку и пополз задом, не отводя взгляда от медведя. Когда он отполз уже на приличное расстояние, Моква пошел к котелку, обнюхал добычу и начал уплетать ягоду. А сын уполз за увал, встал и побежал к матери. Потом они вдвоем бежали к дому, а я навстречу с карабином…

Вечером мы пошли за котелком.

— Боже мой, боже мой, — все повторяла жена. — Он тебя не тронул, просто не верится, это чудо какое-то…

Нервное напряжение у меня уже прошло, и я пошутил:

— Видно, о чем-то договорились?

— Ага! — Сын таинственно похлопал по оттопыренному карману: — Я ему обещал сгущенки принести…

Появлялся медведь у нашего дома обычно раз в две недели. Видно, столько времени ему требовалось, чтобы обойти владения и удостоверить соседей и подданных, что жив-здоров и территорию контролирует полностью. К нам медведь всегда прибегал, словно его гнали собаки. Катился черным клубком по пологому склону из-за озера. Сутки отдыхал на богатых ягодниках за ручьем, соединявшим озеро с речкой Рымыркэн, затем перебирался на лежку в кусты. Свои развеселые набеги на перевалбазу он всегда совершал оттуда. Однажды опрокинул в озеро бочку с соленой рыбой, которую мы запасали на зиму, другой раз сел в лодку и ухитрился выплыть на середину залива, где перевернулся.

— Кругосветный плавун! — кричал в восторге сын.

— Лаперуз рымыркэнский! — вторил я. — Ну, поймаю — за все получишь!

Но после случая в ягоднике мы уже не могли воспринимать Мокву как примитивного разбойника. Он становился нам все ближе и постепенно превращался в этакого непутевого бесшабашного члена семьи…

Отдохнув и повеселившись, Моква, полный сил, в прекрасном настроении снова отправлялся вершить свои «государственные» дела. Территорию он обходил по склонам в районе бараньих троп, часто прямо по ним. Оттуда хорошо просматривались все «закоулки» его державы. А в долинах обычно перекусывал да спал на берегах ручьев, если не было гнуса. И только одно место своих владений медведь обходил стороной.

Прямо против дома, за озерной долиной, лежал неширокий распадок, из которого вытекала небольшая речушка. В своих обходах медведь всегда подходил к этому распадку, медленно расхаживал в его устье и часто, задирая голову, нюхал воздух. В этом месте он никогда не отдыхал и не ел, хотя ягодники там были обильные, грибы торчали буквально на каждом шагу и по террасам ручья густо, росли злаковые. Побродив перед распадком, медведь направлялся к озеру. Проверка этой горной щели являлась последним актом в его двухнедельных обходах, и мы уже начали ощущать аромат некой тайны, связанной с этим уголком владений Моквы, гадали, какой еще более могучий властелин наложил запрет на горную расщелину.

Тайна заставила нас уделить особое внимание распадку, и в одно прекрасное утро мы увидели пару волков, вышедших оттуда. Значит, там их «дом»? Пастухи уже успели рассказать нам кое-что о звериных повадках. Например, о том, что медведи не подходят близко к волчьим логовам, даже когда выводки оставляют их. По всей видимости, хорошо знают силу волчьей стаи…

В августе Моква начинал собирать оброк с леммингов и евражек. И тут мы заметили такую вещь: если леммингов в тундре было много, а это случалось раз в два-три года, Моква без церемоний съедал содержимое кладовки вместе с хозяином. А вот если год на лемминга был «неурожайный», медведь, уничтожив запасы, хозяина не трогал. Возникало два объяснения. Либо он, как рачительный хозяин, думает о будущем, либо выживший в тяжелый год лемминг мудрел и начинал понимать: бесстрашию в данном случае не место. Лучше пожертвовать запасами, чем жизнью.

Зато с евражками медведь не церемонился в любой год. Колонии их лежали в многочисленных песчаных буграх, разбросанных природой по тундре и берегам озера. Связи между ними прослеживались четко. Дня не было, чтобы зверьки одной колонии не побывали в другой. Иногда они возвращались степенно, с раздутыми щечками: было видно, что их угостили. Иногда драпали во всю прыть, а сзади с шумом и гамом неслись хозяева. Сразу становилось ясно: «гость» не выдержал и что-то украл. Впрочем, скандал исчерпывался погоней до полдороги, быстро забывался, и на следующий день визиты возобновлялись в мире и согласии.

Все лето медведь ходил мимо, не проявляя особого внимания к колониям, евражек. Даже делал вид, что не слышит их насмешек. Но вот в середине августа медведь решительно направляется к ним. Что тогда начиналось! Свист, вопли, угрозы. Особенно изощрялась молодежь. Но Моква решительно седлал бугор и скрывался в туче пыли. Надо отдать должное его умению вести «раскопки» поселений. Через минуту из этой тучи веером высыпали уцелевшие евражки и спешили на соседние бугры. А Моква добирался до кладовок и с удовольствием поедал семена растений, сухие грибы, ягоды и массу всевозможных корешков, а также граждан колонии, кои защищали свой дом до конца. Нам казалось, медведь не любит евражек за их постоянные насмешки, а также за несгибаемое стремление к самостоятельности. Однако Моква, сознавал, что грабежом долго не проживешь, иногда надо позаботиться о подданных. И в конце августа по всей тундре объявлялось перемирие. Даже евражки в эти дни возносили хвалу могучему Мокве. Начинался осенний ход рыбы. После летнего откорма в океане приходил домой на зимовку голец.

За сопкой Скрипучкой протекала река Пегтымель. Там, в одной из проток, находилось «улово» Моквы. Оно представляло собой перекат метров в тридцать шириной между двух плесов. Косяки гольца шли вверх по реке, Моква забредал в, сверкающие зеленым хрусталем воды и начинал ловко выбрасывать рыб на берег. Зелено-розовые в оранжевых пятнах гольцы прыгали по галечной косе, шлепались в отгоревший золотыми осенними кострами ивняк, брызгали бордовым соком ягод из зарослей голубичников. Чайки и вороны тут же разносили весть об осеннем пиршестве повелителя. Прилетал орлан-белохвост, прибегали росомахи, песцы и лисы, суетились евражки, серой молнией мелькал в каменных осыпях горностай, бесшумно скользила полярная сова, возбужденно пищали лемминги. Однажды мы видели, как из пойменного кустарника на косу вышли волк с волчицей и взяли по крупной рыбине. Моква встал посреди протоки на задние лапы. Звери с минуту неподвижно смотрели друг на друга, потом волки повернулись и ушли. Моква вылез на берег, обнюхал их следы и поднял на загривке шерсть. Однако постепенно она улеглась, медведь еще посмотрел в ту сторону, где исчезли волки, поводил носом и снова полез в воду. Наверное, мы правильно поняли этот эпизод, решив, что волки, стоя на берегу с рыбинами в зубах, спрашивали таким образом разрешения на блюдо с царского стола. Но и спрашивали так, что медведю пришлось разрешить. Конечно, такое могло быть только в «сытый» год. В этом мы убедились довольно скоро.

…Медведь не гонял зверье. Он только выходил изредка перекусить рыбьими головами, добродушно улыбался и опять шел работать. Когда косяки проходили, Моква отъедался несколько дней, после чего сгребал остатки улова в яму за кустами, заваливал плавником, а сверху накатывал гранитные глыбы из осыпи. Это был НЗ на весну; самое голодное время года. И многие звери приходили сюда в мае, когда Моква после спячки вскрывал, как сказал однажды сын, «запасу».

Через пару недель после создания НЗ Моква исчезал. Со временем мы узнали, что берлога его находится против «улова» в гряде сопок. Здесь на одном из склонов стоял гранитный кекур. Вода, солнце и ветер постепенно разрушали породы, и под кекуром образовалась щель. Туда и ложился медведь. Ветер насыпал сверху гору снега. Поворочавшись, Моква уминал его. Тепло зверя леденило стены, воздух от дыхания протачивал в верхней части купола отверстие, и на гребне сугроба начинал пульсировать туманный султанчик. Блаженно повздыхав, медведь закрывал глаза…

…В ту осень Моква пропал в середине сентября. Через несколько дней пастухи одной из бригад сообщили по рации, что медведь у них в оленьем стаде, Там он провел двое суток, и по поведению пастухи определили, что Моква сыт и весел, а в стадо забрел «себя показать да на других поглядеть». Так сказать, устроил последние гастроли перед спячкой. Рявкнет, проскачет за какой-нибудь важенкой, перевернется через голову, встанет на задние лапы и, довольный, смотрит, как часть стада несется во всю прыть метров на триста.

Мы много читали об отношении к природе в Индии и нечто похожее встретили у чукчей. Ни один житель тундры не тронет даже мышку и не сломает самой крохотной веточки, если это не заставляет делать железная необходимость. И уж конечно, они не трогали Мокву. А потом сообщили, что медведь «пошел кушать последнюю травку и спать». Перед зимой все медведи ищут целебные травы, накапливают в организме нужную дозу лекарств, одновременно очищая кишечник и желудок.

Еще через неделю подул северяк со снегом и грянула пурга. Ветер обдул вершины до черноты, забил долины снегом, спрессовал его до твердости камня и потащил мутные шлейфы на юг, через Анадырский хребет к просторам Великого океана. Однако за хребтом стоял лес, и победные вопли ветра глохли в его объятиях, а снег бессильно падал среди деревьев. Пурги гудели одна за другой, ветер ревел неделю, месяц, второй. Такое помнили только старики.

Днем сын часто сидел у окна в комнате с подветренной стороны, смотрел на бесконечные клубы перетертого в пыль снега, водил пальцем по стеклу и что-то шептал. Однажды мы услышали: «Бедный Моква в мерзлучей берлоге исхудевшую лапу сосет…»

— Запиши, — шепнула жена. — Может быть, получится поэма, и весной Моква придет на первое чтение.

Весной… Разве могли мы подумать, что встреча состоится раньше, что Пурга нарушит ритм жизни и вызовет цепочку удивительных событий.

* * *

<…> Когда порыв ветра принес хорошо знакомый страшный запах, Рэквыт — Дикая Важенка собрала оленей и повела дальше на север. Есть снова приходилось урывками, потому что ветер всё чаще приносил запах волчьей стаи.

<…> Однажды Рэквыт вывела стадо на широкий заснеженный склон. Посреди него стоял одинокий кекур, а внизу лежала речная долина. По ней с севера бежали волны поземки, и долина казалась живой. Словно шевелилось, вздыхало и охало огромное продрогшее существо. Рэквыт пошла вниз и вдруг уловила медвежий запах. Он не устрашил важенку: все знают, что зимой медведи спят, да и летом они особенно не докучают оленям. А волкам?.. Она внезапно остановилась, потом круто повернула и проложила тропу совсем близко от берлоги.

Когда через несколько дней мы обнаружили этот зигзаг, то решили, что любопытство заставило оленей сделать это. Однако позже пастухи рассказали нам, что дикие олени выводят волков на свежие следы снежных баранов, а один раз даже вывели в долину, где обитала огромная колония леммингов. А вот чтобы олени указывали волкам медвежьи берлоги?..

* * *

<…> Вершина очередной сопки вдруг резко закруглилась. Открылся склон. Посреди него торчала скала, и олений след уходил туда. Нымэйынкин — Большой Волк, вожак стаи, оглядел пустынную речную долину. Ветер стих, и снега блестели, облитые зеленым светом луны. Вожаку ужасно захотелось сесть, поднять морду к этому таинственному существу и излить накопившиеся в душе отчаяние и усталость, пожаловаться на терзающий тело и разум голод, на несправедливость природы, лишившей стаю куска пищи. Он уже Подогнул задние лапы, но вовремя вспомнил: за спиной истощенная стая, сейчас она не простит слабости. Нымэйынкин встряхнулся и заскользил вниз по оленьему следу, добежал до кекура и застыл, поймав запах медведя. Пища! Огромная сила медведя, крепкие когти и острые клыки — все померкло в сознании вожака, мгновенно одурманенного теплым запахом. Пища! Неужели стая из одиннадцати волков не справится с сонным медведем?!

<…> Разбив ударами лапы купол берлоги, Нымэйынкин длинными прыжками по надуву выскочил на кекур. Стая окружила дыру. Чужой запах зверя заполнил сознание. На сонного медведя решительно прыгнул один зверь, за ним второй. Зубы полоснули лопатку и загривок.

— Гуу-ух! — заревел медведь, одним могучим движением вылетел из берлоги и увидел стаю. — Гр-рух! — Медведь левой лапой ухватил висевшего на загривке волка, а правой нанес удар. Волк закувыркался по склону, а медведь, вновь махнув лапой, достал и второго, на лопатке.

Нымэйынкин призывно взвыл, стая бросилась вперед. Рев, вопли, удары и визг слились в долгий стон. Из кучи по широкой дуге вылетел еще один убитый волк, и стая рассыпалась. Медведь стоял на задних лапах: шерсть дыбом, клыки обнажены, глаза в красном пламени. Пар от разбрызганной крови обволакивал могучий торс. Медведь был страшен, и, пока вид его не смутил нападающих и не заставил их отступить, Нымэйынкин снова взвыл и прыгнул сам. Медведь уловил призыв, краем глаза заметил стремительную тень и махнул лапой. Это и помешало вожаку ударить в горло медведю. Нымэйынкин ударил в предплечье и тут же отлетел в сторону. Медведь остался стоять, а неудачная атака вожака все-таки смутила нападающих, один из них попятился и увидел дергающегося в агонии собрата. Он, взвыв, прыгнул на него, ведомый голодом и инстинктом, тысячи лет призывающим хищника добить раненого. Остальные бросились следом. А медведь, поняв, что пока забыт, побежал вниз по склону. Нымэйынкин посмотрел ему вслед. Но что он мог поделать один? И вожак присоединился к собратьям.

Волки уничтожили всех трех поверженных медведем членов стаи и, ошеломленные боем и пищей, еще долго рыскали по склону, хватая пропитанные кровью комки снега.

Наконец Нымэйынкин навел порядок в стае и повел ее по следу медведя, усыпанному каплями крови.

* * *

<…> Первой непонятные звуки услышала жена и посмотрела в окно.

— Ой! — вдруг закричала она. — Волки! Грызут! Скорее смотрите!

Мы бросились к окну. По откосу в снежных фонтанах неслась лавина. Рядом скользили белые тени. Они прыгали в лавину и вылетали оттуда, катились вниз и прыгали снова, пока весь этот ужасный ком не рухнул к подножию сопки. На минуту все скрылось в белесых вихрях снежной пудры. Но вот из оседающей пыли встал темный силуэт.

— Мо-о-оква, — прошептал сын.

Медведь, шатаясь, выпрямился, и тут же со склона длинными прыжками на его спину перелетел волк и ударил клыками. Медведь снова упал.

— Убьют! Убью-ю-ют! — страшно закричал сын.

Я схватил ракетницу, распахнул дверь и прямо с крыльца развесил над зверями несколько цветных ракет. Под хлопки выстрелов медведь встал и в фантастическом красно-зелено-желтом свете пошел навстречу выстрелам и вспышкам. То есть пошел навстречу тому, от чего вот уже несколько веков в ужасе бежит все живое!

<…> Он исчез за углом сарая, и мы услышали треск разрываемого рубероида и сломанных досок. Вот до чего напуган — полез прятаться в склад. Волки тем временем исчезли.

Ночью мы несколько раз выходили на крыльцо. Было слышно, как Моква стонал, рычал и чмокал. Стая здорово отделала бедолагу. Продержал нас Моква в напряжении двое суток, а в ночь на третьи ушел. Следы медведя в тундру были чисты. Выходит, зализал раны. С месяц Моква бродил по снегам, его видели и подкармливали буровики и оленеводы. А потом пропал. Видно, нашел местечко, где можно было спокойно доспать зиму. Объявился он только весной. Первым его, конечно, увидел сын, лакомившийся на склоне морены прошлогодней шикшей.

— Скоре-ей, смотрите, наш Мо-оква бежит! — услышали мы как-то ликующий голос. — Ур-р-ра!

Я посмотрел, повздыхал и принялся убирать на улице все, что «плохо» лежит…

Примечания

1

Впервые легенды и рассказы о Кадьяке собрал писатель Олег Куваев. См.: Очень большой медведь. — «Вокруг света» № 1, 2, 5 за 1968 год.

2

См.: Время таяния снегов. — «Вокруг света» № 12 за 1986 год.

3

Горно-обогатительный комбинат.

4

Дух-советчик.

5

Черт возьми!

6

Сокращенный вариант рассказа «Двойной полярный вариант».

Content

Николай Балаев
Бурый призрак Чукотки

Чукотские письма

Повести

Бурый призрак Чукотки

Пролог

1

2

3

4

Эпилог

Солнечные птицы

…Птица спит. Кругом метели горы снега навертели…

Пультын прав

Приказ на действие

Тоок!

Дикари двадцатого века

Порог таинственной Нутэнут

Первые тайны Нутэнут

Первобытная стоянка

Старый вожак

Главная тайна Нутэнут

Рассказы

Дай нам волю

Кымыне, внучка Окота

Старик и волки

Моква

Примечания