Хулио Кортасар

СЧАСТЛИВЧИКИ

«…Что делать романисту с людьми ординарными, совершенно „обыкновенными“, и как выставить их перед читателем, чтобы сделать их сколько-нибудь интересными? Совершенно миновать их в рассказе никак нельзя, потому что ординарные люди поминутно и в большинстве необходимое звено в связи житейских событий; миновав их, стало быть, нарушим правдоподобие».

Ф. Достоевский, «Идиот», ч. IV, гл. I

ПРОЛОГ

I

«Маркиза вышла в пять, — подумал Карлос Лопес. — Где же, черт возьми, я это читал?»

Дело было в «Лондоне», на углу улицы Перу и Авенида; а время — десять минут шестого. Маркиза вышла в пять? Лопес помотал головой, чтобы отделаться от застрявшего в памяти обрывка и попробовал свое «Килмес Кристалл». Пиво было недостаточно холодным.

— Когда тебя вырывают из привычной обстановки, ты — как рыба без воды, — сказал доктор Рестелли, глядя на свой стакан. — Я, знаете ли, так привык в четыре часа пить сладкий чай-мате. Поглядите на эту даму, вон она, выходит из метро, не знаю, видно ли вам, столько прохожих. Вот она, блондинка. Будут ли в нашем замечательном круизе подобные белокурые ветреницы?

— Сомневаюсь, — сказал Лопес. — Самые красивые женщины всегда плывут на другом пароходе, это — рок.

— Ах, молодежь, какие вы скептики, — сказал доктор Рестелли. — Я уже вышел из возраста, когда свершают безумства, однако же не прочь развлечься время от времени. И оптимизм сохраняю, а потому захватил с собой в чемодане три бутылки грапы из Катамаркеньи и почти уверен, что у нас будет возможность насладиться обществом красивых девушек.

— Увидим, если поплывем, — сказал Лопес. — Кстати о женщинах, как раз входит одна, достойная того, чтобы вы повернули голову градусов на семьдесят в сторону Флориды. Вот так… стоп. Та, что разговаривает с патлатым типом. Судя по их виду, они плывут с нами, хотя убей, если знаю, как выглядят те, кто плывет с нами. Может, возьмем еще по пивку?

Доктор Рестелли одобрительно кивнул. Лопес подумал, что в этом жестком воротничке и синем шелковом галстуке в фиолетовую крапинку он необыкновенно напоминает черепаху. А его пенсне подрывало дисциплину в национальном колледже, где он преподавал историю Аргентины (а Лопес — испанский язык), и выглядело столь значительно, что к владельцу пенсне прилепились несколько разнообразных кличек — от Черного Кота до Хохлатого Жаворонка. «Интересно, а какая кличка у меня», — лицемерно подумал Лопес, он был уверен, что мальчишки удовольствовались чем-нибудь вроде «Лопес-грамотей».

— Красивое создание, — пришел к заключению доктор Рестелли. — Было бы недурно, если бы она оказалась в числе пассажиров. Какая перспектива — соленый морской воздух, тропические ночи, должен признаться, меня это весьма стимулирует. За ваше здоровье, коллега и друг.

— И за ваше, доктор и мой собрат по удаче, — сказал Лопес и уполовинил свои пол-литра.

Доктор Рестелли ценил (сдержанно) своего коллегу и друга. На педсоветах он обычно не поддерживал педагогических закидонов Лопеса, упорно защищавшего ленивых бездельников и других, не столь ленивых, которые списывали на контрольных или же почитывали газетку во время объяснения битвы при Вилкапухио (а ведь какого труда стоит достойно объяснить, как этим испанцам удалось так накостылять славному Бельграно). Но если не считать некоторой богемистости, Лопес был великолепным коллегой, всегда готовым признать, что речи на 9 июля должен произносить доктор Рестелли, который в конце концов скромно сдавался на уговоры доктора Гульелметти и столь же сердечные, сколь и незаслуженные настояния преподавательского состава. Во всяком случае, очень удачно, что туристскую лотерею выиграл Лопес, а не негр Гомес или же преподавательница английского на третьем курсе. С Лопесом можно найти общий язык, хотя порою он впадал в чрезмерный либерализм, чуть ли не в постыдную левизну, которой доктор Рестелли не прощал никому. Но зато ему нравились девушки и бега.

— Четырнадцать весен минуло тебе, и ты предалася веселой гульбе, — пропел Лопес. — А вы почему купили лотерейный билет, доктор?

— Уступил домогательствам сеньоры де Ребора, дружище. Вы же знаете, как она умеет доставать. Вас ведь, наверное, тоже донимала? Но теперь-то мы ей благодарны, сказать по справедливости.

— У меня она вынимала душу восемь перемен подряд, — сказал Лопес. — Не дала прочитать отчет о бегах, какие уж тут бега, когда такой овод вопьется. И главное, не понимаю, какая ей корысть. Лотерея как лотерея, в общем-то.

— Ах, не скажите. Прошу прощения. Этот розыгрыш — совершенно особенный.

— А почему билеты продавала мадам Ребора?

— Предполагается, — с таинственным видом сказал доктор Рестелли, — что тираж предназначался для особой публики, скажем так, избранной. Возможно, государство, как в некоторых исторических ситуациях, призвало наших дам к благосклонному сотрудничеству. Ну и не хотелось, чтобы счастливчики оказались в обществе людей, скажем так, низшего уровня.

— Скажем так, — согласился Лопес. — Но вы забываете, что эти счастливчики имеют право осчастливить еще и троих членов семьи.

— Мой дорогой коллега, если бы моя покойная супруга и моя дочь, которая замужем за юным Робиросой, могли бы сопровождать меня…

— Ну, понятно, понятно, — сказал Лопес. — Вы — статья особая. Но — оставим экивоки — если бы, к примеру, я сбрендил и пригласил с собою мою сестрицу, вы бы отнесли ее к людям низшего уровня, выражаясь вашими словами.

— Не думаю, что ваша уважаемая незамужняя сестра…

— Она тоже так не думает, — сказал Лопес. — Но она именно из тех, кто переспрашивает: «Чиво?» и считает, что слово «блевать» — неприличное.

— Это и на самом деле несколько сильное слово. Я предпочитаю говорить «вырвало».

— А вот она отдает предпочтение выражению «вытошнило» или «еда назад пошла». А что вы скажете по поводу нашего ученика?

Доктор Рестелли забыл о пиве и выказал явное неудовольствие. Этого он понять не мог: почему сеньора де Ребора, женщина назойливая, но вовсе не глупая, которая в довершение всего еще кичилась своим довольно-таки знатным именем, могла так поддаться болезненному желанию распродать все билеты и опуститься до того, что предлагала их ученикам старших классов. И вот он, плачевный результат: по прихоти судьбы — такое встречается только в хрониках, а может, апокрифах казино Монте-Карло, — кроме Лопеса и его самого счастливый билет достался и школьнику Фелипе Трехо, худшему из класса, тому самому, кто, скорее всего, и издавал глухие звуки определенного сорта на уроках аргентинской истории.

— Поверьте, Лопес, такому паскуднику не следовало разрешать плыть на этом пароходе. К тому же он несовершеннолетний.

— Он не только плывет, но и притащил с собою все семейство, — сказал Лопес. — Я узнал это от приятеля журналиста, который брал тут интервью у тех, кого сумел выловить.

Бедный Рестелли, бедный достопочтенный Черный Кот. Теперь тень колледжа будет преследовать его все плавание, если, конечно, оно состоится, а металлическое ржание учащегося Фелипе Трехо отравит ему робкий флирт, праздник Нептуна, шоколадное мороженое и такие всегда забавные игры в спасение утопающих. «Если б он знал, что я пил пиво с Трехо и его пивной компанией на Пласа Онсе и что именно от них узнал про Хохлатого Жаворонка и Черного Кота… Бедняга, какое у него устаревшее представление о преподавательском племени».

— Это, быть может, добрый знак, — с надеждой сказал доктор Рестелли. — Семья утихомиривает. Вы так не считаете? Ну конечно же, считаете.

— Посмотрите, — сказал Лопес, — вон на тех близняшек, они вышли со стороны улицы Перу. А сейчас переходят Авениду. Видите их?

— Не знаю, — сказал доктор Рестелли. — Одна в белом, а другая в зеленом?

— Так точно. Особенно на ту, что в белом.

— Очень хороша. Да, та, что в белом. Хм, хорошие икры. Пожалуй, только чересчур семенит. Не сюда ли они?

— Нет, доктор, не сюда, они — мимо.

— Жаль. Знаете ли, у меня была подружка — такая же. Очень похожа на нее.

— На ту, что в белом?

— Нет, в зеленом. Никогда не забуду… Впрочем, вам это неинтересно. Интересно? Тогда еще по пивку, все равно до собрания остается полчаса. Так вот, эта девушка была из знатной семьи и знала, что я женат. Короче говоря, она все равно бросилась в мои объятия. Какие ночи, друг мой, какие ночи…

— Никогда не сомневался в вашей Кама Сутре, — сказал Лопес. — Еще пива, Роберто.

— Видно, у сеньоров ужасная жажда, — сказал Роберто. — Наверно, от влажности. В газете написано.

— Раз в газете написано, значит, чистая правда, — сказал Лопес. — Я начинаю понимать, кто будет нашими товарищами по путешествию. У них на лицах, как и у нас, оживление и недоверие. Поглядите, доктор, и сразу узнаете их.

— А почему недоверие? — спросил доктор Рестелли. — Эти слухи ни на чем не основаны. Вот увидите, отчалим точно, как обозначено на оборотной стороне билета. Лотерея имеет поручительство государства, это вам не какая-нибудь самодеятельная лотерейка. Билеты распространялись среди лучших, и даже странно предполагать возможность накладок.

— Я восхищаюсь вашей верой в бюрократический порядок, — сказал Лопес. — По-видимому, это коренится в упорядоченности вашей личности, скажем так. Я же, напротив, подобен турецкому сундуку, и у меня никогда нет никакой уверенности ни в чем. Нельзя сказать, что я не доверяю конкретно этой лотерее, но все-таки не раз задавался вопросом, не закончится ли все это как с «Хелрией».

— «Хелрия» — затея агентств, возможно, даже еврейских, — сказал доктор Рестелли. — Название-то какое, если вдуматься… Я не антисемит, подчеркиваю особо, но уже много лет замечаю, что повсюду просачивается эта нация, достойная похвал, если хотите, в других отношениях. Ваше здоровье.

— И ваше, — сказал Лопес, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. А маркиза на самом деле выйдет в пять? В дверь со стороны Авениды входили и выходили завсегдатаи. Лопес воспользовался, что собеседник задумался, по-видимому, над этнографическими проблемами, и огляделся вокруг. Почти все столики были заняты, но лишь за немногими царило настроение, выдававшее возможных участников предстоящего плавания. Стайка девушек столпилась у дверей, как обычно бестолково натыкаясь друг на дружку, смеясь и бросая взгляды на вероятных порицателей или поклонников. Вошла сеньора с целым выводком детишек и направилась в маленький зал со столиками, застеленными умиротворяющими скатерками, где другие матроны и мирные парочки поглощали прохладительные напитки или пирожные, словом, что-то вполне домашнее. Вошел парень (этот — да, наверняка) с очень хорошенькой девушкой (хорошо бы, и она — тоже) и сели рядом. Оба нервничали, но как ни старались смотреть друг на друга естественно, руки, крутившие бумажник или сигареты, выдавали их. А за стенами кафе Авенида буйствовала как обычно. Громко, вовсю мощь, рекламировали пятое издание чего-то, в рупор расхваливали что-то еще. Яростный летний свет заливал улицу в половине шестого вечера (в этот обманный час, как и многие другие, убежавшие вперед или оставшиеся позади), пахло бензином, раскаленным асфальтом, одеколоном и мокрыми опилками. Лопес еще раз подивился капризу Туристической лотереи, неразумно одарившей его. Только давняя привычка портеньо, жителя Буэнос-Айреса, — чтобы не сказать больше и не впасть в метафизику — позволяла счесть разумным разворачивавшийся вокруг спектакль, участником которого был и он. Самая хаотическая гипотеза хаоса — ничто в сравнении с этой суматошной сутолокой при тридцати трех градусах в тени, этим беспорядочным хождением туда-сюда, этим скоплением шляп и портфелей, охранников и газеты «Расой», автобусов и пива, — и все это одновременно, в единый краткий миг меняется и в новый краткий миг предстает уже в ином сочетании и обличье. Вот женщину в красной юбке и мужчину в клетчатом пиджаке, идущих навстречу друг другу, разделяют всего лишь две тротуарные плитки, и в этот же миг доктор Рестелли подносит ко рту свою пол-литровую кружку, а хорошенькая девушка (без сомнения, хорошенькая) вынимает красную губную помаду. И вот уже мужчинам женщина на тротуаре разминулись, кружка медленно опускается, а помада выписывает извечное слово. Так кому же, кому может показаться странной эта Лотерея?

II

— Два кофе, — попросил Лусио.

— И стакан воды, пожалуйста, — сказала Нора.

— К кофе всегда подают воду, — сказал Лусио.

— На самом деле.

— Только ты никогда ее не пьешь.

— Сегодня хочется пить.

— Да, здесь жарко, — сказал Лусио, меняя тон. Наклонился к ней над столом. — У тебя усталое лицо.

— Конечно, вещи укладывала, хлопоты…

— Хлопоты, какие могут быть хлопоты с вещами, — сказал Лусио.

— Да.

— Ты правда устала.

— Да.

— Сегодня ночью ты будешь спать хорошо.

— Надеюсь, — сказала Нора. Как всегда, он говорил самые невинные вещи тоном, который Нора уже научилась понимать. Возможно, и эту ночь она не будет спать хорошо, потому что это будет ее первая ночь с Лусио. Ее вторая первая ночь.

— Красуля, — сказал Лусио, гладя ее руку. — Красуля-кисуля.

Нора вспомнила отель «Бельграно», первую ночь с Лусио, но лучше бы не вспоминать, а забыть.

— Дурашка, — сказала Нора. Запасная губная помада, кажется, в несессере?

— Хороший кофе, — сказал Лусио. — Как думаешь, дома догадались? Мне-то что, но скандала не хочется.

— Мама думает, что я пошла в кино с Мучей.

— А завтра — скандал до небес.

— Завтра они уже ничего поделать не смогут, — сказала Нора. — Подумать только, недавно отмечали мой день рождения… Вся надежда — на папу. Папа не злой, но мама вертит им как хочет, и остальными — тоже.

— Все жарче становится тут, в помещении.

— Ты нервничаешь, — сказала Нора.

— Нет, просто хотелось бы наконец отчалить. Тебе не кажется странным, что нас заставили сначала прийти сюда? В порт, я думаю, повезут на автобусе.

— А кто же остальные? — сказала Нора. — Вон та сеньора в черном, как ты думаешь, тоже?

— Да нет, зачем этой сеньоре путешествовать? Скорее, вон те две, которые разговаривают за столиком.

— А должно быть гораздо больше, человек двадцать.

— Ты немножко бледная сегодня, — сказал Лусио.

— От жары.

— Хорошо хоть успеем отдохнуть до того, как нас начнет болтать, — сказал Лусио. — Я бы хотел, чтобы нам дали хороший номер.

— С горячей водой, — сказала Нора.

— Да, и с иллюминатором, и чтобы вентилятор был. И чтобы иллюминатор выходил на море.

— Почему ты говоришь номер, а не каюта?

— Не знаю. Каюта… Номер — как-то лучше звучит. А каюта… вроде как каюк. Я тебе говорил, что ребята из нашей конторы хотели проводить нас?

— Проводить нас? — сказала Нора. — Как это? Они что же — знают?

— Ну, меня проводить, — сказал Лусио. — Знать-то они не знают. Я только одному сказал — Медрано, в клубе. Ему можно доверять. Я подумал, он все равно тоже плывет, так что лучше сказать ему заранее.

— Смотри-ка, и он тоже выиграл, — сказала Нора. — Как странно, правда?

— Сеньора Аппельбаум предложила нам билеты из одного блока. А остальные, кажется, разошлись в «Боке», не знаю точно. Почему ты такая хорошенькая?

— Вот еще, — сказала Нора, позволяя Лусио взять ее руку и сжать. Как всегда, когда он говорил вот так, приблизившись, испытующе, Нора немного отодвигалась, мягко, уступая ему совсем чуть-чуть, просто чтобы не огорчать. Лусио смотрел на ее улыбающийся рот, обнажавший мелкие, очень белые зубы, и только их (там, дальше, один был с золотой коронкой). Вот бы им дали хороший номер, и Нора отдохнула бы как следует. И выкинула бы из головы всю эту чушь (впрочем, выкинуть надо было только одно, но она за это упорно держалась). Он увидел, как в дверь со стороны Флориды входит Медрано вместе с компанией каких-то мужчин и женщины в кружевной блузке. Почти с облегчением он поднял руку. Медрано узнал его и направился к их столику.

III

В «Лондоне» в летнюю жару не так уж и плохо. От Лории до улицы Перу дороги десять минут, так что будет время остыть и пролистать «Критику». Загвоздка в том, как уехать, чтобы Беттина не засыпала вопросами, и Медрано придумал сбор выпускников 35-го года, ужин в Лопрете, а перед тем — аперитив где-то еще. Он уже столько напридумывал после выигрыша в лотерею, что эта последняя и почти вынужденная ложь ничего не меняла.

Беттина осталась в постели под жужжавшим на тумбочке вентилятором, голая, читать Пруста в переводе Менсаче. Все утро они занимались любовью, с перерывами на сон, виски или кока-колу. Съев холодного цыпленка, они обсудили достоинства произведений Марселя Эме, стихов Эмилио Бальягаса и котировку мексиканского орла. В четыре Медрано залез под душ, а Беттина открыла Пруста (перед тем они еще раз отдали дань любви). В подземке, с сочувственным интересом наблюдая за школьником, изо всех сил старавшимся выглядеть беспутным гулякой, Медрано мысленно подвел черту под своими действиями задень и признал их правильными. Можно было вступать в субботу.

Листая «Критику», он продолжал думать о Беттине, немного удивляясь, что все еще думает о Беттине. Прощальное письмо (ему нравилось называть его посмертным письмом) было написано накануне ночью, в то время как Беттина спала, — нога ее выпросталась из-под простыни, волосы упали на глаза. Все было объяснено (за исключением того, разумеется, что она найдет возразить), личный вопрос удачно решен. С Сусаной Донети разрыв произошел точно таким же образом, и даже не пришлось уезжать из страны, как сейчас; каждый раз, когда после этого они с Сусаной встречались (главным образом на художественных выставках, неизбежных в Буэнос-Айресе), она улыбалась ему, как старому другу, не обнаруживая ни злобы, ни тоски по прошлому. Он представил, как входит в «Писарро» и сталкивается нос к носу с Беттиной, а она ему дружески улыбается. Или хотя бы просто улыбается. Но скорее всего Беттина вернется в Раух, где ее ожидает ни о чем не подозревающее безупречное семейство и две кафедры родного языка.

— Доктор Ливингстон, I suppose[1], — сказал Медрано.

— Познакомься: Габриэль Медрано, — сказал Лусио. — Садитесь, че[2], выпейте что-нибудь.

Медрано пожал оробевшую руку Норы и попросил сухой мартини. Приятель Лусио показался Норе старше, чем она ожидала. Лет сорока, не меньше, но костюм из итальянского шелка с белой рубашкой очень ему шел. Лусио, даже имей он большие деньги, никогда не научится так одеваться.

— Что вы думаете об этих людях? — говорил меж тем Лусио. — Мы пытаемся угадать, кто из них плывет с нами. Кажется, в газетах был напечатан список, но у меня его нет.

— Список был, к счастью, очень неточный, — сказал Медрано. — Кроме меня пропустили еще двоих или троих, тех, кто не желал светиться или боялся семейных потрясений.

— Кроме того, здесь еще и сопровождающие.

— Ах да, — сказал Медрано и вспомнил спящую Беттину. — Ну, во-первых, я вижу тут Карлоса Лопеса с каким-то патрицианского вида сеньором. Вы не знакомы?

— Нет.

— Года три назад Лопес ходил в клуб, там я с ним и познакомился. Наверное, незадолго до того, как вы в него вступили. Пойду узнаю: он тоже плывет с нами?

Лопес плыл с ними, и они поздоровались, очень довольные, что встретились снова, да еще в таких обстоятельствах. Лопес представил ему доктора Рестелли, который сказал, что лицо Медрано ему знакомо. Воспользовавшись тем, что соседний столик освободился, Медрано позвал Нору с Лусио. Перемещение заняло какое-то время, потому что в «Лондоне» не так просто перейти с места на место, непременно вызовешь явное недовольство обслуживающего персонала. Лопес подозвал Роберто, и Роберто поворчал, но помог им перебраться и взял песо, даже не сказав спасибо. Молодежная компания становилась все более шумной и требовала по второй кружке пива. Нелегко было в этот час беседовать в «Лондоне», когда всех мучила жажда и сюда битком набивались желающие пожертвовать последним глотком кислорода ради сомнительной компенсации в виде пол-литра «Индиан-тоник».

И уже почти не было разницы между баром и улицей, потому что по Авениде вверх и вниз текла густая толпа с пакетами, газетами и портфелями, главным образом — с портфелями всех цветов и размеров.

— Одним словом, — сказал доктор Рестелли, — насколько я понимаю, все мы, тут присутствующие, будем иметь удовольствие вместе пережить приятное путешествие.

— Будем иметь, — сказал Медрано. — Однако опасаюсь, что вместе с нами его будет переживать и часть этого шумного собрания, что слева от нас.

— Вы думаете? — обеспокоенно спросил Лопес.

— У них разбойный вид, они мне не нравятся, — сказал Лусио. — На футбольном поле, конечно, можно брататься с кем попало, но на пароходе…

— Как знать, — сказала Нора, которая решила, что надо идти в ногу со временем. — Может, окажутся вполне симпатичными.

— А между тем, — сказал Лопес, — молодая девица скромного вида, похоже, собирается присоединиться к ним. Да, так оно и есть. А с нею сеньора, в черном, вполне благочинная.

— Мать и дочь, — как всегда безошибочно в таких вещах определила Нора. — Боже, как они одеты.

— Все сомнения отпадают, — сказал Лопес. — Они тоже плывут и, судя по всему, приплывут обратно, если мы вообще отплывем и приплывем.

— Вот она, демократия, — сказал доктор Рестелли, но его голос потонул в реве, донесшемся от выхода из метро. Молодежная компания, похоже, почуяла своих, потому что двое откликнулись тут же, один — воплем на октаву выше естественного, а второй — засунув два пальца в рот, издал душераздирающий свист.

— …все вперемежку, общайся с кем попало, — заключил доктор Рестелли.

— Совершенно верно, — вежливо отозвался Медрано. — И вообще, спрашивается, зачем плыть?

— Простите, не понял?

— Ну конечно: что за нужда отправляться в плавание?

— Как же, как же, — сказал Лопес, — я полагаю, в любом случае интереснее, чем сидеть дома. Меня лично греет мысль, что за десять песо я выиграл путешествие по морю. И не забывайте, лотерея государственная, а значит, автоматически жалованье за время плавания сохраняется, что само по себе выигрыш. Такое упускать нельзя.

— Признаю, таким не пренебрегают, — сказал Медрано. — Мне выигрышный билет дал возможность запереть кабинет и какое-то время не разглядывать гнилые зубы. Но, согласитесь, вся эта история… У меня несколько раз возникало ощущение, что закончится она каким-нибудь таким образом… В общем, подберите сами подходящее определение, благо определение — чрезвычайно заменяемый член предложения.

Нора посмотрела на Лусио.

— По-моему, вы преувеличиваете, — сказал Лусио. — Если отказываться от счастливого билета из страха, что тебя надуют…

— Я не думаю, что Медрано имеет в виду обычное надувательство, — сказал Лопес. — Скорее нечто такое, что носится в воздухе, особого рода обман, обман, если можно так выразиться, высшего порядка. Смотрите-ка, только что к нам присоединилась и сеньора, чья одежда… Безусловно, и она — тоже. А вон там, доктор, устроился наш с вами ученик Трехо в окружении своего возлюбленного семейства. Кафе все больше становится похожим на океанский лайнер.

— В голове не укладывается, как сеньора де Ребора могла продать лотерейный билет школьнику, и особенно — этому, — сказал доктор Рестелли.

— Все жарче и жарче становится, — сказала Нора. — Закажи мне, пожалуйста, попить чего-нибудь холодненького.

— На пароходе будет хорошо, вот увидишь, — сказал Лусио и помахал рукой, чтобы привлечь внимание Роберто, который был занят разраставшейся компанией бодрых юнцов, замучившей его причудливыми заказами вроде кофе-капучино, сэндвичей с сосисками, черного пива и тому подобного, необычного для этого заведения, во всяком случае, в это время дня.

— Да, наверное, там будет посвежее, — сказала Нора, поглядывая краем глаза на Медрано. Ее продолжало беспокоить то, что он сказал, а может, это просто такая манера, посеять беспокойство, чтобы было о чем говорить. Побаливал живот, наверное, надо сходить в туалет. Но неудобно подниматься и уходить в присутствии всех этих сеньоров. Лучше уж потерпеть. Да, пожалуй. Наверное, это мышечная боль. Какая у них будет каюта? С двумя узенькими койками, одна над другой? Ей бы хотелось спать на верхней, но Лусио, скорее всего, наденет пижаму и тоже полезет наверх.

— Нора, а вы уже плавали по морю? — спросил Медрано. Очень в его манере — сразу называть ее по имени. Видно, не робок с женщинами. Нет, не плавала, правда, была на экскурсии по Дельте, но это не то… А он-то, конечно, плавал? Да, было дело в молодости (как будто он старый). В Европу и в Соединенные Штаты, на конгрессы одонтологов и туристом. Представьте себе, франк тогда стоил десять сентаво.

— Здесь-то вообще все оплачено, — сказала Нора и подумала, что лучше бы прикусила язык. Медрано смотрел на нее с симпатией и словно заранее обещая покровительство. И Лопес тоже смотрел на нее с симпатией, но в его взгляде сквозило и восхищение истинного портеньо, который не обойдет вниманием ни одну стоящую женщину. Если все на пароходе окажутся такими же симпатичными, как эти двое, путешествие удастся. Нора отпила немного гранатового напитка, чихнула. Медрано и Лопес продолжали улыбаться, словно ободряя, а Лусио уже, похоже, готов был защищать ее от столь явного проявления симпатий. Белый голубь сел на перила у входа в метро. И застыл, безразличный и чуждый толпе, текущей вниз и вверх по Авениде. А потом взлетел с перил, с виду точно так же беспричинно, как и до того опустился на них. В угловую дверь вошла женщина, ведя за руку мальчика. «Еще дети, — подумал Лопес. — Ну, этот-то наверняка плывет, если мы вообще поплывем. Скоро шесть, решающий час. В шесть всегда что-нибудь случается».

IV

— Здесь должно быть вкусное мороженое, — сказал Хорхе.

— Ты думаешь? — сказала Клаудиа, глядя на сына с заговорщическим видом.

— Ну конечно. Лимонное и шоколадное.

— Жуткая смесь, но раз тебе нравится…

Стулья в «Лондоне» были крайне неудобные, рассчитанные на то, чтобы поддерживать тело в безупречно вертикальном положении. Клаудиа устала от сборов, в последний момент выяснилось, что не хватало массы вещей, и Персио пришлось мчаться покупать их (по счастью, у бедняги не было особых хлопот со своими вещами, он собрался как на пикник), а она тем временем запирала квартиру и писала письмо, какие пишутся в последний момент, когда уже не находится ни мыслей, ни чувств… Но теперь она будет отдыхать — до устали. Ей давно уже надо отдохнуть. «Давно уже мне надо было устать, чтобы отдохнуть», — поправила она себя, нехотя играя словами. Персио, наверняка, скоро явится, в последний момент он вспомнил, что не запер что-то в своей таинственной комнатке в Чакарито, где держал книги по оккультизму и рукописи, которые едва ли когда-нибудь будут напечатаны. Бедняга Персио, вот кому надо отдохнуть, как повезло, что Клаудии разрешили (благодаря телефонному нажиму доктора Леона Леубаума на некоего инженера) взять Персио с собою в плавание, почти контрабандой, представив его дальним родственником. Уж если кто и заслуживает лотерейного выигрыша, так это Персио, неустанный корректор у Крафта, постоялец дешевых пансионов в западной части города, любивший бродить ночами в порту и по улочкам Флореса. «Ему больше, чем мне, нужно это дурацкое плавание, — подумала Клаудиа, разглядывая ногти. — Бедняга Персио».

От кофе ей стало лучше. Итак, она отправляется в плавание с сыном, прихватив заодно и старого друга, которого превратила в родственника. Отправляется, потому что ей достался счастливый билет, потому что Хорхе полезен морской воздух, а Персио он еще полезнее. Она подумала и повторила: итак, она отправляется… Отхлебнула кофе, рассеянно начала сначала. Непросто было свыкнуться мыслью с тем, что происходило, с тем, что должно было вот-вот произойти. Уехать — на три месяца или на всю жизнь — какая разница? Не все ли равно? Она не была счастлива и несчастна тоже не была, обычно крайности толкают на резкие перемены. Муж будет оплачивать содержание Хорхе в любой части света. А у нее есть рента, есть тревел-чеки и кое-какие деньги на черный день.

— Все эти люди плывут с нами? — спросил Хорхе, постепенно отходя от мороженого.

— Нет. Давай попробуем угадать кто, если хочешь. Я уверена, вон та сеньора в розовом.

— Ты думаешь, че? Она некрасивая.

— Ладно, не возьмем ее. Теперь ты.

— Вон те сеньоры за столиком, с сеньоритой.

— Очень может быть. Выглядят симпатичными. Ты захватил платок?

— Да, мама. Мама, а пароход большой?

— Думаю, да. Кажется, это какой-то особый пароход.

— Его кто-нибудь видел?

— Возможно, но он не из известных.

— Значит, некрасивый, — грустно сказал Хорхе. — Красивые все знают. Персио, Персио! Мама, Персио пришел.

— Персио точен, — удивилась Клаудиа. — Начнешь думать, что лотерея разрушает привычки.

— Персио, иди сюда! Что ты мне принес, Персио?

— Последние новости с планеты, — сказал Персио, а Хорхе, счастливый, смотрел на него и ждал.

V

Учащегося Фелипе Трехо очень интересовало, что происходит за соседним столиком.

— Ты только представь, — сказал он отцу, который отирал пот со всей элегантностью, на какую был способен. — Некоторые из этих лохов наверняка поплывут с нами.

— Ты не можешь выражаться поприличнее, Фелипе? — простонала сеньора Трехо. — Что за ребенок, когда он научится хорошим манерам.

Беба Трехо советовалась по поводу своего макияжа с зеркальцем от Эйбара, попутно используя его в качестве перископа.

— Ладно, а эти-то каракатицы, — не унимался Фелипе. — Ты посмотри, эти-то просто рыночные торговки.

— Не думаю, что все отправятся в круиз, — сказала сеньора Трехо. — Возможно, вон та пара, что сидит во главе стола, и вон та сеньора, она, должно быть, мать девушки.

— Какие вульгарные, — сказала Беба.

— Какие вульгарные, — передразнил Фелипе.

— Не кривляйся.

— Фу-ты, ну-ты, герцогиня Виндзорская. Вылитая.

— Хватит, дети, — сказала сеньора Трехо.

Фелипе с удовольствием ощущал свою внезапную значительность, но пользовался ею с осторожностью, чтобы не спалить раньше времени. А сестрицу следовало взять в узду и сквитаться за все, что она успела ему насолить.

— За другими столиками, по-моему, приличные люди, — сказала сеньора Трехо.

— Хорошо одетые, — сказал сеньор Трехо.

«Они — мои гости, — думал Фелипе и готов был кричать от радости. — Старик, старуха и эта говнюшка. И я могу делать что хочу». Он обернулся на соседний столик и ждал, когда на него обратят внимание.

— Вы случайно не плывете на пароходе? — спросил он смуглого мужчину в полосатой рубашке.

— Я — нет, паренек, — сказал смуглый. — А вот этот молодой человек с мамашей и сеньорита с мамашей — плывут.

— Ах, значит, вы провожаете.

— Так точно. А вы плывете?

— Да, с семьей.

— Вы счастливчик, молодой человек.

— Да уж, — сказал Фелипе. — А в следующий раз, может, и вам выпадет.

— Конечно. Выпадет.

— Наверняка.

VI

— А я тебе принес вести от осьминожки, — сказал Персио.

Хорхе уперся локтями в стол.

— Он был под кроватью или в ванне? — спросил он.

— Вскарабкался на пишущую машинку, — сказал Персио. — Как ты думаешь, что он делал?

— Печатал на машинке.

— Сообразительный мальчик, — сказал Персио Клаудии. — Ну конечно, печатал на машинке. Вот страничка, сейчас прочту тебе. Слушай: «Отдыхай, я буду ждать, хоть на меня тебе плевать. Написал тебе немножко твой приятель Осьминожка».

— Бедняжка Осьминожка, — сказал Хорхе. — Что он будет есть, пока тебя не будет?

— Спички, карандаши, телеграммы и баночку сардин.

— Он не сможет ее открыть, — сказала Клаудиа.

— Сможет, Осьминог сможет, — сказал Хорхе. — А какие новости с планеты, Персио?

— На планете, — сказал Персио, — кажется, прошел дождь.

— Если там прошел дождь, — прикинул Хорхе, — то муравочеловекам пришлось забираться на плоты. Потоп, наверное, был — или не совсем?

Персио точно не знал, но муравочеловеки способны были справиться с ситуацией.

— Ты не захватил телескоп, — сказал Хорхе. — Как же мы с борта парохода будем следить за нашей планетой?

— А звездная телепатия на что, — сказал Персио и подмигнул. — Клаудиа, вы устали.

— Вон та женщина в белом сказала бы, что все это — от влажности. Ну вот, Персио, мы тут. Что будет дальше?

— Ах, вот вы о чем… У меня не было времени как следует изучить вопрос, но я готовлю фронт.

— Фронт?

— Фронт атаки. Каждую вещь, каждое событие следует атаковать различными способами. Люди почти всегда прибегают лишь к одному способу и получают половинчатые результаты. Я всегда подготавливаю свой фронт и затем синкретизирую результаты.

— Понимаю, — сказала Клаудиа тоном, который говорил об обратном.

— Надо действовать push-pull[3], — сказал Персио. — Не знаю, понятно ли я объяснил. Некоторые вещи находятся еще как бы в пути, и следует подтолкнуть их, чтобы увидеть, что произойдет дальше. Женщин, например, не при детях будет сказано. А что-то надо просто дернуть за рукоятку. Этот парень, Дали, знает, что делает (а может, как раз не знает, но все равно), когда рисует тело, забитое ящичками. По-моему, очень многое на свете имеет рукоятку. Возьмем, к примеру, поэтические образы. Если смотреть на них извне, не видно ничего, кроме открытого смысла, хотя он может быть вполне герметичным. Вы удовлетворитесь открытым смыслом? Ничего подобного. Надо дернуть за рукоятку и влезть внутрь ящичка. Дернуть за рукоятку означает приблизиться к сути, овладеть сутью, выйти из привычных рамок.

— А, — сказала Клаудиа, потихоньку делая знак Хорхе, чтобы он высморкался.

— В данном случае, например, имеет место огромное количество значащих элементов. Каждый столик, каждый галстук. В этом хаотическом беспорядке я вижу, как вырисовывается строгий порядок. И спрашиваю себя, что же будет дальше.

— И я — тоже. Но это забавное развлечение.

— Развлечение — всегда спектакль: мы его не анализируем, потому что тогда наружу вылезет непристойное притворство. Заметьте, я не против развлечения как такового, но прежде чем приступить к развлечению, я всегда сначала запираю лабораторию и выплескиваю кислоты и щелочи. Другими словами, подчиняюсь, поддаюсь кажимости. Вы сами прекрасно знаете, сколь драматично смешное.

— Прочти для Персио стихи о Гаррике, — сказала Клаудиа Хорхе. — Это будет прекрасная иллюстрация к его теории.

— Завидя Гаррика, английского актера… — во весь голос начал Хорхе. Персио внимательно слушал, а когда он закончил, захлопал в ладоши. За другими столиками тоже кто-то стал аплодировать, и Хорхе покраснел.

— Quod erat demonstrandum[4], — сказал Персио. — Конечно же, я имел в виду более широкое понятие в том смысле, что любое развлечение — это вполне осознанная маска, которая в конце концов приживается и подменяет подлинное лицо. Почему человек смеется? Смеяться не над чем, разве что над самим смехом. Обратите внимание, часто дети, которые много смеются, заканчивают плачем.

— Глупые, — сказал Хорхе. — Хочешь, я прочитаю тебе про ныряльщика и жемчужину?

— На палубе, а вернее в кубрике, при свете звезд ты будешь читать мне все, что душе угодно, — сказал Персио. — А теперь я хотел бы немного разобраться в этом полугастрономическом окружении. Эти бандонеоны[5] что означают?

— О, мадонна, — сказал Хорхе и зевнул.

VII

Черный «линкольн», черный костюм, черный галстук. Остальное — смутно. Более всего из дона Гало Порриньо был заметен шофер с внушительной спиной и кресло на колесах — мощное сооружение из резины и хромированного железа. Многие остановились посмотреть, как шофер с сиделкой вытаскивали дона Гало и водружали на тротуар. На лицах проступала жалость, приглушенная очевидным богатством хворого господина. К тому же сам дон Гало, походивший на ощипанного цыпленка, глядел так высокомерно, что хотелось пропеть ему «Интернационал» прямо в лицо, чего, однако, никто никогда не делал, как заметил Медрано, невзирая на то, что Аргентина — свободная страна, а музыка относится к тем искусствам, которые поощряются в самых высоких сферах.

— А я и забыл, что дон Гало тоже выиграл в лотерею. Да и как дон Гало мог не выиграть? Но вот что старик отправится в такое путешествие, никогда бы не подумал. Это просто невероятно.

— Вы знакомы с этим сеньором? — спросила Нора.

— Тот, кто в Хунине не знает дона Гало Порриньо, достоин публичной казни на самой лучшей и просторной площади, — сказал Медрано. — Превратности моей профессии забросили меня в этот передовой город лет пять назад, где я томился, пока не настали счастливые времена и я перебрался в Буэнос-Айрес. Дон Гало был одним из первых отцов города, с которым я там познакомился.

— Он выглядит вполне приличным господином, — сказал доктор Рестелли. — Правда, немного странно, что при таком автомобиле…

— При таком автомобиле, — сказал Лопес, — можно выбросить за борт капитана, а пароход использовать в качестве пепельницы.

— При таком автомобиле, — сказал Медрано, — можно заехать очень далеко. Даже от Хунина до «Лондона». Одна из моих слабостей — наука сплетни, хотя должен сказать в свое оправдание, меня интересуют лишь определенные, высшие формы сплетни, как, например, история. Что я могу вам сказать о доне Гало? (Так начинают некоторые писатели, которые прекрасно знают, что хотят сказать.) Я бы сказал, что ему более подходит имя Гай, а почему — сейчас увидите. В Хунине есть большой магазин с многозначительным названием «Золото и Лазурь»; однако если бы вы были склонны к прогулкам по Буэнос-Айресу, в чем я сомневаюсь, то знали бы, что на площади Двадцать Пятого Мая тоже есть магазин «Золото и Лазурь» и что практически во всех крупных населенных пунктах нашей обширной провинции золото и лазурь осели на самых стратегически важных перекрестках. А следовательно, миллионы песо осели в карманах дона Гало, трудолюбивого испанца, который, как я полагаю, прибыл в эту страну точно так же, как и почти все его соплеменники, и трудился тут с упорством, которое отличает их в наших пампах, столь располагающих к послеобеденным сиестам. Дон Гало, паралитик, почти одинокий, живет в своем дворце на улице Палермо. Хорошо отлаженная цепочка служащих охаживает каждое звено этой цепи из золота и лазури: управляющие, глаза и уши властелина, денно и нощно бдят, совершенствуют, информируют и санкционируют. И вот… Я не утомил вас?

— Нет-нет, — сказала Нора, которая просто-упивалась-его-словами.

— Ладно, — чуть насмешливо продолжал Медрано, выдерживая взятый стиль, который, он был уверен, только Лопес мог оценить в полной мере. — И вот лет пять назад отмечалась бриллиантовая свадьба дона Гало с его галантерейной торговлей, портняжными мастерскими и прочими сопутствующими ремеслами. Управляющие на местах через официальные каналы узнали, что патрон ожидает от своих служащих чествования и намерен самолично провести смотр всех своих магазинов и магазинчиков. В ту пору я был в приятельских отношениях с Пеньей, управляющим филиалом в Хунине, и он был страшно озабочен предстоящим визитом дона Гало. Пенье стало известно, что визит будет носить в высшей степени рабочий характер и что дон Гало намеревается осмотреть все до последней пуговицы. По-видимому, он получил какую-то тайную информацию. И поскольку все управляющие были озабочены одинаково, то между филиалами началось дикое соревнование, эдакая гонка вооружений. Мы в клубе хохотали над рассказами Пеньи о том, как он подкупил двух коммивояжеров, чтобы они сообщали, что готовят к визиту патрона в филиале на улице Девятого Июля или на улице Пеуахо. И он тоже лез вон из кожи, и у него в магазине служащие, раздраженные и перепуганные, работали допоздна.

Дон Гало начал турне в честь своего юбилея с Лобоса, посетил, кажется, три или четыре своих лавки и в одну прекрасную ослепительно-солнечную субботу появился в Хунине. В то время он ездил на синем «бьюике», но Пенья велел приготовить для него открытый автомобиль, на каком и Александр Македонский не побрезговал бы въехать в Персеполь. На дона Гало произвела впечатление встреча: Пенья со свитой ожидал его у въезда в город и предложили перейти в открытый автомобиль. Кортеж торжественно проехал по главной улице: я таких вещей не пропускаю, а потому пришел заранее и встал на краю тротуара неподалеку от магазина. Когда машина подъехала, служащие, расставленные должным образом, принялись аплодировать. Девушки бросали белые цветы, а мужчины (многие — специально нанятые для этого случая) размахивали флажками с лазурно-золотой эмблемой. Через улицу перекинули подобие триумфальной арки с транспарантом: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДОН ГАЛО. Бедняге Пенье эта маленькая вольность стоила бессонной ночи, но старику дерзновенный порыв подданных пришелся по нраву. Автомобиль остановился перед магазином, аплодисменты перешли в овацию (прошу прощение за ненавистное, но в данном случае необходимое выражение), и дон Гало, как обезьянка сидя на краешке стула, время от времени поднимал правую руку в знак приветствия. Уверяю вас, он вполне мог бы посылать привет и обеими руками, но я уже понял, что собой представлял этот тип: Пенья не преувеличивал. Сеньор феодал посетил своих рабов и с любезно-недоверчивым видом взвешивал почести, которые те ему воздавали. Я ломал голову, старался вспомнить, где я уже видел подобное. Не саму сцену, потому что она в точности повторяла любую официальную встречу с флажками, транспарантами и цветами. А то, что за этой сценой скрывалось (а мне — выявилось): все эти насмерть перепуганные приказчики и закройщики, бедняга Пенья, скучающе-алчное лицо дона Гало. Когда Пенья поднялся на скамеечку зачитать приветственную речь (признаюсь, добрая ее часть была моей, потому что из подобных вещей и состоят нехитрые развлечения в маленьком городке), дон Гало заерзал в кресле, а потом, слушая, время от времени одобрительно кивал головой и с холодной любезностью принимал оглушительные взрывы аплодисментов, которыми разражались служащие точно в тех местах, которые им указал накануне вечером Пенья. Когда же он дошел до самого волнующего момента (мы в подробностях расписали трудовые свершения дона Гало, self made man[6], самоучка и т. п.), я увидел, что чествуемый сделал знак горилоподобному шоферу, которого вы тут видите. Горилла вылез из автомобиля и сказал что-то одному из стоявших у края тротуара, тот покраснел и тоже сказал что-то другому, стоявшему рядом, и тот тоже пришел в смущение и стал оглядываться по сторонам, словно высматривая, откуда явится спасение… И я понял, что близок к решению загадки, что сейчас узнаю, отчего же все это мне так знакомо. «Он попросил серебряный уринник, — догадался я. — Гай Тримальхион. Мать моя мамочка, мир только и делает, что повторяется…» Но нет, конечно, не ночной горшок, а всего лишь стакан воды, хорошо продуманный стакан воды, чтобы раздавить Пенью, сбить пафос его речи и наверстать то, что потерял из-за трюка с открытым автомобилем…

Нора не поняла концовки, но ее заразил смех Лопеса. Роберто, с большим трудом устроив дона Гало у окна, нес ему апельсиновый сок. Шофер уже отошел и у двери разговаривал с сиделкой. Кресло дона Гало мешало всем, загораживая дорогу, но, похоже, именно это дону Гало и нравилось. Лопес от души развлекался.

— Быть того не может, — повторял он. — С таким здоровьем и при таком богатстве отправляться в плавание лишь потому, что задаром?

— Не так уж задаром, — сказал Медрано, — лотерейный билет стоил ему десять песо, че.

— В старости у деятельных мужчин случаются ребяческие капризы, — сказал доктор Рестелли. — Я сам — о деньгах говорить не будем — спрашиваю себя, а мне-то надо ли было…

— А вот и с бандонеонами пришли, — сказал Лусио. — Неужели к нам?

VIII

Кафе это для заковыристой публики, сразу видно, стулья, как для министров, а подавальщики морду воротят, если попросишь пол-литровую кружку, да чтобы пиво долили после того, как отстоится пена. В общем, не та обстановка, вот что плохо.

Атилио Пресутти, более известный как Мохнатый, запустил пятерню в свои буйные кудри цвета спелой моркови и с трудом продравшись сквозь них до затылка, вынул руку. Потом пригладил каштановые усы и поглядел на собственную веснушчатую физиономию в стенном зеркале с удовлетворением. Однако удовлетворение оказалось не полным, и он вынул из верхнего кармашка пиджака синюю расческу и принялся причесываться, свободной рукой старательно подбивая кудри, чтобы лучше обозначить чуб. Глядя на него, и двое его приятелей тоже стали приводить в порядок шевелюру.

— Для заковыристых кафе, — повторил Мохнатый. — Кому это брызнуло устраивать проводы в таком месте.

— Мороженое тут хорошее, — сказала Нелли, стряхивая перхоть с его лацкана. — Зачем ты надел синий костюм, Атилио? Только погляжу — и от жары умираю, клянусь.

— В чемодане он изомнется, — сказал Мохнатый. — Я б скинул пиджак, да тут вроде как неудобно. Лучше б собрались в баре Ньято, по-свойски.

— Замолчите, Атилио, — сказала мать Нелли. — Не говорите мне про проводы после того, что было в воскресенье. Ах боже мой, как вспомню, так сразу…

— Подумаешь, какое дело, донья Пепа, — сказал Мохнатый.

Сеньора Пресутти строго посмотрела на сына.

— Что значит — какое дело, — сказала она. — Ах, донья Пепа, эти дети… Выходит, тебе все нипочем? А отец твой отчего же в постели с вывихнутой лопаткой и разбитой ногой?

— А что такого? — сказал Мохнатый. — Да старик наш покрепче паровоза.

— Что случилось-то? — спросил один из приятелей.

— А ты разве не был в воскресенье?

— А ты не помнишь, что я не был? Я ж к бою готовился. А когда готовишься — праздники по боку. Вспомни, я тебя предупредил.

— Теперь вспоминаю, — сказал Мохнатый. — Ты такое пропустил, Русито.

— Несчастный случай приключился, да?

— Еще какой, — сказал Мохнатый. — Старик с крыши навернулся, прямо во двор, чуть не убился. Ой, что было.

— Настоящий несчастный случай, — сказала сеньора Пресутти. — Расскажи, Атилио, а то меня страх берет, только вспомню.

— Бедняжка донья Росита, — сказала Нелли.

— Бедняжка, — сказала мать Нелли.

— Подумаешь, какое дело, — сказал Мохнатый. — Ну, собрались ребята проводить нас с Нелли. Старуха налепила равиолей, потрясных, а ребята притащили пива и пирожных всяких. Сидим, значит, на террасе, на крыше, мы с младшеньким пристроили навес, принесли радиолу. В общем, все у нас есть, гуляем. Сколько нас было-то? Тридцать, не меньше.

— Больше, — сказала Нелли. — Я считала, почти сорок. Жаркого еле хватило, помню.

— В общем, славно погудели, не то что здесь, как в мебельном магазине. Старик сидел во главе стола, рядом с ним — дон Рапо, с верфей. Сам знаешь, старик мой обожает стаканчик опрокинуть. Смотри-ка, смотри-ка, какую старуха мину скорчила. Я что — неправду говорю? А что в этом плохого? Я знаю одно: когда бананы принесли, мы все уже были косые, а старик — косее всех. А как пел, мамочка родная. Потом ему в голову ударило выпить за наше плавание, он поднялся — пол-литровая кружка в руке — только рот разинул, а тут его кашель прихватил, он назад вот так откинулся и ухнул вниз, прямо во двор. Грохоту было, ужас, бедный старик. Ну прямо как мешок с кукурузой, клянусь.

— Бедный дон Пипо, — сказал Русито, а сеньора Пресутти достала из сумочки платок.

— Видишь, Атилио? Заставил маму плакать, — сказала Нелли. — Не плачьте, донья Росита. Ничего страшного не случилось.

— Конечно, — сказал Мохнатый. — Но шороху наделал, че. Мы все — вниз, я был уверен, что старик себе шею свернул. Женщины — в слезы, такое тут заварилось. Я велел Нелли радиолу выключить, а донье Пепе пришлось заняться старухой, с ней припадок приключился. Бедняга, как ее корчило.

— А дон Пипо? — спросил Русито, жаждавший крови.

— Ну, старик у нас потрясный, — сказал Мохнатый. — Я как увидел его — лежит на каменных плитах и не шелохается — так и подумал: «Ну все, остался ты, милок, без отца, сиротою». Младшенький пошел вызывать «скорую», а мы стянули со старика майку, поглядеть, дышит ли. А он первым делом, как глаза открыл, сразу руку — в карман, проверить: бумажник не сперли? Старик, он такой. Потом сказал, что спину больно, но ничего, обойдется. Сдается, он был не прочь гудеть и дальше. Помнишь, старая, как мы тебя привели, чтоб ты своими глазами увидела — ничего с ним не сталось? Вот смеху-то, ей бы успокоиться, а с ней опять припадок, да пуще прежнего.

— Волнительная она у вас, — сказала мать Нелли. — Один раз у нас тоже…

— В общем, когда «скорая» подоспела, старик уже сидел на каменном полу, а мы все хохотали как бешеные. Двое фельдшеров прикатили и слушать не захотели, чтобы оставить его дома. Увезли все-таки бедного старика, не оставили, но я тоже не дал маху: когда один попросил меня какую-то бумажку подписать, я заставил его сперва посмотреть мне ухо, его иногда закладывает.

— Потрясно, — сказал Русито ошеломленно. — А я пропустил такое. Какая жалость, именно в тот день надо было тренироваться.

Другой приятель в рубашке с большим стоячим воротником вдруг вскочил на ноги.

— Гляньте-ка, кто пришел! Потрясно, ребята!

Торжественные, сверкая напомаженными волосами, в безупречных клетчатых костюмах, бандонеонисты из ансамбля Асдрубала Кресиды шествовали меж все более заполнявшихся столиков. За ними шел парень в жемчужно-сером костюме и черной рубашке, кремовый галстук был заколот булавкой в форме герба футбольного клуба.

— Мой брат, — сказал Мохнатый, хотя все присутствующие были в курсе этой существенной подробности. — Подумать только, решил сделать нам сюрприз.

Популярный певец Умберто Роланд приблизился к столу и горячо пожал руки всем по очереди, за исключением собственной матери.

— Потрясно, братан, — сказал Мохнатый. — Договорился о подмене на радио?

— Сказал, что зуб болит, — ответил Умберто Роланд. — А не то сразу вычтут денежки. Вот и товарищи мои из ансамбля тоже пришли проводить вас.

Роберто угрюмо придвинул еще один столик и четыре стула, артист заказал холодный кофе с ромом, а музыканты сошлись на пиве.

IX

Паула и Рауль вошли в дверь со стороны Флориды и сели за столик у окна. Паула едва окинула взглядом кафе, а Рауль с интересом принялся отгадывать, кто же из этой массы обливающихся потом буэносайресцев может оказаться их попутчиками.

— Не будь у меня в кармане приглашения, я бы решил, что кто-то из друзей подшутил надо мной, — сказал Рауль. — А тебе не кажется все это невероятным?

— В данный момент мне это кажется нестерпимо жарким, — сказала Паула. — Но допускаю, что приглашение подлинное.

Рауль развернул кремового цвета листок и перечитал еще раз:

— В восемнадцать часов в этом кафе. Багаж заберут утром из дому. Убедительно просят никого с собой не приводить. Все остальное обеспечивает Управление экономического развития. Ничего себе лотерея. Но почему в этом кафе, скажи на милость?

— С некоторых пор я отказываюсь что бы то ни было понимать в этом деле, — сказала Паула, — за исключением того, что ты счастливо выиграл по лотерейному билету и пригласил меня с собой, лишив раз и навсегда возможности попасть в справочник «Кто есть кто в Аргентине».

— Наоборот — это загадочное плавание прибавит тебе весу. Можешь сказать, что удалилась от света ради духовного очищения или что пишешь монографию о Дилане Томасе[7], очередном модном в литературных кофейнях поэте. Я лично считаю, что главное очарование всякого безумства состоит в том, что оно всегда кончается плохо.

— Да, порою в этом есть свое очарование, — сказала Паула. — Le besoin de la fatalite[8], как говорится.

— В худшем случае получится обычное плавание, правда, неизвестно куда. На три-четыре месяца. Признаюсь, именно это, последнее, меня и склонило в его пользу. Куда же это они могут отправить нас так надолго? Разве что в Китай?

— В который из двух?

— В оба, отдавая должное традиционному нейтралитету Аргентины.

— Хорошо бы, но увидишь, привезут в Геную, а оттуда — на автобусах по всей Европе, пока не растрясут вконец.

— Сомневаюсь, — сказал Рауль. — В таком случае они бы до отплытия расписали это на все лады. А когда отплывем — там уже другой разговор.

— Но все-таки, — сказала Паула, — что-то о маршруте говорили.

— В высшей степени туманно. И в сослагательном наклонении, так что я даже не запомнил, какие-то намеки с целью разбудить в нас природный авантюризм и азартность. Короче, бесплатное морское путешествие с учетом международной обстановки. То есть нас не повезут ни в Алжир, ни во Владивосток, ни в Лас-Вегас. Главная хитрость — оплаченные отпуска. Какой же служащий устоит? Да и тревел-чеки прими в расчет. В долларах, заметь, в долларах.

— Да и возможность пригласить меня.

— Вот именно. И узнать, излечивает ли морской воздух и экзотические портовые города от любовного недуга.

— Как-никак, а лучше люминала, — проговорила Паула, глядя на него. Рауль тоже посмотрел на нее. Так они и смотрели друг на друга некоторое время, чуть ли не с вызовом.

— Ладно, — сказал Рауль, — хватит глупостей. Ты мне обещала.

— Ясное дело, — сказала Паула.

— Ты всегда говоришь «ясное дело», когда оно как раз самое что ни на есть темное.

— Обрати внимание. Я сказала: как-никак, а лучше люминала.

— Идет, on laisse tomber[9].

— Ясное дело, — повторила Паула. — Не сердись, милый. Я тебе очень благодарна, правда. Ты меня берешь с собой и вытаскиваешь из такого болота, пусть даже при этом гибнет моя и без того невысокая репутация. Право же, Рауль, я верю, что путешествие пойдет мне на пользу. Особенно если вляпаемся в какую-нибудь дурацкую историю. Вот смеху-то будет.

— Как бы ни обернулось, а разнообразие, — сказал Рауль. — Мне немножко поднадоело проектировать виллы для таких, как твое или мое семейство. Понимаю, что нашел довольно глупое решение и даже не решение, а просто отсрочку. В конце концов мы приплывем сюда же, и все снова будет в точности как прежде. Но может быть, чуть-чуть не точно так, как прежде.

— Одного не могу понять — почему ты не пригласил с собой какого-нибудь друга, кто тебе более близок, чем я.

— Возможно, именно поэтому, миледи. Чтобы эта близость не продолжала связывать меня с великой южной столицей. Не говоря уж о том, что близость, сама знаешь…

— По-моему, — сказала Паула, глядя ему в глаза, — ты просто потрясающий.

— Благодарю. Это, конечно, не совсем так, но ты помогаешь мне таким казаться.

— Я верю, что путешествие будет очень интересным.

— Очень.

Паула глубоко вздохнула. Внезапно — как будто ощутила что-то вроде счастья.

— Ты захватил таблетки от качки?

Но Рауль смотрел на шумную молодежную компанию.

— Боже, — сказал он. — Похоже, один собирается петь.

А

Пользуясь тем, что завязался диалог между матерью и сыном, Персио думает, оглядывает все вокруг себя, и ко всему, что видит вокруг, прилагает логос, или из логоса извлекает нить, в глубинной сути ищет тончайший хрупкий след к зримому, которое должно было бы — именно этого он хочет — открыть ему ход к синтезу. Без труда отсекает Персио второстепенные фигуры от центральных, действующих, рассчитывает и собирает воедино значащие элементы, проникает внутрь окружающих обстоятельств и перепахивает их вдоль и поперек, расчленяет и анализирует, отделяет и кладет на весы. И то, что он видит вокруг, обретает объем, который способен бросить в пот, породить видения, не имеющие никакого отношения к галлюцинациям, населенным тиграми и жесткокрылыми насекомыми, способен породить пыл, что преследует свою жертву неотступно, но без обезьяньих прыжков и лебединой эхолалии. Уже за пределами кафе остались статисты, наблюдающие за тем, как развертывается партия (теперь это становится игрой), и не знающие, нем она закончится. Персио находит все большее удовольствие в том, чтобы на плате отделять мимолетное сияние тех, кто остается, от тех, кому предстоит пуститься в плавание. Он знает не больше, чем они, о законах игры, но чувствует, что законы эти создаются тут, самими игроками, словно на бескрайней шахматной доске, где сражаются немые противники по законам, единым и для слона, и для коня, этих игрушечных дофинов и сатиров. Каждая партия — целая навимахия[10], каждый шаг — поток слов или слез, каждая клеточка на доске — песчинка, заключающая в себе море крови, или комичную участь белки в колесе, или провал жонглеров, что кувыркаются на лугу под звон бубенцов и аплодисментов.

Итак, добрые намерения властей, предпринятые с благой целью, а возможно (это точно никогда не известно), с вполне корыстным интересом, при которых судьба сама вычленяет счастливчиков, собрали это людское сообщество в «Лондоне», это маленькое воинство, в котором Персио различает правофланговых, фуражиров, перебежчиков и, возможно, героев, измеряет расстояние от аквариума до окна и ледяное течение времени между взглядом мужчины и подкрашенной улыбкой женщины, неизмеримую даль судеб, которые вдруг сошлись здесь в ужасающей мешанине из бесконечно одиноких существ: они встретились тут, выйдя из такси и поездов, оставив своих любовников, любовниц и конторы, и уже стали единым целым, которое пока еще не осознает себя таковым и не ведает, что может стать необычным поводом для запутанной истории, которая, возможно, рассказывается напрасно или не будет рассказана никогда.

X

— Итак, — сказал Персио, вздохнув, — мы уже, наверное, стали единым целым, которого никто не видит, а может, кто-то видит, а кто-то не видит.

— Вы как будто выныриваете из водных глубин, — сказала Клаудиа, — и еще хотите, чтобы я вас понимала. Дайте хотя бы наводящие мысли. Или ваш фронт атаки непременно герметичен?

— Нет, зачем же, — сказал Персио. — Но дело в том, что гораздо проще увидеть, чем рассказать о том, что увидено. Я вам страшно благодарен за то, что вы берете меня с собой, Клаудиа. Мне будет так хорошо с вами и с Хорхе. Каждый день на палубе заниматься гимнастикой и петь, если только это разрешается.

— Ты никогда не плавал на пароходе? — спросил Хорхе.

— Не плавал, но читал романы Конрада и Пио Барохи, через несколько лет и ты будешь восхищаться этими писателями. Вам не кажется, Клаудиа, что, включаясь в какую-то деятельность, мы как бы отказываемся от чего-то, к чему принадлежим, чтобы стать частью другого неизвестного нам механизма, некой сороконожки, где мы будем всего-навсего одним колечком ее тела и двумя-тремя выхлопами вонючих газов, если использовать образ паровоза.

— Он сказал «вонючие газы»! — обрадовался Хорхе.

— Сказал, но совсем не то, что ты подумал. Мне кажется, Персио, что без этой способности отказываться, как вы выражаетесь, мы были бы не бог весть что. Слишком уж мы пассивны, слишком смиренно принимаем судьбу. Эдакие столпники, по сути, или вроде босховского святого с птичьим гнездом на голове.

— Мое наблюдение вовсе не аксиологично и не нормативно, — задиристо возразил Персио. — Просто я снова как бы впадаю в вышедший из моды унанимизм, но хочу найти ему иное толкование. Известно, что сообщество — это больше и в то же время меньше, чем сумма его составляющих. Мне же хотелось бы выяснить, если бы я мог ощутить себя в полной мере внутри и вне этого сообщества, — а я думаю, что это возможно, — является ли эта людская сороконожка по своему строению и консистенции чем-либо большим, нежели простая случайность; заключает ли в себе эта фигура некий магический смысл и способна ли эта фигура в определенных обстоятельствах двигаться в более сущностном понимании этого слова, нежели простое движение ее отдельных членов. Уф.

— В более сущностном? — сказала Клаудиа. — Разберемся сперва в этой подозрительной терминологии.

— Когда мы наблюдаем, например, за созвездием, — сказал Персио, — мы как бы принимаем за данность, что некое сообразие, ритм, объединяющий его звезды, и который мы предполагаем, — исходя из того, что там происходит нечто, определяющее это сообразие, — более глубок, более сущностен, нежели каждая отдельно взятая звезда. Вы не замечали, что отдельные звезды, которым не посчастливилось войти в созвездия, выглядят незначительными рядом с этими неподдающимися расшифровке небесными письменами? Не одни лишь астрологические и мнемотехнические доводы объясняют сакрализацию созвездий. Должно быть, человек с начала начал чувствовал, что каждое созвездие есть некий клан, сообщество, популяция: и если говорить об их поведении, они гораздо активнее, порою даже антагонистичны. Иногда ночами мне случалось наблюдать настоящие войны между звездами, невероятную по напряженности игру. Это при том, что с крыши дома, в котором я живу, видно не очень хорошо, в воздухе всегда стоит дым.

— Ты смотрел на звезды в телескоп, Персио?

— Нет-нет, — сказал Персио. — Видишь ли, на некоторые вещи надо смотреть голым глазом. Я не против науки, просто считаю: лишь поэтическое видение может объять смысл фигур, начертанных и составленных ангелами. Сегодняшний вечер в этом кафе может заключать в себе одну из таких фигур.

— Где эта фигура, Персио? — спросил Хорхе, оглядываясь по сторонам.

— Она начинается лотереей, — сказал Персио очень серьезно. — Шары, перемешавшись, выбрали из сотен тысяч людей нескольких мужчин и женщин. Эти счастливчики, в свою очередь, выбрали кого-то с собой в плавание, за что я, со своей стороны, чрезвычайно благодарен. Обратите внимание, Клаудиа, в строении этой фигуры нет ничего прагматического или функционального. Мы не орнамент розетты готического собора, мы на мгновение застывший эфемерный орнамент калейдоскопа. Но прежде чем он исчезнет, распадется от следующего прихотливого поворота, какие игры будут сыграны меж нами, в какой рисунок сложатся холодные и теплые цвета, какие сочетания дадут трезвые и мечтательные нравы и темпераменты?

— О каком калейдоскопе ты толкуешь, Персио? — сказал Хорхе.

И тут зазвучало танго.

XI

И мать, и отец, и сестра школьника Фелипе Трехо полагали, что неплохо бы заказать чай с пирожными. Кто знает, когда удастся поужинать на пароходе, да и отплывать на голодный желудок не стоило (мороженое — не еда, во рту расплывается). На пароходе лучше всего вначале поесть что-нибудь всухомятку и лечь на спину. При качке главное — не думать о ней. Тетушку Фелису начинало мутить всякий раз, когда она оказывалась в порту или просто видела в кино подводную лодку. Фелипе слушал рассказы, которые знал уже наизусть, и смертельно скучал. Сейчас мать расскажет, как ее молоденькой девушкой затошнило во время прогулки по Дельте. А сеньор Трехо напомнит, что он предупреждал ее в тот день, чтобы она не ела столько дыни. А сеньора Трехо скажет, что дыня тут ни при чем, потому что она ела ее с солью, и от посоленной дыни вреда не бывает. Ему бы хотелось знать, о чем говорят за столиком, где сидят Черный Кот и Лопес; наверняка, о школе, о чем же еще могут говорить учителя. Надо бы, наверное, подойти к ним поздороваться. А с другой стороны, зачем — на пароходе они все равно встретятся. То, что Лопес оказался среди счастливчиков, еще куда ни шло, он парень мировой, а вот выигрыш Черного Кота — это уже подлянка.

Неизбежно мысли вернулись к оставшейся дома Негрите, когда он уходил, лицо у нее было не очень грустное, но все-таки грустноватое. Не из-за него, разумеется. Конечно, эта шлюшка печалилась, что не может отправиться в плавание с хозяевами. Дурак он все-таки круглый, потребуй он как следует, чтобы и Негрита поехала с ними, матери пришлось бы сдаться. Или Негрита с ними — или вообще никто. «Но, Фелипе…» — «А что такого? Разве тебе не нужна на пароходе прислуга?» Но тогда бы они поняли его намерения. С них станется, могли и свинью подложить, он же еще несовершеннолетний, пожаловались бы наставнику — и не видать тебе морского путешествия как своих ушей. «А могли бы предки из-за этого пожертвовать плаванием?» — подумал он. Да ни за что на свете. А, да на что она сдалась ему, эта Негрита. Так и не впустила к себе в комнату, хоть он и тискал ее вовсю в коридоре, хоть и обещал подарить ей часики, как только вытянет денежки у старика. Сама-то, конечно, ничего особенного, но вот ноги… Фелипе почувствовал слабость в членах и размягченность, предвещавшие прямо противоположное ощущение, и выпрямился на стуле. Высмотрел пирожное, на котором было побольше шоколада, и на долю секунды опередил Бебу.

— Снагличал, как всегда. Обжора.

— Ладно тебе, дама с камелиями.

— Дети… — сказала сеньора Трехо.

Неизвестно, будут ли на пароходе девицы, которыми стоило бы заняться. Ему вспомнился — помимо воли, но настойчиво — Ордоньес, с пятого курса, он верховодил в их компании, вспомнились советы, которые он давал ему однажды летней ночью на скамейке у Конгресса. «Не тушуйся, парень, ты уже не маленький, чтобы малафьей заливаться, с этим делом пора кончать». Он возражал, смущенно и пренебрежительно, а Ордоньес похлопывал его по колену, подбадривая. «Давай, давай, не придуривайся. Я старше тебя на два года и знаю. Не для тебя эти детские забавы, че. Я тебя разве плохому учу? Ты уже на танцы ходишь, так что одного этого тебе мало. Первую же, какая согласится, волоки в Тигре, там можешь ее завалить, где хочешь. Если с монетой туго, только скажи, я попрошу брата, он счетовод, пустит тебя в свою хибару на вечерок. В постели-то, ясное дело, сподручнее…» И еще много чего вспомнилось, разные подробности, дружеские советы. Хоть Фелипе и чувствовал себя неловко, хоть и злился, но Ордоньесу был благодарен. Не то что Алфиери, например. Конечно, Алфиери…

— Кажется, сейчас будет музыка, — сказала сеньора Трехо.

— Какая пошлость, — сказала Беба. — Этого не следовало позволять.

Сдавшись на дружные уговоры родственников и друзей, популярный певец Умберто Роланд уже поднялся на ноги, а Мохнатый с Русито, не переставая убеждать и по-свойски подталкивая, помогали бандонеонистам усесться поудобнее и расчехлить инструменты. Звучали шуточки, смех, у окон, выходивших на Авениду, столпился народ. В окно, выходившее на Флориду, растерянно глядел полисмен.

— Потрясно, потрясно! — кричал Русито. — Че, Мохнатый, ну и братан у тебя, ништяк!

Мохнатый уже стоял возле Нелли и знаками призывал к тишине.

— Минуточку внимания, че! Мамочка родная, да что же это такое, не кафе, а бардак.

Умберто Роланд прокашлялся и пригладил волосы рукой.

— Просим извинения, мы не смогли прийти с ударными, — сказал он. — Что получится, то получится.

— Давай, парень, давай.

— В честь отъезда моего дорогого брата и его симпатичной невесты я вам спою танго Виски и Кадикамо «Отчаянная куколка».

— Потрясно! — сказал Русито.

Бандонеоны проиграли заливистое вступление, и Умберто Роланд, опустив левую руку в карман брюк, простер правую перед собою и запел:

Че, мадам, вы говорите по-французски,

Шампань вы пьете и едите вкусно,

Не зная удержу, швыряетесь деньгами,

И жизнь для вас — как танго без конца…

Неожиданное и столь же непривычное для «Лондона» звуковое извержение сразу обратило на себя всеобщее внимание, и, меж тем как за столиком Мохнатого воцарилась мертвая тишина, шум и разговоры вокруг стали еще слышнее. Мохнатый и Русито обводили присутствующих гневным взглядом, а Умберто Роланд форсировал голос.

И дружбу водите, мадам, вы с кем попало,

А вам всего лишь двадцать весен миновало…

Карлос Лопес был в восторге, о чем он и сообщил Медрано. Доктора Рестелли атмосфера — как он сказал, — складывавшаяся в кафе, откровенно раздражала.

— Позавидуешь раскрепощенности этих людей, — сказал Лопес. — Их поведение в пределах возможностей, которыми они располагают, почти совершенно, они даже не подозревают, что в мире есть что-то, кроме танго и клуба «Расинг».

— Посмотрите на дона Гало, — сказал Медрано. — По-моему, старик испуган.

Дон Гало уже вышел из столбняка и теперь подавал знаки шоферу, который тут же бросился к нему, выслушал хозяина и выскочил из кафе. Все видели, как он говорил что-то полицейскому, который наблюдал сцену через выходившее на Флориду окно. Потом видели, как полицейский поднял кверху руку, сжатую в кулак, и потряс ею в воздухе.

— Вот так, — сказал Медрано. — А собственно, что они сделали плохого?

Мужчин меняете, мадам, вы, как перчатки,

И вас отчаянною куколкой зовут…

Паула и Рауль от души наслаждались сценой, а Лусио с Норой, судя по всему, находились в замешательстве. Семейство Фелипе Трехо хранило холодно-непроницаемый вид, а сам Фелипе завороженно следил за порхающими по клавиатуре пальцами бандонеонистов. Хорхе приступил ко второй порции мороженого, а Клаудиа с Персио по-прежнему были погружены в метафизическую беседу. И над всеми ними, над безразличием или откровенным удовольствием посетителей кафе «Лондон», Умберто Роланд приближался к печальной развязке прославленного аргентинского танго:

Промчались годы, ты любовь не сохранила,

И молодость пропала без следа…

Под восторженные крики, аплодисменты и стук ложечек о стол Мохнатый растроганно поднялся на ноги и заключил брата в объятия. Потом пожал руки троим музыкантам, ударил себя ладонью в грудь и, достав огромный носовой платок, высморкался. Умберто Роланд снисходительно поблагодарил за аплодисменты, Нелли и другие девицы нестройным хором восторгались, на что певец отвечал неувядающей улыбкой. В этот момент ребенок, которого до тех пор никто не замечал, издал мычание, подавившись, по-видимому, пирожным, за столиком поднялся переполох, его перекрыл призыв к Роберто принести стакан воды.

— Ты пел грандиозно, — говорил расчувствовавшийся Мохнатый.

— Как всегда, не более, — отвечал Умберто Роланд.

— Какие в нем чувства играют, — высказалась мать Нелли.

— Он всегда был такой, — сказала сеньора Пресутти. — Об ученье и слушать не хочет. Он искусством живет.

— Совсем как я, — сказал Русито. — Кому оно нужно, это ученье. Чтобы деньги зашибать, нам ума не занимать.

Нелли наконец извлекла остатки пирожного из глотки ребенка. Толпившиеся у окон люди начали расходиться, и доктор Рестелли оттянул пальцем крахмальный воротничок, выказывая явное облегчение.

— Ну вот, — сказал Лопес. — Похоже, настал момент.

Два господина в темно-синих костюмах усаживались посреди зала. Один коротко похлопал в ладоши, а другой знаком призвал к тишине. И голосом, который не нуждался в таковой, произнес:

— Просим посетителей, не имеющих письменного приглашения, и провожающих покинуть помещение.

— Чиво? — спросила Нелли.

— Таво, что мы должны уйти, — ответил один из приятелей Мохнатого. — Только начали развлекаться — и на тебе.

Когда первое удивление схлынуло, послышались восклицания и возражения. Мужчина поднял руку и сказал:

— Я — инспектор Управления экономического развития и выполняю указания руководства. Попрошу приглашенных оставаться на местах, а остальные пусть выйдут как можно скорее.

— Смотри-ка, — сказал Лусио Норе, — вся улица оцеплена полицейскими. Как будто усмирять пришли.

Персонал «Лондона», удивленный не меньше посетителей, не успевал рассчитать всех разом, возникли сложности со сдачей, кто-то возвращал несъеденные пирожные, словом, неразбериха. За столиком Мохнатого послышались рыдания. Сеньора Пресутти и мать Нелли надрывно прощались с родственниками, остававшимися на суше. Нелли утешала мать и будущую свекровь, Мохнатый снова заключил в объятия Умберто Роланда, и вся компания дружно хлопала друг друга по спине.

— Счастливого пути! Счастливого пути! — кричали приятели. — Пиши, Мохнатый!

— Я тебе пришлю открытку, старик!

— Не забывай друзей, че!

— Не забуду! Счастливо оставаться, че!

— Да здравствует «Бока»! — прокричал Русито, с вызовом поглядывая на другие столики.

Двое сеньоров патрицианского вида, приблизившись к инспектору Управления экономического развития, смотрели на него так, будто он с луны свалился.

— Вы можете выполнять любые указания, — сказал один из них, — но лично я в жизни не видел подобного произвола.

— Проходите, проходите, — сказал инспектор, не глядя на них.

— Я — доктор Ластра, — сказал доктор Ластра, — и не хуже вас знаю мои права и обязанности. Мы находимся в общественном заведении, и никто не может заставить меня покинуть это кафе без письменного распоряжения.

Инспектор достал бумагу и показал доктору.

— Ну и что? — сказал другой. — Всего-навсего легализованный произвол. Разве у нас введено чрезвычайное положение?

— Заявите свой протест надлежащим образом, — сказал инспектор. — Че Виньяс, выведи вот тех сеньор из зала. А то они будут тут пудриться до утра.

На Авениде масса людей хотела пройти через ограждение, посмотреть, что происходит, и движение по улице в конце концов застопорилось. Посетители с недоуменными и возмущенными лицами выходили из кафе на Флориду, где скопление народа было меньше. Служащий по имени Виньяс и инспектор обошли столики, прося показать приглашения и указать сопровождающих. Полицейский, прислонясь к стойке, разговаривал с официантами и кассиром, которым велено было не двигаться с места. В почти опустевшем «Лондоне» воцарилась обстановка, какая бывала тут в восемь утра, чему странно не соответствовал вид и шум ночного города за окнами.

— Так, — сказал инспектор. — Можете опускать металлические шторы.

В

В силу каких причин именно такой должна быть паутина или картина Пикассо, другими словами, почему картина не объясняет сущности паутины, а паутина не должна определять сути картины? Что значит быть таким? Какой увидится мельчайшая частица мела, зависит от облака, которое в этот момент будет проплывать за окном, или от того, что именно ожидает увидеть наблюдающий. Вещи приобретают особый вес, когда на них смотрят, восемь плюс восемь суть шестнадцать плюс тот, кто ведет счет. В таком случае быть таким может означать не совсем таким или лишь видеться таким, или даже быть обманно таким. Иными словами, совокупность людей, собирающихся в плавание, совершенно не обязательно отплывет, если допустить, что обстоятельства могут измениться, и плавание не состоится, или обстоятельства могут не измениться и плавание состоится, в таком случае паутина, или картина Пикассо, или совокупность отплывающих людей кристаллизуются, и это, последнее, будет уже не просто сообществом людей, собирающихся в плавание. Во всех этих случаях столь же пустая, сколь и грустная попытка захотеть, чтобы что-то в конце концов стало и образовалось, приведет к тому, что от столика к столику в «Лондоне» побегут неуловимые капельки ртути, — чудо, привет из детства.

Что приближает к сути вещей, что вводит в суть, что направляет к цели? Оборотная сторона вещи, тайна, которая заставила ее (да, все-таки заставила, пожалуй, нельзя сказать «которая ее привела к этому»), заставила быть именно такой. Любой историк, проходя по галерее форм, выставленных Гансом Арпом[11], не может перевернуть их и вынужден созерцать по обе стороны галереи их лицевую сторону, вынужден созерцать формы Ганса Арпа как вывешенные на стенах полотна. Историк прекрасно знает причины битвы при Заме, наверняка знает их, но причины, которые ему известны, вроде форм Ганса Арпа, выставленных в галереях, а причины этих причин или следствия причин этих причин блистательно освещены лишь с лицевой стороны как формы Ганса Арпа в любой галерее. А значит, то, что приближает к каждой вещи, ее оборотная сторона, возможно — зеленая или мягкая, — оборотная сторона следствий и оборотная сторона причин, иная оптика и иное осязание могли бы, может быть, потихоньку распустить тесемки маски — голубые или розовые, — и открыть лицо, дату и обстоятельства, заключенные в этой галерее (блистательно освещенной), и — при наличии малой толики терпения — впустить в святая святых высокой поэзии.

В таком случае, пока услужливая аналогия не привнесла в настоящее, где мы находимся и где будем находиться, свои яркие варианты, можно было бы вообразить, что «Лондон» — это плоскость, на которой на десятиметровой высоте установлена здоровенная шахматная доска с небрежно расставленными по клеткам фигурами, где нарушена гармония черно-белого поля и установленные правила игры и где в двадцати сантиметрах может оказаться румяное лицо Атилио Пресутти, а в трех миллиметрах — сверкающая никелированная поверхность (пуговица, зеркальце), а в пятидесяти метрах — гитарист, нарисованный Пикассо в 1918 году с Аполлинера. Если расстояние, которое делает вещь тем, чем она является, измеряется нашей уверенностью в том, что мы знаем, что эта вещь собой представляет, не стоило бы и продолжать эту писанину, радостно плести затейливую нить повествования. И менее того стоило бы верить в объяснение причин, следствием которых стало данное собрание, четко определенное в письменных приглашениях на официальном бланке с подписью. Развитие во времени (неизбежный ракурс, искажающая причинность) воспринимается вследствие обедняющего представления элеатов лишь как распределение времени по клеточкам прошлого, настоящего и будущего, иногда прикрытого галлийским пониманием длительности или вневременным туманно-гипнотическим обоснованием. Истинная суть происходящего в данный момент (полиция опустила металлические жалюзи) отражает и расчленяет время на бесчисленные грани и отрезки; некоторые из них, наверное, можно было бы снова спаять в прозрачный луч, возвратиться назад, и тогда в жизнь Паулы Лавалье возвратился бы сад в Акасуссо, а Габриэль Медрано снова приоткрыл бы витражную дверь своего детства в Ломас-де-Самора. Только и всего, а это меньше, чем ничто в сельве из листочков бумаги, ставших причиною этого собрания. Вся история мира отсвечивает в каждой медной пуговице на униформе каждого стража порядка, разгоняющего скопление народа. И в тот миг, когда интерес сосредотачивается на этой самой пуговице (второй сверху от ворота), все взаимосвязи, которые заставляют это быть таким, какое оно есть, как бы засасываются в воронку ужаса от безмерности пространства, пред лицом которого бессмысленно даже пасть ниц. Вихрь, который с каждой пуговицы угрожает засосать в себя каждого, кто заглянул в него, если только он отважится на что-то большее, нежели просто заглянуть, есмь изнуряющая смертельная игра заглядывающих друг в друга зеркал, которые уводят вспять, от следствий к причинам. Когда скверный читатель романа требует настойчиво правдоподобия, он уподобляется кретину, который на двадцатый день плавания на борту теплохода «Клод Бернар» вопрошает, указывая на нос судна: «C’est-par-la’-qu’on-va-en-avant?»[12].

XII

Когда они вышли, почти стемнело, красноватые облака жары распластались над центром города. Инспектор дал ответственное поручение двум полицейским — помочь шоферу доставить дона Гало к автобусу, ожидавшему поодаль, у здания муниципалитета. Немалое расстояние и перекресток на пути страшно осложнили перемещение дона Гало, так что еще одному полицейскому пришлось перекрыть движение на углу улицы Боливара. Вопреки ожиданиям Медрано и Лопеса, зевак на улице собралось немного; кинув взгляд в сторону «Лондона» с опущенными металлическими шторами, где разворачивался странный спектакль, прохожие, обменявшись парой замечаний, шли своей дорогой.

— Какого черта не подогнали автобус к кафе? — спросил Рауль полицейского.

— Не было приказа, сеньор, — ответил полицейский.

Между тем участники странного спектакля, успев уже — благодаря любезному инспектору — немного познакомиться друг с другом, продолжали, немного взволнованные и в то же время заинтересованные разворотом событий, знакомиться и теперь, сбившись в плотную толпу, кортежем следовали за доном Гало, катившим в кресле на колесах. Автобус, по-видимому, принадлежал военным, хотя на его сверкающей черной поверхности не было никаких обозначений. Окошки были узенькими; водворить дона Гало оказалось необыкновенно сложно; произошло всеобщее замешательство, все от чистого сердца хотели помочь, особенно Мохнатый: встав на подножку, он отдавал молчаливому шоферу распоряжения, противоречащие друг другу. Как только дона Гало водрузили на переднее сиденье, а его стул в руках шофера сложился, как гигантский аккордеон, остальные поднялись в автобус и стали в полутьме, почти наощупь, рассаживаться. Лусио с Норой, которые шли к автобусу под руку, тесно прижавшись друг к другу, поискали место в глубине салона и затихли там, с опаской поглядывая на других пассажиров и на рассеявшихся по улице полицейских. Медрано и Лопес уже разговаривали с Раулем и Паулой, а доктор Рестелли обменивался скупыми замечаниями с Персио. Клаудиа с Хорхе забавлялись происходившим, каждый на свой лад; остальные же громко и увлеченно переговаривались, не слишком обращая внимание на то, что происходило вокруг.

Металлический грохот жалюзи, которые служащие «Лондона» снова подняли, прозвучал для Лопеса заключительным аккордом, завершавшим что-то, что решительно оставалось позади. Медрано же закурил новую сигарету и уставился на темные неразборчивые столбцы «Ла Пренсы». Автобус просигналил и медленно тронулся с места. Компания Мохнатого загрустила и пришла к выводу, что расставания всегда причиняют страдания, потому что одни уезжают, а другие-то остаются, но покуда хватит здоровья, так будет всегда, путешествия одним будут доставлять радость, а другим — огорчение, потому что одни отправляются путешествовать, а другие — не надо этого забывать — остаются. Мир скверно устроен, куда ни посмотри, везде одно и то же: кому-то — все, а кому-то — ничего.

— Что вы скажете о речи инспектора? — спросил Медрано.

— Знаете, со мной уже много раз такое бывало, — сказал Лопес. — Пока он говорил, его объяснения казались мне вполне приемлемыми, и я даже почувствовал себя вполне комфортно. А вот теперь они представляются мне уже не столь убедительными.

— Заметьте: масса забавных деталей, — сказал Медрано. — Насколько проще им было бы собрать нас на таможне или на пристани, вам не кажется? Как будто не желают лишить тайного удовольствия кого-то, кто наблюдает за нами из окна муниципалитета. Как в шахматах, когда ради чистого удовольствия игру специально усложняют.

— Иногда это делается, чтобы скрыть замысел. Такое ощущение, будто что-то не получилось, и хотят это скрыть, или вот-вот отменят плавание, или просто-напросто не знают, что с нами делать.

— Было бы жаль, — сказал Медрано, вспомнив Беттину. — Не хотелось бы в последний момент остаться ни с чем.

Низом, где было уже совсем темно, они подъезжали к северной гавани. Инспектор взял микрофон и обратился к пассажирам с видом завзятого экскурсовода. Рауль и Паула, сидевшие впереди, обратили внимание, что водитель специально ехал очень медленно, давая возможность инспектору говорить и говорить.

— Ты, конечно, заметила, — сказал Рауль Пауле на ухо. — Довольно широко представлены все слои общества. С их излишествами и нехватками в самых ярких проявлениях… Мы-то с тобой какого черта тут делаем.

— По-моему, будет очень интересно, — сказала Паула. — Послушай лучше, что говорит наш Виргилий. Слово «сложности» не сходит у него с языка.

— За десять песо, в которые нам обошелся лотерейный билет, — сказал Рауль, — претендовать на полную безоблачность, по-моему, не приходится. Как тебе эта женщина — мать с сыном? Мне нравится ее лицо, как изящно очерчены скулы и рот.

— Самый выдающийся — паралитик. Смахивает на клеща.

— А как тебе этот парень, который едет со всем семейством?

— Скорее, семейство едет с парнем.

— Семейство менее выразительно, чем он, — сказал Рауль.

— Все зависит от цвета стекла, сквозь какое смотришь на мир[13], — продекламировала Паула.

Инспектор особо подчеркнул необходимость во что бы то ни стало сохранять выдержку, свойственную культурным людям, и не волноваться в случае незначительных накладок или осложнений (снова — осложнений) технического характера.

— Но ведь все — прекрасно, — обратился доктор Рестелли к Персио. — Все замечательно, как вы считаете?

— Я бы сказал, несколько суматошно.

— Ничего подобного. Я полагаю, у руководства были свои причины, чтобы организовать все именно таким образом. Лично я, возможно, кое-что сделал бы иначе, не скрою, особенно это касается списка пассажиров, далеко не все присутствующие соответствуют должному уровню. Вот, например, молодой человек, видите, он сидит по другую сторону прохода…

— Мы не успели познакомиться, — сказал Персио. — А может, и вообще не узнаем друг друга.

— Вы, возможно, с такими не сталкивались. Но я, как преподаватель, по роду занятий…

— Хорошо, — сказал Персио, сопроводив это величественным жестом руки. — Во время кораблекрушений, случалось, самые отпетые негодяи вели себя замечательно. Знаете, что произошло, когда тонул «Андреа Дориа».

— Не помню, — сказал доктор Рестелли, несколько уязвленный.

— Там был случай: монах спас матроса. Так что, видите, ничего нельзя знать заранее. У вас не вызывает беспокойство то, что говорит инспектор?

— А он все еще говорит. Может, надо его послушать?

— Плохо, что он все время повторяется, — сказал Персио. — А мы уже подъехали к причалу.

Хорхе вдруг заинтересовался судьбой резинового мяча и бильбоке с позолоченными заклепками. В каком они бауле? А роман Дэви Кроккета где?

— В каюте все отыщем, — сказала Клаудиа.

— Вот здорово, каюта на двоих. Мама, тебя укачивает?

— Нет. Почти никого не укачает, разве только Персио и, может быть, кого-то из этих сеньор и сеньорит, которые сидели за столиком, где пели танго. Ничего не поделаешь.

Фелипе Трехо перебирал в уме названия портов, где предстояли стоянки («если только непреодолимые осложнения не вынудят в последний момент внести изменения», сказал инспектор). Сеньор и сеньора Трехо смотрели в окошко, провожая каждый уличный фонарь таким взглядом, словно никогда его больше не увидят и эта потеря чрезвычайно их удручает.

— Всегда грустно покидать родину, — сказал сеньор Трехо.

— А что такого? — сказала Беба. — Мы же вернемся.

— Конечно, дорогая, — сказала сеньора Трехо. — Всегда возвращаешься в уголок, где ты увидел свет, как говорится в стихах.

Фелипе перебирал названия, как диковинные плоды, смаковал их во рту, прикусывал: Рио, Дакар, Кейптаун, Йокогама. «Из нашей компании никто не увидит столько за раз, — подумал он. — Буду посылать им открытки с видами…» Он закрыл глаза, вытянул ноги. Инспектор говорил что-то о необходимости непременно соблюдать некоторые предосторожности.

— Должен обратить ваше внимание на необходимость непременно соблюдать некоторые предосторожности, — сказал инспектор. — Руководство тщательно продумало все детали предстоящего путешествия, однако ввиду возникших в последний момент сложностей, возможно, придется внести некоторые изменения.

Инспектор сделал паузу, водитель заглушил мотор, и неожиданно для всех в мертвой тишине раздался клекот дона Гало:

— А на каком пароходе мы плывем? Мы до сих пор не знаем, на каком пароходе плывем…

XIII

«Вот он, вопрос, — подумала Паула. — Тот злополучный вопрос, от которого вся игра может пойти насмарку. Сейчас скажут: „На…“»

— Сеньор Порриньо, — сказал инспектор, — пароход — как раз и есть одно из осложнений технического порядка, которые я имел в виду. Час назад, когда я имел удовольствие присоединиться к вам, руководство пришло к соглашению по этому вопросу, однако же могли возникнуть и непредвиденные изменения, в результате которых дело может принять несколько иной оборот. Я полагаю, что нам следует подождать несколько минут и ситуация окончательно прояснится.

— Отдельная каюта, — коротко бросил дон Гало. — С отдельной ванной. Как было договорено.

— Договорено, — любезно сказал инспектор, — не совсем точное слово, однако, не думаю, сеньор Порриньо, что в этом плане будут какие-либо сложности.

«Нет, не как во сне, это было бы слишком просто, — подумала Паула. — Рауль сказал бы, что это скорее похоже на рисунок, рисунок…»

— Рисунок — какой? — спросила она.

— Что значит — какой рисунок? — сказал Рауль.

— Ты сказал бы, что все это скорее похоже на рисунок…

— Анаморфный, дурочка. Ну да, немного похоже. Одним словом, неизвестно даже, на какой пароход нас сунут.

Они расхохотались, потому что обоим им это было совершенно безразлично. Не то что доктору Рестелли, чья твердая вера в незыблемость государственного порядка была поколеблена впервые в жизни. У Лопеса и у Медрано выступление дона Гало пробудило желание выкурить еще по одной сигарете. Их тоже все это чрезвычайно забавляло.

— Похоже на поезд-призрак, — сказал Хорхе, прекрасно разобравшийся в происходившем, — садишься в него, и с тобой начинают происходит странные вещи, то мохнатый паук ползет по лицу, то скелеты пляшут…

— Мы всю жизнь жалуемся, что не происходит ничего интересного, — сказала Клаудиа. — И когда наконец происходит (а интересным может быть только подобное этому), большинство начинает испытывать беспокойство. Не знаю, как вам, а лично мне поезда-призраки кажутся гораздо более забавными, чем Генеральная железнодорожная компания «Рока».

— Разумеется, — сказал Медрано. — По сути, дона Гало и некоторых других беспокоит то, что наше будущее находится в несколько подвешенном состоянии. Поэтому они волнуются и спрашивают, как называется пароход. А, собственно, что такое название? Разве оно является гарантией того, что мы все еще называем «завтра», это чудище с занавешенным лицом, ни в какую не желающее открыть лицо и подчиниться.

— А между тем, — сказал Лопес, — впереди начинают вырисовываться роковые силуэты — небольшой военный корабль и светлоокрашенный сухогруз. Скорее всего, шведский, у их судов лица всегда чистые.

— Очень кстати заговорили о нашем неопределенном будущем, — сказала Клаудиа. — Но вся эта затея — приключение, пусть обыденное, но приключение, а в любом приключении будущее — самая большая ценность. Если мы находим в этой затее особый вкус, то потому, что приправой тут служит будущее, прошу прощение за кулинарную метафору.

— Дело в том, что не все любят острые соусы, — сказал Медрано. — Есть, по-видимому, два совершенно противоположных способа усилить вкус настоящего. В данном случае некое Руководство решает устранить всякое конкретное упоминание будущего и создает тайну с отрицательным знаком. Разумеется, люди предусмотрительные пугаются. А лично моим ощущениям это абсурдное настоящее придает остроту, я наслаждаюсь каждой минутой.

— И я тоже, — сказала Клаудиа. — Отчасти потому, что не верю в будущее. От нас скрывают всего лишь причины настоящего. Возможно, они и не догадываются, сколько магии для нас в их бюрократических тайнах.

— Конечно, не догадываются, — сказал Лопес. — Магия, да… Скорее всего тут, как всегда, невероятное переплетение интересов, причин, сложных чиновничьих взаимоотношений.

— Не важно, — сказала Клаудиа. — Коль скоро это доставляет нам такое удовольствие.

Автобус уже остановился около складов таможни. Порт тонул в темноте, редкие фонари и сигареты офицеров полиции, стоявших у отворенной двери, много света не давали. На расстоянии нескольких метров ничего не было видно, и густой запах летнего порта сразу же прилипал к лицам выходивших из автобуса людей, затушевывая на них выражение растерянности или радости. Дона Гало водрузили в кресло, и шофер покатил его ко входу, где уже стоял и распоряжался инспектор. «Не случайно, — подумалось Раулю, — все идут, сбившись в кучку. Словно боятся отбиться».

Один из офицеров выступил вперед — сама любезность.

— Добрый вечер, сеньоры.

Инспектор достал из кармана бумаги и передал офицеру. Сверкнул луч электрического фонарика, где-то просигналил автомобиль, кто-то, невидимый, закашлял.

— Сюда, пожалуйста, будьте любезны, — сказал офицер.

Желтый глаз фонарика пополз по бетонному полу, усеянному соломенной трухой, металлическим мусором, мятой бумагой. Тихие разговоры гулко зазвучали в огромном пустом бараке. Желтый глаз высветил длинную таможенную стойку и застыл, указывая путь осторожно приближавшейся кучке людей. Слышно было, как Мохнатый сказал: «Ну и навороты, точь-в-точь как у Бориса Карлофа». Фелипе Трехо закурил сигарету (мать ошеломленно уставилась на сына, первый раз курившего в ее присутствии), и огонек спички на мгновение неверным светом осветил всю сцену — вереницу растерянных людей, направлявшихся вглубь помещения к дверному проему, за которым темным светом светилась ночь. Нора, повиснув на руке Лусио, зажмурилась и не желала открывать глаз, пока они не окажутся за дверью, под открытым небом без звезд, на свежем воздухе. Они первые увидели пароход, и когда взволнованная Нора обернулась, чтобы сообщить об этом остальным, полицейские с инспектором уже окружили процессию, фонарик был погашен, и только тусклый свет уличного фонаря освещал край деревянного трапа. Инспектор отрывисто похлопал в ладоши, и из нутра пакгауза, неловкой насмешкой, донеслись еще более отрывистые и механические хлопки.

— Я благодарю вас за проявленный дух сотрудничества, — сказал инспектор. — Мне остается лишь пожелать вам счастливого плавания. Судовые офицеры займутся вами и проводят в каюты. Пароход отчалит через час.

Медрано вдруг показалось, что слишком долго они, прикрываясь иронией, оставались пассивными, и он выступил вперед. Как всегда в подобных случаях, ему стало смешно, но он сдержался. И как всегда, он испытал глухое удовольствие, со стороны наблюдая себя самого в момент, когда собирался совершить поступок.

— Скажите, инспектор, уже известно, как называется судно?

Инспектор утвердительно наклонил голову. Даже в темноте ясно была различима плешь, обрамленная венчиком волос.

— Да, сеньор. Офицер только что сообщил мне, а ему позвонили из центра и сказали, куда нас вести. Судно называется «Малькольм» и принадлежит компании «Маджента Стар».

— Грузовое, судя по очертаниям, — сказал Лопес.

— Грузопассажирское, сеньор. К тому же — из лучших, поверьте. Превосходно оборудованное, готовое принять на борт небольшую группу избранных пассажиров, каковыми вы и являетесь. У меня есть опыт в этой области, хотя я и служил главным образом в налоговых учреждениях.

— Вам будет там прекрасно, — сказал полицейский офицер. — Я поднимался на судно и заверяю вас, это так. Была заминка, команда бастовала, но теперь все улажено. Вы же знаете, как разлагают коммунистические идеи, раз от разу служащие разбалтываются, но, к счастью, мы живем в стране, где есть порядок и власть. И в конце концов даже самые отпетые иностранцы берутся за ум и кончают дурить.

— Поднимайтесь на борт, сеньоры, пожалуйста, поднимайтесь, — сказал инспектор, отступая в сторону. — Очень приятно было познакомиться, и сожалею, что мне не посчастливилось отправиться с вами в плавание.

И он хихикнул, как показалось Медрано, деланно. Все столпились у трапа, кто-то прощался с инспектором и офицерами, а Мохнатый снова принялся помогать переносить дона Гало, который, похоже, задремал. Женщины с опаской цеплялись за перила, остальные поднялись быстро и молча. Когда Рауль, уже на нижней палубе, вздумал оглянуться, то увидел в густой тени инспектора и офицеров, они тихо о чем-то разговаривали. И, как все это время, всё — приглушенно — и свет, и голоса, и даже плеск речной волны о корпус судна и о причал. Да и на капитанском мостике «Малькольма» было не особенно светло.

C

Сейчас Персио снова примется думать, фехтовать мыслью, как коротким сухим прутом, сосредотачиваясь на добравшейся уже до каюты глухой дрожи: как будто на ворохе фетровых обрезков идет борьба или кавалькада проносится по роще пробковых дубов. Неизвестно, в какой момент огромный лангуст двинул главный шатун, и маховик, в котором долгие дни дремала скорость, раздраженно выпрямился, протирая глаза, и стал расправлять свои крылья, хвост, фаланги, готовясь атаковать воздушные и водяные просторы, хрипло взреветь сиреной, отозваться чутким нактоузом. Даже не выходя из каюты, Персио уже знает, что представляет собой судно, и находит свое место на нем в этот азимутальный момент, когда два грязных упорных буксира начнут метр за метром тащить за собой огромную махину из меди и железа, отрывая ее от каменистого берегового причала, вырывая из цепких объятий бухты. Рассеянно открывая черный баул, с восхищением оглядывая шкаф, такой вместительный, и хрустальные стаканы, благоразумно прикрепленные к стене, и письменный столик с писчей бумагой в папке из светлой кожи, он чувствует себя как бы сердцем этого судна, сердцевиной, куда доходит все учащающееся и становящееся все более ровным биение. И Персио уже видит судно как капитан, стоящий на капитанском мостике, в центральное смотровое окно, откуда виден весь нос с передними мачтами и острый угол, вспенивающий глади вод. Интересно, что нос судна видится ему так, как если бы он снял со стены картину, на которой тот нарисован, и держал бы ее на ладонях, горизонтально, так что линии и объемы ее верхней части, удаляясь от глаза, уменьшались бы, и все пропорции, задуманные художником в вертикальном плане, изменились бы, и возник иной порядок, тоже возможный и приемлемый. Но главное, что видит Персио с капитанского мостика (но находясь в каюте, а представляется ему все это словно во сне или на экране радара) главное, что он видит — это зеленоватая темень с желтыми огнями на правом и левом борту, и белый прожектор на призрачном бушприте (невероятно, чтобы на «Малькольме», современнейшем судне, гордости компании «Маджента Стар», был бушприт). В смотровое окно, закрытое толстым фиолетового оттенка стеклом, защищающим от речных ветров (вокруг будет одна глинистая вода, грязная вода реки Ла-Платы, Серебряной реки, ну и названьице, а в ней — рыбы багре, а может, и дорады, золотистые дорады в серебряной реке Ла-Плате, совсем неподходящее ювелирное сочетание, дурной вкус), Персио начинает угадывать очертания носа и палубы и видит их все яснее, и ему вспоминается что-то, например, картина художника-кубиста, но, разумеется, снова так, будто он держит ее на ладонях, и нарисованное в нижней ее части представляется более близким, а в верхней — более далеким. Словом, Персио видит по правому и по левому борту необычные формы, а дальше — неясные тени, возможно, голубоватые, как на картине Пикассо, изображающей гитариста, и в центре — две мачты и бухты канатов (грязная и прозаическая, но неизбежная деталь), которые, вызывая в памяти картину, представляются двумя кругами, один — черный, а другой — светло-зеленый, и двумя черными полосами, образующими голосник гитары, если бы, конечно, можно было на картину, лежащую на ладонях, поместить две мачты и изобразить нос судна, «Малькольма», отплывающего из Буэнос-Айреса, — нечто мерцающее, подрагивающее и временами поскрипывающее на затянутой маслянистой пленкой поверхности реки-сковороды.

И снова Персио будет думать и думать, только в отличие от обычного будет осмысливать не несообразность конкретных окружающих его предметов, желтых и белых огней, мачт и бакенов, но несообразность гораздо большую, раскинет в стороны руки-мысли и отринет все — до самого дна реки, — все удушающие привычные формы: каюта-переборка-трюм-поражение-завтра-плавание. Персио не считает, что происходящее рационально: он не хочет, чтобы оно было таким. Оно ему видится речной мозаикой, все, начиная лицом Клаудии и кончая ботинками Атилио Пресутти, или стюардом, который рыщет (возможно) неподалеку от его каюты, мозаикой, которая может сложиться в общую картину. И снова у Персио возникает ощущение, что в этот исполненный тайны час, этой ночью, закладывается основание того, что пассажиры называют «завтра». Его единственное и страстное желание — иметь возможность великого выбора, чем руководствоваться: звездами, компасом, кибернетикой, случайностью, логическими принципами, смутными резонами, рисунком деревянного пола, состоянием желчного пузыря, требованиями секса или характера, предчувствиями, христианскими догматами, положениями Зенд-Авесты, сладким десертом, расписанием португальских железных дорог, сонетом, еженедельником «Семана финансьера», формой подбородка дона Гало Порриньо, папской буллой, каббалой, некромантией, романом «Здравствуй, грусть» или просто вести себя как положено пассажиру на пароходе и соблюдать жизнеутверждающие инструкции, содержащиеся в любой упаковке таблеток «Вальда»?

Персио в ужасе отступает перед возможностью рискнуть и в какой бы то ни было форме воздействовать на действительность, его вечная нерешительность сродни нерешительности хромофильного насекомого, которое ползет по многоцветной картине и понятия не имеет о способностях хамелеона. Насекомое, привлеченное синим, поползет вперед, в обход центральных элементов гитары, где господствуют грязно-желтые и оливково-зеленые тона, задержится на краю, словно плывя рядом с судном, и, добравшись до центрального отверстия по мостику штирборта, войдет в зону синего, пересеченную широкими зелеными полосами. Его нерешительность, его поиски переходного мостика в другую область синего сравнимы с колебаниями Персио, постоянно опасающегося нарушить тайные запреты. Персио завидует тем, кто проблему свободы решает эгоцентрически, потому что для него самого простое действие, заключающееся в том, чтобы открыть дверь каюты, включает его действие и дверь каюты, спаянные в той мере, в какой действие открывания двери содержит конечную цель, которая может оказаться ошибочной, и повредить звено в цепи порядка, смысл которого он не постиг должным образом. Выражаясь яснее, Персио есть то самое хромофильное и одновременно слепое насекомое, и необходимость или императив, заключающийся в том, чтобы пройти только по синим пятнам картины, связаны с постоянной и ненавистной нерешительностью. Персио находит наслаждение в этих сомнениях, которые он называет искусством или поэзией, и считает, что его долг — рассматривать каждую ситуацию с максимально возможной свободой, и не только ситуацию как таковую, но и все ее вообразимые ипостаси, начиная ее словесным выражением, в которое он питает, возможно, наивную веру, до всяческих ее проекций, которые он называет магическими или диалектическими, в зависимости от того, на чем они замешаны — на неясных ощущениях или на функции печени.

Возможно, мягкое покачивание «Малькольма» и накопившаяся за день усталость в конце концов сразят Персио, и он с наслаждением заснет на превосходной кедровой кровати, и доставит себе удовольствие, разглядывая и пробуя в действии разнообразные механические и электрические приспособления, припасенные для вящего удобства уважаемых пассажиров. Но пока что ему пришло в голову воспользоваться свободой выбора, предварительного, в порядке эксперимента, выбора, который забрезжил перед ним за несколько секунд до того, как он решился сформулировать проблему. Без сомнения, Персио сейчас достанет из портфеля карандаши, бумагу, железнодорожный справочник и надолго засядет за работу, позабыв и про пароход, и про плавание, именно потому что надо выйти за пределы кажимости и войти в область возможной или постижимой реальности, в то время как все остальные на борту парохода, должно быть, уже приняли эту кажимость, определив и обозначив ее как необычайную и ирреальную, — ну что ж, таковы мерки тех, кто, расквасив нос, свято верит, что это всего-навсего аллергический насморк.

XIV

— Eksta vorbeden? You two married? Etes vous ensemble?[14]

— Ensemble plutot que maries, — сказал Рауль. — Tenez, voici nos passeports[15].

Офицер был низенького роста и со скользкими повадками. Он вычеркнул имена Паулы и Рауля и знаком подозвал краснолицего матроса.

— Он проводит вас в каюту, — сказал он и поклонился, прежде чем заняться следующим пассажиром.

Уходя вслед за матросом, они слышали, как все семейство Трехо заговорило хором. Пауле сразу понравилось, как пахло на пароходе и как переборки скрадывали звуки. Трудно было представить, что всего в нескольких метрах остался грязный причал и что инспектор с полицейскими, наверное, еще не ушли.

— А за бортом начинается Буэнос-Айрес, — сказала она. — Тебе не кажется это невероятным?

— Невероятным мне кажется и то, что ты говоришь «начинается». Быстро ты обвыкаешься в новой ситуации. Для меня в порту город кончается. А на этот раз — больше, чем когда бы то ни было, но всякий раз, поднимаясь на пароход, я ощущал это.

— Начинается, — повторила Паула. — Ничто не кончается так просто. Ужасно нравится мне запах этого дезинфицирующего средства — пахнет лавандой, смертью мухам, войной моли. Девчонкой я обожала засунуть голову в шкаф тети Кармелы; все черным-черно, таинственно, а запах — похожий на этот.

— This way, please[16], — сказал матрос.

Он открыл каюту, зажег свет и вручил им ключ. И ушел, прежде чем они успели дать ему на чай или сказать «спасибо».

— Как мило, действительно мило, — сказала Паула. — И уютно.

— Теперь уже трудно поверить, что совсем рядом — портовые пакгаузы, — сказал Рауль, пересчитывая сложенные на ковре чемоданы. Ни один не потерялся, и они принялись развешивать одежду и раскладывать по местам вещи, и некоторые — довольно изысканные. Паула выбрала кровать в глубине каюты, под иллюминатором. Села, с довольным вздохом откинувшись на спинку, и стала смотреть, как Рауль, закурив трубку, заканчивал раскладывать зубные щетки, зубную пасту, книги и пачки табака. Интересно будет смотреть на Рауля, лежащего на другой кровати. Первый раз они будут спать в одной комнате после стольких встреч в гостиных, салонах, на улицах, в кафе, поездах, автомобилях, на пляжах и в рощах. Первый раз она увидит его в пижаме (которая уже разложена на постели). Она попросила у него сигарету, и он дал сигарету и поднес огонь, сидя рядом и глядя на нее с интересом и чуть насмешливо.

— Pas mal, bien?[17] — сказал Рауль.

— Pas mal du tout, mon choux[18], — сказала Паула.

— Ты очень хороша вот такая, расслабленная.

— Назло тебе, — сказала Паула, и оба рассмеялись.

— А может, выйдем — осмотримся?

— Хм. Я бы лучше осталась тут. А то с мостика увидим огни Буэнос-Айреса, как в фильме Гарделя.

— А что ты имеешь против огней Буэнос-Айреса? — сказал Рауль. — Я пойду.

— Хорошо. А я немножко приведу в порядок этот роскошный бордель, потому что порядок по-твоему… До чего красивая каюта, я и не думала, что нам отвалят такую роскошь.

— К счастью, она совершенно не похожа на каюты первого класса на итальянских пароходах. Достоинство этого грузового парохода в его строгом стиле. Дуб и ясень — традиционный протестантский вкус.

— Еще не доказано, что судно протестантское, однако ты, пожалуй, прав. Мне нравится запах твоей трубки.

— Берегись, — сказал Рауль.

— Чего я должна беречься?

— Не знаю, наверное, запаха трубки.

— Я вижу, молодой человек желает изъяснятся загадками?

— Молодой человек желает до конца разобраться со своими вещами, — сказал Рауль. — А то оставлю тебя наедине со своими вещами, а потом в своих платках найду твой soutien-gorge[19].

Он отошел к столу и занялся книгами и тетрадями. Проверил освещение и все его возможности. С удовольствием обнаружил, что лампы над изголовьем поворачивались во все стороны и под любым углом. Умные шведы, если они шведы. Чтение — одна из радостей путешествия, читать, лежа в постели, и ни о чем не заботиться.

— А в это время, — сказала Паула, — мой нежный братец Родольфо в семейном кругу, должно быть, сетует на мое беспутное поведение. Девочка из приличной семьи отправляется путешествовать в неизвестном направлении. И отказывается сообщить время отправления, дабы избежать проводов.

— Интересно, что бы твой брат подумал, узнай он, что ты отплываешь в одной каюте с неким архитектором.

— Который носит синие пижамы и томится несбыточным желанием и еще более сомнительными мечтаниями, бедный ангел.

— Не всегда несбыточными и не всегда тоскливыми, — сказал Рауль. — Знаешь, морской йодистый воздух, как правило, приносит мне счастье. Недолговечное, мимолетное, точно птицы, которые — ты увидишь их — некоторое время следуют за судном, иногда целый день, но в конце концов все равно пропадают. Не важно, что счастье длится недолго, Паулита; переход счастья в привычку — одно из самых сильных орудий смерти.

— Мой братец тебе не поверил бы, — сказала Паула. — Мой братец на полном серьезе решил бы, что я могу стать жертвой твоих плотских притязаний. Мой братец…

— Мало ли что может случиться, — сказал Рауль, — мало ли какой привидится мираж, и как можно ошибиться в темноте, мало ли что пригрезится наяву, и как повлияет морской воздух, ты на всякий случай будь осторожна и не раскрывайся чересчур. Женщина, до подбородка закрытая простыней, гарантирована от пожара.

— Сдается мне, — сказала Паула, — что, если ты поддашься миражу, придется встретить тебя вот этим томиком отточенных сонетов Шекспира.

— У сонетов Шекспира может оказаться самое неожиданное предназначение, — сказал Рауль, открывая дверь. И в дверном проеме возник Карлос Лопес в профиль, в этот момент поднявший правую ногу, чтобы сделать следующий шаг. Он возник так неожиданно, что напомнил Раулю игрушку — скачущую лошадку.

— Привет, — сказал Лопес, остановившись, как вкопанный. — У вас хорошая каюта?

— Очень хорошая. Поглядите.

Лопес поглядел и захлопал глазами, увидев в глубине каюты Паулу, лежавшую на постели.

— Привет, — сказала Паула. — Входите, если найдете место, куда поставить ногу.

Лопес сказал, что каюта очень похожа на его собственную, кроме размера. И сообщил, что, выходя из своей каюты, столкнулся с сеньорой Пресутти, которая явила ему свой зеленый, почти трупного оттенка лик.

— Уже укачало? — сказал Рауль. — Будь осторожна, Паулита. А что же станет с этими сеньорами, когда в поле зрения появятся бегемоты и прочие морские чудища? Не иначе как слоновая болезнь. Может, прогуляемся? Вас ведь зовут Лопес. А я — Рауль Коста, а вон та томная одалиска откликается на благородное имя Паула Лавалье.

— Не такое уж благородное, — сказала Паула. — Мое имя похоже скорее на псевдоним кинодивы или название улицы, особенно — Лавалье. Вдоль по Лавалье[20]. Рауль, прежде чем отправишься смотреть на реку цвета спящего льва, скажи, где моя зеленая сумка.

— Скорее всего под красным саквояжем или же в сером бауле, — сказал Рауль. — Палитра такая богатая… Пойдемте, Лопес?

— Пойдемте, — сказал Лопес. — До свидания, сеньорита.

Паула, слухом уроженки Буэнос-Айреса, привыкшим различать множество оттенков в этом обращении, уловила особый оттенок.

— Зовите меня просто Паула, — сказала она таким тоном, чтобы Лопес понял, что она это уловила и тоже чуть-чуть его поддевает.

Рауль в дверях оглянулся и вздохнул. Он так хорошо знал голос Паулы, ее манеру говорить некоторые вещи и какой она иногда может быть.

— So soon, — сказал он как бы себе. — So, so soon[21].

Лопес посмотрел на него. И они вышли.

Паула села на край постели. Каюта вдруг показалась ей совсем крошечной и тесной. Она поискала вентилятор и обнаружила кондиционер. Включила его, задумавшись, посидела в одном кресле, потом в другом, рассеянно перебрала щетки, лежавшие на консоли. И пришла к выводу, что ей хорошо, она довольна. Следовало еще кое-что решить, чтобы окончательно утвердиться в этом. Зеркало вернуло ей улыбку, когда она обследовала ванную комнату, выкрашенную в светло-зеленый цвет, и на мгновение она взглянула с симпатией на рыжеволосую девушку с миндалевидными глазами, и та тоже одарила ее своим расположением. Она подробно осмотрела все туалетные принадлежности, подивилась новшествам, свидетельствовавшим об изобретательности «Маджента Стар». Запах хвойного мыла, которое она достала из несессера вместе с пакетиком ваты и двумя расческами, был пока еще запахом сада и не успел превратиться в воспоминание о запахе сада. А почему, собственно, ванная комната на «Малькольме» должна пахнуть садом? Приятно было держать в руке хвойное мыло, в любом непочатом куске мыла есть что-то завораживающее, эдакая нетронутость и хрупкость, повышающие его ценность. И пена у него другая, она почти не опадает, может держаться днями, а сосновая хвоя между тем окутывает ванную комнату, она в зеркале и на полочках, в волосах и на ногах той, которая вдруг надумала раздеться и встать под изумительный душ, любезно предоставленный ей компанией «Маджента Стар».

Не утруждая себя закрыванием дверей, Паула медленно сняла лифчик. Ей нравятся ее груди, нравится все ее тело, возникающее в зеркале. Вода оказалась такой горячей, что ей пришлось тщательно изучить сверкающий смеситель, прежде чем вступить в почти нелепый миниатюрный бассейн и задернуть пластиковую штору, отгородившую ее от остального мира игрушечной стеной. Запах хвои мешался с влажным теплым воздухом, и Паула намыливалась обеими руками, а потом — красной резиновой губкой, неспешно распределяя мыльную пену по всему телу, и между ног, и под мышками, запечатывая ею рот, и, играючи, поддавалась едва заметному покачиванию судна, а иногда, чтобы удержаться на ногах, хваталась за краны, ласково выругавшись, что доставляло ей особое тайное удовольствие. В банном междуцарствии, не знающем тягот одежд и покровов, обнаженная, она освобождалась от времени и обращалась в бессмертное тело (а, как знать, может, и в бессмертную душу?), отдаваясь во власть хвойного мыла и водяных струй, как всегда, как извечно, утверждая незыблемое постоянство именно игрой в перемену мест, температур и ароматов. В то мгновение, когда она завернется в желтое полотенце, висящее рядом, сразу же за пластиковой шторой-стеной, она снова возвратится в скучное существование одетой женщины, словно каждый предмет ее одежды будет привязывать ее к истории, возвращая ей один за другим годы ее жизни, витки воспоминаний и наклеивая ей на лицо будущее, точно грязевую маску. Лопес (если этот молодой человек, с виду типичный портеньо, действительно Лопес) кажется симпатичным. Жаль, что у него такое заурядное имя, разумеется, в его «до свидания, сеньорита» заключалась насмешка, но еще хуже было бы, если бы он назвал ее «сеньорой». Кто на «Малькольме» поверит, что она не спит с Раулем. Таких вещей людям не объяснишь. Она еще раз подумала о своем братце Родольфо — судит о том, чего не понимает, ну просто доктор Кронин, и галстук в красную крапинку. «Несчастный, бедолага несчастный, никогда-то он не узнает, что значит на самом деле пасть, броситься в гущу жизни, вниз головой, как с трамплина. Так и будет плесневеть на судебных заседаниях, корчить приличную мину». Она принялась яростно расчесывать волосы, голая, перед зеркалом, окутанная парами радости, которые потихоньку всасывал маленький вентилятор на потолке.

XV

Коридор был узким. Лопес и Рауль шли наугад, пока не уперлись в наглухо задраенную дверь. С некоторым удивлением они разглядывали стальные пластины, выкрашенные в серый цвет, и автоматический запор.

— Интересно, — сказал Рауль. — Готов поклясться, что совсем недавно мы с Паулой проходили здесь беспрепятственно.

— И зубчатая передача, — сказал Лопес. — Аварийная дверь на случай пожара, что-то вроде этого. На каком языке говорят на этом судне?

Вахтенный матрос, стоявший у двери, смотрел на них с таким видом, будто не понимал или не хотел понимать. Они жестами объяснили ему, что хотели бы пройти. Тот в ответ жестами совершенно ясно дал понять, что им следует повернуть назад. Они повиновались, снова прошли мимо каюты Рауля, и коридор вывел их к наружному трапу, спускавшемуся на носовую палубу. Из темноты слышались голоса и смех, вдали виднелся Буэнос-Айрес, словно охваченный пожаром. Осторожно обходя скамьи, бухты канатов, кабестаны, они дошли до борта.

— Интересно смотреть на город с реки, — сказал Рауль. — Увидеть его целиком, различить края. В городе ты погружен в него и не различаешь его подлинных размеров и формы.

— Да, отсюда он совсем иной, но жара нас преследует все та же, — сказал Лопес. — И запах ила, даже в закрытом помещении.

— Река всегда меня немного пугала, наверное, из-за илистого дна, такое ощущение, что грязные воды скрывают что-то в глубинах. А может, виною тому рассказы об утопленниках, в детстве они меня ужасно пугали. Однако же купаться в реке довольно приятно и ловить рыбу — тоже.

— А судно-то довольно маленькое, — сказал Лопес, начинавший различать формы и размеры. — Странно, если эта железная дверь тоже окажется запертой. Похоже, здесь тоже не пройти.

Высокая переборка перегораживала палубу. За трапами, поднимавшимися к коридорам, где были расположены каюты, находились две двери, и Лопес почему-то забеспокоился, обнаружив, что они тоже заперты. Вверху, на капитанском мостике, в широкие окна сочился фиолетовый свет. За стеклами едва различался недвижный силуэт офицера. А еще выше лениво поворачивался свод радара.

Раулю захотелось вернуться в каюту, поговорить с Паулой. Лопес курил, опустив руки в карманы. Мимо проследовал тюк в сопровождении коренастой фигуры: дон Гало Порриньо обследовал палубу. Послышалось покашливание, как будто кто-то искал повода заговорить, и наконец Фелипе Трехо подошел к ним, нарочито занятый процессом закуривания.

— Привет, — сказал он. — Вам дали хорошие каюты?

— Неплохие, — сказал Лопес. — А вашей семье?

Фелипе не понравилось, что его заведомо и накрепко связывают с его семейством.

— Мы вдвоем со стариком, — сказал он. — А у мамы с сестрой каюта рядом. С ванной и всем, что полагается. Смотрите-ка, вон там — огни, наверное, это Бевиссо или Килмес. А может, Ла-Плата.

— Вы любите путешествовать? — спросил Рауль, выбивая трубку. — Или это ваше первое настоящее приключение?

Фелипе снова покоробило вечно предвзятое к нему отношение. Он хотел было промолчать или сказать, что немало попутешествовал, но, скорее всего, Лопес о своем ученике знает достаточно. И потому неопределенно ответил, что, мол, на пароходе сплавать каждому понравится.

— Конечно, лучше, чем в колледже сидеть, — дружески поддержал Лопес. — Некоторые считают, что путешествие для молодых людей — тоже обучение. Посмотрим, так ли это.

Фелипе засмеялся, чувствуя себя все более неловко. Он был уверен, что наедине с Раулем или любым другим пассажиром мог бы поболтать в свое удовольствие. А теперь он приговорен, — старик, сестрица, оба учителя и особенно Черный Кот отравят ему жизнь. В какой-то момент он даже подумал, не удрать ли ему с парохода потихоньку, отправиться куда-нибудь одному, лишь бы оторваться от них. «Вот именно, — подумал он. — Главное — оторваться». Но все равно не жалел, что подошел к этим двоим. Буэнос-Айрес вдали, со всеми его огнями, давил и в то же время возбуждал его; ему хотелось петь, вскарабкаться по мачте, пробежать по палубе, хотелось, чтобы скорее наступило завтра, и чтобы была остановка, и диковинные люди, и яркие женщины, и плавательный бассейн. Ему было страшно и радостно, и начинало клонить ко сну, как еще случалось в девять вечера, и ему стоило труда скрыть это в кафе или на улице.

Послышался смех Норы, они с Лусио спускались по трапу. Увидев огоньки сигарет, они подошли к мужчинам. У Норы с Лусио тоже была прекрасная каюта, и Норе тоже хотелось спать (только бы не было качки) и не хотелось, чтобы Лусио слишком распространялся насчет того, что они в одной каюте. Она считала, что им вполне могли бы дать и две каюты, все-таки они пока еще жених и невеста. «Но мы скоро поженимся», — поспешила она подумать. Никто не знал про отель «Бельграно» (кроме Хуаниты Эйсен, ее задушевной подруги), да еще такая ночь получилась… На пароходе вполне могли принять их за мужа и жену, но в списках указаны имена, а значит, пойдут разговоры… До чего красив освещенный Буэнос-Айрес, все эти огни Каванага, Комеги… Ей вспомнилась фотография на календаре «Пан Америкэн», который висел у нее в спальне, правда, на ней Рио, а не Буэнос-Айрес.

Лицо Фелипе виделось Раулю мутно всякий раз, когда кто-то выдыхал дым сигареты. Они стояли чуть в стороне, Фелипе предпочитал разговаривать один на один с незнакомым, особенно с таким, как Рауль — молодой, ему, наверное, нет и двадцати пяти. Ему сразу понравилась трубка Рауля, его пиджак спортивного покроя, весь его вид, немного пижонистый. «Но не выпендривается, — подумал он. — А денег-то, конечно, навалом. Вот когда у меня будет столько же…»

— Запахло открытой рекой, — сказал Рауль. — Запах довольно мерзкий, но многообещающий. Постепенно начнем чувствовать, что значит переходить от городской жизни к жизни в открытом море. Все равно что произвести полную дезинфекцию.

— Да? — сказал Фелипе, не понявший, что за дезинфекция.

— Пока мало-помалу не откроем новые виды скуки и пресыщения. Но у вас будет по-другому, вы же плывете первый раз, и вам все будет казаться таким… А впрочем, вы сами подберете определения.

— Ну да, — сказал Фелипе. — Здорово. Кому это не понравится — целыми днями ничего не делать…

— Смотря кому, — сказал Рауль. — Вы любите читать?

— Само собой, — сказал Фелипе, иногда листавший книжонки из серии «Растрос». — Как вы думаете, тут есть бассейн?

— Не знаю. Едва ли на грузовом судне есть настоящий бассейн. Соорудят какое-нибудь корыто из досок и парусины, как в третьем классе на больших пароходах.

— Да что вы! — сказал Фелипе. — Из парусины? Феноменально.

Рауль снова закурил трубку. «Еще раз — то же самое, — подумал он. — Снова эта восхитительная пытка: прекрасное изваяние, которое вдруг начинает булькать глупостью. А я слушаю и, как дурак, прощаю ему глупость, пока не уговорю себя, что все не так ужасно, что все юноши таковы и нечего ждать чудес… Лучше, наверное, быть анти-Пигмалионом, обращать в камень. Но что потом, потом-то что?

Пустые иллюзии, как всегда. Веришь, что возвышенные слова, книги, которые убеждаешь читать, специально подчеркивая целые абзацы, старательно объясняешь…» Он вспомнил Бето Ласьерву, появившуюся у него в последнее время тщеславную улыбку, нелепые свидания в парке Лесама, разговор на скамейке и грубый финал, вспомнил, как Бето клал в карман деньги, которые попросил так, будто просил свое, и его слова, невинно-порочные, вульгарные.

— Видели старикашку в каталке? — сказал Фелипе. — Это — что-то. Красивая трубка.

— Неплохая, — сказал Рауль. — Хорошо тянет.

— Может, я себе тоже куплю, — сказал Фелипе и покраснел. Как раз этого и не надо было говорить, а то примет его за сопляка…

— В портовых городах вы найдете все, что душе угодно, — сказал Рауль. — Но если хотите сперва попробовать, я вам дам одну из моих. Я всегда ношу с собою две или три.

— Правда?

— Конечно, я их курю по очереди. Здесь, на судне, должны продавать хороший табак, но я захватил с собою, если хотите.

— Спасибо, — сказал ошеломленный Фелипе. Его распирало от счастья, захотелось сказать Раулю, как ему нравится разговаривать с ним. Наверное, смогут поговорить и о женщинах, вообще-то он выглядит старше, многие дают ему девятнадцать, а то и двадцать лет. Без особого желания он вспомнил Негриту, наверное, она уже в постели, а то и плачет, как дурочка, что осталась одна и должна слушаться тетю Сусану, а той только дай покомандовать. Странно, что он вспомнил Негриту как раз сейчас, когда разговаривал с таким клевым мужиком. Он бы его насмех поднял, как пить дать. «У него, небось, их навалом», — подумал он.

Рауль попрощался с Лопесом, который пошел спать, пожелал спокойной ночи Фелипе и медленно поднялся по трапу. Нора и Лусио пошли за ним следом, каталки дона Гало уже не было видно. Как шоферу удалось спустить дона Гало на палубу? В коридоре он столкнулся с Медрано, который сошел по внутреннему трапу, выстланному красной ковровой дорожкой.

— Вы уже обнаружили бар? — сказал Медрано. — Он наверху, рядом со столовой. К несчастью, в салоне я заметил и рояль, но оборвать ему струны никогда не поздно.

— Или расстроить, чтобы любая вещь прозвучала на нем как сочинения Кренека.

— Ой-ой-ой! Вы бы навлекли на себя гнев моего друга Хуана Карлоса Паса.

— Мы бы быстро примирились, — сказал Рауль, — если бы он увидел мою скромную фонотеку додекафонической музыки.

Медрано посмотрел на него.

— Ну что ж, — сказал он, — все складывается гораздо лучше, чем я предполагал. Не всегда в поездке удается начать знакомство с такого разговора.

— Согласен. До сих пор мне удавалось побеседовать исключительно о погоде с краткими лирическими отступлениями на тему об искусстве курения. Ладно, пойду посмотрю, что там за салон наверху, может, есть кофе.

— Есть, и превосходный. До свидания.

— До свидания, — сказал Рауль.

Медрано нашел свою каюту в коридоре по левому борту. Чемоданы стояли неразобранные, но он снял пиджак и закурил, расхаживая из угла в угол. Абсолютно ничего не хотелось. Может, это и есть счастье. На крошечном письменном столике лежал конверт на его имя. В конверте он обнаружил открытку, где «Маджента Стар» приветствовала его на борту парохода, расписание трапез, практические подробности, касающиеся жизни на судне, и список пассажиров с номерам их кают. Таким образом он узнал, что рядом с ним находится Лопес, семейство Трехо, дон Гало и Клаудиа Фрейре с сыном Хорхе, в каютах под нечетными номерами. В коротенькой записке, находившейся в том же конверте, господ пассажиров по-французски и по-английски уведомляли о том, что по техническим причинам двери, ведущие к каютам на корме, будут заперты, и просили их не пытаться нарушать границы, обозначенные судовой администрацией.

— Черт возьми, — пробормотал Медрано. — Просто не верится.

А, собственно, почему? Если уже был «Лондон», инспектор, дон Гало, чуть ли не тайная погрузка, почему не верится в то, что господам пассажирам следовало бы воздержаться от выхода на корму? А разве не более странно, что среди дюжины счастливчиков, выигравших лотерею, оказались два преподавателя и ученик того же самого колледжа. И еще более странно, что на этом судне, в коридоре, можно мимоходом упомянуть Кренека.

— Дело принимает интересный оборот, — сказал Медрано.

«Малькольм» пару раз мягко качнуло. Медрано нехотя принялся разбирать чемоданы. С теплотой вспомнил Рауля Косту, перебрал в памяти остальных. Если хорошенько приглядеться, то группа подобралась не такая уж плохая; различия обнаружились достаточно явно, и сразу же образовались две компании, как говорится, по интересам, в одной, по-видимому, будет блистать рыжий любитель танго, а в другой верх возьмут поклонники Кренека. За пределами обеих, однако, внимательно следя за всем, станет кружить на своих четырех колесах дон Гало, саркастичный и едкий супернаблюдатель. И вполне могут возникнуть сносные отношения между доном Гало и доктором Рестелли. Юноша со взбитым коком будет колебаться, что выбрать: простецкие отношения со свойскими парнями Атилио Пресутти и Лусио или престижное общество более зрелых мужчин. Робкая молодая пара, скорее всего, будет все время загорать, фотографироваться и сидеть на палубе до ночи, любоваться звездами. В баре завяжутся разговоры об искусстве и литературе, и наверняка во время плавания будут даже романы и охлаждения, и фальшивые дружбы, которые закончатся на таможне обменом визитными карточками и дружеским похлопыванием по спине. А в это время Беттина, наверное, уже узнала, что его нет в Буэнос-Айресе. Прощальное письмо, которое он оставил ей возле телефонного аппарата, должно без надрыва завершить любовное путешествие, начавшееся в Хунине и разворачивавшееся в Буэнос-Айресе с отдельными вылазками в горы и выездами на Ла-Плату. В это время Беттина, наверное, говорит: «Я рада», и на самом деле испытала радость перед тем, как залиться слезами. А завтра — завтра у них будет два совершенно отдельных завтрашних дня — завтра утром она, наверняка, позвонит Марии-Элене, чтобы рассказать о том, что Габриэль уехал; а под вечер пойдет пить чай в «Агилу» с Чолой или Денисой, и ее рассказ, постепенно избавляясь от злобных выпадов и нелепых измышлений, начнет складываться в стройную историю, в которой Габриэль будет выглядеть совсем неплохо, потому что в глубине души Беттина, наверное, все-таки довольна, что он уехал на время или навсегда. В один прекрасный день она получит первое письмо из-за океана и, возможно, ответит по адресу, который будет указан на конверте. «Да, но где мы окажемся?», — подумал он, вешая брюки и пиджак. Пока что им запрещено выходить даже на корму. Ничуть не воодушевляла мысль о том, что можешь находиться только в пределах очень ограниченного пространства, пусть даже недолго. Он вспомнил свое первое плавание, в третьем классе, матросов в коридорах, охранявших священный покой пассажиров второго и первого классов, четкое деление по имущественному принципу, тогда его это и забавляло, и раздражало. Потом он путешествовал и в первом классе, и узнал много другого, что раздражало его еще больше… «Но чтобы двери задраивали наглухо — такого не было», — подумал он, складывая друг на друга пустые чемоданы. Ему вдруг подумалось, что для Беттины его отъезд — что-то вроде запертой двери, о которую она сначала пообломает свои коготки, пытаясь преодолеть эту преграду из воздуха и из ничего («местонахождение неизвестно», «нет, писем нет», «неделя, две недели, месяц…»). Раздосадованный, он закурил новую сигарету. «Что б ему… этому пароходу, — подумал он. — Не для того я садился на этот пароход». Он решил влезть под душ, просто чтобы чем-то заняться.

XVI

— Смотри-ка, — сказала Нора. — Этим крючочком можно закрепить приоткрытую дверь.

Лусио попробовал и, как и положено, изумился хитроумности приспособления. Нора открыла красную пластиковую сумку, достала несессер. Прислонясь к дверному косяку, он смотрел, как она разбирает вещи, сосредоточенно, аккуратно.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— О да, — сказала Нора, как будто немного удивившись вопросу. — А ты почему не разбираешь свои вещи? Я выбираю этот шкаф.

Лусио нехотя открыл чемодан. «Я выбираю этот шкаф», — подумал он. Отдельно, всегда отдельно, как будто она одна. Он смотрел на Нору, на ее ловкие руки, раскладывавшие по полкам блузки и чулки. Нора вошла в ванную комнату, расставила флаконы, разложила щетки на полочке, включила свет.

— Тебе нравится каюта? — спросил Лусио.

— Прелесть, — сказала Нора. — Гораздо красивее, чем я представляла, но я ее представляла, как бы это сказать, более роскошной.

— Наверное, такой, какие показывают в кино.

— Да, но зато эта более…

— Более уютная, — сказал Лусио, приближаясь к ней.

— Да, — сказала Нора, застывая на месте и глядя в его широко раскрытые глаза. Она уже знала, когда Лусио начинает смотреть вот так, и при этом губы его подрагивают, будто он что-то шепчет. Она почувствовала на своей спине его жаркую руку, но прежде чем он успел схватить ее в объятия, вывернулась и ускользнула.

— Ну что ты, — сказала она. — Не видишь, сколько еще дел? И дверь…

Лусио опустил глаза.

Он положил на место зубную щетку, выключил в ванной свет. Судно покачивалось едва заметно, шумы постепенно теряли свою новизну, становились привычными. Каюта чуть поскрипывала, и стоило опереться обо что-нибудь рукой, как сразу же ощущалась вибрация, словно пробегал легкий электрический ток. В приоткрытый иллюминатор входил влажный речной воздух.

Лусио нарочно задержался в ванной, чтобы Нора успела лечь. Более получаса они разбирали вещи, потом она заперлась в ванной и вышла оттуда в халатике, под которым угадывалась розовая ночная рубашка. Но вместо того чтобы лечь, раскрыла несессер с явным намерением полировать ногти. Тогда Лусио, который уже снял рубашку, ботинки и носки, захватив пижаму, тоже отправился в ванную. Вода была приятная, а после Норы в ванной остался запах одеколона и мыла «Пальмолив».

Когда он вышел из ванной, все лампы в каюте были погашены, кроме двух маленьких над изголовьем постели. Нора читала «Очаг». Лусио погасил лампочку над своим изголовьем и сел на край Нориной постели; Нора закрыла журнал, и словно бы нечаянным движением опустила рукава рубашки до запястья.

— Тебе нравится тут? — спросил Лусио.

— Да, — сказала Нора. — Так необычно.

Он ласково отобрал у нее журнал и, взяв ее лицо в ладони, поцеловал нос, волосы, губы. Нора закрыла глаза, и на ее лице появилась напряженная, чужая улыбка, которая отбросила Лусио назад, в ту ночь в отеле «Бельграно», когда его домогательства только измотали обоих, но так ни к чему и не привели. Он жадно, до боли, поцеловал ее, не выпуская из ладоней ее головы, которую она запрокидывала назад. Он выпрямился, сорвал с нее простыню, его руки, зарывшись в розовый нейлон рубашки, искали кожу. «Нет, нет», — слышал он ее задыхающийся голос, а ноги ее уже были обнажены до ягодиц, «нет, нет, только не это», умолял голос. Навалившись на нее, сжав руками, он впился поцелуем в полуоткрытый рот. Взгляд Норы был устремлен вверх, к лампочке в изголовье, но нет, он ее не погасит, в тот раз было то же самое, а потом, в темноте, она оборонялась лучше, да еще плакала, невыносимо-жалобно, как будто ее обидели. Он резко переменил позу, лег рядом, рванул на ней рубашку, склонился над ее крепко сжатыми ногами, над животом, который Нора пыталась прикрыть от его губ. «Прошу тебя, — шептал Лусио. — Прошу тебя, пожалуйста». И рвал на ней рубашку, от чего ее тело напряженно выпрямлялось, а холодный розовый нейлон задрался к самому горлу и в конце концов взметнулся вверх и опустился куда-то в темноту, на пол. Нора свернулась в клубочек, подтянула колени к самому подбородку, перевернулась на бок. Лусио вскочил, голый, и снова вытянулся рядом с нею, обхватил ее сзади за талию, впился ей в шею поцелуем, а руки его бродили-шарили по ее грудям, ягодицам, трогали и ощупывали, словно он только что начал ее раздевать. Нора потянулась рукой и все-таки погасила свет. «Погоди, погоди, пожалуйста, немножко, пожалуйста. Нет, нет, так не надо, погоди еще немного». Но он не желал ждать, она чувствовала его, прижавшегося к ее спине, чувствовала его сжимавшие, обхватившие, ласкавшие ее руки, и еще что-то, обжигающее и твердое, то, на что тогда, в отеле «Бельграно», она ни за что не хотела смотреть, не хотела знать, то самое, что Хуанита Эйсен так описала (но разве такое опишешь), что напугала до смерти, да ей же будет так больно, что она закричит, совершенно беззащитная в руках мужчины, распятая его ртом, его руками, коленями, от этого всегда кровь и раздирающая боль, об этом всегда с ужасом шепчут в исповедальнях, об этом читают в житиях святых, это, чудовищное, как кукурузный початок, бедный Темпл Дрейк (да, именно так сказала Хуанита Эйсен), ужасный кукурузный початок грубо вторгается туда, куда и палец-то едва пройдет, не причинив боль. И теперь это раскаленное за спиною жадно напирает, и Лусио сопит-дышит ей в ухо и наваливается, руками пытаясь раздвинуть ей колени, и вдруг что-то жидкое обжигает ей кожу, а его сотрясает судорожный всхлип и вырывается глухой стон минутного облегчения, потому что и на этот раз он не сумел, и она чувствует, как он у нее за спиной, раздавленный и поверженный, жарко дышит ей в затылок и шепчет, шепчет что-то укоряющее и ласковое, грустную словесную шелуху.

Лусио зажег свет. Молчание затянулось.

— Повернись, — сказал он. — Повернись ко мне, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала Нора. — Давай прикроемся.

Лусио приподнялся, потянул простыню за край, накрыл их. Нора одним движением повернулась и прижалась к нему.

— Ну скажи, почему, — допытывался Лусио. — Почему опять…

— Я боялась, — сказала Нора, закрывая глаза.

— Чего? Думаешь, я могу сделать тебе больно? Думаешь, я такой грубый?

— Нет, не в этом дело.

Лусио потихоньку стягивал простыню, а сам гладил лицо Норы. Дождался, пока она откроет глаза, и сказал: «Посмотри на меня, ну, посмотри». Она уперлась глазами в его грудь, плечи, но Лусио знал, что она видит и то, что ниже, и неожиданно приподнялся и поцеловал ее, прижал ее губами, чтобы она не выскользнула. Он почувствовал, как она сжимает губы, слабо сопротивляясь поцелую, и тогда он на мгновение отпустил ее, а потом принялся целовать, касаясь языком ее десен, и чувствуя, как она понемножку поддается, и вошел в глубь ее рта, и привлек ее к себе. А рука его ласково и настойчиво искала, хотела найти вход. Он услышал ее стон, а потом уже не слышал ничего, кроме собственного крика, и ее жалобные стоны гасли под этим криком, а руки переставали сопротивляться и отталкивать его, и все сложилось само собой, и медленно сошло в тишину и в сон, кто-то из них погасил свет, губы снова встретились, и Лусио ощутил соленую влагу на Нориных щеках, и искал губами ее слезы, и пил их, и гладил ее волосы, и слушал, как ее дыхание успокаивается, иногда прерываясь тихим всхлипом, уже на грани сна. Укладываясь поудобнее, он чуть отодвинулся от нее, глядя в темноту, туда, где угадывался иллюминатор. Ну вот, на этот раз… Мыслей не было, а был полный покой, когда мысли и не нужны. Да, на этот раз она расплатилась за другие разы. Он ощутил на пересохших губах вкус Нориных слез. Да, расплатилась звонкой монетой. Слова рождались одно за другим, вопреки нежности рук, вопреки соленому вкусу на губах. «Поплачь, красуля», слова, одно за другим, сыпались, возвращали его на землю. «Поплачь, красуля, ничего, пора и в ум войти. Я не из тех, кого можно держать всю ночь ожидаючи». Нора шевельнулась, двинула рукой. Лусио погладил ее волосы, поцеловал в нос. Где-то там, позади, слова все сыпались и сыпались сами собой, сводя счеты наперед, — с ним-то она поплачет, а как же, — почти пренебрежительно и вопреки руке, которая продолжала сама по себе, в забытьи гладить Норины волосы.

XVII

Клаудиа прекрасно знала, что Хорхе ни за что не заснет, пока не услышит что-нибудь интересное или диковинное. Лучше всего он заснул бы, узнав, например, что в ванной объявилась сороконожка или что Робинзон Крузо на самом деле существовал. За неимением подходящей выдумки она дала ему рекламный проспект какого-то лекарства, который обнаружила в сумке.

— Написано на загадочном языке, — сказала она. — Может, это вести со звезд?

Хорхе устроился поудобнее на кровати и старательно принялся разбирать написанное; оно его заворожило.

— Послушай-ка, мам, — сказал он. — «Препарат „Роче“ представляет собой пирофосфористый эфир, кофермент, участвующий в фосфорилировании глицидов и обеспечивающий в организме декарбоксилацию пировиноградной кислоты, обычный метаболит в процессе распада глицидов, липидов и протеидов».

— Уму непостижимо, — сказала Клаудиа. — Тебе хватит одной подушки или дать вторую?

— Хватит. Мама, что такое метаболит? Надо спросить у Персио. Наверняка, это связано со звездами. Мне кажется, липиды и протеиды должны быть врагами мураволюдей.

— Очень может быть, — сказала Клаудиа, гася свет.

— Чао, мама. Мама, какой красивый пароход.

— Ну конечно, красивый. Спокойной ночи.

В коридоре по левому борту их каюта была последней. Помимо того, что ей нравилось число тринадцать, Клаудиа обнаружила напротив своей двери трап, который вел в бар и в столовую. В баре она увидела Медрано: тот снова прибегнул к коньяку после того, как в очередной раз отчаялся разобрать свои вещи. Бармен приветствовал Клаудиу на несколько чопорном испанском и предложил меню, украшенное виньеткой «Мадженты Стар».

— Сэндвичи хорошие, — сказал Медрано. — А поскольку ужина не будет…

— Maitre[22] предлагает выбрать что вам угодно, — сказал бармен в тех же словах, в каких он объявил об этом Медрано. — К сожалению, мы отплывали спешно, так что не было возможности приготовить ужин.

— Любопытно, — сказала Клаудиа. — А приготовить каюты и всех удобно разместить успели.

Бармен ответил неопределенным жестом и застыл в ожидании заказа. Они попросили пиво, коньяк и сэндвичи.

— Да, любопытного много, — сказал Медрано. — Например, почему-то не видно шумной компании, в которой, судя по всему, верховодит рыжий молодой человек. Считается, что у такого рода людей аппетит куда лучше, чем у нас, худосочных, надеюсь, вы простите, что я причислил и вас к нашему стану.

— Их, бедолаг, видно, укачало, — сказала Клаудиа.

— Сын уже заснул?

— Да, съев полкило галет «Таррабуси». Я подумала, что лучше ему лечь пораньше.

— Мне нравится ваш мальчик, — сказал Медрано. — Прелестный парнишка, и по лицу видно, впечатлительный.

— Иногда слишком, но держится на природном чувстве юмора и на интересе к футболу и к затейливым конструкторам. Скажите, вы на самом деле считаете, что все это?..

Медрано посмотрел на нее.

— Расскажите мне лучше о своем сыне, — сказал он. — Что я могу ответить на ваш вопрос? Некоторое время назад я обнаружил, что нельзя выходить на корму. Нам не дали ужина, но каюты великолепны.

— Пока нечего желать большего, — сказала Клаудиа.

Медрано предложил ей сигареты, и она почувствовала, что ей нравится этот мужчина с худым лицом и серыми глазами, одетый с подчеркнутой небрежностью, что ему очень идет. Кресла были удобные, рокот машин помогал не думать, а просто отдыхать. Медрано прав: зачем спрашивать? Если все вдруг разом оборвется, жаль будет, что не воспользовалась должным образом выпавшими на ее долю нелепыми и счастливыми часами. И опять будет улица Хуана Баутисты Альберди, для Хорхе — школа, а ей — читать роман за романом под фырканье автобусов, опять эта нежизнь в Буэнос-Айресе безо всякого будущего для нее, однообразные, серые дни, новости по радиостанции «Эль Мундо».

Медрано, улыбаясь, вспоминал сцены в «Лондоне». Клаудии хотелось узнать о нем побольше, но, похоже, он не любил откровенничать. Бармен принес еще коньяк, издали донесся вой сирены.

— Страх — отец многих странностей, — сказал Медрано. — Думаю, что некоторые пассажиры уже начали ощущать определенное беспокойство. Мы тут не соскучимся, увидите.

— Можете посмеяться надо мной, — сказала Клаудиа, — но я давно уже не чувствовала себя так хорошо и так покойно. Мне гораздо больше нравится на этом «Малькольме», или как он там называется, чем, например, плыть на «Аугустусе».

— Новизна с романтическим налетом? — сказал Медрано, краем глаза наблюдая за ней.

— Просто новизна, одной ее достаточно в мире, где люди почти всегда предпочитают повторение, как малые дети. Вам не попадался на глаза рекламный проспект Аргентинских авиалиний?

— Может, и попадался, не знаю.

— Они рекомендуют свои самолеты, уверяя, что в их самолетах мы будем чувствовать себя как в собственном доме. «Вы — у себя дома», что-то в этом духе. Не представляю ничего ужаснее, чем и в самолете чувствовать себя так, будто ты дома.

— Наверное, будут и в самолете заваривать сладкий мате. Подавать жареную вырезку и спагетти под стоны аккордеонов.

— Все это годится в Буэнос-Айресе, да и то, если знаешь, что в любой момент можешь заменить чем-нибудь другим. Возможность выбора — вот что главное. И наше плавание вполне может оказаться своего рода тестом.

— Подозреваю, что для некоторых он может оказаться трудным. Кстати, о рекламном проспекте авиалиний: а я с отвращением вспоминаю проспект какой-то американской авиакомпании, который подчеркивал, что к пассажиру они будут относиться по-особенному, не так, как ко всем остальным. «Вы почувствуете себя важной персоной», что-то вроде этого… Мои коллеги, плывущие с нами, просто побелели бы при одной мысли о том, что кто-то назовет их «сеньор» вместо «доктор»… Да, у этой компании от клиентов не будет отбоя.

— Психология важной персоны, — сказала Клаудиа. — Эта теория уже кем-нибудь изложена?

— Боюсь, тут схлестнется слишком много интересов. Но вы начали мне рассказывать, чем вам нравится это плавание.

— Ну что ж, в конце концов, мы все или почти все со временем станем добрыми друзьями, так что не имеет смысла скрывать свой currículum vitae[23], — сказала Клаудиа. — Сказать по правде, я потерпела в жизни полное крушение, но все никак не могу смириться с судьбой.

— Что заставляет меня очень сомневаться насчет полного крушения.

— Может быть, коль скоро я еще способна купить лотерейный билет и выиграть. Жить стоит хотя бы ради Хорхе. Ради Хорхе и еще ради любимой музыки, некоторых книг, которые перечитываю… А все остальное — погребено под обломками.

Медрано внимательно смотрел на ее сигарету.

— Я не слишком много знаю о супружеской жизни, — сказал он, — но такое впечатление, что у вас она не очень удалась.

— Я развелась два года назад, — сказала Клаудиа. — По столь же многочисленным, сколь и малоосновательным причинам. Среди них нет ни супружеской измены, ни изощренной жестокости, ни алкоголизма. Моего бывшего мужа зовут Леон Леубаум, если это имя вам что-нибудь говорит.

— Кажется, онколог или невропатолог.

— Невропатолог. Я развелась с ним, прежде чем попасть в число его пациентов. Это человек необыкновенный, могу с полной уверенностью называть его так в моих, я бы сказала, посмертных рассуждениях. Я говорю «посмертных», имея в виду то, что от меня осталось — всего ничего.

— И тем не менее развелись с ним вы.

— Да, развелась с ним я, возможно, чтобы спасти то немногое, что еще осталось от меня как личности. Знаете, я вдруг стала замечать, что мне хочется выйти из дома как раз в то время, когда он домой приходит, хочется почитать Элиота, когда он надумал идти на концерт, хочется остаться и поиграть с Хорхе вместо того, чтобы…

— А, — сказал Медрано, глядя на нее, — и вы остались с Хорхе.

— Да, и все устроилось превосходно. Леон регулярно навещает нас, и Хорхе по-своему любит его. А я живу как мне нравится, и вот очутилась тут.

— Но вы как будто говорили о крушении жизни.

— О крушении? По сути, крушением был мой брак с Леоном. В этом смысле развод ничего не исправил, даже при том, что у меня такой сын, как Хорхе. Все случилось задолго до этого, нелепым был сам мой приход в эту жизнь.

— Почему, если вам не надоели мои вопросы?

— О, этот вопрос не нов, я сама задаю его себе постоянно, с тех пор как себя знаю. И у меня есть на него разные ответы: одни — для солнечных дней, другие — для дождливых… Целый набор масок, а за ними, боюсь, — черная дыра.

— А если еще по коньяку, — сказал Медрано, подзывая бармена. — Как интересно, у меня такое ощущение, что никто из присутствующих здесь не представляет должным образом институт брака. Мы с Лопесом — холостяки, Коста, по-моему, тоже, доктор Рестелли — вдовец, девушки — на выданье… Ах, еще дон Гало! Вас ведь зовут Клаудиа, не так ли? А я — Габриэль Медрано, и в моей биографии нет ничего интересного. За ваше здоровье и за здоровье Хорхе.

— Будьте здоровы, Медрано, и давайте поговорим о вас.

— Вам интересно или просто из вежливости? Вы меня извините, но порою некоторые вещи говорят просто в силу условностей. Но я вас разочарую: во-первых, я зубной врач, а во-вторых, жизнь моя проходит безо всякой пользы, несколько друзей, совсем немного женщин, которыми восхищаюсь, и из всего этого строю воздушные замки или карточные домики, которые то и дело рассыпаются. Раз! — и все на земле. А я начинаю все сначала, представляете, все сначала.

Он посмотрел на нее и рассмеялся.

— Мне нравится разговаривать с вами, мама мальчика Хорхе, маленького львенка.

— Мы оба несем какую-то чушь, — сказала Клаудиа и тоже рассмеялась. — Как всегда, прячемся за маски.

— Да, действительно, за маски. Обычно думают о лице, которое скрывается за маской, а на деле важна сама маска, почему она такая, а не иная. Скажи мне, за какие маски ты прячешься, и я скажу, какое у тебя лицо.

— Моя последняя маска называется «Малькольм», и я думаю, что за нею прячусь не я одна. Послушайте, я хочу, чтобы вы познакомились с Персио. Можем мы послать за ним кого-нибудь? Это совершенно замечательный человек, настоящий кудесник; иногда я его почти боюсь, но он — просто агнец, правда, нам хорошо известно, как много разных вещей может символизировать ягненок.

— Такой маленький лысоватый человек, который был с вами в «Лондоне»? Увидев его, я вспомнил фотографию Макса Хакоба, которая у меня дома. А вот и он, легок на помине…

— Для поднятия настроения хватит и лимонада, — сказал Персио. — Ну, может, еще сэндвич с сыром.

— Жуткая смесь, — сказала Клаудиа.

Ладонь Персио рыбой скользнула в руку Медрано. Персио был во всем белом, и туфли на нем были тоже белые. «Все куплено в последний момент и где попало», — подумал Медрано, с симпатией глядя на него.

— Путешествие отмечено противоречивыми знамениями, — сказал Персио, нюхая воздух. — Река за бортом похожа на молоко фирмы «Мартона». С другой стороны, моя каюта — верх совершенства. Надо ли ее описывать? Все сверкает, и куда ни глянь — загадочные штучки с кнопочками и табличкам.

— Вам нравится путешествовать? — спросил Медрано.

— Дело в том, что я этим занимаюсь постоянно.

— Он имеет в виду метро.

— Нет, я путешествую в инфрапространстве и в гиперпространстве, — сказал Персио. — Два довольно-таки дурацких слова и мало что объясняют, но я путешествую. Во всяком случае, мое астральное тело совершает головокружительные полеты. А я в это время сижу себе в издательстве Крафта и правлю гранки. Это плавание будет мне чрезвычайно полезно для наблюдений за звездами, чтобы сделать некоторые выводы. Знаете, что считал Парацельс? Что небесный свод — сам по себе фармакопея. Прекрасно, не правда ли? А здесь созвездия будут у меня все как на ладони. Хорхе говорит, что звезды видны лучше с моря, чем с земли, особенно из Чакариты, где я живу.

— От Парацельса он переходит к Хорхе, не делая различий, — засмеялась Клаудиа.

— Хорхе знает массу вещей, а может, он просто проводник некоего знания, которое потом забудет. Когда мы играем с ним в разные загадки, ребусы, головоломки, он всегда находит больше решений, чем я. Только в отличие от меня он потом отвлекается, как зверек или как тюльпан. Если бы он мог немного дольше удержать то, что нащупывает… Но деятельная непоседливость — закон детства, как говорил, кажется, Фишнер. Суть, конечно, в Аргусе. Всегда.

— В Аргусе? — сказала Клаудиа.

— Многогранность видения — вот в чем суть. Возможность одновременного видения всеми десятью тысячам глаз! — воодушевился Персио. — Когда я делаю попытку видеть, как Хорхе, разве я не поддаюсь самому мучительному и древнему желанию рода человеческого? Видеть другими глазами, быть одновременно и своими и вашими глазами, Клаудиа, такими красивыми, и глазами этого сеньора, такими выразительными. Быть сразу всеми глазами, потому что это убивает время, отменяет его вообще. Чао, прочь! Поди прочь.

Он взмахнул рукой, будто отгоняя муху.

— Представляете? Если бы я мог видеть одновременно все, что видят глаза всего человечества, четыре миллиарда глаз, действительность утратила бы последовательность и застыла, точно камень, в абсолютном видении, в котором мое «я» исчезло бы, аннигилировалось. Но эта аннигиляция — подлинно триумфальное озарение, подлинный Ответ! С этого мгновения невозможно будет представить пространство, а тем более — время, ибо оно и есть пространство, но в последовательности.

— Но если бы вам случилось пережить подобное видение, — сказал Медрано, — вы бы снова начали чувствовать время. Головокружительно умноженное на количество отдельных видений, но все-таки время.

— О, эти видения уже не были бы отдельными, — сказал Персио, поднимая брови. — Идея состоит в том, чтобы объять космическое во всеобщем синтезе, но исходя из столь же всеобщего анализа. Понимаете, история человечества суть печальный результат того, что каждый смотрит на мир только своими глазами. А время, как известно, рождается в глазах.

Он достал из кармана книжонку и с головой погрузился в нее. Закуривая, Медрано видел, как в дверь заглянул шофер дона Гало и, понаблюдав за ними некоторое время, подошел к бармену.

— При наличии воображения можно в общих чертах представить себе и Аргуса, — говорил Персио, листая книжонку. — Я, например, люблю заниматься подобными упражнениями. Практической пользы никакой, всего лишь игра воображения, но она будит во мне ощущение космоса, вырывает из тягостных пут подлунного мира.

Заглавие на обложке книжонки гласило: «Guia oficial dos caminhos de ferro de Portugal»[24]. Персио потряс книжонкой, точно знаменем.

— Если хотите, могу проделать одно упражнение, — предложил он. — В следующий раз вы можете воспользоваться семейным альбомом, атласом или телефонной книгой, они нужны главным образом для того, чтобы включиться в одновременность, уйти из этого конкретного места и момента… Я буду объяснять по ходу дела. Местное время: двадцать два часа тридцать минут. Но мы знаем, что это не астрономическое время, мы знаем, что у нас с Португалией разница — четыре часа. Мы не собираемся составлять гороскоп, а просто представим, что там сейчас — минутой больше, минутой меньше — восемнадцать часов тридцать минут. В Португалии это прекрасное время, я полагаю, все изразцы сверкают на солнце.

Он решительно раскрыл справочник и погрузился в изучение тридцатой страницы.

— Возьмем главное северное направление, так? Следите внимательно: в этот момент поезд номер 125 идет от станции Меальада к Агиму. Поезд номер 324 выходит из Торриш Новаш, до отправления остается одна минута, даже меньше. Номер 326-й в этот момент подходит к Сонзелаш, а на направлении Вендаш Новаш номер 2721-й только что вышел из Кинта Гранде. Вы следите? Вот ветка на Лоушау, где 629-й только что остановился как раз на этой станции и отправится на Прильао-Касайш…

Но уже прошли тридцать секунд, я хочу сказать, мы сумели представить всего пять или шесть поездов, а их гораздо больше, на восточном направлении поезд номер 4111 идет из Монти Редонду в Гиа, 4373-й задержался в Лейрии, 44121-й подходит к Паулу. А на западном направлении? 4026-й вышел из Мартингансы и идет мимо Потайаш, 4028-й стоит в Коимбре, но секунды бегут, и вот направление на Фигейра: 4735-й прибыл в Верриде, 1429-й отбывает из Пампильосы, вот уже свисток отправления, поезд тронулся… а 1432-й подошел к Касалю… Продолжать?

— Не надо, Персио, — сказала Клаудиа с умилением. — Выпейте лучше лимонад.

— Но вы ухватили, в чем дело? Это упражнение…

— Да, — сказал Медрано. — Я почувствовал себя так, словно с огромной высоты смог охватить взглядом сразу все поезда Португалии. В этом смысл упражнения?

— Суть в том, чтобы представить, будто ты это видишь, — сказал Персио, закрывая глаза. — Отбросить все слова и только видеть, как в этот миг всего-навсего на ничтожном клочке земного шара невообразимые тучи поездов следуют своим маршрутом точно по расписанию. А потом, постепенно, вообразить и поезда Испании, Италии, все поезда, которые в этот момент, в восемнадцать часов тридцать две минуты, находятся в пути, прибывают куда-то или отправляются откуда-то.

— У меня закружилась голова, — сказала Клаудиа. — Нет, нет, Персио, только не в эту первую ночь на пароходе и не под этот великолепный коньяк.

— Ну что ж, упражнение можно использовать и в других целях, — признался Персио. — Главным образом в магических. Вы когда-нибудь задумывались над рисунками? Если на этой карте Португалии отметить точками все пункты, в которых в восемнадцать часов тридцать минут находятся поезда, то интересно посмотреть, какой выйдет рисунок. А потом проделывать то же самое с разницей в четверть часа и сравнивать, можно наложением одного на другой, как будет меняться рисунок, станет он лучше или хуже. В свободные минуты в издательстве я получал прелюбопытные результаты; я недалек от мысли, что в один прекрасный день рисунок может сложиться так, что в точности совпадет с каким-нибудь знаменитым произведением искусства, например с гитарой Пикассо или натюрмортом Петорутти. Если такое случится, я получу число, модуль. Таким образом я начну постигать процесс сотворения с его подлинной аналогичной основы и разорву сцепление время-пространство, этот замысел, изначально страдающий существенными недостатками.

— Что же, значит, наш мир имеет магическое начало? — спросил Медрано.

— Видите ли, даже магия заражена западными предрассудками, — сказал Персио с горечью. — Прежде чем приступить к формулированию космической реальности, надо выйти на пенсию, чтобы иметь достаточно времени для изучения звездной фармакопеи. Разве может заниматься столь тонкой материей человек, семь часов отсиживающий на службе.

— Ну вот, может, на пароходе вы и займетесь своими исследованиями, — сказала Клаудиа, вставая. — Я начинаю чувствовать приятную усталость, как настоящий турист. До свидания, до завтра.

Немного спустя и Медрано пошел к себе в каюту, в хорошем расположении духа и достаточно бодрый, чтобы разобрать чемодан. «Коимбра, — думал он, куря сигарету. — Леон Леубаум, невропатолог». Все перемешивалось так складно, что вполне могло сложиться в многозначащий рисунок из встреч и воспоминаний, в которых Беттина смотрела на него с удивлением и укором, как будто простое действие — включение света в ванной комнате — было непростительной обидой. «Ох, оставь ты меня в покое», — подумал Медрано, открывая кран душа.

XVIII

Рауль включил свет над изголовьем и задул спичку, которой освещал себе дорогу. Паула спала лицом к нему. В слабом свете ночника ее рыжие волосы казались кровью на подушке.

«Как хороша, — подумал он, не спеша раздеваясь. — Как смягчается у нее во сне лицо, пропадают горькие морщинки меж бровями, всегда насупленными, даже когда она смеется. А рот — как у ангела Ботичелли, такой юный, такой непорочный…» Он усмехнулся. «Thou still unravish’d bride of quitness»[25], — продекламировал он. «Тронута, еще как тронута, бедняжка». Бедняжка Паула, слишком быстро последовало наказание за то, что нелепо взбунтовалась в этом городе, в этом Буэнос-Айресе, где для нее не нашлось никого, кроме таких, как Рубио, первый (если он был первым, ну конечно, он, Паула ему не лгала), или Лучо Нейра, последний, не считая X и Y, да еще ребят с пляжа, да мимолетных приключений по субботам и воскресеньям или на заднем сиденье какого-нибудь «меркури» или «де сото». Надевая синюю пижаму, он, босой, подошел к постели Паулы; его растрогал вид спящей Паулы, хотя он не первый раз видел ее такой, но теперь они с Паулой вступали в новый, можно сказать, интимный и тайный этап, который, возможно, продлится недели и даже месяцы, если продлится, и поэтому его особенно умилил вид так доверчиво спящей рядом с ним Паулы. Хроническая несчастливость Паулы в последние месяцы стала просто непереносимой. То она звонила ему по телефону в три часа ночи, то искала утешения в наркотиках, то шаталась бог знает где, то собиралась покончить с собой, то вдруг принималась его тиранить («приходи сейчас же, не то выброшусь в окно»), то впадала в бурную радость по поводу какого-нибудь понравившегося стихотворения или сотрясалась в рыданиях у него на груди, приводя в полную негодность его галстуки и пиджаки. Вечерами Паула неожиданно заявлялась к нему домой, нарываясь на грубость, потому что ему уже надоело просить ее предупреждать по телефону о своем приходе; и сразу же принималась все осматривать и спрашивать: «Ты один?» — как будто боялась, что кто-то прячется под кроватью или под диваном, и тут же разражалась смехом или плачем и пускалась в бесконечное откровенничанье, запивая все это виски и куря сигарету за сигаретой. Да еще пересыпала все замечаниями, тем более раздражавшими, чем справедливее они были: «Кому пришло в голову повесить сюда эту пакость?», «Разве не видишь, что кувшин на консоли — совершенно лишний?», а то пускалась в морализаторство, излагая свой нелепый катехизис или изливала ненависть в адрес друзей, или сетовала по поводу того, что вмешалась в историю с Бето Ласьервой, что, по-видимому стало причиной их разрыва и ухода Бето. И эта же самая Паула — блистательная Паула, верная и любимая Паула, товарищ и друг, вместе с которой пережито столько изумительных вечеров и политических баталий в университете, разделено столько литературных восторгов и неприятий. Бедная маленькая Паула, дочь политического касика, выросшая в напыщенной и деспотичной семье, как собачка на веревочке привязанная к первому причастию, к монастырскому колледжу, к своему приходскому священнику и своему дядюшке, к газете «Ла Насьон» и к «Колумбу» (ее сестра Кока непременно сказала бы «к театру имени Колумба»[26]), и вдруг эта Паула срывается с цепи и бросается в объятия улицы, нелепый и непоправимый поступок, который отторгает ее от клана Лавалье навсегда и напрасно, первый шаг вниз по наклонной плоскости. Бедная маленькая Паула, как же тебя угораздило оказаться такой глупой в такой решительный момент. Впрочем, во всем остальном (Рауль глядел на нее, покачивая головой) особенно решительных шагов она не совершала. Паула все еще продолжала есть хлеб семейства Лавалье, и благородное семейство нашло в себе силы замять свалившийся на него скандал и оплачивать паршивой овце вполне приличную квартиру. А это — еще одна причина для нервного срыва, и новой вспышки непокорства, и новых планов — вступить в Красный Крест или отправиться за границу, но все это обсуждается в удобной гостиной или в спальне, в квартире со всеми удобствами и современнейшим мусоропроводом. Бедная маленькая Паула. Но так приятно смотреть на нее, спящую глубоким сном (люминал или нембутал?), и знать, что она всю ночь будет дышать тут, совсем рядом, а самому отправиться в свою постель, погасить свет и закурить сигарету, прикрывая спичку ладонью.

В каюте номер пять по левому борту спит сеньор Трехо и храпит точно так же, как у себя дома в супружеской постели на улице Акойте. Фелипе еще не лег, хотя и валится с ног от усталости; он принял душ и разглядывает в зеркале свой подбородок, на котором начинает пробиваться пушок, тщательно причесывается: ему приятно смотреть на себя и чувствовать, что он переживает увлекательное приключение. Он входит в каюту, надевает льняную пижаму, устраивается в кресле выкурить «Кэмел», и направив свет лампы на номер «Эль Графико», принимается неторопливо его листать. Если бы еще старик не храпел, но это было бы уже слишком роскошно. Он все никак не может смириться с тем, что ему не дали отдельной каюты, а вдруг случайно подвернется какая-нибудь, придется поломать голову, как все устроить. То ли дело, если б старик спал отдельно. Смутно вспоминались фильмы и романы, в которых пассажиры переживали в своих каютах потрясающие любовные драмы. «И зачем я взял их с собой», — думает Фелипе и вспоминает Негриту, которая сейчас, наверное, раздевается у себя в чердачной комнате, а вокруг — радио- и тележурнальчики, открытки с фотографиями Джеймса Дина и Анхеля Маганьи. Он листает иллюстрированный журнал, задерживаясь взглядом на фотографии боксерского поединка, и воображает, что победитель на международном матче — он сам, и он подписывает автографы, он нокаутирует чемпиона. «Завтра будем уже за границей», — думается вдруг, и он зевает. Кресло изумительно удобное, но «Кэмел» уже обжигает пальцы, и сон наваливается все больше. Он гасит лампу, включает ночник у кровати и ныряет в постель, с наслаждением ощущая каждый сантиметр простыни и упругого и плотного матраца. Вспоминается Рауль, он, наверное, сейчас тоже ложится, выкурив последнюю трубку, но вместо храпящего старика рядом с ним в каюте такая хорошенькая рыжуха. Уже, небось, пристроился к ней, наверняка, оба голые и, знай, получают свое удовольствие. Для Фелипе слова «получать свое удовольствие» означают все то, что ему известно из собственных попыток в одиночку, из книжек и откровенностей школьных приятелей. Он гасит свет, поворачивается на бок и тянет в темноте руки, желая дотянуться и обхватить тело Негриты, и этой рыжухи, тело, в котором есть и частичка младшей сестры его приятеля, и его собственной двоюродной сестры Лолиты, он гладит и ласкает этот калейдоскоп, и руки его впиваются в подушку, обхватывают ее, выдергивают из-под головы и прижимают к телу, липкому, содрогающемуся в конвульсиях, а рот впивается в ее теплую и безвкусную ткань. Получить удовольствие, получить удовольствие, и он даже не заметил, как содрал с себя пижаму, и вот уже голый прижимает к себе подушку, вытягивается, переворачивается лицом вниз, обрушиваясь на нее всеми почками, изо всех сил, до боли, и все равно — не получается удовольствия, наслаждение не приходит, а только дрожь и судорога, которые приводят его в отчаяние и раздражают. Он кусает подушку, прижимает ее к ногам, притягивает к себе и отталкивает и, в конце концов, привычно сбивается на легкую дорожку, откидывается на спину, и рука начинает ритмично двигаться, то сжимая, то чуть отпуская, умело замедляя или ускоряя движение, и снова это Негрита над ним, точно так, как на французских фотографиях, которые показывал ему Ордоньес, Негрита тяжело дышит, задыхается и старается не застонать, чтобы не разбудить сеньора Трехо.

— Ну что ж, — сказал Карлос Лопес, гася свет. — Вопреки моим опасениям, эта водяная авантюра все-таки началась.

Сигарета рисовала в темноте узоры, потом молочная белизна затянула иллюминатор. В постели было так хорошо, мягкое, едва заметное покачивание убаюкивало. Но прежде чем уснуть, Лопес успел подумать о том, как славно, что среди пассажиров на пароходе оказался Медрано, вспомнить дона Гало с его историей, рыжеволосую подругу Косты, странное поведение инспектора. Потом ему вспомнилось, как он зашел в каюту к Раулю, как они с зеленоглазой девушкой друг друга подкололи. Ничего себе подружка у Косты. Если бы он этого не видел своими глазами… Но он видел, а собственно, что особенного, мужчина и женщина занимают одну каюту под номером десять. Интересно, если бы он встретил ее, например, с Медрано, он бы не нашел в этом ничего странного. А вот с Костой почему-то… Глупо, но это так. Он вспомнил, что Костальса де Монферлана вообще-то звали Коста; вспомнил он и своего старинного соученика Косту. Почему мысль все время крутится вокруг этого? Что-то не укладывалось в привычные рамки. А тон, каким говорила с ним Паула, совсем не соответствовал ситуации, если предположить, что они… Конечно, есть женщины, которые не могут совладать с собой. А Коста, стоя в дверях, улыбался. И оба такие симпатичные. Такие разные. Вот оно, в чем дело, оба они совсем не подходящие друг другу. Между ними не чувствуется связи, нет никакого миметизма, который обязательно присутствует в любовной игре или дружеских взаимоотношениях, когда самые резкие противоположности закручиваются вокруг чего-то такого, что рождает сцепку и ставит все на свои места.

— Ну вот, размечтался, — сказал Лопес вслух. — В любом случае они будут замечательными попутчиками. Но кто знает, кто знает.

Сигарета вспорхнула птицей и пропала в реке.

D

Ровно в полночь, в кромешной тьме, на носу парохода, тайком, с некоторой опаской, однако горя неудержимым возбуждением, Персио встает на вахту. Иногда прекрасное южное небо на мгновение притягивает его внимание, и он, запрокинув лысую голову, вглядывается в сверкающие гроздья, однако прежде всего Персио хочет проникнуть в жизнь судна, на котором плывет, и ради этого он выжидал, когда сон, уравнивающий всех людей, вступит в свои права, чтобы установить здесь вахту, которая свяжет его с текучей субстанцией ночи. Он стоит рядом со свернутым в бухту, по-видимому, канатом (поскольку на судне змей в принципе быть не может), ощущает на лбу влажное дыхание речного устья и про себя, вполголоса, сопоставляет отдельные элементы, которые накапливались начиная с «Лондона», тщательно подбирает один к одному и сортирует, и три бандонеона, и прохладительный напиток с «чинзано», и форма переборок в носовой части судна, и плавно-маслянистые движения радара, — все это мало-помалу складывается у него в некую геометрию, медленно приближающую его к первопричинам того положения вещей, в котором оказался он вместе со всеми окружающими. Персио вовсе не стремится к категоричным оценкам, и тем не менее мучительное беспокойство по поводу то и дело возникающих обыденных проблем не отпускает его. Он убежден, что в этом карманном хаосе царит едва уловимый аналогией порядок, в силу которого популярный исполнитель песен приходит проститься со своим братом, а движущееся кресло паралитика управляется хромированной ручкой; и точно так же он смутно уверен в том, что есть некая центральная точка, в которой каждый отдельный ни с чем не согласующийся элемент может быть увиден как спицы колеса. Персио не настолько наивен, чтобы не знать: любой попытке нового построения должен непременно предшествовать распад предыдущего явления как такового, но при всем том он любит несметное разнообразие жизненного калейдоскопа, и он блаженно ощущает на ногах новенькие домашние туфли фирмы «Пирелли» и растроганно слушает, как поскрипывает шпангоут и мягко плещет о киль речная волна. Будучи не в состоянии отринуть конкретное во имя того, чтобы проникнуть в то измерение, где разрозненные факты становятся явлением, а мир чувствований уступает место головокружительному сочетанию энергетических пульсаций и излучений, он прибегает к скромному астрологическому занятию, традиционному рассмотрению вещей при помощи герметических образов, карт таро и благоприятного случая, проливающего свет на смысл происходящего. Персио верит, что некий дух, выпущенный из бутыли, поможет ему распутать клубок событий, и, уподобившись носу «Малькольма», разрезающему надвое реку, ночь и время, спокойно продвигается вперед в своих размышлениях, отбрасывая все обыденное — как, например, инспектор или странные запреты, царящие на судне, — ради того, чтобы сосредоточиться на моментах, обнаруживающих высшую взаимосвязь. Вот уже некоторое время его глаза разглядывают капитанский мостик, задерживаются на широком, пустом лобовом стекле, сочащемся фиолетовым светом. Кто бы ни вел это судно, он должен находиться там, в глубине светящейся рубки, за этим стеклом, фосфоресцирующим в легком речном тумане. Персио чувствует, как страх поднимается в нем, ступенька за ступенькой, и в памяти мелькают образы гибельных кораблей без кормчих, и недавно прочитанное навевает иные видения: злополучные северо-восточные районы (Тукулька, грозящий зеленым жезлом-кадуцеем) мешаются с Артуром Гордоном Пимом, ладьей Эйрика в подземном озере из Оперы, ну и винегрет! И в то же время Персио почему-то боится того вполне предсказуемого момента, когда за стеклом обозначится силуэт капитана. До сих пор все разворачивалось в духе милого бреда, вполне доступного расшифровке, стоит лишь подогнать немного друг к другу отдельные его элементы; но что-то говорит ему (и, возможно, это «что-то» как раз и есть подсознательное объяснение происходящего), что этой ночью установится некий порядок, внушающая тревогу причинность, развязанная и одновременно завязанная на краеугольном камне, который с минуты на минуту увенчает вершину свода. По телу Персио пробегает дрожь, он отшатывается, потому что именно в этот момент на капитанском мостике вырисовывается силуэт, черная фигура приближается к стеклу и застывает неподвижно. Вверху медленно вращаются звезды, капитану стоило лишь показаться, и судно меняет курс, и вот уже грот-мачта не ласкает планету Сириус, а целится в Малую Медведицу, хлещет и отгоняет ее в сторону. «Есть у нас капитан, — думает Персио, — есть». И тут в беспорядке быстрых мыслей и биении крови медленно начинает сгущаться и зарождаться закон, матерь будущего, закон — начало непреклонного пути.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

le ciel et la mer s’ajustent ensemble

pour former une espece de guitare…

…AUDIBERTI, Quoat-Quoat[27]

XIX

Поздно вечером, после бурных хлопот, Атилио Пресутти все-таки совершил переселение: при недоброжелательном участии почти немого стюарда он вытащил из своей каюты одну койку и перенес ее в соседнюю каюту, где помещались мать Нелли и сама Нелли. Поместить койку в каюту оказалось непросто, каюта была тесной и неудобной, и донья Росита все повторяла, что лучше уж оставить все как есть и она будет спать в каюте с сыном, но Мохнатый поразмыслил и сказал, что, мол, все-таки три женщины в одной комнате — это совсем не то, что мать вместе со взрослым сыном, потому что в каюте нет ширмы и никакой загородки. В конце концов койку впихнули между входной дверью и дверью в ванную комнату, и Мохнатый снова появился в каюте, на этот раз с ящиком персиков, который ему на прощание преподнес Русито. Есть хотели все, но никто не решился позвонить и спросить, будет ли ужин; просто поели персиков, а мать Нелли вынула еще бутылку вишневой наливки и шоколадку. А потом Мохнатый ушел в свою каюту и заснул как убитый.

Проснулся он в семь, в каюту светило подернутое легким туманом солнце. Сидя на постели, он почесался сквозь майку и при свете дня еще раз подивился размерам и роскошному убранству каюты. «Вот повезло-то, что старуха — женщина и придется ей спать вместе с женщинами», — подумал он с удовольствием, прикинув, какую независимость и какой вес придает ему обладание отдельной каютой. Четвертый номер, каюта сеньора Атилио Пресутти. Не подняться ли посмотреть, что там делается? Пароход, похоже, стоит на месте, наверное, уже прибыли в Монтевидео. Бог ты мой, а ванная-то какая, какой стульчак, мамочка родная. И туалетная бумага розового цвета, вообще отпад. Сегодня или завтра обязательно приму душ, небось, потрясный. А раковина-то, раковина-то, что твой бассейн в «Спортиво барракас», вот уж можно помыть загривок и не облиться, а водичка тепленькая, тепленькая…

Мохнатый бодро намылил лицо и уши, стараясь не намочить майку. Потом надел новую полосатую пижаму, спортивные тапочки и, прежде чем выйти из каюты, еще раз поправил прическу; в спешке он забыл почистить зубы, а ведь донья Росита специально купила ему новую щетку.

Он прошел мимо кают, расположенных по правому борту. Старые калоши все еще храпели, наверняка, он первым явится на носовую палубу. Но первым оказался плывший вместе с матерью парнишка, который окинул Мохнатого дружелюбным взглядом.

— Доброе утро, — сказал Хорхе. — Видите, я всех опередил.

— Привет, малец, — снизошел до него Мохнатый. Он подошел к борту и уперся в него обеими руками. — Вот-те на! — сказал он. — Мы все еще торчим против Килмеса!

— Это и есть Килмес, вот эти цистерны и железяки? — спросил Хорхе. — Здесь варят пиво?

— Вот-те на! — повторял Мохнатый. — А я-то думал, мы уже в Монтевидео и что, глядишь, можно сойти на берег и все такое прочее…

— Килмес, кажется, совсем рядом с Буэнос-Айресом, не так ли?

— Ясное дело, доехать сюда можно в два счета! Вот, наверное, вся компашка Японца смотрит на меня с берега и потешается, они ведь все тутошние… Да что же это за путешествие такое, можешь ты мне сказать?

Хорхе следил за ним цепким взглядом.

— Мы уже час стоим на якоре, — сказал он. — Я вышел в шесть, не спалось. И знаете, тут все время пусто. Прошли два матроса, спешили куда-то по своим матросским делам, я с ними заговорил, но мне кажется, они не поняли. Наверняка, это липиды.

— Кто?

— Липиды. Такие очень странные типы, они никогда не разговаривают. Если только это не протиды, их легко спутать.

Мохнатый смотрел на Хорхе искоса. И уже собирался задать вопрос, но тут на трапе показались Нелли с матерью, обе в замысловатых брючках и сандалиях, в солнечных очках, а на головах — косынки.

— Ой, Атилио, какой дивный пароход! — сказала Нелли. — Все так и сверкает, приятно смотреть, а воздух, какой воздух!

— Какой воздух! — сказала донья Пепа. — А вы — ранняя пташка, Атилио.

Атилио подошел к Нелли, и она подставила ему щеку, на которой он запечатлел поцелуй. И тут же вытянул руку, указывая на берег.

— Эти места мне знакомы, — сказала мать Нелли.

— Бериссо! — воскликнула Нелли.

— Килмес, — мрачно сказал Мохнатый. — Скажите на милость, какое же это морское путешествие?

— А я думала, мы уже вышли в море, потому и нет качки, — сказала мать Нелли. — А может, у них там что-нибудь сломалось и нужно починить.

— А может, подошли сюда заправиться нефтью, — сказала Нелли.

— Эти суда ходят на солярке, — сказал Хорхе.

— Ну, пусть на солярке, — сказала Нелли. — А почему мальчик тут один? Твоя мамочка внизу, дорогой?

— Да, — сказал Хорхе, глядя мимо нее. — Считает пауков.

— Что считает, деточка?

— Наших пауков. У нас коллекция пауков, и мы берем ее с собой во все поездки. Вчера вечером пять штук убежали, но, кажется, трех мама уже поймала.

И у матери Нелли, и у Нелли отвалилась челюсть. Хорхе увернулся от дружеской, но увесистой ладони Мохнатого, желавшего отвесить ему шлепок.

— Не понимаете разве: малец вас разыгрывает? — сказал Мохнатый. — Пошли наверх, может, молока дадут, а то у меня живот подвело, просто помираю.

— Кажется, на таких пароходах завтраки подают очень обильные, — с недовольным видом сказала мать Нелли. — Я читала, что дают даже апельсиновый сок. Помнишь, доченька, кинокартину? Там еще такая девушка… а отец ее работает в газете, что ли, и не разрешает ей гулять с Гарри Купером.

— Да нет, мама, это не та.

— Да нет, та, та, разве не помнишь, цветная картина, а девушка поет ночью болеро на английском языке… Да, правильно, Гарри Купера там не было. А дело происходит в поезде, ты же помнишь.

— Нет, мама, все не так, — не соглашалась Нелли. — Вечно ты все путаешь.

— Там подавали фруктовый сок, — настаивала донья Пепа.

Нелли взяла под руку жениха, и они направились наверх, в бар, а по дороге она спросила тихонько, как она ему нравится в брючках, на что Атилио ответил глухим рыком и до боли сжал ее руку.

— Подумать только, — сказал ей Мохнатый на ухо, — ты бы уже могла стать моей женой, если б не твой папаша.

— Ой, Атилио, — сказала Нелли.

— Взяли бы одну каюту на двоих, и дело с концом.

— Думаешь, я ночами не маюсь? Я хочу сказать, что мы могли бы уже пожениться.

— А теперь жди, пока старик пойдет на попятную.

— Вот именно. А какой у меня папа, сам знаешь.

— Упрямый осел, — сказал Мохнатый уважительно. — Хорошо еще, что можем побыть вместе в этом плавании, в карты поиграть, а вечерком выйти на палубу, знаешь, туда, где канатные бухты. Там потрясно, никто нас не увидит. Ну и аппетит у меня разыгрался, волчий…

— Это от свежего воздуха, — сказала Нелли. — А как тебе моя мама в брючках?

— Ей идет, — сказал Мохнатый, который в жизни не видел ничего более похожего на почтовую тумбу. — Наша старуха такого ни за что не наденет, она у нас старорежимная, да если б надела, старик всыпал бы ей по первое число. Ты его знаешь.

— У вас в семье все такие характерные, — сказала Нелли. — Давай позовем маму и поднимемся наверх. Смотри-ка, двери, какие чистенькие.

— Слышь, как раскудахтались в баре, — сказал Мохнатый. — Видать, сбежались все на хлеб с маслом. Пошли вместе сходим за старухой, не хочу отпускать тебя одну.

— Атилио, я же не маленькая.

— На этом пароходе за каждым углом — акула, — сказал Мохнатый. — Идешь со мной, и точка.

XX

В баре все было готово для завтрака. Накрыты шесть столов, и бармен положил на место последнюю бумажную салфетку в цветочек, когда Лопес и доктор Рестелли почти одновременно вошли в зал. Они выбрали столик, и к ним тут же — будто старый знакомый, хотя за все время ни с кем не обменялся и словом, — присоединился дон Гало и отпустил шофера, сухо щелкнув пальцами. Лопес, изумленный тем, что шофер один, без посторонней помощи, втащил по трапу дона Гало вместе с его креслом на колесах (превращенным на этот случай в подобие корзины, которую он держал на весу, и в этом состоял подвиг), спросил дона Гало, как здоровье.

— Сносно, — сказал дон Гало с заметным галисийским акцентом, которого не тронули пятьдесят лет его коммерческой деятельности в Аргентине. — Только слишком сыро, и ужина вчера не было.

Доктор Рестелли, весь в белом и в шапочке, полагал, что организация путешествия, конечно, страдает некоторыми недостатками, однако у устроителей есть смягчающие обстоятельства.

— Ничего подобного, — сказал дон Гало. — Организовано все в высшей степени безобразно, и это обычное дело, когда бюрократия пытается подменить частную инициативу. Организуй все это фирма «Экспринтер», будьте уверены, мы были бы избавлены от многих неприятностей.

Лопес развлекался. Он умел подзадорить на спор и высказался в том смысле, что, мол, агентства, бывает, тоже стараются всучить кота в мешке, а туристическая лотерея как-никак — затея государственная.

— Вот именно, вот именно, — подхватил доктор Рестелли. — Сеньор Порриньо — если не ошибаюсь, так вас зовут, не следует забывать, что главная заслуга все-таки принадлежит властям, обнаружившим мудрую прозорливость, и что…

— Одно исключает другое, — оборвал его дон Гало. — В жизни не встречал властей, обнаруживавших какую бы то ни было прозорливость. В области торговли, к примеру, нет ни одного толкового правительственного указа. Взять хотя бы нормы по части импорта тканей. Что можно сказать о них? Разумеется: полная чушь. В Торговой палате, где я состою почетным председателем на протяжении уже трех пятилетий, я изложил свое мнение на это счет в виде открытых писем и представления в адрес Министерства торговли. И каковы же результаты, сеньоры? Абсолютно никакие. Вот оно, ваше правительство.

— Позвольте, позвольте. — Доктор Рестелли начинал петушиться, и Лопеса это особенно забавляло. — Я далек от того, чтобы безоговорочно защищать деятельность правительства, однако же, как преподаватель истории, обладаю, если можно так выразиться, чувством исторического сравнения, а потому смею утверждать, что нынешнее правительство, как вообще правительства в своем большинстве, являет собою умеренность и уравновешенность пред лицом частного предпринимательства, весьма уважаемого, не спорю, однако же стремящегося завладеть тем, что не может быть ему предоставлено без ущерба для интересов нации. И это касается не только частного предпринимательства, но в равной мере и политических партий, общественной морали и городского управления. Главное — избежать анархии, подавить ее в самом зародыше.

Бармен начал разносить кофе с молоком. И одновременно с большим интересом прислушивался к разговору, шевеля при этом губами, будто повторяя услышанное.

— Мне — чай и побольше лимона, — распорядился дон Гало, не глядя на официанта. — Вот-вот, сразу же заговаривают об анархии, в то время как совершенно очевидно, что настоящая анархия идет от властей, только что прикрыта законами и указами. Вот увидите, что и это плавание обернется мерзостью, поганой мерзостью.

— Зачем же вы отправились в это плавание? — спросил Лопес как бы невзначай.

Дона Гало передернуло.

— А это разные вещи. Почему же мне не отправиться, если я выиграл в лотерею? К тому же недостатки всегда вскрываются на месте.

— В соответствии с вашими идеями недостатки можно предвидеть, не так ли?

— Да, конечно. А вдруг по случайности все выйдет хорошо?

— Другими словами, вы признаете, что иногда официальное начинание может оказаться удачным, — сказал доктор Рестелли. — Я лично стараюсь проявить понимание и поставить себя на место властей. («Как бы ты этого хотел, неудавшийся депутатишко», — подумал Лопес скорее с симпатией, чем злобно.) Руль государственного управления — вещь серьезная, мой высокочтимый собеседник, и, к счастью, находится в хороших руках. Возможно, недостаточно энергичных, но вполне благонамеренных.

— Вот оно, — сказал дон Гало, энергично намазывая маслом гренку. — Вот и договорились до твердой руки. Нет, суть не в этом, нужна хорошо развитая торговля, свободное движение капитала, благоприятные условия для всех, в определенных пределах, разумеется.

— Это вещи вполне совместимые, — сказал доктор Рестелли. — Однако необходима крепкая власть с широкими полномочиями. Я признаю и всячески поддерживаю демократию в Аргентине, но я решительный противник того, чтобы смешивать свободу со вседозволенностью.

— А кто говорит о вседозволенности, — сказал дон Гало. — В вопросах морали я строже, чем кто-либо, черт подери.

— Я употребил это слово в более широком значении, но коль скоро вы имеете в виду его общепринятое употребление, я рад, что наши взгляды в этом вопросе совпадают.

— Равно как и в том, что это сладкое повидло очень вкусно, — сказал смертельно заскучавший Лопес. — Не знаю, заметили ли вы, что мы уже некоторое время стоим на якоре.

— Что-то поломалось, — сказал дон Гало с удовлетворением. — Эй! Стакан воды!

Они вежливо поздоровались с вошедшими один за другим доньей Пепой и остальным семейством Пресутти, которые, не переставая говорить, устроились за столиком, где было побольше масла. Мохнатый подошел к ним, словно давая возможность получше разглядеть его пижаму.

— Привет, как дела? — сказал он. — Видали, что делается? Стоим у Килмеса, и все тут.

— У Килмеса?! — воскликнул доктор Рестелли. — Не может такого быть, молодой человек, это, наверняка, уже Уругвай.

— Я знаю эти газгольдеры, — уверял Мохнатый. — Да вот моя невеста не даст мне соврать. И дома видны, и заводы, говорю вам, это Килмес.

— А что в этом невероятного? — сказал Лопес. — Мы почему-то решили, что первый порт на нашем пути — Монтевидео, а если мы пошли другим курсом, например на юг…

— На юг? — сказал дон Гало. — Что мы там забыли, на юге?

— Да, конечно… Надеюсь, сейчас что-нибудь выясним. Вам известно расписание маршрута? — спросил Лопес у бармена.

Бармен вынужден был признаться, что не известно. Вернее, было известно до вчерашнего дня, и это был маршрут на Ливерпуль с восемью или девятью обычными заходами в порты. Но потом начались какие-то переговоры с берегом, и он теперь совершенно не в курсе дела. Он прервал свои объяснения, чтобы обслужить Мохнатого, которому срочно понадобилось долить в кофе молока, и Лопес растерянно посмотрел на сотрапезников.

— Придется поискать кого-нибудь из офицеров, — сказал он. — Должно же у них быть расписание.

К Лопесу подбежал Хорхе, который уже успел проникнуться к нему симпатией.

— Идут остальные, — объявил он. — А судовых… так и не видно. Можно я сяду с вами? Пожалуйста, кофе с молоком и хлеб с джемом. Вот они, я же говорил.

Вошли Медрано и Фелипе, на еще сонных лицах — удивление. За ними показались Рауль и Паула. Пока вновь пришедшие здоровались, вошло остальное семейство Трехо и Клаудиа. Не хватало только Лусио с Норой, если не считать Персио, но отсутствия Персио никогда не замечали. Зазвучали голоса, задвигались стулья, бар наполнился сигаретным дымом. Большинство пассажиров впервые по-настоящему увидели друг друга. Медрано пригласил Клаудиу за свой стол, и она показалась ему гораздо моложе, чем накануне вечером. Паула была намного ее моложе, однако словно груз давил ей на веки, и по одной стороне лица то и дело пробегал нервный тик; в такие моменты она казалась ровесницей Клаудии. Известие о том, что они стоят напротив Килмеса, облетело столики, вызвав усмешки и иронические замечания. Медрано со странным и немного смешным для него живым чувством смотрел, как Рауль Коста подходил к иллюминатору, разговаривая с Филипе; как в конце концов они сели за столик, где уже сидела Паула, и как Лопес не без удовольствия наблюдал, какую досаду вызвало у семейства Трехо излишняя самостоятельность сына. Снова появился шофер, чтобы унести дона Гало, и Мохнатый тут же поспешил ему на помощь. «Какой славный парень, — подумал Лопес. — Как сказать ему, что пижаму следует оставлять в каюте?» Он тихонько поделился своей мыслью с Медрано, сидевшим за соседним столиком.

— Вечная история, че, — сказал Медрано. — Нельзя обижаться на невежество или неотесанность этих людей, по сути, мы же с вами ничего не сделали, чтобы помочь им избавиться от этих недостатков. Просто предпочитаем общаться с ними как можно меньше, но когда обстоятельства сводят нас…

— Мы оказываемся бессильны, — сказал Лопес. — Я — во всяком случае. Я просто теряюсь от этой его пижамы, его одеколона и его святой невинности.

— И они бессознательно пользуются этим, чтобы выжить нас, потому что мы им тоже мешаем. Каждый раз, когда они плюют на палубу, вместо того чтобы сплюнуть за борт, я чувствую себя так, словно мне всадили пулю промеж глаз.

— Или когда включают радио на полную катушку, а потом орут, чтобы перекричать его, и тогда радио уже не слышно, и они еще прибавляют громкости и так далее до бесконечности.

— А самое страшное, — сказал Медрано, — когда они вытаскивают на свет божий традиционный набор затертых штампов и чужих мыслей. По-своему они даже замечательны, как боксер на ринге или акробат под куполом цирка, но нельзя же без конца находиться в обществе акробатов и атлетов.

— Не печальтесь, — сказала Клаудиа, протягивая им сигареты, — а главное — не спешите выставлять напоказ свои буржуазные предрассудки. Лучше скажите, что вы думаете о промежуточном звене, а именно о семействе этого молодого человека? По-моему, вполне милые люди, еще более неприкаянные, чем мы, потому что не находят общего языка ни с компанией рыжеволосого парня, ни с нами. А они бы этого очень хотели, но мы в ужасе от них отшатываемся.

Те, о ком она говорила, в это время тихими голосами, иногда срывавшимися на свистящий шепот или восклицание, обсуждали невежливое поведение своего сына и брата. Сеньора Трехо не намерена была позволять этому сопляку, воспользовавшись случаем, отделяться от семьи в свои неполных шестнадцать с половиной лет, и если отец не скажет ему самым решительным образом… Но сеньор Трехо, конечно же, ни за что не позволит ему этого, будьте спокойны. А Беба всем своим видом выражала глубокое презрение и полное неодобрение.

— Ничего себе, — сказал Фелипе, — плыли-плыли всю ночь… А утром подхожу к окну, и на тебе — эти трубы. Я уж собирался снова спать завалиться.

— Вот что значит вставать ни свет ни заря, — сказала Паула, зевая. — А ты, дорогой мой, больше никогда не буди меня так рано. Я принадлежу к почтенному племени сурков как по линии Лавалье, так и по линии Охеда, а потому должна блюсти честь гербов.

— Прекрасно, — сказал Рауль. — Я заботился о твоем здоровье, но, как известно, инициатива наказуема.

Фелипе растерянно слушал. Что-то поздновато они договариваются — как спать, как вставать. И он целиком отдался поеданию крутого яйца, искоса поглядывая на столик, за которым сидели родители. Паула разглядывала его сквозь клубы дыма. Ничуть не хуже и не лучше других; в этом возрасте, видно, они все одинаковые, одинаково упрямые, жестокие, желанные. «Настрадается он», — подумала Паула, но имела в виду не его.

— Да, так будет лучше, — сказал Лопес. — Ну-ка, Хорхе, если ты уже позавтракал, сходи-ка поищи кого-нибудь из судовой команды и попроси прийти сюда на минутку.

— Офицера или любого липида?

— Лучше офицера. А кто такие липиды?

— Понятия не имею, — сказал Хорхе. — Но наверняка — враги. Чао.

Медрано знаком подозвал бармена, привалившегося к стойке. Тот нехотя подошел.

— Кто у вас капитан?

К удивлению Лопеса, доктора Рестелли и Медрано, бармен этого не знал.

— Такие дела, — пояснил он огорченно. — До вчерашнего дня был капитан Ловатт, но вчера вечером, я слышал, говорили… Произошли замены в общем-то из-за того, что вас взяли на борт, вот и…

— Какие замены?

— Да так, кое-какие. Теперь, кажется, уже не идем в Ливерпуль. Вчера я слышал… — Он замолчал и оглянулся по сторонам. — Вам лучше поговорить с мэтром, может, он что-то знает. Он должен прийти с минуты на минуту.

Медрано с Лопесом переглянулись и отпустили бармена. Похоже, ничего не оставалось, кроме как созерцать берег Килмеса и вести беседы. Хорхе вернулся с известием, что офицеров нигде не видно, а два матроса, красившие кабестан, по-испански не понимают.

XXI

— Давай повесим ее тут, — сказал Лусио. — Под вентилятором она высохнет в момент, а потом постелем обратно.

Нора отжала край простыни, которую застирывала.

— Знаешь, сколько времени? Полдесятого, и мы стоим на якоре.

— Всегда просыпаюсь в это время, — сказала Нора. — Есть хочется.

— И мне тоже. Наверняка, завтрак уже накрыли. На судне распорядок совсем другой.

Они поглядели друг на друга. Лусио подошел и нежно ее обнял. Она положила голову ему на плечо, закрыла глаза.

— Тебе хорошо? — спросил он.

— Да, Лусио.

— Ты, правда, меня немножко любишь?

— Немножко.

— А ты довольна?

— Хм.

— Недовольна?

— Хм.

— Хм, — сказал Лусио и поцеловал ее в волосы.

Бармен неодобрительно поглядел на пару, однако поспешил очистить для них столик, за которым перед тем завтракало семейство Трехо. Лусио подождал, пока Нора усядется, и подошел к Медрано, который ввел его в курс событий. Когда он пересказал все Норе, она просто не поверила. В общем, женщины выказали гораздо большее недоумение и недовольство поворотом событий, как будто бы каждая заранее составила свой маршрут, который с самого начала грубо нарушался. На палубе Паула с Клаудией расстроенно созерцали фабричный пейзаж берега.

— Подумать только: отсюда можно на автобусе добраться до дому, — сказала Паула.

— Мне начинает казаться, что это совсем не плохая мысль, — засмеялась Клаудиа. — Однако есть в этом что-то комичное, забавное. Остается только сесть на мель у острова Масьель, к примеру.

— А Рауль воображал, что не пройдет и месяца, как мы окажемся на Маркизских островах.

— А Хорхе спит и видит ступить на земли его любимого капитана Гаттераса.

— Какой у вас замечательный мальчик, — сказала Паула. — Мы с ним уже стали друзьями.

— Я рада, потому что Хорхе не так прост. Если ему кто-то не нравится… Боюсь, он в меня. Вы довольны, что отправились в это плавание?

— Пожалуй, довольна — не совсем то слово, — сказала Паула, моргая так, словно в глаза ей попал песок. — Скорее тешу себя надеждой. Дело в том, что мне надо было сменить обстановку, как и Раулю, вот мы и решили поплыть на пароходе.

— Но это не первое ваше путешествие?

— Да, шесть лет назад я была в Европе, и, по правде сказать, она мне не пришлась по душе.

— Бывает, — сказала Клаудиа. — Европа — это ведь не только галерея Уффици и Плас-де-ла-Конкорд. Для меня пока что она — такая, наверное, потому, что я живу в воображаемом, литературном мире. Но вполне вероятно, что разочарование окажется гораздо большим, чем можно представить себе, находясь здесь.

— Дело не в этом, по крайней мере в моем случае, — сказала Паула. — Откровенно говоря, я совершенно не способна всерьез играть ту роль, какую назначила мне судьба. Я выросла в среде, где все мечтали о жизненном успехе и личных свершениях, а я оказалась неудачницей. Здесь, глядя на Килмес и на реку цвета детского поноса, можно насочинять себе массу оправданий. Но в один прекрасный день попадаешь в другую обстановку, начинаешь соизмерять себя с другими образцами, например, оказавшись подле греческих колонн, и — падаешь еще ниже. Меня удивляет, — добавила она, доставая сигареты, — что некоторые путешествия не заканчиваются выстрелом в висок.

Клаудиа взяла предложенную сигарету и увидела семейство Трехо, которое приближалось к ним; с носовой палубы Персио приветственно махал ей рукой. Солнце начинало припекать.

— Теперь понимаю, — сказала Клаудиа, — почему вы понравились Хорхе, не говоря уж о том, что он неравнодушен к зеленоглазым. Хотя цитаты и вышли из моды, вспомните, что сказал один персонаж Мальро: жизнь ничего не стоит, но нет ничего ценнее жизни.

— Хотелось бы знать, чем кончил этот персонаж, — сказала Паула, и Клаудиа услышала, как изменился ее голос. Она положила ей руку на плечо.

— Не помню, — сказала она. — Возможно, и выстрелом. Но, скорее всего, стрелял в него другой.

Медрано посмотрел на часы.

— По правде говоря, это становится скучным, — сказал он. — Поскольку мы остались почти что одни, не отрядить ли нам кого-нибудь и попытаться пробить стену молчания?

Лопес и Фелипе согласились, но Рауль предложил всем вместе отправиться на поиски офицеров. Но носу не было никого, кроме двух белобрысых матросов, которые только кивали головами и ограничились парой фраз на незнакомом языке — не то норвежском, не то финском. Они прошли по коридору правого борта и не встретили никого. Дверь в каюту Медрано была приоткрыта, и стюард приветствовал их на не родном для него испанском. Лучше, если они поговорят с мэтром, который сейчас, наверное, накрывает столы к обеду. Нет, на корму пройти нельзя, а почему — он не знает. Капитан Ловатт, да. Как, уже не капитан Ловатт? До вчерашнего дня был капитан Ловатт. И вот еще: он убедительно просит сеньоров запирать двери на ключ. А если у них есть ценные предметы…

— Ну что ж, пошли на поиски достославного мэтра, — сказал Лопес, подавляя скуку.

Они без особого желания вернулись в бар, где Лусио с Атилио Пресутти обсуждали, почему «Малькольм» встал на якорь. Бар выходил в читальный зал, где тускло поблескивал рояль скандинавской марки, и в столовую таких размеров, что при виде ее Рауль восхищенно присвистнул. Метрдотель (наверняка это был метрдотель, потому что у него была улыбка метрдотеля и он отдавал распоряжения хмурому официанту) расставлял по столикам цветы и раскладывал салфетки. Лусио и Лопес выступили вперед, и метрдотель вопросительно поднял седые брови и поздоровался с ними довольно равнодушно, однако вполне вежливо.

— Видите ли, — сказал Лопес, — эти сеньоры — и я тоже — несколько удивлены. Уже десять часов, а нам все еще не сообщили ничего относительно плавания в целом и планов на ближайшее будущее.

— Ах, относительно плавания, — сказал метрдотель. — Я полагаю, вам раздадут проспект или расписание. Я сам не очень в курсе.

— Тут никто не в курсе, — сказал Лусио немножко громче, чем было необходимо. — Вы считаете прилично — держать нас в этом… в этом месте? — заключил он, покраснев и никак не находя нужного тона.

— Сеньоры, приношу вам свои извинения. Я не думал, что сегодня утром… У нас очень много работы, — добавил он. — Обед будет вам подан ровно в одиннадцать, ужин — в двадцать часов. Чай будет накрыт в баре в семнадцать часов. Те, кто пожелает обедать и ужинать у себя в каюте…

— Кстати, о пожеланиях, — сказал Рауль, — я бы хотел узнать, почему нельзя пройти на корму.

— Technical reasons, — быстро ответил метрдотель и тут же перевел фразу на испанский: по техническим причинам.

— На «Малькольме» авария?

— Нет-нет.

— Почему же мы все еще не вышли в море и все утро стоим на якоре?

— Мы отплываем сию минуту, сеньор.

— Куда?

— Не знаю. Полагаю, что об этом вам сообщат в проспекте.

— Можно поговорить с офицером?

— Мне сказали, что офицер во время обеда придет приветствовать вас.

— А радиограмму нельзя послать? — перевел Лусио разговор в практическую плоскость.

— Куда, сеньор?

— Как — куда? Домой, ваша милость, — сказал Мохнатый. — Узнать, как поживают родственники. У меня там двоюродная сестра, на минуточку, с аппендицитом осталась.

— Бедняжка, — посочувствовал Рауль. — Ну что ж, будем надеяться, что под закуску мы сможем лицезреть оракула. А покуда я лично пойду любоваться килмесским берегом, родиной Викторио Касполо и других выдающихся деятелей.

— Интересно, — сказал Медрано Раулю, когда они, не слишком ободренные, выходили из столовой. — У меня ощущение, что мы влипли в крупную заварушку. В общем-то забавную, но неизвестно, чем она кончится. Как, по-вашему?

— Not with a band, but a whimper[28], — сказал Рауль.

— Вы знаете английский? — спросил его Фелипе, пока спускались на палубу.

— Разумеется, — Рауль посмотрел на него и улыбнулся. — Я сказал «разумеется» потому, что все, кто меня окружает, английским владеют. Я думаю, вы тоже учите его в школе.

— Немножко, — сказал Фелипе, учившийся только для экзаменов. Захотелось напомнить Раулю, что тот предлагал ему свою трубку, но стало неловко. Не то чтобы неловко, но показалось, что надо подождать удобного случая. Рауль рассуждал о том, как важно знать английский, и слушал себя с насмешливой жалостью. «Неизбежная первая фаза игры, — думал он, — разведка: поиски и находки, первая прикидка…»

— Становится жарко, — сказал он машинально. — Обычная на Ла-Плате влажность.

— Да-да. Рубашка у вас, наверное, мировая. — Фелипе набрался духу потрогать двумя пальцами ткань. — Наверняка нейлон.

— Нет, всего лишь шелковый поплин.

— А выглядит как нейлоновая. У нас есть один учитель, так у него все рубашки — нейлоновые, он привозит их из Нью-Йорка. Мы прозвали его Стиляга.

— А чем вам нравится нейлон?

— Ну… ну, все его носят, и реклама во всех журналах. Жаль только, что в Буэнос-Айресе он слишком дорогой.

— А вам лично чем он нравится?

— Тем, что гладить не надо, — сказал Фелипе. — Постирал рубашку, повесил — и готово дело. Стиляга нам рассказывал.

Рауль разглядывал его в упор, доставая сигареты.

— Вижу, Фелипе, у вас есть практическая жилка. Однако едва ли вам самому приходится стирать и гладить рубашки.

Фелипе густо покраснел и взял предложенную сигарету.

— Не подсмеивайтесь надо мной, — сказал он, отводя взгляд. — Просто нейлон, для всяких путешествий…

Рауль кивнул, помогая ему выйти из положения. Нейлон, разумеется.

XXII

К правому борту «Малькольма» подходила лодка, в которой сидели мужчина и парнишка. Паула и Клаудиа помахали им рукой, и лодка подошла ближе.

— Почему вы стоите тут? — спросил мужчина. — Поломка?

— Загадка, — ответила Паула. — Или забастовка.

— Какая может быть забастовка, сеньорита, наверняка, поломка.

Клаудиа открыла кошелек и показала две бумажки по десять песо.

— Сделайте нам одолжение, — сказала она. — Подойдите к корме и посмотрите, что там происходит. Ну да, к корме. Посмотрите, нет ли там офицеров, или, может быть, что-нибудь чинят.

Лодка стала отходить от борта, и мужчина, явно смущенный, не сказал ни слова. Парнишка принялся торопливо выбирать якорный канат.

— Недурная мысль, — сказала Паула. — Однако до чего же нелепо, вам не кажется? Посылать лазутчика, какой абсурд.

— Не больший, чем, например, пытаться угадать пять цифр из всех возможных комбинаций. В этом абсурде есть свои закономерности, хотя, возможно, я просто заражаюсь идеями Персио.

Она стала объяснять Пауле, кто такой Персио, и не очень удивилась, обнаружив, что лодка все больше удалялась от «Малькольма», а лодочник даже не обернулся.

— Austuzie femminile[29] потерпели поражение, — сказала Клаудиа. — Одна надежда — мужчины что-нибудь узнают. Вы оба довольны каютой?

— Да, вполне, — сказала Паула. — Для такого маленького парохода каюты просто замечательные. Но бедняга Рауль скоро начнет жалеть, что взял меня с собой, потому что он — воплощенный порядок, а я… Вам не кажется, что разбрасывать вещи где попало — удовольствие?

— Нет, не кажется, ведь и дом, и сын — все на мне. Правда, иногда… Да нет, все-таки я люблю находить нижнее белье в ящике для белья, и тому подобное.

— Рауль поцеловал бы вам руку, если бы вас услышал, — засмеялась Паула. — Сегодня я начала день с того, что, кажется, почистила зубы его щеткой. А ему, бедняге, так нужен покой.

— Для этого в его распоряжении целый пароход, на котором почти спокойно.

— Не знаю, он почему-то нервничает, его бесит эта история с кормой, на которую вход воспрещен. Правда, Клаудиа, Раулю со мной будет очень плохо.

Клаудиа почувствовала, что за ее настойчивыми повторениями кроется желание сказать что-то еще. Клаудиа не испытывала особого любопытства, но Паула ей нравилась, нравилась ее манера смотреть, смаргивая, ее порывистость.

— Я полагаю, что он уже привык к тому, что вы можете воспользоваться его зубной щеткой.

— Дело не в щетке. Я теряю его книги, проливаю кофе на ковер… а щетку его я не трогала до сегодняшнего утра.

Клаудиа улыбнулась и ничего не сказала. Паула колебалась, потом взмахнула рукой, словно отгоняя муху.

— Наверное, лучше сказать вам сразу. Мы с Раулем — просто друзья.

— Он очень симпатичный человек, — сказала Клаудиа.

— Поскольку никто на пароходе или почти никто этому не поверит, мне бы хотелось, чтобы по крайней мере вы это знали.

— Спасибо, Паула.

— Это я должна говорить спасибо, что встретила такого человека, как вы.

— Да, иногда бывает… И со мной — тоже, бывает, хочется сказать спасибо просто за то, что этот человек рядом, за то, что кивнул понимающе или просто молчит. За то, что знаешь: можно говорить с ним, можно сказать то, что не сказал бы больше никому, и за то, что это оказалось так легко.

— Как подарить цветок, — сказала Паула и чуть дотронулась до плеча Клаудии. — Но мне нельзя доверяться, — добавила она, убирая руку. — Я способна на страшные гадости, я — ужасная подлюга и по отношению к себе, и к другим. Бедняга Рауль терпит меня до поры до времени… Вы не представляете, какой он хороший, какой понимающий, может, потому, что он не воспринимает меня в реальности; я хочу сказать, что существую для него только в плане как бы абстрактно-интеллектуальном. Если бы по какой-то невероятной случайности мы вдруг переспали с ним, я думаю, он бы уже наутро меня возненавидел. И не он первый.

Клаудиа повернулась спиной к реке, пытаясь уйти от палящего солнца.

— Вы мне ничего не скажете? — хмуро спросила Паула.

— Ничего.

— Ну что ж, может, так лучше. Зачем вешать на вас свои проблемы?

Клаудия уловила в ее тоне досаду и раздражение.

— Мне думается, — сказала она, — если бы я задала вам вопрос или отпустила какое-нибудь замечание, вы бы сразу почувствовали ко мне недоверие. Нормальное и непримиримое недоверие одной женщины к другой. Вы не боитесь так откровенничать?

— Откровенничать… Не было никаких откровений. — Паула расплющила только что закуренную сигарету. — Я всего-навсего показала вам свой паспорт, ужасно боюсь, как бы меня не приняли за то, чем я не являюсь, что такой человек, как вы, может по чистому недоразумению проникнуться ко мне симпатией.

— И отсюда — Рауль и все эти ненормальности, и любови, мимо которых вы проходили… — Клаудиа рассмеялась и вдруг наклонилась и поцеловала Паулу в щеку. — Какая дурочка, какая жуткая дурочка.

Паула опустила голову.

— Я гораздо хуже, чем вы думаете, — сказала она. — Главное — вы мне не доверяйте, не доверяйте.

* * *

Нелли сочла оранжевую блузку слишком смелой, но донья Росита более снисходительно относилась к современной молодежи. Мать Нелли заняла промежуточную позицию: сама по себе блузка хорошая, но ярковата. Когда же поинтересовались мнением Атилио, тот здраво рассудил, что такая блузка на женщине не рыжеволосой едва ли будет бросаться в глаза, но лично он ни в жисть бы не позволил своей невесте так заголяться.

Солнце жарило, и они пошли прятаться под тент, который только что натянули два матроса. Все, довольные, расселись в разноцветных шезлонгах. Единственное, чего не хватало — чая-мате, а виновата была донья Росита, она не захотела брать с собой термос и сосуд для мате в серебряной оправе, подаренный отцом Нелли дону Курсио Пресутти. В душе сожалея о своем промахе, донья Росита, однако, вслух высказалась в том смысле, что не совсем прилично пить мате на палубе первого класса, а донья Пепа возразила, что это можно было бы делать и в каюте. Мохнатый предложил подняться в бар выпить пива или сангрии[30], но дамы предпочли остаться в удобных креслах и любоваться рекой. Дон Гало — каждый раз, когда его спускали по лестнице, женщины наблюдали за этой процедурой с расширенными от ужаса глазами — снова появился, вступил в беседу и поблагодарил Мохнатого за помощь, которую тот оказывал его шоферу при проведении столь деликатных операций. Сеньоры и Мохнатый хором заверили, что иначе и быть не может, а донья Пепа спросила Дона Гало, много ли он путешествовал. Ну, разумеется, мир повидал, особенно — в районе Луго и в провинции Буэнос-Айрес. Плавал он и в Парагвай, на судне Михановича, ужасное было плавание, в двадцать восьмом году, жара стояла страшная…

— И всегда?.. — Нелли деликатно кивнула в сторону кресла и шофера.

— Ну что вы, детка, что вы. В те поры я был посильнее Паулино Ускудуна[31]. Однажды в Пеуахо в лавке случился пожар…

Мохнатый сделал знак Нелли наклониться, чтобы он мог шепнуть ей на ухо.

— Сегодня моя старуха встанет на рога, — сообщил он. — Она зазевалась, а я сунул в чемодан два кило мате «Салус» и кувшинчик для заварки. После обеда придем сюда с травкой — у них челюсти отвалятся.

— Ой, Атилио! — сказала Нелли, не отрывая восхищенного взгляда от блузки Паулы. — Ты просто, ой, ну ты просто…

— Как же она взовьется… — сказал Мохнатый, довольный жизнью.

Оранжевая блузка привлекла внимание и Лопеса, который, наведя порядок в каюте, спустился на палубу. Паула читала, сидя на солнцепеке, и он, облокотившись о борт, ждал, пока она поднимет на него глаза.

— Привет, — сказала Паула. — Как дела, профессор?

— Horresco referens[32], — пробормотал Лопес. — Не называйте меня профессором, не то я выкину вас за борт вместе с вашими книжками.

— Это книга Франсуазы Саган, уж она, во всяком случае, не заслужила такого обращения. Вижу, свежий речной воздух разбудил в вашей крови пиратские наклонности. Взбегать по трапу, сбегать по сходням, так?

— Вы читали романы про пиратов? Добрый знак, очень добрый. По опыту знаю, что самые интересные женщины в детстве увлекались мальчишескими книгами. Например, Стивенсоном?

— Да, конечно, своими пиратскими познаниями я обязана отцу. Он из чистого любопытства собирал серию «Тит-Битс», в ней был замечательный роман под названием «Сокровище острова Черной Луны».

— Да-да, я его тоже читал! У пиратов были умопомрачительные имена, например Сенакериб Эдемский или Смит Маракаибский.

— А вы не помните, как звали того задиру, который бьется и умирает за правое дело?

— Конечно, помню: Кристофер Даун.

— Мы с вами — родные души, — сказала Паула и протянула ему руку. — Да здравствует черный пиратский флаг, а слово «профессор» вычеркнем навеки.

Убедившись, что Паула предпочитает разговаривать с ним, а не читать «Un certain sourire»[33], Лопес пошел искать стул. Быстро вернулся (он не был мал ростом, но иногда казался таким отчасти потому, что носил пиджаки без накладных плечей и узкие брюки, и еще потому, что был ловок и проворен), неся бело-зеленый полосатый шезлонг. С нескрываемым удовольствием поставил его рядом с Паулой и некоторое время смотрел на нее и молчал.

— Soleil, soleil, faute ‘eclatante[34], — проговорила она, выдержав его взгляд. — Какой божественный защитник — Макс Фактор или Елена Рубинштейн — мог бы спасти меня при столь скрупулезном обследовании?

— Обследование показало, — подвел итог Лопес, — необычайная красота, немного подпорченная приверженностью к сухому «Мартини» и холодным boites[35] северного района Буэнос-Айреса.

— Right you are[36].

— Лечение: солнце в умеренных дозах и пиратские занятия ad libitum[37]. Последнее подсказывает мне мой опыт чудотворца, ибо слишком хорошо знаю: невозможно избавить вас от всех пороков мгновенно. Когда уже вкусил азарт абордажей, когда твой нож уже погулял по сотням неприятельских тел…

— Ну конечно, остаются шрамы, как поется в танго.

— В вашем случае они выглядят как чрезмерная светобоязнь, поскольку вы ведете жизнь летучей мыши и слишком увлекаетесь чтением. К тому же до меня дошел ужасный слух, что вы пишете стихи и рассказы.

— Рауль, — пробормотала Паула. — Мерзкий доносчик. Я вымажу его смолой и выпущу на палубу голышом.

— Бедный Рауль, — сказал Лопес. — Бедный счастливчик Рауль.

— Счастье у Рауля всегда зыбкое, — сказала Паула. — Рискованные сделки, продать ртуть, купить нефть, сбыть все, что выручишь, в полдень — паника, в полночь — икра. А ему все нипочем.

— Все лучше, чем жалованье от Министерства образования. А у меня и акций нет, и поступков не бывает. Живу как живется…

— Представители буэносайресской фауны весьма сходны между собой, дорогой Ямайка Джон. Может именно по этой причине мы так радостно захватили этот «Малькольм» и так же дружно заразили его бездеятельностью и своей философией «не лезь куда не просят».

— Интересно: я подтрунивал над собой, а вы, похоже, ударились в самокритику под стать сторонникам Москвы.

— Не надо, пожалуйста. Обо мне мы уже вдоволь наговорились с Клаудией. Так что на сегодня хватит.

— Какая симпатичная Клаудиа.

— Очень. По правде сказать, здесь есть довольно интересные люди.

— И есть довольно забавные. Мы еще увидим, какие тут завяжутся союзы, какие случатся раздоры и предательства. Вон там, я вижу, дон Гало беседует с семейством Пресутти. Дон Гало будет сторонним наблюдателем, станет ездить от столика к столику в своем необычном экипаже. Диковинно — не правда ли — движущееся кресло на судне: одно транспортное средство внутри другого.

— Бывают вещи и подиковиннее, — сказала Паула. — Однажды, когда я возвращалась из Европы, капитан «Шарля Телье» открыл мне свою тайну: зрелый муж обожал мотороллеры и возил свой с собой на судне. А в Буэнос-Айресе радостно гонял на своей «Веспе». Но меня интересует, как вы видите всех нас в тактическом и стратегическом плане. Продолжайте.

— С семейством Трехо будет непросто, — сказал Лопес. — Парнишка переметнется к нам, это наверняка. («Tu parles», еще бы, подумала Паула.) С остальными все будут любезны, но не более того. Во всяком случае, это касается вас и меня. Я случайно слышал, как они говорили, и мне этого достаточно. В таком духе: «Вы уважаете кремовые пирожные? Дома стряпали». Я вот думаю: не зацепится ли за них доктор Рестелли консервативной частью своего существа. Да, пожалуй, он кандидат на то, чтобы играть с ними в семь с половиной. Девушке, бедняжке, придется подвергнуться жуткому унижению — играть с Хорхе. Без сомнения, она надеялась встретить тут своих сверстников, разве что корма приберегает нам сюрпризы… Что касается нас с вами, я предвижу наступательно-оборонительный союз, полное совпадение на почве бассейна, если тут есть бассейн, и суперсовпадение за обедами, чаями и ужинами. Если только Рауль…

— О Рауле не беспокойтесь, о мудрейший фон Клаузевиц.

— Да, но я бы на месте Рауля, — сказал Лопес, — не слишком обрадовался, услышав это. А мне, на моем месте Карлоса Лопеса, наш союз представляется все более нерасторжимым.

— Начинаю думать, — неохотно отозвалась Паула, — что Раулю лучше было бы взять две каюты.

Лопес бросил на нее быстрый взгляд. И невольно смутился.

— Я знаю, что в Аргентине такого не бывает, а может, и вообще не бывает нигде, — сказала Паула. — Именно поэтому мы с Раулем поступаем так. Я не жду, что мне поверят.

— Но я верю, — сказал Лопес, который не поверил ей ни на минуту. — И что из этого?

В коридоре приглушенно прозвучал гонг и еще раз повторил свой призыв наверху, у трапа.

— А раз так, — сказал Лопес весело, — принимаете меня за свой столик?

— Как пират пирата, с большим удовольствием.

Они задержались у трапа левого борта. Атилио энергично, по-деловому помогал шоферу поднимать дона Гало; дон Гало одобрительно кивал головой. Все молча следили за процедурой. Они были уже наверху, когда Лопес вспомнил.

— Да, скажите, видели вы кого-нибудь на капитанском мостике?

Паула остановилась, глядя на него.

— Нет, по-моему, нет. Но, стоя на якоре против Килмеса, никакому аргонавту не нужно окидывать речные просторы орлиным взглядом.

— Совершенно верно, — согласился Лопес, — но все равно странно. Что бы об этом подумал Сенакериб Эдемский?

XXIII

Hors d’oeuvres varies

Potage Imperatrice

Poulet ‘a l’estragon

Salade tricolore

Fromages

Coupe Melba

Gateaux, petits fours

Fruits

Cafe, infusions

Liqueurs[38]

За столиком номер один Беба Трехо устраивается так, чтобы сидеть лицом к залу, дабы все могли должным образом оценить ее новую блузку и браслет из искусственных топазов;

сеньора Трехо находит, что хрустальные бокалы чрезвычайно элегантны;

сеньор Трехо шарит в карманах жилета — захватил ли он таблетки «Промекола» и «Алка-Зельтцер»;

Фелипе мрачно поглядывает на соседний столик, где ему было бы гораздо лучше.

За столиком номер два Рауль говорит Пауле, что приборы для рыбы напоминают приборы нового итальянского дизайна, который он видел в журнале;

Паула слушает его рассеянно и выбирает тунца в масле и маслины;

Карлос Лопес отчего-то испытывает странное возбуждение и его обычно вялый аппетит разыгрывается при виде кальмаров в уксусе и сельдерея под майонезом.

За столиком номер три Хорхе обводит пальцем вокруг всего подноса, уставленного закусками, и широта его выбора вызывает у Клаудии одобрительную улыбку;

Персио внимательно читает этикетку на винной бутылке, рассматривает вино на свет и долго нюхает, прежде чем наполнить свой бокал до краев;

Медрано смотрит на метрдотеля, который смотрит на обходящего стол официанта, который смотрит на поднос;

Клаудиа намазывает сыну хлеб маслом и думает о том, что в сиесту будет спать, но прежде почитает роман Биоя Касареса.

За столиком номер четыре мать Нелли сообщает, что от овощного супа у нее отрыжка, а посему она возьмет вермишелевый супчик;

Донье Пепе кажется, что ее немного укачало, а ведь пароход-то стоит на месте;

Нелли смотрит на Бебу Трехо, на Клаудиу, на Паулу и думает, что люди с положением всегда одеваются по-особенному;

Мохнатый дивится тому, что хлебцы такие малюсенькие и каждому положен свой хлебец, но разломав его, разочаровывается, потому что, оказывается, одна сплошная корка и никакой мякоти.

За столиком номер пять доктор Рестелли наполняет бокалы своим сотрапезникам и изысканно рассуждает о достоинствах бургундского и Cote du Rhone;

дон Гало чмокает губами и напоминает официанту, что его шофер будет есть в каюте и что аппетит у него зверский;

Нора огорчена, что приходится сидеть с пожилыми мужчинами, и надеется, что Лусио сумеет договориться с метрдотелем, чтобы их пересадили за другой столик;

Лусио ждет, пока ему положат на тарелку тунец и сардины, и первым замечает, как стол начинает чуть подрагивать, и вслед за тем постепенно уходит красная труба, надвое разделявшая иллюминатор.

Радость была всеобщей, Хорхе выскочил из-за стола, чтобы своими глазами наблюдать, как будет маневрировать судно, оптимизм доктора Рестелли нимбом расплылся вокруг его улыбающейся физиономии, однако не согнал с лица дона Гало сдержанно-скептической мины. Только Медрано с Лопесом, обменявшись понимающим взглядом, продолжали ждать прихода офицера. На вопрос Лопеса, заданный вполголоса, метрдотель поднял вверх руки, изображая полную беспомощность, и сказал, что попытается еще раз послать за ним официанта. Что значит: попытаетесь послать? Дело в том, что впредь до новых распоряжений связь с кормою затруднена. Почему? Видимо, по техническим причинам. Такое впервые случается на «Малькольме»? В некотором роде — да. Что значит — в некотором роде? Просто такое выражение.

Лопес с трудом удержался от естественного для него, портеньо, желания сказать: «Проваливай, друг, к чертям собачьим» и позволил положить себе на тарелку кусок вкуснейшего вонючего сыра «Робиола».

— От него ничего не добьешься, — сказал он Медрано. — Придется, че, разбираться во всем самим.

— Но только после кофе с коньяком, — сказал Медрано. — Давайте соберемся у меня в каюте и позовите Косту. — Он повернулся к Персио, разговаривавшему с Клаудией: — А вам, дружище, как видится ситуация?

— Что я могу видеть? Я вообще ничего не вижу, — сказал Персио. — Принял на себя столько солнечных лучей, что, кажется, уже сам их испускаю. Так что вижу гораздо хуже, чем виден сам. Все утро я думал об издательстве, о комнате, в которой работаю, и чем больше думал, тем хуже представлял их себе. Как может быть, что шестнадцать лет беспрерывной ежедневной работы превратились в мираж только потому, что я оказался посреди реки и солнце нагревает мне черепушку? Придется тщательно проанализировать метафизическую сторону этого опыта.

— Это, — сказала Клаудиа, — называется просто: цена отпуска.

Восторженный возглас Атилио Пресутти возвестил появление мороженого «Мельба». Беба Трехо отказалась от предложенной ей вазочки с мороженым, скроив элегантную гримаску презрения, и только она одна знала, чего ей это стоило. Она смотрела на Паулу, Нелли и Клаудиу, с удовольствием поедавших мороженое, и упивалась муками превосходства; главная победа состояла в том, чтобы раздавить Хорхе, это ничтожество в коротких штанишках, который с ходу начал ей тыкать, а теперь заглатывал мороженое, не сводя глаз с подноса, на котором у официанта оставались еще две нетронутые порции.

Сеньора Трехо вскинулась от изумления.

— Что такое, доченька! Разве ты не любишь мороженое?

— Не хочу, спасибо, — сказала Беба, выдерживая всепонимающий насмешливый взгляд брата.

— Ну и глупышка, — сказала сеньора Трехо. — Ну раз ты не хочешь…

Она уже поднесла вазочку с мороженым к своему немалых размеров бюсту, когда десница метрдотеля отобрала вазочку у нее из рук.

— Это немного подтаяло, сеньора. Возьмите другое.

Сеньора мучительно покраснела, на радость детям и собственному супругу.

Сидя на краю постели, Медрано покачивал ногой в такт чуть заметной дрожи судна. Запах курительной трубки Рауля напомнил ему вечера в Иностранном клубе и беседы с мистером Скоттом, его преподавателем английского. А теперь он скрылся из Буэнос-Айреса, не сказав ни слова друзьям по клубу. Может, Скотт им и расскажет, а может, и нет, смотря по настроению. Беттина сейчас, наверное, звонит в клуб, стараясь изо всех сил говорить небрежным тоном. «Она позвонит и завтра, попросит к телефону Вайли или Маркеса Сея, — подумал он. — А бедняги не знают, что ответить, тут я действительно дал маху». Почему, в конце концов, надо было уезжать в такой тайне, почему было не рассказать о счастливом билете? Накануне ночью, перед сном, ему пришло в голову, что их отношения — эдакие кошки-мышки и что жестокость была условием игры. «Скорее я отомстил, а не бросил ее, — подумал он. — Но за что, такая хорошая девочка, а может, как раз за это?» Еще ему вспомнилось, что в последнее время он видел в Беттине одни недостатки: довольно распространенный симптом, даже пошлый. Например, Беттина не понимала его клуба. «Ты же не иностранец» (почти с патриотическим пафосом). «В Буэнос-Айресе тьма тьмущая клубов, но тебе вынь да положь клуб гринго…» Печально думать, что из-за таких вот фраз он больше никогда ее не увидит. Но что делать, что делать.

— Не будем вставать в позу оскорбленного достоинства, — резко сформулировал Лопес. — Обидно было бы испортить то, что начиналось так забавно. С другой стороны, мы не можем сидеть сложа руки. Я, например, начинаю чувствовать себя неловко, и видит бог, в этом нет ничего удивительного.

— Согласен, — сказал Рауль. — Действовать железным кулаком в лайковой перчатке. Я предлагаю вполне мирно пробраться в святая святых, употребив фальшиво-слащавые манеры, которые янки приписывают исключительно японцам.

— Ну, пошли, — сказал Лопес. — Спасибо за пиво, че, очень недурное.

Медрано налил им еще понемногу, и они отправились.

Каюта находилась почти рядом с задраенной дверью Стоуна, перекрывавшей путь к левому борту. Рауль взглядом знатока оглядел дверь, тронул выкрашенный зеленой краской рычаг.

— Здесь ничего не сделаешь, это пневматическая дверь и открывается она откуда-то из другого места. Аварийный рычаг отключен.

Дверь в коридоре по правому борту тоже не поддалась, несмотря на все их старания. Пронзительный свист заставил всех обернуться. Мохнатый радостно и немного смущенно приветствовал их.

— Вы — тоже? И я недавно в них ломился, но это какая-то особая хреновина. Что они тут намудрили, эти хитроныры. Не дело это, по-моему, а?

— Абсолютно, — сказал Лопес. — А другой двери вы не видели?

— Все задраено, — торжественно провозгласил Хорхе, появившийся как чертик из коробочки.

— Что это за двери-недвери, — говорил Мохнатый. — На палубе есть две, но обе тоже заперты. А нет ли тут какого подпола или чего-то похожего, найти бы…

— Готовите экспедицию против липидов? — спросил Хорхе.

— В общем, да, — сказал Лопес. — Ты видел хоть одного?

— Только двух финнов, но это не липиды, че. Скорее, глициды или протиды.

— Какие словечки знает пацаненок, — изумился Мохнатый. — Ишь ты, какие-то лупиды.

— Липиды, — поправил Хорхе.

Медрано встревожился, как бы Хорхе не пошел с ними.

— Послушай, мы хотим тебе дать очень деликатное поручение, — сказал он ему. — Иди на палубу и внимательно наблюдай за обеими дверями — не появятся ли липиды. Чуть что — свистни три раза. Умеешь свистеть громко?

— Не очень, — устыдился Хорхе. — У меня зубы редкие.

— Не умеешь свистеть? — сказал Мохнатый, горя желанием показать, как это делается. — Смотри сюда.

Он сложил большой и указательный палец, сунул их в рот и издал свист, от которого чуть не полопались барабанные перепонки. Хорхе сложил было пальцы, но потом передумал и, утвердительно кивнув Медрано, побежал на палубу.

— Ладно, продолжим наши поиски, — сказал Лопес. — Может, лучше нам разделиться, и тот, кто найдет проход, даст знать остальным.

— Потрясно, — сказал Мохнатый. — Как будто играем в полицейских и воров.

Медрано пошел в каюту за сигаретами. Рауль увидел в конце коридора Фелипе. В новеньких джинсах и клетчатой рубашке на фоне светлой двери он рисовался как в кинокадре. Рауль объяснил ему, что они тут делают, и оба пошли к центральному переходу, куда выходили оба боковых коридора.

— А что мы ищем? — растерянно спросил Фелипе.

— Кто его знает, — сказал Рауль. — Хотим попасть на корму, например.

— Да она, наверное, такая же, как носовая палуба, более или менее.

— Возможно. Но поскольку попасть туда нельзя, то она представляется иной.

— Вы так думаете? — сказал Фелипе. — Наверняка там какая-то поломка. И к вечеру двери откроют.

— Тогда она и станет такой же, как носовая палуба.

— Ну да, конечно, — сказал Фелипе, который с каждой минутой понимал все меньше. — Ну, если ради забавы, так давайте, глядишь, найдем проход раньше других.

Почему, пришло в голову Раулю, только Лопес и Медрано думают так же, как он сам? Остальные видят в этом лишь забаву. «В общем-то и для меня это — игра, — подумал он. — В чем разница? Но разница есть, это точно».

Они были уже в коридоре левого борта, когда обнаружили дверь. Узкая, выкрашенная в белое, под цвет стен; в полумраке коридора щеколда на ней почти не была видна. Без особой надежды он надавил на дверь и почувствовал, что она подалась. В приоткрывшийся проем стал виден идущий вниз, в темноту, трап. Фелипе возбужденно сглотнул воздух. Слышно было, как в коридоре правого борта разговаривают Лопес и Атилио.

— Позовем их? — спросил Рауль, искоса глянув на Фелипе.

— Лучше не надо. Пойдемте одни.

Рауль начал спускаться, и Фелипе закрыл за собою дверь. Трап вывел в проход, тускло освещенный фиолетовой лампочкой. Дверей по сторонам не было, громко гудели моторы. Они прошли тихонько, пока не уперлись в задраенную дверь. По обе стороны от нее были двери, похожие на ту, через которую они вошли.

— Правая или левая? — спросил Рауль. — Выбирай.

Фелипе показалось странным это «ты». Он указал на левую, не отваживаясь так же обратиться к Раулю. Тот тронул щеколду, и дверь отворилась в полутемное помещение, из которого пахнуло затхлым. По стенам стояли металлические шкафы и крашеные белые полки. Громоздились ящики, инструменты, старинная буссоль, банки с гвоздями и шурупами, куски столярного клея, обрезки жести. Пока Фелипе, подойдя к иллюминатору, протирал его ветошью, Рауль поднял крышку одного из жестяных ящиков и тут же ее опустил. Теперь света проникало больше, и они стали привыкать к рассеянному, как в аквариуме, освещению.

— Кладовка, — насмешливо сказал Рауль. — Не очень-то мы преуспели.

— Есть еще одна дверь, — Фелипе достал сигареты и предложил Раулю. — Вам не кажется этот пароход загадочным? Мы даже не знаем, куда нас везут. Как в одном кино, я давно его видел. Там играл Джон Гарфилд. Они плывут на корабле совсем без матросов, а под конец оказывается, что это — корабль смерти. Такая бредятина, но там-то — кино, выдумка.

— Да, это фильм Сеттона Вейна, — сказал Рауль. Он сидел на верстаке и выпускал дым через нос. — Тебе, наверное, нравится кино, так ведь?

— Само собой.

— Часто ходишь?

— Довольно часто. У меня есть приятель, он живет рядом, так мы с ним всегда ходим в «Року» или еще куда-нибудь в центре. По субботам развлекаемся.

— Ах так? Конечно, в центре повеселее, есть куда пойти.

— Ну да, — сказал Фелипе. — Вы-то, небось, ведете ночную жизнь.

— Бывает. Теперь уже не очень.

— Ну да, когда женишься…

Рауль смотрел на него, улыбался и курил.

— Ты ошибаешься, я не женат.

Он получал удовольствие, глядя, как Фелипе густо покраснел, и, чтобы скрыть смущение, сделал вид, что закашлялся.

— Да нет, я имел в виду…

— Я знаю, что ты имел в виду. Тебе, верно, немного надоело все время ходить с родителями и сестрой, так ведь?

Фелипе в смущении отвел глаза.

— А что делать, — сказал он. — Они думают, я еще очень молод, а я имел право взять их с собой, вот я и…

— Я тоже думаю, что ты еще очень молод, — сказал Рауль. — Но мне бы пришлось больше по душе, если бы ты был здесь один. Или вот как я, — добавил он. — Так бы лучше всего, потому что на этом пароходе… А в общем, я не знаю, что думаешь ты.

Фелипе этого тоже не знал и стоял, разглядывая свои руки, а потом — ботинки. «Он чувствует себя будто голый, — подумал Рауль. — Он на распутье, между двух возрастов, между двух состояний, совсем как его сестра». Он протянул руку и потрепал Фелипе по волосам. Тот отпрянул, удивленный и сконфуженный.

— Но по крайней мере у тебя есть друг, — сказал Рауль. — Это уже кое-что, правда?

И просмаковал, точно вино, его улыбку, сначала робкую, а потом расплывшуюся во весь его только что самодовольно поджатый рот. Вздохнув, слез со стола и безуспешно попытался открыть шкафы.

— Ну что ж, по-моему, надо идти дальше. Ты не слышишь голосов?

Они приоткрыли дверь. Голоса доносились справа, из каюты, говорили на незнакомом языке.

— Липидос, — сказал Рауль, и Фелипе посмотрел на него удивленно. — Этим словом Хорхе называет здешних матросов. Ну?

— Пойдемте, если хотите.

Рауль рывком распахнул дверь.

Ветер, который вначале дул в корму, повернул и теперь дул навстречу вышедшему в открытое море «Малькольму». Дамы решили уйти с палубы, но Лусио, Персио и Хорхе забрались на самый край носовой палубы и там, ухватившись за бушприт, наблюдали, как медленно уходят речные воды, и на смену им катят зеленые морские валы. Для Лусио это было не в новинку, он довольно хорошо знал дельту, а вода — она и есть вода, везде одинаковая. Ему нравилось смотреть, конечно же, но он невнимательно слушал рассуждения и пояснения Персио, потому что мыслью все время возвращался к Норе, которая предпочла (а почему предпочла?) остаться в читальном зале с Бебой Трехо и листать журналы и туристические проспекты. В памяти то и дело всплывали непонятные утренние слова Норы, и как они вместе стояли под душем, несмотря на ее возражения, и голая Нора под водяными струями, и как ему хорошо было намыливать ей спину и целовать ее, такую тепленькую и выскальзывающую. А Нора все никак не хотела смотреть на него голого прямо, а прятала лицо и отворачивалась, как будто за мылом или за расческой, так что ему пришлось в конце концов завернуться в полотенце и сунуть голову под холодную струю.

— По-моему, водоотводы — то же самое, что водостоки, — сказал Персио.

Хорхе упивался объяснениями, спрашивал и впитывал ответы восторженно (на свой лад, безоглядно веря), слушал мага Персио, всезнающего Персио. Ему нравился и Лусио, потому что, как и Медрано с Лопесом, не называл его мальцом или пацаненком, не говорил о нем «дитя», как толстуха, мать Бебы, этой идиотки, вообразившей себя взрослой. Но самое главное сейчас был океан, потому что это был океан, масса соленой воды, в глубинах которой плавали акантоптеригии и другие морские рыбы, и может, удастся увидеть медуз и водоросли, как в романах Жюля Верна, а то и огни святого Эльма.

— Ты ведь раньше жил в Сан-Тельмо, правда, Персио?

— Да, но уехал оттуда — на кухне завелись крысы.

— Как ты думаешь, сколько миль мы делаем?

Персио полагал, что миль пятнадцать. То и дело он ронял изумительные слова, которые вычитал в книгах, и они приводили Хорхе в восторг: долгота, лечь на курс, штурвал, азимутальный круг, плавание в открытом море. Он сожалел, что больше нет парусников, потому что прочитанные в свое время книги позволили бы ему часами говорить о рангоутах, марселях и кливерах. Всплывали целые фразы, когда-то где-то прочитанные: «Это был огромный нактоуз в стеклянном футляре и с двумя медными лампами по бокам, чтобы ночью освещать его».

На пути им попадались суда, «Haghios Nicolaus», «Pan», «Falcon». Пролетел гидроплан, как будто наблюдая за ними. А потом открылся горизонт, уже окрасившийся желто-голубым светом сумерек, и они остались одни и впервые почувствовали себя одиноко. Не было ни берега, ни бакенов, ни судов, не было даже чаек или легкой ряби на волнах, как в дельте. Оказавшийся посреди бескрайнего зеленого водоворота «Малькольм» шел на юг.

* * *

— Привет, — сказал Рауль. — Здесь можно подняться на корму?

Один из двух матросов и бровью не повел, как будто не понял. Другой, с широкой спиною и мощным брюхом отступил на шаг назад и открыл рот.

— Hasdala, — сказал он. — Корма нельзя.

— Почему — корма нельзя?

— Корма нельзя здесь.

— А где можно?

— Корма нельзя.

— Похоже, он по-нашему не петрит, — прошептал Фелипе. — Чисто медведь, ничего себе. Смотрите, какая у него татуировка на руке — змея.

— Что с них взять, — сказал Рауль. — Липиды.

Матрос поменьше отступил в глубину каюты, к другой двери. Прислонясь к стене, он добродушно улыбался.

— Офицер, — сказал Рауль. — Я хочу говорить с офицером.

Матрос, владеющий даром речи, поднял руки кверху, выставив ладони вперед. Он смотрел на Фелипе, который, опустив сжатые кулаки в карманы джинсов, принял боевой вид.

— Офицер известить, — сказал липид. — Орф известить.

Орф, не отрываясь от стены, кивнул, но Рауль этим не удовлетворился. Он внимательно оглядывал помещение, более просторное, чем то, которое располагалось по левому борту. Два стола, стулья, скамьи, незастеленная койка с мятыми простынями, две карты морского дна, приколотые к стене золотистыми кнопками. В углу на лавке — патефон с заводной пружиной. На обрывке коврика спал черный кот. Нечто среднее между кладовой и каютой, куда эти два матроса (в тельняшках и замызганных белых брюках) вписывались с трудом. Но и офицерской каютой это тоже не могло быть, разве что машиниста… «Но что я знаю о жизни машинистов? — подумал Рауль. — Романы Конрада и Стивенсона — не очень много почерпнешь из этого источника о современных судах…»

— Ладно, позовите офицера.

— Hasdala, — сказал разговорчивый матрос. — Вернуться носовой палуба.

— Нет. Офицер.

— Орф извещать офицер.

— Сейчас.

Стараясь, чтобы матросы его не услышали, Фелипе спросил Рауля, не лучше ли им вернуться за остальными. Его немного беспокоило, что дело словно застопорилось, как будто никто не хотел брать в руки инициативу. Огромный матрос продолжал смотреть на него, и лицо его ничего не выражало, а Фелипе испытывал неловкость оттого, что на него смотрят, а он никак не может соответствовать этому неотрывному взгляду, быть может, даже сердечному и любопытному, но такому пристальному, что выдерживать его нет сил. Рауль все настаивал, обращаясь уже к Орфу, а тот стоял, прислонясь к двери, и время от времени жестом показывал, что не понимает.

— Ладно, — сказал Рауль, пожав плечами, — наверное, ты прав, нам лучше уйти.

Фелипе вышел первым. В дверях Рауль обернулся и бросил грозный взгляд на татуированного матроса.

— Офицер! — крикнул он и хлопнул дверью. Фелипе уже шел прочь, когда Рауль вдруг на минуту припал к двери. За дверью слышался визгливый насмешливый голос Орфа. Другой раскатисто захохотал. Поджав губы, Рауль быстро открыл левую дверь и тут же вышел, неся под мышкой тот самый жестяной ящик, который незадолго до того открывал. И, пробежав по коридору, догнал Фелипе на трапе.

— Скорее, — сказал он и кинулся вверх, перескакивая через две ступеньки.

Фелипе удивленно обернулся, решив, что за ними гонятся. И, увидев ящик, вопросительно поднял брови. Но Рауль ладонью подтолкнул его в спину — быстрее, быстрее. Фелипе вдруг вспомнилось, что именно на этих ступеньках Рауль начал называть его на «ты».

XXIV

Час спустя бармен обошел каюты и палубу, оповещая пассажиров о том, что офицер ожидает их в читальном зале. Некоторые дамы страдали от качки; дон Гало, Персио и доктор Рестелли отдыхали в каютах, и вместе с мужчинами пошли только Клаудиа и Паула, уже знавшие о вылазке Рауля и Фелипе. Офицер был сдержан и подозрителен, то и дело проводил рукою по пегим волосам, стриженным «ежиком», и с видимым усилием говорил по-испански, однако почти без ошибок. Медрано почему-то решил, что он датчанин или голландец.

Офицер от имени и по поручению «Мадженты Стар» и капитана «Малькольма», в данный момент не имеющего возможности сделать это лично, приветствовал их на борту судна. Он выразил сожаление, что неожиданные дела помешали ему встретиться с ними раньше, и сказал, что понимает обеспокоенность, которую, возможно, испытывают сеньоры пассажиры. Уже приняты все меры к тому, чтобы плавание прошло для них в высшей степени приятно; в их распоряжении имеется бассейн, солярий, гимнастический и игровой залы, два стола для пинг-понга, бильярд и музыка на магнитофонных пленках. Метрдотелю поручено собирать все могущие возникнуть замечания и предложения, и офицеры, само собой разумеется, будут постоянно готовы к услугам пассажиров.

— Некоторые дамы довольно сильно страдают от качки, — нарушила Клаудиа неловкое молчание, наступившее после речи офицера. — На борту есть врач?

Офицер полагал, что врач не замедлит засвидетельствовать свое почтение как больным, так и здоровым. Медрано, ожидавший момента, выступил вперед.

— Очень хорошо, большое спасибо, — сказал он. — Но есть еще две вещи, которые нам хотелось бы выяснить. Первая: пришли вы к нам по собственной воле или потому, что один из присутствующих здесь настоятельно этого потребовал? Вторая совсем простая: почему нельзя пройти на корму?

— Во-во! — крикнул Мохнатый, немного позеленевший, однако переносивший качку, как подобает мужчине.

— Сеньоры, — сказал офицер, — мой приход планировался раньше, однако это оказалось невозможным по тем же самым причинам, по которым… временно перекрыт доступ на корму. Строго говоря, там и смотреть-то нечего, — добавил он быстро. — Команда, груз… Здесь вам гораздо удобнее.

— А что это за причины? — спросил Медрано.

— Сожалею, но мне дан приказ…

— Приказ? Мы не на войне, — сказал Лопес. — Нас не подстерегают подводные лодки, вы не транспортируете атомное оружие или что-нибудь подобное. Или транспортируете?

— Нет, конечно, нет. Откуда такие мысли, — сказал офицер.

— Аргентинскому правительству известны обстоятельства, при которых осуществляется наше плавание? — продолжал Лопес, в душе смеясь над собственным вопросом.

— Ну, так сказать, окончательные переговоры проводились в самый последний момент, а техническая сторона дела находится исключительно в нашей компетенции. «Маджента Стар», — добавил он со сдержанной гордостью, — традиционно славится прекрасным обслуживанием пассажиров.

Медрано знал, что сейчас диалог закрутится на месте, наступая на собственный хвост.

— Как зовут капитана? — спросил он.

— Смит, — сказал офицер. — Капитан Смит.

— Как меня, — сказал Лопес, и Рауль с Медрано засмеялись. Офицер понял, что его разоблачили, и нахмурился.

— Раньше его звали Ловатт, — сказал Рауль. — Да, вот еще: можно послать телеграмму в Буэнос-Айрес?

Офицер подумал, прежде чем ответить. Беда в том, что беспроволочная связь на «Малькольме» не принимает обычных сообщений. Вот если у них будет стоянка в Пунта-Аренас, то почтовая связь… Он закончил фразу таким образом, что создалось ощущение: к тому моменту Раулю уже не будет нужды никому ничего телеграфировать.

— Временные затруднения, — добавил офицер, жестом как бы предлагая им проникнуться пониманием к этим затруднениям.

— Послушайте, — сказал Лопес, которому это с каждой минутой становилось все противнее. — Мы, здесь присутствующие, не имеем ни малейшего желания испортить себе плавание. Но для меня лично совершенно неприемлемы методы, которыми пользуется ваш капитан или кто он там есть. Почему не говорят причин, по которым нас заперли — вот именно, и не делайте оскорбленного лица, — заперли на носовой палубе?

— И еще одно, — сказал Лусио. — Куда нас повезут из Пунта-Аренас? Пунта-Аренас — очень странный маршрут.

— О, в Японию. Прекрасное плавание через Тихий океан.

— Мамочки родные, в Японию! — остолбенел Мохнатый. — Значит, мы не попадем на Копакабану?

— Обсудим маршрут позднее, — сказал Рауль. — Я хочу знать, почему мы не можем выйти на корму, почему я должен, как крыса, искать лазейки и наталкиваться на ваших матросов, которые меня не пускают.

— Сеньоры, сеньоры… — Офицер оглядывался по сторонам, словно ища, кто окажется в стороне от назревающего бунта. — Поймите и нас…

— Ответьте, в конце концов: какова причина? — резко сказал Медрано.

После паузы, во время которой слышно было, как кто-то в баре уронил чайную ложку, острые плечи офицера дернулись кверху, выражая безнадежность.

— Ну что ж, сеньоры, я бы предпочел не говорить вам этого, коль скоро вы совершаете честно выигранное приятное плавание. И еще можно… Ну хорошо, ладно. Так вот, причина очень простая: двое из судовой команды больны тифом.

Первым отреагировал Медрано и в такой резкой и холодной форме, что все удивились. Но успел он сказать офицеру лишь, что прошли времена кровопускания и запудривания мозгов, как тот поднял кверху руки, изображая крайнюю скуку и усталость.

— Прошу прощения, я неточно выразился. Мне следовало вам сказать, что речь идет о разновидности тифа: это — тиф-224. Без сомнения, вам о нем не слишком много известно, в этом же заключаются и наши трудности. Тиф-224 мало известен. Судовой врач знает новейшие способы его лечения и применяет их, но он считает, что на данный момент необходим своего рода… санитарный кордон.

— Но скажите на милость, — взорвалась Паула, — как мы в таком случае могли отплыть из Буэнос-Айреса? Разве вы не знали об этом самом двести с чем-то?

— Конечно же, знали, — сказал Лопес. — На корму нас не пускали с самого начала.

— Как это может быть? Почему санитарный контроль разрешил судну выйти из порта? И почему разрешил нам подняться на борт, и почему мы тут?

Офицер уставился в потолок. Казалось, он совсем устал.

— Не вынуждайте меня говорить больше, чем мне позволяют мои полномочия, сеньоры. Ситуация эта временная, я не сомневаюсь, что уже через несколько дней больные выйдут из… из заразной стадии. А пока…

— А пока, — сказал Лопес, — мы с полным основанием можем думать, что находимся в руках банды грязных дельцов… Да-да, то, что слышите. В последнюю минуту вам подвернулось выгодное дельце, и вам надо, чтобы мы не знали, что происходит на борту и помалкивали. А ваш капитан Смит — просто грязный торговец, можете ему так и сказать от моего имени.

Офицер отступил на шаг, с трудом сглотнул слюну.

— Капитан Смит, — сказал он, — один из двух заболевших. И наиболее тяжелый.

И он вышел, прежде чем кто-либо нашелся что-то сказать.

Хватаясь обеими руками за перила, Атилио вернулся на палубу и рухнул в шезлонг рядом с Нелли, ее матерью и доньей Роситой, которые постанывали, каждая на свой лад. Укачало их всех по-разному: как объяснила донья Росита сеньоре Трехо, тоже страдавшей от качки, у нее была сухая морская болезнь, а Нелли и ее мать всю дорогу выворачивало.

— Я им говорила, чтобы не пили столько газировки, теперь у них в желудке размягчение. Вам тоже, сеньора, худо, так ведь? Сразу видно, бедняжка. У меня, по счастью, сухая морская болезнь, меня почти не выворачивает, может, только пронесет немного. А бедняжка Нелли, посмотрите, как страдает. Я в первый день ем только сухую пишу, и у меня все внутри остается. Помню, когда мы плавали на прогулочном катере «Дорита», меня одну потом почти не выворачивало. А остальные, бедолаги… Ой, смотрите, как худо донье Пепе.

Вооружившись ведрами с опилками, матрос-финн убирал загаженную палубу. Со стоном не то отчаяния, не то ярости Мохнатый сгреб ладонями свое лицо.

— Да не от качки это, — сказал он Нелли, которая сочувственно смотрела на него. — Это мороженое поперек встало, а я еще две лишние порции навернул… Ты-то как?

— Худо, Атилио, ой как худо… Погляди на маму, вот бедняжка. Может, ей врачу показаться?

— Какой там врач, — вздохнул Мохнатый. — Если я тебе расскажу, какие дела… Лучше не рассказывать, а то сблевнешь по новой.

— А что случилось, Атилио? Расскажи скорее. Да что же этот пароход так качает?

— Морское волнение, — сказал Мохнатый. — Плешивый объяснял нам все про море. Уй, как наклонился, так и кажется, волна нас вот-вот накроет… Хочешь, я принесу одеколон, подушишь платок?

— Нет, расскажи лучше, что происходит.

— Что происходит, — сказал Мохнатый, борясь со странным теннисным мячом, поднимавшимся к глотке. — Чума у нас бубонная, вот что происходит.

XXV

Молчание нарушил хохот Паулы, потом послышались отдельные фразы, растерянные или сердитые, ни к кому конкретно не обращенные, и Рауль попросил Медрано, Лопеса и Лусио на минуту пройти к нему в каюту; Фелипе, уже предвкушавший коньяк и мужские разговоры, заметил, что Рауль не позвал его присоединиться к ним. Не веря тому, он все еще ждал, но Рауль первым вышел из салона. Фелипе просто потерял дар речи и, чувствуя себя так, словно на глазах у всех с него свалились штаны, остался один — с Паулой, Клаудией и Хорхе, которые собирались идти на палубу. И пока они ему что-нибудь не сказали, он сорвался с места, выскочил из гостиной и побежал к себе в каюту, хорошо еще, что там не было отца. Он был в таком отчаянии и в таком замешательстве, что некоторое время стоял, прислонясь к двери, и тер глаза. «Что он возомнил? — прорезалась, наконец, мысль. — Что он о себе думает?» Он ни на минуту не сомневался, что они собрались обсуждать план действий, а его в свою компанию не приняли. Он закурил сигарету и тут же бросил ее. Закурил другую, сигарета показалась противной, и он затоптал ее ногой. А сколько было разговоров, какая дружба, и вот-те на… Но ведь когда они спускались по трапу и Рауль предложил позвать остальных, то сразу же согласился с ним, что не надо, как будто ему нравилось идти на эту авантюру с ним. А потом разговор в пустой каюте, и какого же черта было переходить на «ты», если в конце концов он выбросил его, как тряпку, и заперся у себя в каюте с другими. Зачем было говорить, что нашел в нем друга, да еще трубку обещать… Он почувствовал удушье и уже не видел край кровати, на который смотрел, его заслонили липкие лучики и полосы, — они катились из глаз, по лицу. Он в ярости провел ладонями по щекам, вошел в ванную и сунул голову в раковину с холодной водой. Потом сел в изножье постели, где сеньора Трехо положила носовые платки и чистую пижаму. Взял платок и, упершись в него взглядом, бормотал обидные слова вперемежку с жалобными. Из обиды и злости мало-помалу возникала история, как он, жертвуя собой, спасет их всех, он не знал, от чего спасет, но с пронзенным сердцем упадет у ног Паулы и Рауля и услышит, как они будут горевать и раскаиваться, Рауль возьмет его руку и в отчаянии пожмет, а Паула поцелует его в лоб… Несчастные дураки, они еще будут целовать его в лоб и просить прощения, но он будет безмолвствовать, как безмолвствуют боги, и умрет, как умирают настоящие мужчины, эту фразу он где-то прочитал, и она произвела на него тогда большое впечатление. Но прежде чем умереть как настоящий мужчина, он еще покажет этим обманщикам. Во-первых — полное презрение, ледяное безразличие. Доброе утро, спокойной ночи — и все. Они еще придут к нему, еще поделятся с ним своими заботами, и вот тогда он возьмет реванш. Вы так считаете? А я не согласен с вами. У меня свое мнение на этот счет, а какое — это мое дело. Не собираюсь, почему я должен вам рассказывать? Разве вы мне доверяли, а ведь кто первый обнаружил проход внизу? Стараешься для людей, из кожи лезешь вон, а в результате что получаешь. А если бы с нами случилось что-нибудь там, внизу? Смейтесь сколько угодно, но я больше ни для кого пальцем не шевельну. Ну, они, конечно, займутся поисками сами, это же единственное развлечение на этом говенном пароходе. И он тоже может искать сам, без них. Он вспомнил двух матросов из правой каюты, вспомнил татуировку. К этому, кого зовут Орфом, вроде бы можно подступиться, и если он встретится с ним, один… Он уже представил, как он выходит на корму, кормовые палубы, люки. Ах да, там же чума, жутко заразная, а на судне ни у кого нет от нее прививки. Нож в сердце или чума двести с чем-то, в конце концов, какая разница… Он прикрыл глаза, чтобы почувствовать руку Паулы на своем лбу. «Бедняжечка, бедняжечка», — шептала Паула и гладила его лоб. Фелипе вытянулся на постели, лицом к стене. Бедняжечка, какой смелый. Фелипе, это я, Рауль. Зачем ты это сделал? Сколько крови, бедненький. Нет, это не больно. Болят не эти раны, Рауль. А Паула скажет: «Не разговаривай, бедняжечка, погоди, сейчас мы снимем с тебя рубашку», а у него глаза будут закрыты, как сейчас, но он все равно будет видеть и Паулу, и Рауля, как они плачут над ним, и будет чувствовать их руки, как чувствует сейчас свою руку, которая сладко пробирается через одежду.

— Будь ангелом, — сказал Рауль, — и иди выступай в роли Флоренс Найтингейл[39], облегчай муки несчастным укачанным сеньорам, да и у тебя самой лицо довольно зеленое.

— Враки, — сказала Паула. — Не понимаю, почему меня выставляют из моей каюты.

— Потому, — объяснил Рауль, — что мы собираем тут военный совет. Иди, иди, моя заботливая, раздавай лекарство страждущим. А вы, друзья, входите и рассаживайтесь где можете, хотя бы на койках.

Лопес вошел последним, глядя, как Паула, изображая скуку, уходила по коридору с пузырьком чудодейственных таблеток, который ей вручил Рауль. В каюте еще оставался запах Паулы, он почувствовал его, едва закрыли дверь; сквозь табачный дым, сквозь мягкий аромат древесины до него дошел запах одеколона, свежевымытых волос и, может быть, косметики. Он вспомнил, как видел Паулу лежащей на постели в глубине каюты, и вместо того, чтобы сесть там, рядом с уже усевшимся Лусио, остался стоять у двери, скрестив руки.

Медрано с Раулем расхваливали освещение в каютах, фурнитуру самых последних моделей, на которую не поскупилась «Маджента Стар». Но как только дверь заперли и все выжидающе обернулись к нему, Рауль сбросил с себя беззаботность, открыл шкаф и достал жестяную коробку.

Положил ее на стол, а сам сел рядом в кресло, барабаня пальцами по крышке коробки.

— Сегодня, — сказал он, — мы вдоволь обсудили ситуацию, в которой оказались. При всем этом мне неизвестно в деталях мнение каждого, и, я думаю, надо воспользоваться случаем, что мы собрались здесь. Поскольку я взял слово, как выражаются в парламенте, я и начну с себя. Вы знаете, что мы с юным Трехо имели содержательный разговор с двумя обитателями здешних недр. Из этого диалога, равно как из поучительной беседы, которую мы только что вели с офицером, я вынес впечатление, что кроме явного надувательства тут кроется и кое-что посерьезнее. Одним словом, я не верю, что это простое надувательство, а считаю, что мы стали жертвой грязного дела. И не какого-нибудь рядового, а гораздо более… метафизического, прошу прощения за грубое слово.

— Почему же грубое? — сказал Медрано, в котором взыграла интеллигентская боязнь громких слов.

— Давайте разберемся, — сказал Лопес. — Почему метафизическое?

— Потому, дружище Коста, что объяснение про карантин, будь оно истинное или ложное, прикрывает нечто другое, что ускользает от нас, именно потому, что носит характер более… ну вот, то самое слово.

Лусио следил за ними с изумлением и даже подумал, уж не сговорились ли они посмеяться над ним. Его раздражало, что он совершенно не понимает, о чем они говорят, но он, покашляв, сделал вид, что внимательно слушает. Лопес заметил это и вежливо поднял руку.

— Давайте составим маленький план урока, как бы выразились мы с доктором Рестелли у себя в учительской. Я предлагаю отставить в сторону крайние предположения и взглянуть на дело конструктивно. Я согласен, что имеет место надувательство, а возможно, даже и нечистое дело, и, думаю, едва ли слова офицера кого-то убедили. Полагаю, что тайна, назовем это так, как была тайной, так ею и осталась.

— Так ведь же тиф, — сказал Лусио.

— Вы в это верите?

— А почему не верить?

— Мне это кажется неправдой от начала до конца, — сказал Лопес, — хотя и не могу объяснить почему. Потому, наверное, что необычной была посадка на судно в Буэнос-Айресе, «Малькольм» стоял у северного причала, и трудно поверить, что судно, на борту которого два случая такого страшного заболевания, могло бы так просто обмануть портовые власти.

— Ну, об этом можно спорить и спорить, — сказал Медрано. — Думаю, мы сбережем наше психическое здоровье, если пока оставим эту тему. Прошу прощения за мой скептицизм, но думаю, что эти власти были поставлены в тупик вчера в шесть часов вечера и умыли руки наилучшим из возможных образом, без излишней щепетильности. Я понимаю, что это не объясняет предыдущего — каким образом «Малькольм» вошел в порт с двумя такими больными на борту. Но и в этом случае можно предположить какую-нибудь нечистую сделку.

— Болезнь могли обнаружить после того, как судно пришвартовалось, — сказал Лусио. — Такое не сразу проявляется.

— Да, возможно. И «Маджента Стар» не захотела терять выгодное дело. Почему такого не может быть? Но это нам ничего не дает. Давайте исходить из того, что мы на борту парохода и далеко от берега. Что нам делать?

— Прежде всего этот вопрос надо расчленить, — сказал Лопес. — Должны ли мы что-то делать? Надо прийти к соглашению прежде всего в этом.

— Так ведь офицер же объяснил все про тиф, — сказал Лусио в некотором замешательстве. — Может, посидеть тихонько, повременить несколько дней. Плавать-то долго еще… Это же подумать только — нас везут в Японию!

— Вполне вероятно, — сказал Рауль, — что офицер говорит неправду.

— Как это — неправду! Значит, что же… нет никакого тифа?

— Дорогой мой, тиф — это полная чушь. Как и Лопес, я не могу объяснить, почему так считаю. I feel it in my bones[40], как говорим мы, англичане.

— Я согласен с вами обоими, — сказал Медрано. — Возможно, у них кто-нибудь и болен, однако это не объясняет поведения капитана (если только он и на самом деле не один из заболевших) и офицеров. Я бы сказал, что с того момента, как мы поднялись на борт, они не перестают думать, что с нами делать, и все время только об этом и спорят. Будь они с нами полюбезнее с самого начала, может, мы бы ничего и не заподозрили.

— Да, но затронуто чувство собственного достоинства, — сказал Лопес. — Нас задевает недостаточно любезное обращение, и, возможно, мы преувеличиваем. Но не хочу скрывать: кроме того, что мне лично не по душе сама обстановка, в этих запертых дверях есть что-то, что выводит из себя и не дает покоя. Как будто это не круиз, а что-то совсем другое.

Лусио, все больше удивлявшийся их рассуждениям, с которыми он был согласен лишь в самой малой степени, утвердительно кивнул. Уж коли они взялись за это всерьез, наверняка все погорит. Приятное плавание, в конце концов, какого черта… Чего они так распетушились? Дверью больше, дверью меньше… Когда соорудят на палубе бассейн и устроят разные игры и развлечения, на черта нужна будет корма? На некоторых пароходах вообще нельзя выйти на корму или на нос, и пассажиры из-за этого не психуют.

— Если бы мы наверняка знали, что тут есть тайна, — сказал Лопес, присаживаясь на край постели Рауля, — но, возможно, дело всего лишь в узколобом упрямстве и неотесанности, а то и просто капитан рассматривает нас как некий груз, размещенный в определенном отсеке судна. И тем не менее в голову лезут мысли, какие, должно быть, приходят и вам.

— И если мы придем к выводу, что речь идет именно об этом, — сказал Рауль, — то что нам следует делать?

— Пробиваться на корму, — твердо сказал Медрано.

— Так. Ну вот, у нас есть мнение, которое я тоже поддерживаю. Я вижу, что Лопес — тоже и что вы…

— Я тоже, конечно, — поспешно сказал Лусио. — Но сперва надо убедиться, что нас не держат тут просто из прихоти.

— Лучший способ — настаивать на телеграмме в Буэнос-Айрес. Объяснение офицера показалось мне совершенно нелепым, потому что радио и телеграфная связь на любом судне именно для того и существуют. Будем настаивать, а по результату сделаем вывод об истинных намерениях… липидов.

Лопес с Медрано захохотали.

— Давайте уточним терминологию, — сказал Медрано. — Хорхе называет липидами матросов с кормы. Офицеры же, как я понял из разговора за столом, — глициды. И нам, сеньоры, придется столкнуться именно с глицидами.

— Смерть глицидам, — сказал Лопес. — А я как раз все утро разговаривал о пиратских романах… Но предположим, что они откажутся передать наше послание в Буэнос-Айрес, а это — почти наверняка, коль скоро они играют в грязные игры и боятся, что мы им сорвем дело. Я не вижу, каков в этом случае наш следующий шаг.

— А я вижу, — сказал Медрано. — И вижу достаточно четко, че. Придется выбить какую-нибудь дверь внизу и пройти на ту сторону.

— А если дело обернется скверно… — сказал Лусио. — Вы же знаете, на судне совсем другие законы, совсем…

другая дисциплина. Я ничего в этом не понимаю, но мне кажется, нельзя выходить за рамки, не подумавши хорошенько.

— Что значит «выходить за рамки», по-моему, у нас есть достаточно красноречивые свидетельства того, как поступают с нами глициды, — сказал Рауль. — А если завтра капитану Смиту придет в голову (и тут же на ум пришла сложная игра слов с участием принцессы Покахонтас[41], что придало ему куражу), будто мы должны вообще не выходить из своих кают, он что — тоже будет почти прав?

— Это логика Спартака, — сказал Лопес. — Дай им палец, они тебе всю руку отхватят; так бы сказал наш друг Пресутти, о чьем весьма ощутимом в этой ситуации отсутствии я сожалею.

— Я хотел его позвать, — сказал Рауль, — но, по правде говоря, он немного грубоват, и я передумал. Мы можем потом изложить ему выводы, к которым придем, и вовлечь его в нашу освободительную борьбу. Он парень славный, а глициды с липидами ему — как нож острый.

— Итак, — сказал Медрано, — насколько я понимаю, primo: все мы в общем согласны с тем, что выдумка с тифом — неубедительна, и что segundo: нам следует настаивать на том, чтобы все заградительные препоны пали и нам позволили осмотреть на судне все, что захочется.

— Так точно. Методы: телеграмма в столицу. Возможный результат: отрицательный. Следующее действие: дверь внизу.

— Все выглядит слишком легко, — сказал Лопес. — За исключением двери. Затея с дверью им может не понравиться.

— Конечно, не понравится, — сказал Лусио. — Они могут отвезти нас обратно в Буэнос-Айрес, а это уже, по-моему, издевательство.

— Согласен, — сказал Медрано, смотревший на Лусио с несколько раздражавшей симпатией. — Согласен, что снова оказаться на углу улицы Перу и Авениды послезавтра утром было бы, пожалуй, смешно. Но, дружище, заметьте: на Перу и Авениде нет задраенных дверей.

Рауль провел рукой по лбу, словно отгоняя беспокоившую его мысль, но все молчали, и ему не оставалось ничего другого, как заговорить.

— Ну вот, это еще больше утверждает меня в ощущении, которое сложилось раньше. За исключением Лусио, чье желание увидеть гейш и послушать звуки кото кажется мне вполне справедливым, все мы с легким сердцем променяли бы Империю Восходящего Солнца на чашечку кофе в буэнос-айресском кафе, где все двери свободно открыты на улицу. Противоречит ли одно другому? По сути — нет. Ни в коей мере. Лусио совершенно прав, когда советует посидеть тихонько, поскольку плата за эту пассивность очень высокая — кимоно, Фудзияма. And yet, and yet[42]…

— Вот тут годится то самое словечко, которое вы употребили раньше, — сказал Медрано.

— Так точно, то самое словечко. Речь идет не о дверях, дорогой Лусио, и не о глицидах. Возможно, корма — премерзкое место, где воняет дегтем и тюками с шерстью. И видно оттуда — то же самое, что мы видим с носовой палубы: море, море и одно только море. And yet…

— Итак, — сказал Медрано, — похоже, большинство пришло к согласию. И вы тоже? Хорошо, значит, единогласно. Теперь надо решить, следует ли говорить об этом остальным. Пока, мне кажется, лучше обойтись своими силами, включая Рестелли и Пресутти. Как говорится в подобных случаях, к чему тревожить женщин и детей.

— А возможно, не будет и причин для тревог, — сказал Лопес. — Однако хотел бы я знать, каким образом мы будем пробиваться на корму, если дело до этого дойдет.

— О, это проще простого, — сказал Рауль. — Коли вам так нравится играть в пиратов, держите.

Он открыл крышку ящика. В ящике лежали два револьвера тридцать восьмого калибра и пистолет тридцать второго калибра. И пять коробок с патронами, изготовленными в Роттердаме.

XXVI

— Hasdala, — сказал матрос, поднимая огромный щит без видимого усилия. Другой отозвался коротким «Sa» и закрепил конец щита гвоздем. Обрешетка для бассейна была почти готова, простое и прочное сооружение громоздилось посреди палубы. Пока один матрос прибивал последнюю доску, второй внутри разворачивал брезент и начал крепить его к краям ремнями с пряжками.

— И это у них называется бассейн, — посетовал Мохнатый. — Хоть бы прикрыли чем эту пакость, ни дать ни взять — лужа для свиней. А вы что скажете, дон Персио?

— Терпеть не могу открытые бассейны, — сказал Персио, — наглотаешься чужой перхоти.

— Оно конечно, но все равно здорово. Вы никогда не были в бассейне в Спортиво Барракас? Там воду дезинфицируют, и размеры у него олимпийские.

— Олимпийские размеры? Что это такое?

— Ну… размеры, как для олимпийских игр. Олимпийские размеры, так во всех газетах пишут. А тут, поглядите, что нагородили — одни доски да брезент внутри. Эмилио, он плавал в Европу два года назад, так вот он рассказывал, на их пароходе, в третьем классе, был бассейн — весь из зеленого мрамора. Знай я такое дело, я бы не поплыл, честное слово.

Персио смотрел на Атлантический океан. Берега уже не было видно, и «Малькольм» плыл по вдруг успокоившейся синей с металлическим отливом воде, на гребешках волн казавшейся почти черной. Только две чайки остались с ними, упорно цепляясь за мачту.

— До чего прожорливая тварь эти чайки, — сказал Мохнатый. — Только что гвозди не глотают. Мне нравится: увидят рыбу и пикируют на нее. Бедные рыбы, как они их долбят… Как вы думаете, повезет нам увидеть дофинов?

— Дельфинов? Очень может быть.

— Эмилио рассказывал, что они на пароходе все время видели тунцовые стаи и этих самых летающих рыб. А мы…

— Не расстраивайтесь, — душевно подбодрил его Персио. — Плавание только началось, первый день, укачало, все — иное… Потом вам понравится.

— А мне и так нравится. Узнаешь чего-то новое, правда же? Как на военной службе… Даже там, при той собачьей жизни, общий котел, муштра… Помню, раз мне такое варево дали, единственно съедобное в нем было — муха… А потом все-таки, глядишь, и пуговицу научился пришивать, и любую пакость съешь — не поморщишься. Совсем как тут, вам не кажется?

— Возможно, — согласился Персио, с интересом продолжая следить за финнами, прилаживавшими шланг к бассейну. Восхитительно зеленая вода начинала растекаться по брезентовому дну, во всяком случае, об этом возвестил Хорхе, который уже влез на дощатый край в ожидании, когда можно будет прыгнуть в воду. Несколько оправившиеся от морской болезни дамы подошли поближе посмотреть, как идет работа, и занять стратегические позиции до того, как начнут собираться купальщики. Не заставила себя ждать и Паула, она спустилась по трапу медленно, чтобы все досконально успели рассмотреть ее красное бикини. За нею появился Фелипе в зеленых плавках и с махровым полотенцем на плечах. Первым бросился Хорхе и радостно завопил, что вода прекрасная, за ним — остальные, и некоторое время барахтались там, насколько позволяли скромные размеры бассейна. Паула научила Хорхе садиться на дно, зажав нос, а Фелипе, все еще хмурившийся, но не способный сдержать криков радости от купания, вскарабкался на самый верх ограды, чтобы оттуда прыгнуть в воду, к вящему страху и восторгам дам. Потом к ним присоединились Нелли и Мохнатый, который не переставал презрительно бурчать. Нелли, туго обтянутая трикотажным купальником в сине-фиолетовых ромбах, спросила у Фелипе, почему не купается Беба, и тот ответил, что сестра еще не оправилась после припадка и едва ли придет сюда.

— У нее бывают припадки? — спросила обескураженная Нелли.

— Припадки романтизма, — сказал Фелипе, поморщась. — Совсем бедняга свихнулась.

— Ой, вы меня так напугали! Ваша сестра такая симпатичная, бедняжка.

— Вы ее еще не знаете. Ну, что скажете о нашем круизе? — спросил Фелипе Мохнатого. — Какой умник так организовал? Попадись он мне — не обрадуется, честное слово.

— И не говорите, — сказал Мохнатый, стараясь незаметно высморкаться в пальцы. — Ну что это за бассейн, мамочка родная. Сколько нас — трое или четверо, — а мы как сельди в бочке. Иди сюда, Нелли, научу тебя плавать под водой. Да не боись, дурочка, давай научу, а то стоишь, как Эстер Уильямс.

На один край решетки финны положили доску, и Паула села на нее загорать. Фелипе окунулся еще раз, отфыркался, как, он видел, это делают на соревнованиях, и вскарабкался на доску рядом с Паулой.

— Ваш… Рауль не придет купаться?

— Мой… Откуда я знаю, — сказала Паула насмешливо. — Наверное, все еще плетет заговор с новоиспеченными друзьями, теперь вся каюта табаком провоняет. Вас, по-моему, с ними не было.

Фелипе глянул на нее искоса. Не было, после обеда он любит почитать немного в постели. Ах, что читает? Сейчас читал номер «Селексьонес». Ну и чтение для молодого человека. А что, очень даже неплохое, там все самые знаменитые произведения пересказаны сокращенно.

— Сокращенно, — сказала Паула, глядя на море. — Ну конечно, так удобнее.

— Конечно, — сказал Фелипе, все больше чувствуя: что-то не так. — При современной жизни у человека нет времени читать длинные романы.

— Но ведь вас в общем-то книги не особенно интересуют, — сказала Паула, перестав подшучивать и глядя на него с симпатией. Было в Фелипе что-то трогательное, он был слишком юный, и все в нем было слишком: слишком красив, слишком глуп, слишком нелеп. Только когда он молчал, возникало некоторое равновесие, лицо выглядело соответственно его возрасту, руки с обгрызенными ногтями лежали спокойно. Но едва он начинал говорить, едва хотел соврать (а говорить в шестнадцать лет означает врать), вся его прелесть тотчас же слетала с него, и оставалась одна неловкая чванливость, тоже по-своему трогательная, но ужасно раздражавшая, и в этом мутном зеркале Паула видела себя в свои лицейские годы, первые попытки выбраться на свободу, и унизительный финал стольких вещей, которые должны были бы быть прекрасными. Ей стало жаль Фелипе, захотелось погладить его по голове и сказать что-нибудь, что вернуло бы ему уверенность. Вот он объясняет, что, конечно, ему нравится читать, но надо учиться… Как? Разве вы не читаете, когда учитесь? Нет, конечно, читаем, но только учебные тексты или записи. А не то, что называют книгами, романы, например, Сомерсета Моэма или Эрико Вериссимо. Это — нет, он — не то что некоторые его однокашники, они на книгах глаза себе сломали и теперь в очках ходят. А главное — жизнь. Жизнь? Какая жизнь? Ну, жизнь, гулять, смотреть, путешествовать, как сейчас, знакомиться с людьми… Учитель Перальта всегда говорил, что важно только одно — жизненный опыт.

— Ах, жизненный опыт, — сказала Паула. — Конечно, он важен. И учитель Лопес тоже говорит вам про жизненный опыт?

— Нет, зачем ему это. Это все равно что… Да нет, он мужик нормальный, ничего из себя не строит. С Лопесом интересно. Но у него надо учить, это правда, зато если он ребятами доволен, он может полчаса говорить про воскресный матч.

— Неужели?

— Ну да, Лопес — мужик мировой. Не цепляется по мелочам, как Перальта.

— Кто бы мог подумать, — сказала Паула.

— Правда, честное слово. А вы думали, он — как Черный Кот?

— Черный Кот?

— Ну, Крахмальный Воротничок.

— А, другой ваш учитель.

— Ну да, Сумелли.

— Нет, я так не думала, — сказала Паула.

— Вот и правильно, — сказал Фелипе. — Не сравнить. Лопес — о’кей, все ребята так считают. Даже я иногда учу у него, честное слово. Мне бы хотелось подружиться с ним, но конечно…

— Вот тут у вас и будет такая возможность, — сказала Паула. — Здесь есть несколько человек, вполне достойных. Медрано, например.

— Наверное, но он не такой, как Лопес. И ваш… Рауль, я хочу сказать. — Он опустил голову, и по носу у него скатилась капелька. — Все симпатичные, — сказал он, совсем запутавшись, — хотя, конечно, все они намного старше. Даже Рауль, а уж он-то еще молодой.

— Не такой молодой, как вы думаете, — сказала Паула. — А иногда делается ужасно старым, потому что слишком много знает и устал от того, что ваш учитель Перальта называет жизненным опытом. А порою бывает и чересчур молодым и такие глупости делает. — Она увидела замешательство в глазах Фелипе и замолчала. «До сводничества — всего один шаг», — подумала она, и ей стало забавно. «Пусть их танцуют сами свой танец. Бедная Нелли, ни дать ни взять — актриса немого кино, а жениху ее купальник — лишний… И почему они оба не бреют подмышки?»

Так, словно дело было совершенно обычным, Медрано наклонился над коробкой, выбрал револьвер и, убедившись, что он заряжен и барабан вращается свободно, сунул его в задний карман брюк. Лопес собирался сделать то же самое, но вспомнил о Лусио и остановился на полпути. Лусио протянул было руку, но отдернул ее и помотал головой.

— Что-то я все меньше понимаю, — сказал он. — Зачем нам это?

— Совсем не обязательно принимать в этом участие, — сказал Лопес, успокаивая его сомнения. И взял второй револьвер, а пистолет предложил Раулю, который, улыбаясь, смотрел на него.

— Я скроен по старинке, — сказал Лопес, — автоматическое оружие мне никогда не нравилось, в нем есть что-то подлое. А может, ковбойские фильмы повинны в моей любви к револьверам. Мои вкусы сформировались еще до гангстерских картин. Помните Уильямса С. Харта? Как интересно: сегодня — день воспоминаний. Сперва — пираты, а теперь — ковбои. С вашего позволения я беру эту коробку патронов.

Постучав в дверь, вошла Паула и вежливо попросила их уйти, пригрозив, что будет переодеваться. С удивлением посмотрела на жестяной ящик, который закрывал Рауль, но ничего не сказала. Мужчины вышли в коридор, и Медрано с Лопесом пошли в каюты, прятать оружие, оба казались себе немного смешными — револьверы оттопыривали карманы, да еще коробки с патронами. Рауль предложил встретиться в баре через четверть часа и вернулся в каюту. Паула напевала в ванной комнате и услыхала, как он открыл ящик шкафа.

— Что означает этот арсенал?

— Ах, значит, ты поняла, что это не засахаренные каштаны, — сказал Рауль.

— Этого ящика у тебя не было, когда ты садился на судно, насколько я знаю.

— Не было. Это военные трофеи. Пока что холодной войны.

— Вы что — намерены играть в злодеев?

— Не раньше, чем будут исчерпаны все дипломатические возможности, моя дражайшая. Я знаю, тебе не нужно этого говорить, и все же: я буду тебе очень признателен, если ты не станешь рассказывать об этих военных приготовлениях в присутствии дам и детей. Возможно, все закончится смехом, и мы сохраним оружие на память о «Малькольме». Но в данный момент мы намерены попасть на корму, добром или как придется.

— Mon triste coeur bave a la poupe, mon coeur couvert de caporal[43], — пропела Паула, появившись в бикини. Рауль восторженно присвистнул.

— Можно подумать, ты первый раз видишь меня так легко одетой, — сказала Паула, глядясь в зеркало шкафа. — А ты не будешь переодеваться?

— Позднее, сейчас нам предстоит начать военные действия против глицидов. Какие красивые ноги ты захватила в это путешествие.

— Мне это уже говорили. Если я гожусь тебе в натурщицы, можешь рисовать с меня все, что угодно. Но боюсь, у тебя другая натура.

— Прошу тебя, перестань жалить, — сказал Рауль. — Или на тебя йодистый воздух еще не подействовал? Но меня, Паула, пожалуйста, оставь в покое.

— Хорошо, sweet prince[44]. До свидания. — Она открыла дверь и обернулась: — Не делайте глупостей. — И добавила: — Мне-то, в общем, на это начхать, просто вы трое — единственные сносные люди на судне. И если с вами что-нибудь случится… Ты позволишь мне быть твоей военной подругой?

— Ну, разумеется, особенно если ты будешь посылать мне шоколад и журналы. Я тебе уже говорил, что в этом купальнике ты прелестна? Да, говорил. От тебя в таком виде у обоих финнов подскочет давление, и по крайней мере у одного из моих друзей — тоже.

— Кто кого жалит… — сказала Паула. Она снова вышла из ванной. — Скажи мне, пожалуйста, ты веришь в эту историю с тифом? Думаю, что нет. Но если этому не верить, то дела обстоят еще хуже, потому что тогда вообще ничего непонятно.

— Что-то похожее я думал мальчишкой, когда начал осознавать себя атеистом, — сказал Рауль. — Все сложности начинаются именно с этого момента. Я думаю, выдумка с тифом прикрывает какое-то грязное дельце, может, они везут свиней в Пунта-Аренас или бандонеоны в Токио, словом, какую-нибудь мерзость. У меня целый ряд предположений, одно другого хуже.

— А если на корме ничего нет? Если это просто самоуправство капитана Смита?

— Такая мысль у нас тоже была, моя дорогая. У меня, например, в тот момент, когда я украл этот ящик. Повторяю: хуже всего, если на корме ничего нет. Я изо всех сил надеюсь обнаружить там труппу лилипутов, или груз сыра «Лимбургер» или, в крайнем случае, тучу крыс на палубе.

— Должно быть, йод подействовал, — сказала Паула, закрывая за собой дверь.

Безжалостно обманув надежды сеньора Трехо и доктора Рестелли, которые рассчитывали с его помощью оживить увядшую беседу, Медрано подошел к Клаудии, которая предпочла пойти в бар выпить кофе и не участвовать в посиделках на палубе. Себе он попросил пива и рассказал ей коротко, к какому решению они пришли, не упомянув о жестяном ящике. Ему стоило труда говорить серьезно — не оставляло ощущение, что он рассказывает какую-то небылицу, которая имеет некоторое отношение к действительности, но совершенно не касается ни самого рассказчика, ни того, кто его слушает. Перечисляя причины, по которым они решили пробиваться на корму, он вдруг почувствовал себя почти солидарным с той, другой стороной, как будто, взобравшись на мачту, он смог увидеть и понять всю игру в целом.

— Это так смешно, если вдуматься. Остается только, чтобы Хорхе нас возглавил, и все пришло бы в соответствие с его представлениями, возможно, гораздо более близкими к действительности, чем наши.

— Как знать, — сказала Клаудиа. — Хорхе ведь тоже почувствовал неладное. Он мне сказал только что: «Мы — как в зоопарке, но посетители — не мы». Я его очень хорошо поняла, потому что у меня самой все время такое же ощущение. И однако: правильно ли, если мы взбунтуемся? Я говорю это не из страха, скорее, из опасения, что мы сломаем перегородку, на которой, возможно, держится декорация всего спектакля.

— Спектакля… Да, может быть. Мне это, скорее, представляется некой игрой с теми, кто находится по ту сторону. В полдень они сделали ход и теперь, с часами в руках, ждут ответного хода. Они играют белыми и…

— Давайте вернемся к тому, что такое игра. Я полагаю, что она является составляющей частью современного представления о жизни, без иллюзий и без ложной многозначительности. Ты соглашаешься быть добросовестным слоном или ладьей, ходить по диагонали или делать рокировку, чтобы спасти короля. В конечном счете, «Малькольм», на мой взгляд, не слишком отличается от Буэнос-Айреса, во всяком случае, от моей жизни в Буэнос-Айресе. С каждым днем все более функциональной и закованной в пластик. Все больше электроприборов на кухне и книг в библиотеке.

— Чтобы стало, как на «Малькольме», вам дома надо иметь чуточку таинственного.

— А я и имею, имя ему — Хорхе. В чем еще столько тайны, сколько в сиюминутном, ничего не имеющем от сиюминутного, ибо он — само будущее. Он заведомо потерян для меня, но я руковожу им, помогаю ему, не могу на него надышаться, как будто он всегда будет моим. Подумать только: какая-то девчушка через несколько лет отнимет его у меня, девчушка, которая в эту минуту, может быть, читает детскую приключенческую книжку или учится вышивать крестиком.

— Мне кажется, вы говорите об этом без грусти.

— Да, потому что грусть — слишком ощутимая, слишком сиюминутная и реальная материя, и сюда неприложима. Я смотрю на Хорхе как бы с двух точек зрения, одна — сегодняшняя, когда он — все мое счастье, и другая — в отдаленном будущем, где старушка сидит одна-одинешенька в своем доме.

Медрано молча кивнул. Днем становились заметны тоненькие морщинки вокруг глаз, которые уже начали появляться у Клаудии, но усталость на ее лице не была преждевременной, как у девушки Рауля Косты. Ее усталость была итогом, хорошей ценою за прожитое, легким налетом пепла. Ему нравился серьезный голос Клаудии, ее манера говорить «я» без напыщенности и в то же время глубоким тоном, который заставлял желать, чтобы она повторила это слово, и с заведомым удовольствием ждать этого момента.

— Вы слишком прозорливы, — сказал он. — А за это расплачиваются очень дорого. Сколько женщин живут настоящим и не думают о том дне, когда потеряют своих сыновей. Своих детей и еще столько всего, как случилось со мною и случается со всеми. По краям шахматной доски скапливается все больше съеденных пешек и коней, но жить — означает не отрывать глаз от фигур, которые еще находятся в игре.

— Да, и строить свой ненадежный покой почти всегда из готовых деталей. Как, например, искусство или путешествия… Замечательно, что даже с их помощью можно быть необыкновенно счастливым, может возникнуть иллюзия, что ты окончательно утвердился в земном существовании, и это дает удовлетворение и радость многим выдающимся людям. Но я… Не знаю, что-то со мной происходит в последние дни. Я чувствую себя менее довольной, когда вполне довольна, радость начинает причинять мне боль, и бог знает, может, я вообще уже не способна радоваться.

— По правде говоря, со мною такого не бывало, — задумчиво сказал Медрано, — но мне кажется, я способен вас понять. Это, наверное, что-то вроде ложки дегтя в бочке меда. Мне бы, например, заподозри я в меде хоть каплю дегтя, мед стал казаться во сто крат слаще.

— А вот Персио способен был бы нас убедить, что в определенном плане мед может быть одним из самых горьких видов дегтя. Однако не будем выходить в гиперпространство, как он любит говорить. Я думаю, эта тревога, которую я испытываю в последнее время… В ней нет ничего интересного, никакой метафизики; просто это слабый сигнал… Это беспокойство, ничем не оправданное, мне немного странно, для него нет повода. И именно отсутствие повода вместо того, чтобы успокоить, внушает мне тревогу, потому что, знаете ли, я, в общем-то, верю в себя.

— И вы отправились путешествовать, чтобы защититься от этой тревоги?

— Пожалуй, защититься — слишком громкое слово. Никакой особой угрозы нет, и, к счастью, моя судьба мало похожа на обычную участь аргентинской женщины с детьми. Я не обзавелась так называемым семейным очагом, и, возможно, сама больше всех виновата, что разрушилось даже то, что было. Мой муж никак не мог понять, почему меня не приводит в восторг новая модель холодильника или отдых на Мар-дель-Плата. Мне не следовало выходить замуж, только и всего, но я вышла, были причины, например — мои родители, они так свято верили в меня… Теперь их уже нет на свете, и я свободно могу показывать свое истинное лицо.

— Но вы не производите на меня впечатления так называемой эмансипированной женщины, — сказал Медрано. — И даже мятежной, в буржуазном понимании этого слова. Не похожи вы, слава богу, и на общественную деятельницу или на члена Клуба матерей. Интересно, я не могу поместить вас ни в одну из этих клеточек и даже, по-моему, не жалею об этом. Образцовая жена и мать…

— Да, я знаю, мужчины в страхе отступают перед слишком образцовыми женщинами, — сказала Клаудиа. — Но лишь до того, как женятся на них.

— Если за образец принимать ту, у которой обед готов в четверть первого, пепел стряхивается только в пепельницу, а по субботним вечерам — непременный выход в кино, думаю, я бы одинаково отшатнулся от этого образца и до, и после брака, кстати говоря, совершенно невозможного для меня именно по этой причине. Не думайте, я не любитель богемы или чего-либо подобного. И для галстуков у меня есть специальный гвоздик. Это гораздо серьезнее, просто я боюсь, что женщина… образцовая, пропадает как женщина. Мать Гракхов знаменита своими сыновьями, а не сама по себе; история была бы гораздо тоскливее, если бы все ее героини набирались только из таких женщин. А вы сбиваете меня с толку, потому что в вас есть серьезность и уравновешенность, которые никак не сочетаются с тем, что вы мне рассказали о себе. К счастью, поверьте, потому что эта уравновешенность обычно приводит к заунывности и скуке, особенно во время плавания в Японию.

— О, в Японию. С каким скепсисом вы это произнесли.

— Думаю, что и вам не слишком верится, что мы туда доберемся. Скажите правду, если вам это не неприятно: почему вы поплыли на «Малькольме»?

Клаудиа посмотрела на руки, подумала.

— Совсем недавно мне уже задавали этот вопрос, — сказала она. — Совершенно отчаявшийся человек, для которого жизнь — всего лишь ненадежная отсрочка, которая может прерваться в любой момент. Этому человеку я кажусь сильной и душевно здоровой настолько, что он поверил в меня и открылся мне в своей слабости. Я бы не хотела, чтобы этот человек узнал то, что я вам сейчас скажу, потому что сложение двух слабостей может стать чудовищной силой и привести к беде. И знаете, я сама очень похожа на этого человека; мне кажется, что я подошла к тому пределу, когда самые осязаемые вещи начинают терять смысл, расплываться, отступать. Наверное… наверное, я все еще люблю Леона.

— А-а-а.

— И в то же время я знаю, что не могу его выносить, мне отвратителен даже звук его голоса, когда он приходит навещать Хорхе, когда играет с ним. Как это понять, разве можно любить человека, если от одного его присутствия каждая минута растягивается в полчаса?

— Откуда мне знать, — резко сказал Медрано. — Мои сложности куда как проще. Откуда мне знать, можно ли так любить кого-нибудь.

Клаудиа посмотрела на него и отвела взгляд. Ей был знаком этот угрюмый тон, каким он вдруг заговорил, этим тоном говорили мужчины, когда их раздражали тонкости, которых они не могли понять, а главное — принять. «Решит, что я истеричка, — подумала она без сожаления. — И возможно, будет прав, не смешно ли рассказывать ему такие вещи». Она попросила сигарету, подождала, пока он поднесет ей огонь.

— Разговор этот — довольно бессмысленный, — сказала она. — Когда я начала читать романы, а надо сказать, начала я их читать еще в детстве, у меня с самого начала возникло ощущение, что диалоги между людьми — почти всегда смешны. И вот по какой причине: в силу любого, самого несущественного обстоятельства эти диалоги могли не получиться или вообще не произойти. Например, если бы я осталась у себя в каюте, а вы решили выйти на палубу вместо того, чтобы прийти пить пиво. Стоит ли придавать значение тому, что люди обменялись словами в силу самой нелепой случайности?

— Беда в том, — сказал Медрано, — что это легко можно распространить на все проявления жизни, и даже на любовь, которая мне и по сей день кажется вещью самой серьезной и неотвратимой. А принять вашу точку зрения означает более легкое понимание жизни, всего лишь как игру абсурда.

— Очень может быть, — сказала Клаудиа. — Персио на это заметил бы: то, что мы называем абсурдом, на самом деле есть наше неведение.

Он поднялся, увидев входивших в бар Лопеса и Рауля. Клаудиа осталась сидеть, листая журнал, а трое мужчин, не без труда уйдя от разговора с сеньором Трехо и доктором Рестелли, отозвали бармена к стойке, в уголок. Лопес взялся руководить операцией, а бармен оказался более податливым, чем они ожидали. Корма? Дело в том, что телефон пока не работает, и мэтр сам связывается с офицерами. Да, у мэтра есть прививка, и, скорее всего, он даже прошел специальную дезинфекцию перед тем, как вернуться оттуда, а может, просто не заходил в опасную зону и переговаривался на расстоянии. Все это его домыслы, разумеется.

— Кроме того, — добавил вдруг бармен, — с завтрашнего дня будет работать парикмахерская, с девяти до двенадцати.

— Прекрасно, но в данный момент мы хотим послать телеграмму в Буэнос-Айрес.

— Но офицер сказал… Офицер сказал, сеньоры. Так чего вы от меня хотите? Я совсем недавно на этом судне, — заныл бармен. — Всего две недели назад нанялся, в Сантосе.

— Не надо автобиографии, — сказал Рауль. — Просто покажите, каким путем можно добраться до кормы или хотя бы до любого офицера.

— Мне очень жаль, сеньоры, но мои обязанности… я здесь новичок. — Он увидел лица Медрано и Лопеса, быстро сглотнул слюну. — Самое большее — я могу показать вам путь туда, но двери заперты и…

— Я уже знаю один путь, который никуда не ведет, — сказал Рауль. — Посмотрим, не тот ли самый.

Вытерев руки (и без того совершенно сухие) о полотенце с эмблемой «Маджента Стар», бармен нехотя вышел из-за стойки и пошел впереди них к трапу. Остановился перед дверью напротив каюты доктора Рестелли и открыл ее служебным ключом. Они увидели скромную чистенькую каюту, главным украшением которой была огромная фотография Виктора Эммануила III и карнавальный колпак на вешалке. Бармен пригласил их войти, скроив при этом таинственную мину, и сразу же запер дверь за ними. Рядом с койкой была почти незаметная на фоне кедровых панелей узенькая дверь.

— Моя каюта, — сказал бармен, описывая вялой рукой полукруг. — У мэтра — такая же по левому борту. Вы на самом деле хотите?.. Да, этот ключ, но я еще раз повторяю, что вам нельзя… Офицер сказал…

— Хватит, друг, открывайте, — приказал Лопес, — и ступайте обратно, наливайте пиво жаждущим старикам. Думаю, нет необходимости повторять.

— Нет-нет, я ничего не говорю.

Ключ повернулся два раза, и дверь открылась прямо на трап. «Разными путями сходят тут в геенну, — подумал Рауль. — Если только этот путь не приведет опять к татуированному гиганту, к Харону со змеями на руках…» Он пошел следом за остальными по темному коридору. «Бедный Фелипе, сидит, наверное, локти кусает. Но он для таких вещей еще слишком мал…» Он знал, что это неправда и что он лишил Фелипе увлекательного приключения, чтобы тем самым доставить себе извращенное удовольствие. «Ничего, мы найдем ему еще какое-нибудь поручение», — подумал он раскаянно.

Дойдя до поворота, они остановились. Впереди были три двери, одна — приоткрыта. Медрано распахнул ее, и они увидели груды пустых ящиков, досок, мотков проволоки. Кладовая никуда не вела. Рауль вдруг заметил, что Лусио с ними не пошел.

Вторая дверь была заперта, а третья вела в коридор, чуть лучше освещенный. На стенах висели три топорика с красными рукоятками, в конце коридора виднелась дверь с надписью: «GED ОТТАМА» и другой, буквами помельче: «Р. Pickford». Они вошли в каюту, довольно большую, заставленную металлическими шкафами и табуретами о трех ножках. Человек при виде их удивленно поднялся и отступил назад. Лопес заговорил по-испански — никакого результата. Попробовал по-французски. Рауль, вздохнув, произнес английскую фразу.

— Ах, пассажиры, — сказал человек — он был в голубых брюках и красной рубашке с коротким рукавом. — Но сюда нельзя входить.

— Извините нас за вторжение, — сказал Рауль. — Мы ищем радиорубку. Срочное дело.

— Сюда нельзя. Вы должны… — Он бросил быстрый взгляд на дверь слева. Медрано успел на секунду раньше него. Не вынимая обеих рук из карманов, улыбнулся ему дружелюбно.

— Sorry, — сказал он. — Вы же видите: нам надо пройти. Считайте, вы нас не видели.

Тяжело дыша, человек отпрянул, чуть не наткнувшись на Лопеса. Они вошли в дверь и быстро закрыли ее за собой. Дело принимало интересный оборот.

Казалось, «Малькольм» весь состоял из коридоров, так что Лопес даже начал испытывать клаустрофобию. Они дошли до первого поворота, не увидев на пути ни единой двери, и тут загремел звонок, который вполне мог быть сигналом тревоги. Он гремел секунд пять, и они чуть не оглохли.

— Шухер будет мировой, — сказал Лопес, приходя все в большее возбуждение. — Может, хоть теперь высыпят в коридоры это чертовы финны.

За поворотом оказалась приоткрытая дверь, и Рауль невольно подумал, что дисциплина на судне не безупречна. Лопес толкнул дверь, и они услышали злобное кошачье шипение. Белый кот оскорбленно выгнул спину и принялся лизать лапу. Каюта была пуста, но дверей в ней было целых три, две запертых, а третья с трудом подалась. Рауль, отставший от них — он гладил кота, который оказался кошкой, — почувствовал спертый запах, запах уборной. «Мы спустились не так глубоко, — подумал он. — Наверное, на уровень кормовой палубы или чуть-чуть ниже». Синие кошачьи глаза следили за ним пристально и бесцельно, и прежде чем последовать за остальными, Рауль наклонился еще раз погладить кошку. Он слышал, как вдалеке звенел звонок. Медрано и Лопес ждали его в кладовке, заставленной ящиками из-под печенья, судя по английским и немецким обозначениям.

— Боюсь, что я не ошибаюсь, — сказал Рауль, — но такое впечатление, что мы вернулись к точке отправления. За этой дверью… — он увидел щеколду на двери и отодвинул ее. — Так точно, к сожалению.

Это была одна из двух запертых дверей, которую они видели в конце первого коридора. Спертый воздух и полутьма угнетали. Никому из троих не хотелось возвращаться и искать типа в красной рубашке.

— В общем, нам остается только встретить минотавра, — сказал Рауль.

Он подергал другую дверь, поглядел на третью, которая привела бы их снова в кладовку с пустыми ящиками. Издали доносилось мяуканье белой кошки. Пожав плечами, они отправились дальше, в поисках двери с надписью «GED OTTAMA».

Человек сидел на том же месте, но, похоже, ему вполне хватило времени, чтобы приготовиться к новой встрече.

— Sorry, здесь на капитанский мостик не пройдете. Радиорубка наверху.

— Ценная информация, — сказал Рауль, свободное владение английским на этом этапе выводило его в лидеры. — Так как же пройти в радиорубку?

— Через верх, по коридору до… Ах да, ведь двери заперты.

— Вы можете провести нас другим путем? Мы хотим поговорить с кем-нибудь из офицеров, поскольку капитан болен.

Человек удивленно поглядел на Рауля. «Сейчас скажет, что ничего не знает о болезни капитана», — подумал Медрано, и ему захотелось вернуться в бар и выпить коньяку. Но человек всего лишь скорбно поджал губы.

— Мои обязанности — находиться в этой зоне, — сказал он. — Если я понадоблюсь наверху, меня позовут. Я не могу пойти с вами, очень сожалею.

— А может, вы откроете нам двери, раз не можете пойти с нами?

— Но у меня же нет ключей, сеньор. Моя зона — эта, я уже вам сказал.

Все трое переглянулись. И потолок показался им еще ниже, чем был, а спертый воздух — еще тяжелее. Кивнув на прощание человеку в красной рубашке, они молча пошли назад и не обменялись ни словом, пока не дошли до бара и заказали питье. Чудесное солнце светило в иллюминаторы, отражалось в сверкающей сини океана. Смакуя первый глоток, Медрано пожалел, что столько времени провел в чреве судна. «Как дурак строил из себя Иону, а надо мной посмеялись», — подумал он. Ему захотелось поговорить с Клаудией, выйти на палубу, лечь на постель, читать и курить. «А почему, в самом деле, мы приняли это так близко к сердцу?» Лопес и Рауль смотрели в иллюминатор, и у обоих лица были такие, как будто вышли на свет после долгого сидения в колодце, или в кино, или над книгой, которую нельзя бросить, пока не дочитаешь до конца.

XXVII

К вечеру солнце окрасилось красным, подул свежий ветер, который спугнул купавшихся и обратил в бегство дам, уже оправившихся от морской болезни. Сеньор Трехо и доктор Рестелли успели подробно обсудить сложившуюся ситуацию и пришли к выводу, что все совсем недурственно, если, конечно, тиф не выйдет за пределы кормы. Дон Гало придерживался того же мнения, и, возможно, на его оптимизм влияло то, что три друга — а они чувствовали, что сдружились, — устроились в самой передней части носовой палубы, где воздух никак не мог быть заразным. Когда сеньор Трехо пошел к себе в каюту за солнечными очками, он застал там Фелипе — тот принимал душ, прежде чем снова влезть в свои новенькие джинсы. Подозревая, что тот мог что-то знать о странном поведении молодежи (от него не ускользнуло, с каким заговорщическим видом они сидели в баре и как потом все дружно вышли), он мягко расспросил сына и почти тут же узнал об их походе в недра судна. Он был достаточно хитер, чтобы прибегать к запретам и прочим родительским приемам, а потому оставил сына дальше смотреться в зеркало, а сам вернулся на палубу и посвятил друзей в происходящее. Таким образом, Лопес, появившийся со скучающим видом полчаса спустя, был встречен сдержанно, ему лишь заметили, что на судне, как и в любом другом месте, должны всегда и постоянно осуществляться принципы демократических консультаций, хотя, разумеется, горячность извинительна в молодежи и т. д. и т. п. Не отрывая глаз от совершенной линии горизонта, Лопес, не мигая, слушал кисло-сладкую проповедь доктора Рестелли, которого уважал настолько, чтобы не послать его ipso facto[45] к такой-то матери. И ответил, что они предприняли всего лишь разведку, поскольку объяснения офицера никак не прояснили ситуацию, что поход их оказался безуспешным и что эта неудача заставила их еще больше усомниться в версии относительно страшной эпидемии.

Дон Гало взвился как бойцовый петух, на которого порою здорово смахивал, и заявил, что только разнузданная фантазия может породить сомнения относительно совершенно ясных и точных объяснений, которые дал офицер. Лично он считает своим долгом указать, что если Лопес и его друзья будут продолжать мешать работе команды и мутить воду на борту, то это приведет к нежелательным для всех последствиям, о чем он и предупреждает, выражая свое недовольство. Сеньор Трехо придерживался того же мнения, однако, не питая особого доверия к Лопесу (к тому же он не мог скрыть неприятного ощущения от того, что сам он на этом пароходе не вполне на равноправных основаниях), он лишь отметил, что всем следует держаться вместе, как добрым друзьям, и советоваться, прежде чем принимать решения, которые могут неблагоприятно повлиять на ситуацию остальных.

— Видите ли, — сказал Лопес, — по сути дела мы ничего не выяснили, и нам все это надоело до смерти, не говоря уж о том, что мы лишились купания в бассейне. Говорю на случай, если это вас утешит, — добавил он со смехом.

Нелепо было затевать спор со стариками, тем более что наступавшие сумерки и закат располагали к тишине. Он пошел и встал над самым форштевнем, глядя на пенящуюся воду, окрашенную в красное и фиолетовое. Опускался необычайно тихий вечер, легчайший бриз витал над «Малькольмом», едва касаясь его. Вдалеке, по левому борту, виднелся дымок. Лопес равнодушно вспомнил свой дом — вернее, дом своей сестры и зятя, в котором были и его комнаты; сейчас Рут, наверное, вносит в крытый дворик плетеные кресла, которые днем выносила в сад. Гомара, наверняка, разговаривает о политике со своим коллегой Карпио, который отстаивает расплывчатые коммунистические принципы, подкрепленные стихами китайских авторов, переведенными на английский, а оттуда — на испанский издательством «Лаутаро», а дети Рут, должно быть, уныло повинуются приказанию идти мыться. Так все было вчера, и так же происходит сейчас где-то там, за серебряно-багряным горизонтом. «Кажется, совсем в другом мире», — подумал он, но, возможно, через неделю воспоминания обретут силу, когда настоящее потеряет новизну. Уже пятнадцать лет он живет в доме Рут, и десять лет, как он преподает. Пятнадцать, десять лет, и одного дня в море, и одной рыжеволосой головки (на самом деле рыжеволосая головка тут ни при чем) хватило, чтобы этот, такой важный период его жизни, эта долгая треть его жизни распалась точно сон. Может, Паула сейчас в баре, но может быть, и у себя в каюте, с Раулем, в этот час, когда любовь так сладка, особенно от того, что на землю падает ночь. Любить в открытом море, когда чуть покачивает, в каюте, где каждый предмет, запах и свет означают отдаленность и полную свободу. Конечно, они спят, не верил он в эти двусмысленные разговорчики о независимости. В плавание с такой женщиной отправляются не для того, чтобы разговаривать о бессмертии краба. Что ж, можно пошутить, дать ей поиграть немного, но потом… «Ямайка Джон, — подумал он и разозлился: — Не буду я тебе Кристофером Дауном, милочка». Вот, наверное, запустишь руку в эти рыжие волосы, и они потекут между пальцев, как кровь. «Что-то у меня все кровь на уме, — подумал он, глядя на все более красневший горизонт. — Сенакериб Эдемский, конечно. А если она в баре?» А он тут теряет время… Он повернул и быстро пошел к трапу. Беба Трехо, сидевшая на третьей ступеньке, подвинулась, пропуская его.

— Красивый вечер, — сказал Лопес, не составивший еще о ней мнения. — Вас не укачало?

— Чтобы меня укачало? — возмутилась Беба. — Я даже таблеток не пью. Меня никогда не укачивает.

— Вот это — по мне, — сказал Лопес, для которого тема была исчерпана. А Беба ждала другого, уж во всяком случае, чтобы остановился и поболтал с ней. Глядя, как он уходит, махнув ей рукой на прощание, Беба показала ему язык, когда убедилась, что он ее уже не видит. Глупый, но симпатичнее, чем Медрано. Из всех ей больше всего нравился Рауль, но им завладели Фелипе и все остальные, просто до неприличия. Он немного был похож на Вильяма Холдена, нет, пожалуй, на Жерара Филипа. Нет, и даже не на Жерара Филипа. Он такой изящный, и рубашки такие шикарные, да еще трубка. Эта женщина не достойна такого парня.

Эта женщина была в баре и пила у стойки джин-фисс.

— Как ваша экспедиция? Приготовили черный флаг и ножи на случай абордажа?

— Зачем? — сказал Лопес. — Нам нужнее ацетиленовая горелка, чтобы вскрыть пневматические двери, и шестиязычный словарь — объясняться с глицидами. Рауль вам не рассказывал?

— Я его не видела. Расскажите вы.

Лопес рассказал и воспользовался случаем — с удовольствием высмеял себя, не пожалев и двоих своих приятелей. Рассказал он и о том, какую осторожную позицию заняли старики, и оба согласно улыбнулись. Бармен готовил вкуснейшие джин-фиссы, и по соседству не было никого, кроме Атилио Пресутти, который пил пиво и читал «Ла Канчу». А что Паула делала весь день? Да так, купалась в неописуемом бассейне, смотрела на горизонт, читала Франсуазу Саган. Лопес заметил у нее тетрадку в зеленой обложке. Да, иногда она что-нибудь записывала или писала. Что писала? Да так, стихи.

— Не надо признаваться в этом так, словно вы провинились, — сказал Лопес встревоженно. — Что происходит с аргентинскими поэтами, почему они прячутся? У меня два друга — поэты, один — очень хороший, и оба — как вы: тетрадку прячут в кармане, а у самих вид — как у Грэма Грина, которого преследует Скотланд Ярд.

— О, это никому уже не интересно, — сказала Паула. — Мы пишем для себя и для такой незначительной группки людей, которая не представляет никакого интереса для статистики. Вы же знаете, теперь значимость каждой вещи следует определять статистически. При помощи таблиц и прочего.

— Это неправда, — сказал Лопес. — И если поэт станет вести себя таким образом, то первой жертвой падет его поэзия.

— Но ведь ее же никто не читает, Ямайка Джон. Только друзья — по долгу дружбы, и лишь иногда стихотворение находит читателя, для которого оно прозвучит как призыв или призвание. И этого вполне хватает, чтобы продолжать писать. Но вы совсем не обязаны просить показать вам стихи. Может, когда-нибудь я сама покажу их вам. Так лучше, правда?

— Правда, — сказал Лопес. — Тем более если это когда-нибудь настанет.

— Чуть-чуть это будет зависеть от нас обоих. В данный момент я настроена довольно оптимистично, но, кто знает, что принесет завтрашний день, как сказала бы сеньора Трехо. Видели, какая у нее физиономия?

— Очень трогательная, — сказал Лопес, не имевший никакого желания говорить о сеньоре Трехо. — Как будто с рисунков Медрано, но не нашего друга Медрано, а карикатуриста. Я только что обменялся парою слов с ее юной дочерью, она сидит на ступеньках на носовой палубе, смотрит, как наступает ночь. Этой девочке здесь будет скучно.

— Здесь, как и в любом другом месте. Не надо, не напоминайте мне мои пятнадцать лет, это постоянное гляденье в зеркало, эти… столько разных разностей, все время что-то узнаешь, что потом оказывается чепухой, и страхи, и удовольствия, одинаково ненастоящие. Вам нравятся романы Розамонд Леман?

— Иногда, — сказал Лопес. — Гораздо больше мне нравитесь вы, нравится разговаривать с вами и смотреть в ваши глаза. Не смейтесь, глаза — вот они, и тут ничего не поделаешь. Весь день я думал, какого цвета ваши волосы, даже когда мы блуждали по этим проклятым коридорам. Какого они цвета, когда мокрые?

— Наверное, похожи на мыльное дерево или на гущу из борща. В общем, нечто довольно противное. Я вам, правда, нравлюсь, Ямайка Джон? Не доверяйтесь первому впечатлению. Спросите Рауля, он меня лучше знает. Среди знакомых у меня дурная слава, что-то вроде la belle dame sans merci[46]. Преувеличение, конечно, на самом деле, моя беда — избыток сострадания к себе самой и к другим. Я кладу монетку в каждую протянутую руку, а в конечном счете выходит скверно. Не расстраивайтесь, я не собираюсь рассказывать вам всю свою жизнь. Сегодня я уже достаточно разоткровенничалась с красивой — красивой и очень доброй — Клаудией. Мне нравится Клаудиа, Ямайка Джон. Скажите, что вам тоже нравится Клаудиа.

— Мне нравится Клаудиа, — сказал Ямайка Джон. — У нее замечательные духи и потрясающий сынишка, и вообще все хорошо, а какой джин-фисс… Давайте еще по одному, — добавил он и положил свою руку на ее. И она не убрала руки.

— Мог бы попросить подвинуться, — сказала Беба. — Грязным ботинком наступил мне на юбку.

Фелипе просвистел два такта мамбо и выскочил на палубу. Он пережарился на солнце, когда сидел на краю бассейна, и теперь в спине и плечах чувствовал озноб, лицо горело. Но все это — тоже путешествие, и свежий вечерний воздух наполнил его радостью. Если не считать стариков, сидевших на самом носу, палуба была пуста. Укрывшись за вентилятором, он закурил сигарету, насмешливо посмотрел на Бебу, уныло застывшую на ступеньках. Сделал несколько шагов, оперся о перила, море было похоже… Бескрайнее море, живое мерцание ртути, педик Фрейлих декламирует, а училка по литературе одобрительно улыбается ему. Размазня поганая, этот Фрейлих. Первый в классе, педик вонючий. «Да, сеньора, я отвечу, сеньора, да, сеньора, принести цветные мелки, сеньора?» А училки, конечно, балдеют от этого подхалима, кругом — десять баллов. Хорошо еще, мужики так легко не балдеют, а их целых четверо, но он все равно получил по десятке, видно, зубрил ночи напролет, до черных кругов под глазами… Но круги-то, наверное, не от зубрежки: Дуррути говорил, что видел Фрейлиха в центре с каким-то важным типом, а у того, должно быть, от денег карманы лопаются. Он их встретил в кондитерской на Санта-Фе, так Фрейлих покраснел, как рак, и не знал, что делать… Наверняка, тот, другой, у них — за мужика, это уж точно. Он знал, как это бывает, с того самого праздничного вечера на третьем курсе, когда они ставили спектакль и он играл роль мужа. Алфиери подошел к нему в антракте и сказал: «Погляди на Виану, до чего хорошенький». Виана был с 3-го «C», еще больше педик, чем Фрейлих, такие позволяют на переменах тискать себя, пинать ногами, кривляются, корчат рожи, и при этом они добрые, надо признать, не жадные, всегда у них в карманах американские сигареты, булавки для галстука. Виана в той пьесе играл девушку в зеленом платье, и его накрасили потрясающе. И видно, ему так понравилось краситься, что он пару раз приходил и в школу с остаткам и туши на ресницах, и такое тут поднималось, визжали женскими голосами, обнимали его, щипали за все места, тискали. Но в тот вечер Виана был счастлив, а Алфиери смотрел на него и все повторял: «Смотри, какой хорошенький, вылитая Софи Лорен». Крутой мужик, этот Алфиери, суровый, классный надзиратель пятикурсников, стоит зазеваться, и сразу чувствуешь его руку на плече, и с такой вроде бы наивной улыбочкой говорит: «Нравятся девочки, парниша?» — и ждет ответа, глядя в сторону, словно его тут нет. И когда в тот раз Виана крутился и как будто высматривал кого-то, Алфиери сказал ему: «Гляди хорошенько, сейчас увидишь, чего он так беспокоится», и тут появился разодетый коротышка — серый костюм, шелковый шейный платок, золотые перстни, а Виана уже поджидает его с улыбочкой и руку положил на пояс, точь-в-точь как Софи Лорен, и Алфиери шепчет Фелипе в самое ухо: «Фабрикант роялей, парниша. Представляешь, какую он ему житуху организует? А тебе не хотелось бы много денег и чтоб тебя возили на автомобиле в Тигре и в Мар-дель-Плата?» Фелипе ничего не ответил, так его увлекла эта картина; Виана с фабрикантом роялей оживленно о чем-то говорили, и фабрикант, похоже, в чем-то упрекал Виану, и тогда Виана чуть приподнял юбку и посмотрел на свои туфли, как будто бы восхищался ими. «Если хочешь, как-нибудь вечерком пойдем погуляем вместе, — сказал ему Алфиери. — Прошвырнемся немного, я тебя познакомлю с женщинами, тебе уже, наверное, нужна женщина… если только тебе не нравятся мужчины, не знаю», и его голос как будто завис в стуке молотков на сцене и в гуле зрительного зала. Фелипе, будто не замечая руки, приобнявшей его плечи, тихонько высвободился и сказал, что ему надо идти готовиться к следующей сцене. Он до сих пор помнил запах светлого табака от дыхания Алфиери, его равнодушное лицо с чуть прикрытыми глазами, выражение которого не менялось даже в присутствии ректора или преподавателей. Он так и не знал, что думать об Алфиери, иногда он казался ему настоящим мужиком, он разговаривал во дворе со своими пятикурсниками, а Фелипе подошел тихонько и услышал: Алфиери рассказывал им, как он трахал одну замужнюю, рассказывал с подробностями, как они пошли в меблирашки, как она сначала боялась, что муж узнает, а муж-то — адвокат, а потом три часа подряд кувыркалась, это слово он повторил несколько раз, Алфиери жутко хвастался своими подвигами, и что он, мол, не дал ей спать ни минутки, и они, мол, не хотели, чтобы ребенок получился, и предохранялись, но это — всегда такая волынка, в темноте надо управляться быстро, а то соскальзывает, брызгает, то в дверь, то в стенку, как они уделали за ночь комнату, вот уборщик-то, наверное, чертыхался… Фелипе не все понимал, но о таком не спрашивают, придет день, сам узнаешь, и все тут. Хорошо еще, Ордоньес не из молчунов, он-то им и показывал разные картинки, у него такие книжки, которые у Фелипе не хватит духу купить, а уж тем более прятать дома, Беба такая пролаза, куда только свой нос не сует, все ящики перероет. Его немного злило, что Алфиери не первый приставал к нему. Разве он похож на педика? Но это дело темное, что тут да как — не очень понятно. Алфиери, например, тоже не похож… Не то что Фрейлих или Виана, на этих просто клейма ставить негде; а он видел пару раз на переменах, Алфиери подступался к мальчишкам со второго или третьего курса с теми же штучками, что и к нему, и всегда это были парни что надо, настоящие, как он, видные. Значит, Алфиери нравились такие, а не шлюшки вроде Вианы или Фрейлиха. И еще он вспомнил, как удивился, когда один раз они вместе ехали в автобусе. Алфиери заплатил за них обоих, хотя, пока стояли на остановке, он вроде бы не заметил его. А когда уселись на заднем сиденье, они ехали в Ретиро, он вдруг стал рассказывать о своей невесте, запросто, что, мол, они должны вечером увидеться, что она учительница и что они, наверное, поженятся, как только найдут квартиру. И говорил тихо, чуть ли не в самое ухо Фелипе, а он слушал с интересом, но немного настороженно, все-таки Алфиери был надзиратель, начальство как-никак, а потом Алфиери помолчал, вроде как тема невесты исчерпана, и вдруг шепнул ему: «Да, че, скоро женюсь, а знал бы ты, до чего мне нравятся мальчишки…» — и опять ему захотелось отодвинуться подальше от этого Алфиери, хотя Алфиери только что откровенничал с ним, как с равным, а что касается мальчишек, так ведь к таким, взрослым мужчинам, как Фелипе, это не относится. Он тогда только глянул на него и улыбнулся через силу, как будто все нормально и такие разговоры для него — дело обычное. С Вианой или Фрейлихом он бы легко управился, сунул разок под дых или еще куда, а Алфиери все-таки надзиратель, тридцатилетний мужчина и крутой вдобавок, адвокатских жен водит в меблирашки.

«Наверное, у них железы не в порядке», — подумал он и бросил сигарету. Заглянув в бар, он увидел Паулу, которая разговаривала с Лопесом, он с завистью посмотрел на них. Хорош жук, этот Лопес, времени не теряет, знай, обрабатывает рыженькую. Интересно, как поведет себя Рауль. Вот бы Лопес подклеил ее, отволок к себе в каюту и, покувыркавшись хорошенько, отдал бы обратно, потрепанную, как та адвокатская жена. Все выглядело просто, в привычных выражениях: трахнуть, придавить, всадить, отчекрыжить, а тот, другой, пусть делает как знает: или поступает как мужчина, или ходит-шелестит рогами. Фелипе свободно двигался внутри схемы, где каждая деталь — на своем месте и хорошо освещена. Но с Алфиери — когда словечки с двойным дном, да не знаешь, говорит он серьезно или хочет еще чего-то… Он увидел Рауля и доктора Рестелли, выходивших на палубу, и повернулся к ним спиной. И пусть этот со своей английской трубкой больше не испытывает его терпения. Да он готов был его убить сегодня днем. Но ведь не получилось у них ничего, он уже знал от отца, что экспедиция провалилась. Три здоровенных мужика не смогли пробиться на корму и посмотреть, что там творится.

Мысль пришла сразу, он и секунды не думал. В два прыжка отскочил в сторону и спрятался за бухтой каната, чтобы Рауль с Рестелли его не увидели. Помимо того что ему хотелось избежать встречи с Раулем, он уходил и от возможного разговора с Черным Котом, который наверняка обиделся на его… как это он говорил им на уроке?.. нецивильность (или нецивилизованность? фу ты, один черт). И когда увидел, что они склонились над бортом, пробежал к трапу. Беба посмотрела на него с безмерной жалостью. «Будто трехлетка, — пробормотала она. — Носится, как угорелый. Из-за тебя о нас невесть что подумают». На верхней ступеньке он обернулся и деловито выругался. Вбежал в свою каюту, находившуюся рядом с переходом, соединяющим коридоры, и притаился у дверной щели. Убедившись, что все тихо, он выскользнул в коридор и толкнул дверь в переходе. Она оказалась незапертой, как и в прошлый раз, за нею сразу шел трап. Именно там Рауль в первый раз сказал ему «ты», просто не верилось, теперь просто не верилось. Он закрыл за собой дверь и очутился в темноте еще более густой, чем в прошлый раз; странно, что теперь ему показалось темнее, лампочка светила та же самая. На середине трапа он постоял секунду в нерешительности, прислушиваясь к доносящимся снизу шумам; тяжело стучали машины, пахло смазочным маслом и битумом. Здесь они говорили о фильме про корабль смерти, и Рауль сказал, что фильм этот снимал, как его… А потом он посочувствовал Фелипе, что ему приходится уживаться с семейством. Он хорошо помнил его слова: «Мне бы хотелось, чтобы ты был здесь один». Какое ему дело, один он тут или с кем-то. Левая дверь была отворена; другая, как и раньше, закрыта, но изнутри доносился стук. Застыв перед дверью, Фелипе почувствовал, как что-то катится у него по лицу, и отер пот рукавом рубашки. Подцепил новую сигарету и быстро закурил. Он им покажет, этим троим прощелыгам.

XXVIII

— В пошлом месяце закончила пятый класс музыкального училища, — сказала сеньора Трехо. — С отличием. Теперь будет концертанткой.

Донья Росита с доньей Пепой нашли, что это великолепно. Донья Пепа тоже когда-то хотела, чтобы Нелли стала концертанткой, но с этой девочкой нету сладу. Способности-то у нее были, конечно, были, совсем крошкой она по памяти пела все танго и все такое прочее и часами слушала по радио классическую музыку. А как дело до учебы дойдет — ни с места.

— Ой, сеньора, если бы я вам рассказала… Беда, да и только. Если бы я рассказала… Но что поделаешь, не по вкусу ей учение.

— Понимаю, сеньора. А вот Беба по четыре часа каждый день сидит за пианино, и, поверьте, нам с супругом это тоже дорого обходится, потому что она все упражняется и упражняется, а дом-то невелик, можно и устать. Но зато за все награда, когда начинаются экзамены, и девочка сдает их с отличием. Вы ее услышите… Может, ей предложат сыграть, по-моему, в таких круизах принято: артист дает концерт. Конечно, Беба не захватила нот, но она на память знает «Полонез» и «Лунную сонату», она их всегда играет… Я говорю это не потому, что я мать, но играет она с чувством.

— Классическую музыку надо уметь играть, — сказала донья Росита. — Это вам не нынешняя, один шум, все эти футуристические штучки, которые передают по радио. Я, как они начнут, сразу мужу говорю: «Выключи, Энсо, эту гадость, у меня от нее голова болит». Говорю вам, это все надо бы запретить.

— Нелли говорит, что нынешняя музыка совсем не такая, как раньше, Бетховен и тому подобное.

— И Беба говорит то же самое, а уж кому судить, как не ей, — сказала сеньора Трехо. — Очень много футуризма развелось. Мой супруг два раза писал на государственное радио, чтобы поработали над программами, но, сами знаете, нынче все делается по знакомству… Как вы себя чувствуете, деточка? По-моему, вам нездоровится.

Нора чувствовала себя неплохо, но замечание сеньоры Трехо ее смутило. Она не ожидала встретить в читальном зале дам, и теперь уже не могла повернуться и уйти обратно в бар. Пришлось сесть с ними и улыбаться, как будто она вне себя от радости. А может, что-то в ее лице, подумала она… Да нет, ничего не может быть заметно.

— Меня немножко укачало сегодня, — сказала она. — Чуть-чуть, но я выпила таблетку, и сразу прошло. А вы как себя чувствуете?

Дамы, вздыхая, сообщили, что, поскольку море успокоилось, им удалось выпить чаю с молоком, но если оно снова разволнуется, как в полдень… Ах, как счастлива молодежь, думает только о развлечениях, потому что еще не хлебнула жизни. Ну конечно, когда путешествуешь с таким симпатичным молодым человеком, как Лусио, и жизнь видится в розовом свете. Какая она счастливая, бедняжка. Да и к лучшему. Никогда не знаешь, что будет потом, так что покуда есть здоровье…

— Вы ведь поженились совсем недавно, не так ли? — сказала сеньора Трехо, впившись в нее взглядом.

— Да, сеньора, — сказала Нора. Она чувствовала, что сейчас покраснеет, и не знала, как быть, чтобы они не заметили; все три смотрели на нее, липко улыбаясь, сложив пухлые ручки на выпирающих животах. «Да, сеньора». Она решила притвориться, будто на нее напал кашель, закрыла лицо ладонями, и дамы спросили, уж не простудилась ли она, а донья Пепа посоветовала растереться мазью «Вапоруб». У Норы засосало под ложечкой от лжи, а главное — от того, что у нее не хватило духу выдержать вопроса в лоб. «Какая разница, кто что подумает, если потом мы все равно поженимся? — говорил ей Лусио много раз. — Это — лучшее доказательство, что ты мне полностью доверяешь, и вообще — надо бороться с буржуазными предрассудками…» Но она не могла бороться и особенно сейчас. «Да, сеньора, совсем недавно».

Донья Росита стала объяснять, что влажность — вреднющая штука, и что если бы не работа ее мужа, она бы уже давно его упросила съехать с острова Масьель. «У меня ревматизм вступил во все тело, — сообщила она сеньоре Трехо, которая не сводила глаз с Норы. — И никто его оттуда выгнать не может. Я ведь, знаете, к врачам ходила, и никакого проку. А все — влажность. Она для костей — хуже смерти, чисто накипь внутри оседает, и сколько ее ни выгоняй, сколько ни пей печеночного гриба, — ей все нипочем…» Нора, нащупав паузу в разговоре, поднялась и посмотрела на часы с таким видом, будто у нее назначена встреча. Донья Пепа и сеньора Трехо обменялись понимающими взглядами и улыбками. Конечно, они понимают, как не понять… Идите, деточка, вас, наверное, заждались. Сеньоре Трехо было немного жаль, что Нора уходит, все-таки она ее круга, не то что эти сеньоры, такие добрые, бедняжки, но настолько ниже нее по положению… Сеньора Трехо начинала подозревать, что в этом круизе ей не с кем будет особенно общаться, это ее беспокоило и огорчало. Мать мальчика разговаривала только с мужчинами, сразу видно, какая-нибудь артистка или писательница, потому что настоящие женские проблемы ее не интересовали, она все время курила и говорила о чем-то непонятном с Медрано и Лопесом. Другая, рыжая девушка, вообще несимпатичная и к тому же слишком молодая, чтобы разбираться в жизни, так что о серьезном с ней не побеседуешь, не говоря уж о том, что у нее одно на уме: покрасоваться в своем более чем неприличном бикини, да пофлиртовать хоть с Фелипе. Об этом, кстати, ей надо поговорить с мужем, нельзя, чтобы Фелипе попался в руки к этой вампирессе. Но тут она вспомнила, какие глаза стали у сеньора Трехо, когда Паула растянулась на палубе загорать. Нет, не о таком путешествии она мечтала.

Нора открыла дверь каюты. Она не ожидала увидеть Лусио в каюте, ей почему-то казалось, что он вышел на палубу. Но он сидел на постели и смотрел в пустоту.

— О чем ты думаешь?

Лусио не думал совершенно ни о чем, но он нахмурил брови, как будто его оторвали от глубоких дум. Потом улыбнулся и знаком позвал ее сесть рядом. Нора печально вздохнула. Нет, с ней все в порядке. Да, была в баре, разговаривала с женщинами. Ну да, о том о сем. Губы ее не раскрылись, когда Лусио взял ее лицо в ладони и поцеловал.

— Ты неважно себя чувствуешь, кисуля? Устала, наверное… — Он осекся, испугавшись, как бы она не сочла это за намек. Но какого черта, в конце концов. Конечно, от этого устаешь, как от хорошего физического упражнения. Он тоже чувствует себя немного разбитым, но это же не значит, что… И прежде чем снова нырнуть в бездумную пустоту, он вспомнил сцену в каюте Рауля; у него остался неприятный осадок и желание, чтобы что-нибудь произошло, и он мог бы вмешаться, снова оказаться внутри ситуации, из которой неожиданно оказался выброшенным. Нет, он все правильно сделал, глупо вести себя как в приключенческих романах и раздавать направо и налево боевое оружие. И к чему портить путешествие, которое не успело начаться? Весь день ему хотелось поговорить с кем-нибудь из них по отдельности, лучше всего — с Медрано, которого он немного знал раньше и считал более уравновешенным. Сказать ему, что они могут полностью полагаться на него, если дело примет скверный оборот (что было совершенно невероятным), однако он считает, что нечего самим искать на свою голову приключений. Что за психи, в конце-то концов, — нет бы сообразить покер или хотя бы сразиться в труко.

Вздохнув, Нора поднялась и достала из несессера щетку для волос.

— Нет, я не устала и чувствую себя очень хорошо, — сказала она. — Не знаю, наверное, потому что первый день плавания… Как-никак все по-другому.

— Да, сегодня ночью тебе надо выспаться.

— Да, конечно.

Она принялась медленно расчесывать волосы. Лусио смотрел на нее. И думал: «Теперь я всегда буду видеть, как она вот так расчесывает волосы».

— Откуда я смогу послать письмо в Буэнос-Айрес?

— Не знаю, наверное, из Пунта-Аренас. Кажется, там у нас остановка. Значит, ты решила написать домой?

— Ну конечно. Представляешь, как они расстроены… Хоть я и говорила, что отправляюсь в поездку. Все равно матерям всегда чудится невесть что. Лучше я напишу Муче, а уж она пусть объяснит все маме.

— Я полагаю, ты напишешь, что поехала со мной.

— Да, — сказала Нора. — Это они и так знают. Одна бы я никогда не поехала.

— Пожалуй, матери это мало понравится.

— Ну что ж, когда-нибудь она должна узнать. Я больше беспокоюсь о папе… Он такой чувствительный, мне не хочется, чтобы он переживал.

— Ну вот, опять переживания, — сказал Лусио. — Что за черт, почему он будет переживать? Ты поехала со мной, я собираюсь на тебе жениться — и все дела. Что за трагедия, почему чуть что — ты заводишь разговор о переживаниях?

— Я сказала просто так. Папа такой добрый…

— Меня от этой сентиментальности мутит, — сказал Лусио с досадой. — Во всем всегда виноват я; я разрушил мир в твоем доме, я лишил сна твоих замечательных родителей.

— Прошу тебя, Лусио, — сказала Нора. — Не о тебе речь, я сама решилась на то, что мы сделали.

— Да, но их эта сторона вопроса не интересует. Я в их глазах всегда буду донжуаном, который испортил им обед и отравил игру в лото, чтоб ему было пусто.

Нора ничего не сказала. Напряжение еще какой-то миг держалось. Лусио пошел открыть иллюминатор и прошел по каюте, заложив руки за спину. Потом подошел к Норе и поцеловал ее в шею.

— Вечно ты заставляешь меня говорить чушь. Я знаю, все уладится, но сегодня со мною что-то творится, все мне видится не так… На самом деле у нас не было другого выхода, если мы хотим пожениться. Или уезжать вместе, или твоя мама устроила бы нам грандиозный скандал. То, что мы сделали, — лучше.

— Но ведь мы могли бы сначала пожениться, — сказала Нора голосом тоньше паутинки.

— Это зачем? Пожениться сначала? Прямо вчера? Зачем?

— Я просто так сказала.

Лусио вздохнул и снова сел на кровать.

— Действительно, я и забыл, что сеньорита у нас — католичка, — сказал он. — Конечно, мы могли бы пожениться прямо вчера, но это было бы полной глупостью. Ну лежало бы у меня свидетельство в кармане пиджака — только и всего. Ты же знаешь: в церкви я венчаться не собираюсь, ни сейчас, ни после. Гражданская регистрация — сколько угодно, но про священников даже и разговоров не заводи. Я тоже о своем старике думаю, че, хоть он уже и умер. А если кто социалист, так надо и соответствовать.

— Ладно, Лусио. Я никогда не просила тебя венчаться в церкви. Я только сказала…

— Сказала то, что говорят все женщины. Они дико боятся, что с ними переспят, а потом бросят. Фу, да не смотри ты на меня так. Мы ведь спали с тобой, спали? И по-моему, было неплохо. — Он закрыл глаза, чувствуя себя несчастным, оплеванным. — Не заставляй меня говорить грубости, кисуля. А подумай лучше, что я тоже тебе доверяю и не хочу, чтобы все рухнуло и оказалось бы, что ты такая же, как другие… Я ведь тебе рассказывал про Марию Эстер, рассказывал? Не хочу, чтобы ты оказалась как она, потому что в таком случае…

Норе следовало понять, что в таком случае он бросит ее, как Марию Эстер. Нора это прекрасно поняла, но ничего не сказала. Перед глазами дрожало и расплывалось улыбающееся лицо сеньоры Трехо. А Лусио все говорил, говорил и все больше распалялся, но она уже начинала понимать, что нервничает он не из-за того, о чем говорил, а из-за чего-то совсем другого. Она убрала щетку в несессер и пошла, села рядом с ним, прижалась лицом к его плечу, ласково потерлась. Лусио что-то проворчал, но проворчал довольно. Мало-помалу лица их сблизились, и губы соединились. Лусио гладил Норино бедро, сверху вниз, сверху вниз, а она сидела, сложив руки на коленях и улыбалась. Он прижал ее к себе, скользнул рукою по талии и опрокинул на спину. Она, смеясь, сопротивлялась. И вдруг почувствовала лицо Лусио над своим, так близко, что увидела только нос и один глаз.

— Дурочка, маленькая дурочка. Кисуля-хитруля.

— Дурачок.

Она чувствовала, как его рука бродит по ее телу и будит его. И подивилась, что уже почти не боится Лусио. Пока еще это непросто, но страха уже не было. А венчаться… Она запротестовала, от стыда пряча лицо, но ласка шла в глубину, неся с собой исцеление и наполняя таким желанием, что никакой стыд уже ничего не значил. Нехорошо, это нехорошо. Нет, Лусио, так не надо. Она закрыла глаза и застонала.

В этот момент Хорхе сыграл e4, и Персио после долгого размышления пошел Ke7. Хорхе безжалостно атаковал Фa1, и Персио мог ответить лишь ходом Крg4. Тогда белые неожиданно выступили Фg5, черные дрогнули, заколебались («Нептун меня подводит», — подумал Персио) и благоразумно сделали ход g3, после чего наступила короткая пауза, заполненная гортанными звуками, которые издавал Хорхе, разразившийся, наконец, ходом Фg4, после чего насмешливо посмотрел на Персио. Когда же тот в ответ пошел Кe5, то Хорхе осталось только двинуть ферзя на a5 и сделать мат на двадцать пятом ходу.

— Бедный Персио, — сказал Хорхе великодушно. — Просто ты в самом начале зевнул, а потом уже не мог выбраться.

— Замечательно, — сказал доктор Рестелли, стоявший рядом и следивший за партией. — Замечательная защита Нимцовича.

Хорхе глянул на него искоса, а Персио стал торопливо собирать фигуры. Издали донесся приглушенный звук гонга.

— Этот ребенок — выдающийся игрок, — сказал доктор Рестелли. — Лично я, в меру моих скромных возможностей, с большим удовольствием сразился бы с вами, сеньор Персио, когда вам будет угодно.

— С Персио держите ухо востро, — предупредил Хорхе. — Вообще-то он всегда проигрывает, но от него всего можно ожидать.

Зажав сигарету в зубах, он распахнул дверь. В первый момент он подумал, что в каюте два матроса, но силуэт в глубине оказался брезентовым плащом на вешалке. Толстобрюхий матрос отбивал ремень деревянным молотом. Синяя змея на предплечье ритмично поднималась и опускалась.

Не переставая отбивать (на кой черт этот медведь колотит по ремню?), матрос поглядел на Фелипе, который закрыл за собой дверь и тоже смотрел на него, не вынимая изо рта сигареты и рук из карманов джинсов. Некоторое время они изучающе смотрели друг на друга. Змея взметнулась в последний раз, молот глухо стукнул по ремню (он его размягчал, наверное, чтобы сделать широкий пояс — поддерживать брюхо, наверняка для этого), и змея, опустившись, замерла на краю стола.

— Привет, — сказал Фелипе. Дым от «Кэмела» попал в глаза, и Фелипе, еле успев вынуть сигарету изо рта, чихнул. На мгновение все стало мутным из-за выступивших слез. Мерзкие сигареты, когда же он научится курить, не вынимая их изо рта.

Матрос продолжал смотреть на него с полуулыбочкой на толстых губах. Похоже, его забавляло, что у Фелипе от дыма текли слезы. Потом принялся медленно сворачивать ремень; огромные лапы шевелились, как мохнатые пауки. Он сворачивал и закреплял ремень почти с женской аккуратностью.

— Hasdala, — сказал матрос.

— Привет, — отозвался Фелипе, потеряв запал, почти в пустоту. Шагнул вперед, посмотрел на лежавшие на верстаке инструменты. — Вы всегда здесь… занимаетесь этим?

— Sa, — сказал матрос, перевязывая ремень другим, потоньше. — Садись, если хочешь.

— Спасибо, — сказал Фелипе, отметив, что матрос говорит с ним на испанском, гораздо более разборчивом, чем днем. — Вы — финны? — спросил он, прощупывая почву.

— Финны? Почему это финны? Нас тут — всякой твари по паре, а финнов нету.

Свет от ярких лампочек в потолке падал на лица. Примостившись на краю скамьи, Фелипе чувствовал себя неудобно, не знал, что сказать, а матрос продолжал тщательно перевязывать ремень. Потом убрал шило и плоскогубцы с кусачками. И все поглядывал на Фелипе, а тот чувствовал, как сигарета у него в пальцах становилась все короче.

— Ты знаешь, что нельзя сюда ходить, — сказал матрос. — Ты плохо поступил, что пришел.

— А, подумаешь, — сказал Фелипе. — Может, мне захотелось спуститься сюда, поболтать немного… Там, наверху, такая скукотища.

— Может быть, но сюда ходить не должен был. Ну уж раз пришел, оставайся. Орф придет нескоро, так что никто не узнает.

— Тем лучше, — сказал Фелипе, не очень поняв, что страшного, если кто-то узнает. Почувствовав себя увереннее, он подвинул скамью так, чтобы прислониться спиною к стене; положил ногу на ногу и затянулся поглубже. Ему начинало нравиться, хотелось продолжить.

— Вообще-то я пришел, чтобы поговорить с вами, — сказал он. (Какого черта тот его «тыкает», а он ему…) — Не нравятся мне эти тайны.

— А никакой тайны и нет, — сказал матрос.

— Почему же тогда нас не пускают на корму?

— Мне дали приказ, и я его выполняю. А зачем тебе туда? Там ничего нет.

— Я хочу посмотреть, — сказал Фелипе.

— Ничего ты там не увидишь, парень. Оставайся здесь, раз пришел. Туда не пройдешь.

— Отсюда я не пройду? А в эту дверь?

— Если сунешься в эту дверь, — сказал матрос, улыбаясь, — мне придется расколоть тебе череп, как орех. А у тебя красивая голова, и мне не хочется колоть ее, как орех.

Он говорил медленно, подбирая слова. Фелипе с первой минуты знал, что такой зря говорить не будет и что лучше ему остаться там, где он есть. И в то же время ему нравилось, как ведет себя этот мужчина, его манера улыбаться в то время, как он угрожал раскроить ему череп. Он достал сигареты и протянул ему. Тот помотал головой.

— Это курево женское, — сказал он. — Покури-ка моего табачку, морского, и сам поймешь.

Часть змеи исчезла в кармане и вынырнула с черным матерчатым мешочком и книжечкой папиросной бумаги. Фелипе сделал было жест отказаться, но мужчина оторвал один листок и отдал Фелипе, а второй оторвал для себя.

— Я тебя научу, смотри. Делай как я, приглядывайся и делай как я. Смотри, насыпаешь сюда… — Мохнатые пауки ловко заплясали вокруг листка бумаги, потом матрос поднес руку ко рту, как будто играл на губной гармонике, и в пальцах у него оказалась ладная сигарета.

— Видишь, как просто. Нет, так у тебя все высыпется. Ладно, кури эту, я себе сделаю другую.

Взяв сигарету в рот и почувствовав, что она мокрая от слюны, Фелипе чуть не выплюнул ее. Матрос смотрел на него, смотрел все время и улыбался. Он принялся сворачивать свою сигарету, потом достал почерневшую зажигалку. От густого едкого дыма Фелипе задохнулся, но жестом показал, что оценил и что благодарит.

— Ты много дыму-то не глотай, — сказал матрос. — Он для тебя крепковат. Сейчас увидишь, как здорово он идет с ромом.

Из жестяного ящика под столом он достал бутылку и три оловянных стаканчика. Синяя змея наполнила два стаканчика и один подала Фелипе. Матрос сел рядом с ним, на ту же скамью, и поднял стаканчик.

— Here’s to you[47], парень. Сразу все не пей.

— Хм, хороший, — сказал Фелипе. — Наверняка, это антильский ром.

— А как же. Так значит, тебе нравится и мой ром, и мой табак? А как же тебя зовут, парень?

— Трехо.

— Трехо, хм. Но это же не имя, это фамилия.

— Ну конечно, это моя фамилия. А зовут Фелипе.

— Фелипе. Хорошо. А сколько тебе лет, парень?

— Восемнадцать, — соврал Фелипе, прикрывая рот стаканчиком. — А вас как зовут?

— Боб, — сказал матрос. — Можешь звать меня Боб, хотя вообще-то у меня другое имя, но оно мне не нравится.

— Все равно скажите. Я же вам сказал свое настоящее.

— Нет, тебе тоже не понравится. Представь, что меня зовут Рэдклифф или что-нибудь вроде того. Лучше Боб, парень. Here’s to you.

— Prosit, — сказал Фелипе, и они снова выпили. — Хм, а тут неплохо.

— Само собой.

— Много работы на судне?

— Так себе. Не надо тебе больше пить, парень.

— Почему? — сказал Фелипе, хорохорясь. — В самый раз выпить еще, мне только начало тут нравиться… Почему, Боб… Табачок отменный и ром… Почему мне больше не пить?

Матрос отобрал у него стаканчик и поставил на стол.

— Ты очень симпатичный парень, но тебе придется возвращаться наверх, и если ты выпьешь лишнего, то сразу заметят.

— Но я могу пить сколько угодно в баре.

— Хм, с барменом, который у вас там, наверху, сильно не напьешься, — ухмыльнулся Боб. — И мама там всегда рядом… — Похоже, ему доставляло удовольствие видеть глаза Фелипе и как залилось краской его лицо. — Ну, парень, что ты, мы — друзья. Боб и Фелипе — друзья.

— Ладно, — мрачно сказал Фелипе. — Сменим пластинку. Эта дверь — куда?

— Забудь ты про эту дверь, — сказал матрос ласково, — и не обижайся, Фелипе. Когда сможешь еще прийти?

— А зачем мне приходить?

— Ну как — зачем, покурить, выпить рому со мной, поболтать, — сказал Боб. — У меня в каюте, там никто нам не помешает. А сюда в любой момент может прийти Орф.

— А где ваша каюта? — спросил Фелипе, прищуриваясь.

— Там, — сказал Боб, показывая на запретную дверь. — За ней — коридор, он ведет в мою каюту, а она — у самого люка на корму.

XXIX

Звук гонга пришелся на середину абзаца Мигеля Анхеля Астуриаса, и Медрано закрыл книгу и потянулся на постели, спрашивая себя, хочется ли ему ужинать. Свет над изголовьем манил остаться и читать дальше, а ему нравились «Маисовые люди». Чтение в какой-то мере помогало отстраниться от новой обстановки, вернуться в привычный порядок буэнос-айресской квартиры, где он начал читать эту книгу. Да, она вроде дома, который носишь с собой, однако ему не нравилась мысль прятаться ex profeso[48] в роман, чтобы забыть дурацкую ситуацию — у него в комоде, только руку протянуть — смит-вессон тридцать восьмого калибра. В револьвере как бы сосредоточилось все остальное — «Малькольм» с его пассажирами и все нелепости дня. Приятное покачивание и так хорошо продуманная, удобная каюта были на той же чаше весов, что и книга. Только что-то совершенно необычное — например, по коридору проскакала бы лошадь или запахло бы ладаном — могло заставить его вскочить с постели и выйти навстречу происходящему. «Здесь слишком хорошо, чтобы утруждать себя», — подумал он и вспомнил, какие лица были у Лопеса и Рауля, когда они вернулись из неудавшейся утренней вылазки. Может, прав Лусио, и глупо строить из себя детективов. Однако резоны Лусио вызывали сомнение; в данный момент его занимала только его жена. Других же, и его самого, откровенно раздражала эта дешевая таинственность и нагромождение лжи. И особенно неприятно было думать, когда он с трудом оторвался от книги, что, не будь на этом судне так хорошо, они бы, наверное, действовали более энергично и обострили бы ситуацию, чтобы разрешить сомнения. Капуанская разнеженность и удовольствия, что-то в этом духе. Удовольствия более суровые, с нордическим оттенком, отделанные кедром и ясенем. Вероятно, Лопес с Раулем разработают новый план, а то и он сам, если ему наскучит сидеть в баре, но что бы они ни предприняли, это будет всего лишь игра в отстаивание своих прав. Возможно, единственно разумным было последовать примеру Персио и Хорхе, попросить шахматы и провести время как можно лучше. Но — корма. Опять эта корма. И слово-то какое: корма — корм. Корма, какая чушь.

Он выбрал темный костюм и галстук, который ему подарила Беттина. Он пару раз вспоминал Беттину, пока читал «Маисовых людей», потому что ей не нравился поэтический стиль Астуриаса, аллитерации и откровенно магический настрой. До сих пор воспоминания о Беттине не тревожили его. Сперва отвлекла необычная посадка, потом начались другие несуразности, так что и некогда было предаваться воспоминаниям о недавнем прошлом. А посему — что может быть лучше «Малькольма» с его пассажирами, да здравствует корма-кормушка (он рассмеялся: доморощенный Астуриас! — и принялся подыскивать рифмы): корма — задарма, кормушка — заварушка. Буэнос-Айрес подождет, у него еще будет время для воспоминаний о Беттине — если они вспомнятся сами и если окажется, что это — проблема. Конечно же, проблема, и ее надо проанализировать, как он любил это делать — лежа в постели, в темноте, заложив руки за голову. Во всяком случае, тревога (Астуриас или ужин, ужин, галстук, подаренный Беттиной, а в результате — Беттина, в результате — тревога и раздражение) как бы предваряла выводы анализа. Если только все это не было следствием небольшой качки и духоты прокуренной каюты. Не в первый раз он бросал женщину, и одна женщина тоже бросила его (поехала выходить замуж в Бразилию). Глупо, но корма и Беттина соединились сейчас для него как бы в одно. Хорошо бы спросить у Клаудии, что она думает о его поступке. Да нет, с какой стати ему призывать в судьи Клаудиу, как будто у него есть какие-то обязательства перед ней. Разумеется, он вовсе не обязан рассказывать Клаудии о Беттине. Что между ними — просто дорожная беседа, не более. Корма и Беттина, действительно глупо, но именно это ныло у него под ложечкой. Да, Беттина, хотя она, возможно, сейчас строит планы, как бы не потратить зря вечер в «Эмбесси». Да, наверное, еще и поплакала.

Медрано рывком сдернул с себя галстук. Узел не получался. Этот галстук всегда был строптивым. У галстуков своя психология. Он вспомнил роман, в котором взбесившийся слуга искромсал ножницами все галстуки своего хозяина. Вся комната — в обрезках галстуков, фарш из галстуков на полу. Он выбрал другой, скромного серого цвета, который всегда прекрасно завязывался. Конечно, поплакала, женщины плачут и по гораздо менее серьезным случаям. Он представил, как она выдвигает ящики комода, достает фотографии, жалуется по телефону подругам. Все это можно было предвидеть, все это должно было случиться. Клаудиа, наверное, вела себя так же, когда разошлась с Леубаумом, как и все женщины. Он повторял: «Все, все», словно хотел подверстать к огромному разнообразию незначительный, случившийся в Буэнос-Айресе эпизод, бросить каплю — в море. «И все же это — трусость», услыхал он свою мысль, но не знал, что было трусостью: бросать каплю в море или бросить Беттину. Слезой больше, слезой меньше в этом мире… Да, но быть причиной этой слезы, даже если все это мало значило, и Беттина уже прогуливалась по Санта-Фе или причесывалась у Марселы. Какое ему дело до Беттины, не в Беттине дело, не в самой Беттине, и даже не в том, что нельзя пройти на корму, и не в тифе-224. И хотя под ложечкой сосало, он улыбался, когда открыл дверь и вышел в коридор, проводя рукой по волосам, улыбался, как человек, который вот-вот сделает приятное открытие, вот оно, он уже смутно видит то, что искал, и чувствует суть искомого. Он пообещал себе пройти обратно весь путь своих рассуждений и ночью еще раз обдумать все, не торопясь. Возможно, дело не в Беттине, а просто Клаудиа слишком много рассказала о себе, рассказала о себе этим серьезным глубоким голосом, о том, что она еще любит Леона Леубаума. Но, черт возьми, ему-то какое дело, даже если Клаудиа по ночам плачет, думая о Леоне.

Оставив Мохнатого растолковывать доктору Рестелли, почему «Бока Юниор» должна была на чемпионате обойти всех, он решил пойти в каюту переодеться. Ему стало смешно, когда он подумал, какие туалеты можно будет увидеть сегодня вечером; бедняга Атилио скорее всего явится без пиджака, и метрдотель скроит типичную мину, с какой слуги (с одной стороны довольные, а с другой — шокированные) наблюдают за деградацией своих хозяев. Он почувствовал: надо вернуться, вернулся и снова вступил в разговор. И как только ему удалось прервать спортивные излияния Мохнатого (встретившего в лице доктора Рестелли осмотрительного, но энергичного заступника команды «Феррокариль Оэсте»), он как бы между прочим заметил, что пора идти переодеваться к ужину.

— Вообще-то довольно жарко, чтобы одеваться по-настоящему, — сказал он, — но будем уважать морские традиции.

— Что значит — по-настоящему? — растерялся Мохнатый.

— Я хочу сказать, надевать неудобный галстук и пиджак, — сказал Рауль. — Делается это ради дам, разумеется.

Оставив Мохнатого в глубокой задумчивости, он поднялся по трапу. Полной уверенности, что он поступил правильно, не было, однако с некоторых пор он стал склонен сомневаться в правильности почти всех своих поступков. Если бы Атилио предпочел явиться к ужину в полосатой тенниске, это его личное дело; все равно метрдотель или кто-то из пассажиров дали бы ему понять, что он неправ, и бедный парень почувствовал бы себя совсем скверно, если бы, конечно, не послал их куда подальше. «Я руководствуюсь исключительно эстетическими мотивами, — подумал Рауль, находя забавной эту мысль, — но пытаюсь придать им социальный характер. Верно лишь одно: меня выводит из себя все, что выбивается из ритма, из стройной системы. Тенниска несчастного парня испортила бы мне удовольствие от potage Hublet aux asperges[49]. Кстати, освещение в столовой довольно скверное…» Взявшись за ручку двери, он поглядел в сторону перехода, соединяющего оба коридора. Фелипе резко остановился, покачнулся. Он был словно не в себе и, казалось, не узнал Рауля.

— Привет, — сказал Рауль. — Целый день тебя не видел.

— Это… Какой я дурак, не в тот коридор зашел. Моя каюта на другой стороне, — сказал Фелипе и стал поворачивать назад. Свет упал ему на лицо.

— Кажется, ты перегрелся на солнце, — сказал Рауль.

— А, ерунда, — сказал Фелипе, пытаясь взять угрюмый тон, но у него не очень получилось. — В клубе я целыми днями торчу в бассейне.

— В твоем клубе нет такого морского ветра, как здесь. Ты хорошо себя чувствуешь?

Он уже подошел к нему и дружески заглянул в лицо. «Что он ко мне привязался», — подумал Фелипе, и в то же время ему льстило, что Рауль снова заговорил с ним этим тоном, после того как кинул ему такую подлянку. Он кивнул и развернулся окончательно в сторону перехода, но Рауль не хотел отпускать его в таком состоянии.

— Наверняка, ты не захватил никакой мази от ожога, если только твоя мама… Зайди ко мне на минутку, я дам тебе мазь, намажешься перед сном.

— Не беспокойтесь, — сказал Фелипе, прислоняясь плечом к переборке. — Кажется, у Бебы есть какая-то гадость для этого.

— Все равно возьми мою, — настаивал Рауль, пятясь назад, чтобы открыть дверь каюты. Он увидел, что Паулы нет, но свет она оставила включенным. — И еще у меня есть для тебя одна вещь. Зайди на минуту.

Фелипе, похоже, решил остаться в дверях. Рауль искал что-то в несессере и знаком пригласил его войти. Он вдруг понял, что не знает, что сказать ему, как побороть эту враждебность обиженного щенка. «Какой же я дурак, сам виноват, — думал он, роясь в ящике, набитом чулками и носовыми платками. — Как он переживает, боже мой». Он выпрямился и повторил приглашение. Фелипе сделал шаг, другой, и только тогда Рауль заметил, что он шатается.

— Мне сразу показалось, что тебе нехорошо, — сказал он, придвигая ему кресло. Ногой захлопнул дверь. Принюхался и расхохотался.

— Значит, солнце из бутылки. А я-то думал, что перегрелся… А что это за табак? От тебя несет спиртом и табаком страшно.

— А что страшного, — пробормотал Фелипе, борясь с подступающей тошнотой. — Пропустил стаканчик, покурил… Ничего страшного…

— Ну, конечно, — сказал Рауль. — Я совсем не собирался тебя упрекать. Но смесь солнца со всем остальным — взрывоопасная. Я бы тебе рассказал…

Но ему вовсе не хотелось ничего рассказывать, хотелось просто смотреть на Фелипе, а тот, побледнев, уставился на иллюминатор. Так они молчали некоторое время, и это время Раулю показалось долгим и прекрасным, а у Фелипе оно плясало перед глазами вихрем из красно-синих точек.

— Возьми эту мазь, — сказал наконец Рауль, вкладывая ему в руку тюбик. — У тебя плечи, наверное, все обгорели.

Фелипе машинально расстегнул рубашку и посмотрел. Тошнота проходила, вместо нее он ощутил злорадное желание промолчать, ничего не рассказывать про Боба, про встречу с Бобом, и про стакан рома. В конце концов, это только его заслуга, что он… Ему показалось, что у Рауля немного дрожат губы, и он с удивлением посмотрел на него. Рауль, улыбаясь, выпрямился.

— После этого, я думаю, ты будешь спать хорошо. И возьми вот это, обещания надо выполнять.

Фелипе взял трубку плохо слушавшимися пальцами. Никогда он не видел такой красивой трубки. Рауль, стоя к нему спиной, доставал что-то из кармана висевшего в шкафу пиджака.

— Английский табак, — сказал он, протягивая ему ярко разрисованную коробку. — Не знаю, есть ли у меня чистилки для трубки, но пока будешь брать мою, когда понадобится. Нравится?

— Само собой, — сказал Фелипе, с уважением разглядывая трубку. — Зря вы мне ее даете, она слишком хорошая.

— Потому и даю, что хорошая, — сказал Рауль. — И чтобы ты простил меня.

— Вы…

— Я даже не знаю, почему так сделал. Мне вдруг показалось, что ты еще мал для заварушки, которая может случиться. А потом подумал и пожалел. Ты меня прости, Фелипе, и давай будем друзьями.

Тошнота опять возвращалась, на лбу выступил холодный пот. Он успел спрятать трубку с табаком в карман и с трудом выпрямился, покачнулся. Рауль подошел и протянул руку, чтобы поддержать.

— Мне… мне надо в туалет на минуту, — пробормотал Фелипе.

— Ну конечно, — сказал Рауль, поспешно открывая перед ним дверь. И снова закрыв дверь, прошелся туда-сюда по каюте. Послышалось журчание воды в умывальнике. Рауль подошел к двери ванной, взялся за ручку. «Бедняга, он может удариться», — подумал он, но понял, что лжет себе, и закусил губу. Если он откроет дверь и увидит… Но Фелипе может и не простить ему унижения, разве что… «Нет, пока еще нет», он там, наверное, блюет над умывальником, нет, лучше оставить его одного, а вдруг он потеряет сознание, упадет и ударится головой. Да не упадет он, скучно так врать самому себе, выдумывать предлог. «А как ему понравилась трубка, — подумал он, снова начиная кружить по каюте. — Теперь ему будет стыдно, что он забрался в мою ванную… Стыд будет мучать его, и от стыда он будет огрызаться, но, может быть, трубка, может быть, трубка…»

Буэнос-Айрес был отмечен красной точкой, и от него — в достаточном удалении от берега — шла вниз синяя линия, почти параллельно линии, обозначавшей границу провинции. Входя в столовую, пассажиры могли оценить подробную географическую карту, украшенную эмблемой «Маджента Стар», и путь, пройденный «Малькольмом» за день. С улыбкой сдержанной гордости бармен заметил, что последующее продвижение судна наносить на карту поручено ему.

— А кто сообщает вам данные? — спросил дон Гало.

— Мне их посылает помощник капитана, — объяснил бармен. — Я в юности был чертежником. В свободное время люблю поработать с угольником и циркулем.

Дон Гало знаком приказал шоферу увезти кресло и искоса глянул на бармена.

— Что слышно насчет тифа? — задал вопрос в лоб.

Бармен захлопал глазами. Тотчас же рядом возник лощеный метрдотель. И одарил всех по очереди своей долженствующей возбуждать аппетит улыбкой.

— Кажется, все идет хорошо, сеньор Порриньо, — сказал мэтр. — Во всяком случае, я не получал тревожных сведений. Идите, займитесь баром, — казал он своему подчиненному, который, похоже, собирался задержаться в столовой. — Итак, сеньор Порриньо, как вы смотрите на potage champenois[50] для начала? Очень вкусный.

Сеньор Трехо с супругой в это время усаживались, сопровождавшая их Беба обновила ради случая платье с декольте, гораздо меньшим, чем ей бы хотелось. За ними вошел Рауль и сел рядом с Паулой и Лопесом, которые одновременно подняли головы и улыбнулись ему с отсутствующим видом.

Семейство Трехо, даже не посмотрев в меню, продолжало обсуждать внезапное недомогание Фелипе. Сеньора Трехо была чрезвычайно признательна сеньору Косте, который взял на себя труд позаботиться о Фелипе — проводил его до каюты и послал Бебу известить родителей. Фелипе крепко спал, но сеньора Трехо продолжала беспокоиться, в чем причина внезапного нездоровья.

— Перегрелся на солнце, дорогая, — заверил сеньор Трехо. — Весь день торчал в бассейне, вот и сварился, как рак. Ты не видела, когда мы снимали с него рубаху… Хорошо еще, молодой человек принес ему мазь, кажется, она действует необыкновенно.

— Ты только забыл, что от него жутко разило виски, — сказала Беба, не отрываясь от меню. — Мальчишка ведет себя как ему заблагорассудится.

— Виски? Не может быть, — сказал сеньор Трехо. — Должно быть, выпил пивка, только и всего.

— Ты должен поговорить с тем, кто тут заведует напитками, — сказала супруга. — Чтобы мальчику не давали ничего, кроме лимонада и тому подобного. Он еще слишком молод, чтобы распоряжаться собой.

— Если вы думаете, что возьмете его в узду, то ошибаетесь, — сказала Беба. — Слишком поздно. Со мною вы строги до невозможности, а с ним…

— Не заводись.

— Ну вот, что я говорила? А если бы я приняла дорогой подарок от кого-нибудь из пассажиров, что бы вы сказали? Подняли бы крик до небес. А он может делать все, что угодно. Вечная история. Почему я не родилась мужчиной…

— Подарки? — сказал сеньор Трехо. — Что ты сказала про подарки?

— Ничего.

— Ну-ка, расскажи, расскажи, доченька. Раз начала, то уж говори. В самом деле, Освальдо, я тоже хотела поговорить с тобой о Фелипе. Эта девица… ну эта, в бикини, ты знаешь.

— В бикини? — сказал сеньор Трехо. — А, рыженькая. Да, рыженькая.

— Эта девица целый день строила глазки мальчику, и если ты этого не замечаешь, то я — мать, а материнское сердце — вещун. Ты, Беба, помолчи, не встревай, мала еще понимать, о чем мы говорим. Ох, эти дети, чистое мучение.

— Строила глазки Фелипе? — сказала Беба. — Не смеши меня, мама. Неужели ты думаешь, что такая женщина станет терять время на сопляка? («Услышал бы он меня, — подумала Беба, — позеленел бы от злости».)

— Так что за подарок? — спросил сеньор Трехо, внезапно заинтересовавшись.

— Трубка, коробка с табаком, и почем я знаю, что еще, — сказала Беба равнодушным тоном. — Наверняка, стоит уйму денег.

Супруги Трехо переглянулись и, сеньор Трехо устремил взгляд в сторону столика номер два. Беба украдкой наблюдала за ними.

— Исключительно благородный сеньор, — сказала сеньора Трехо. — Тебе следовало бы поблагодарить его, Освальдо, и заодно сказать, чтобы он не слишком баловал мальчика. Он так хлопотал, когда Фелипе занемог, бедняжка.

Сеньор Трехо ничего не сказал, а подумал о материнском сердце, которое — вещун. Беба злилась и считала, что Фелипе должен вернуть подарки. Langue jardiniere[51] застал их в разгар обсуждений.

Когда появилась компания Пресутти, робея и хорохорясь, раскланиваясь направо и налево, украдкой поглядывая в зеркало, и при этом донья Росита с доньей Пепой тихо, но оживленно о чем-то беседовали, Паула чуть не расхохоталась и посмотрела на Рауля с тем особым выражением, которое напомнило ему вечера в фойе буэнос-айресских театров или в загородных салонах, куда они ездили поразвлечься и позлословить по адресу поэтесс и добропорядочных сеньоров. Он ждал от Паулы какого-нибудь замечания — она умела блистательно ухватить суть ситуации и наколоть ее, точно бабочку на булавку. Но Паула ничего не сказала, потому что вдруг почувствовала устремленный на нее взгляд Лопеса, и у нее сразу пропало желание сказать уже вертевшуюся на языке остроту. Во взгляде Лопеса не было ни печали, ни тревоги, просто спокойное созерцание, и Паула почувствовала, как под этим взглядом она постепенно возвращается к самой себе, к тому, что было в ней непоказного, что не бросалось в глаза. Она с иронией подумала, что все-таки Паула — мастерица на эпиграммы — это тоже она, равно как и Паула испорченная и недобрая; однако взгляд Лопеса удерживал ее в другой, менее сложной ипостаси, где софизмы и фривольность давались с трудом. Перевести взгляд с Лопеса на Рауля, на умное и чувственное лицо Рауля, означало прыгнуть из сегодняшнего дня во вчерашний, уйти от попытки стать естественной снова в прежнюю блестящую и лживую видимость. Но если она не разрушит этой своеобразной дружеской цензуры, какой становился для нее взгляд Лопеса (а бедняга и понятия не имел, что играет такую роль), то это плавание может превратиться в пошлый и жалкий кошмар. Ей нравился Лопес, нравилось, что его зовут Карлос, что ей не мешает, когда его рука ложится на ее руку; он интересовал ее, но не слишком, скорее всего обычный портеньо, эдакий мужчина-друг, скорее хорошо воспитанный, чем глубоко образованный, и не столько влюблен, сколько поддался охотничьему азарту. В нем была какая-то чистота, от которой делалось немного скучно. Чистота, которая на корню убивала злословие, желание детально разобрать туалет невесты Атилио Пресутти и распространиться по поводу влияния кирпича на пиджак самого Мохнатого. Нельзя сказать, что ядовитые комментарии по адресу окружавших вообще исключались присутствием Лопеса, он и сам сейчас с улыбкой смотрел на пластмассовое ожерелье доньи Пепы и на старания Атилио координировать движения ложки с работой челюстей. Дело в другом, дело — в чистоте помыслов. Шутки здесь были шутками, а не коварным оружием. Да, будет ужасно скучно, если только Рауль не бросится в контратаку и не восстановит равновесие. Паула прекрасно знала, что Рауль, конечно, сразу же почуял, что носится в воздухе, и, вероятно, разозлился. Уже был случай, когда он вызволял ее из-под крайне отрицательного влияния (одного теософа, оказавшегося и превосходным любовником). Он за несколько месяцев бессовестно разрушил хрупкое эзотерическое сооружение, по которому Паула собиралась карабкаться на небо, точно шаман. Бедный Рауль, он, наверное, станет терзаться муками ревности, хотя к обычной ревности это не имеет никакого отношения, просто досада, что он уже не хозяин ее ума и ее времени и не может каждую минуту делить с нею удовольствия этого путешествия в соответствии с их изощренными вкусами. И хотя сам Рауль позволял себе сентиментальные авантюры, он всегда оставался с нею и того же самого требовал от нее. Его ревность скорее всего была разочарованием, и наверняка пройдет, едва лишь Паула появится в очередной раз (но будет ли этот раз очередным?) с повинным видом и печальным рассказом и вручит ему свое унылое и безотрадное настоящее, чтобы он снова взял на себя заботу об этом капризном и избалованном котенке. Так было после ее любовной связи с Рубио, после того, как она порвала с Лучо Нейрой, и со всеми другими. Их отношения с Раулем строились на совершенной симметрии, потому что и он тоже проходил через исповедальные фазы и тоже приносил ей своих черных кошек после печальных приключений где-нибудь на чердаке или в предместье, и залечивал раны невянущей дружбой университетских, студенческих лет. Как они были нужны друг другу, из какой горькой материи была соткана эта дружба, которую с обеих сторон трепал ветер измен. И что было делать Карлосу Лопесу за этим столом, на этом судне, что мог он поделать с этой их безмятежной привычкой всегда и повсюду быть вместе? Паула уже ненавидела его, а он был так доволен, что смотрит на нее, был так счастлив смотреть на нее, — будто наивный простак, улыбаясь, залез в клетку к тиграм. Однако он не был наивным простаком, Паула это прекрасно знала, а если был (но он не был), то пусть пеняет на себя. Тигр Рауль, тигр Паула. «Бедный Ямайка Джон, — думала она, — хоть бы ты убрался во время».

— Что с Хорхе?

— Подскочила температура, — сказала Клаудиа. — Я думаю, перегрелся днем на солнце, если только это не ангина. Уговорила его полежать в постели и дала аспирин. Посмотрим, что будет ночью.

— Аспирин — ужасная штука, — сказал Персио. — Я два или три раза в жизни пил аспирин, и он на меня подействовал ужасно. Умственные способности расстраиваются, потеешь, в общем, крайне неприятно.

Медрано, ужинавший без охоты, предложил пойти в бар выпить еще по чашечке кофе, а Персио отправился на палубу наблюдать звезды, но пообещал прежде зайти в каюту и посмотреть, уснул ли Хорхе. Освещение в баре было приятнее, чем в столовой, и кофе горячее. Пару раз Медрано подумал, не скрывает ли Клаудиа беспокойство за Хорхе, которое наверняка испытывает. Ему хотелось знать это, чтобы в меру сил помочь ей, если будет нужно, Но Клаудиа больше не заговаривала о сыне, и говорили они совсем о другом. Персио вернулся.

— Он проснулся и хотел бы, чтобы вы пришли, — сказал Персио. — Наверняка это от аспирина.

— Не говорите глупости и ступайте изучать свои Плеяды с Малой Медведицей. Хотите пойти со мной, Медрано? Хорхе будет рад вам.

— Да, конечно, — сказал Медрано и впервые за долгие часы почувствовал удовольствие от жизни.

Хорхе сидел в постели с альбомом для рисования, который Медрано должен был посмотреть и высказать свое суждение. Глаза у него блестели, но шедший от кожи жар главным образом происходил от долгого сидения под палящим солнцем. Он хотел знать, женат ли Медрано и есть ли у него дети, где он живет и кто он — учитель, как Лопес, или архитектор, как Рауль. Он сказал, что спал недолго, потому что ему приснился страшный сон про глицидов. Да, спать немножко хочется и пить хочется. Клаудиа дала ему попить и соорудила бумажный колпак на лампу в изголовье.

— Мы посидим тут рядом, пока ты не заснешь крепко. Одного мы тебя не оставим.

— А я не боюсь, — сказал Хорхе. — Просто когда я сплю, я беззащитный.

— Да всыпь ты им, этим глицидам, как следует, — предложил Медрано и наклонился, поцеловал его в лоб. — Завтра поговорим о тыще разных разностей, а сейчас спи.

Через пару минут Хорхе потянулся, вздохнул и повернулся к стене. Клаудиа погасила свет в изголовье, оставила только лампу у двери.

— Теперь всю ночь будет спать, как сурок. А скоро начнет разговаривать во сне и будет говорить очень странные вещи… Персио ужасно любит слушать, что он говорит во сне, и тут же делает самые необычайные выводы.

— Вот вам и пифия, — сказал Медрано. — А вас не удивляло, как меняется голос у людей, которые разговаривают во сне? Отсюда представление, что это не они говорят…

— Это они и не они.

— Возможно. Много лет назад я спал в одной комнате с моим старшим братом, скучнейшим существом. Но едва он смыкал глаза, как начинал говорить; и иногда — не всегда — говорил такие вещи, что я специально записывал, чтобы показать ему утром. Он бедняга, никогда не верил, это было выше его разумения.

— Зачем пугать этим внезапным зеркалом?

— Да, действительно. Уж надо быть или всегда простым, как мычание, или полной тому противоположностью. Мы так боимся неожиданных всплесков, так боимся утратить свое драгоценное повседневное «я»…

Клаудиа прислушивалась к дыханию Хорхе, он дышал все ровнее. Голос Медрано возвращал душе покой. Она чувствовала легкую слабость и с облегчением чуть прикрыла усталые глаза. Никак не хотелось признаваться самой себе, что болезнь Хорхе напугала ее и что она прятала свой испуг по старой привычке, а может быть, и из гордости. Нет-нет, у Хорхе ничего страшного, совсем не то, что там, на корме. Глупо выдумывать, будто между этим есть какая-то связь; все хорошо, и запах табака, который курит Медрано, словно некая форма естественного положения вещей, знак того, что все в порядке, как и его голос, и его манера говорить спокойно и немного грустно.

— Будем милосердны, говоря о своем «я», — сказала Клаудиа и вздохнула глубоко, словно отгоняя страшные мысли. — Оно слишком ненадежно, если взглянуть на него объективно, слишком хрупко, так и хочется завернуть его в вату. Вы не дивились тому, что ваше сердце бьется постоянно, без перерыва? А я вспоминаю об этом каждый день и не перестаю изумляться. Я знаю, что сердце — это еще не я, но если оно остановится… В общем, лучше не касаться этого трансцедентального вопроса; мне лично никогда не удавались разговоры на эти темы. Лучше быть ближе к простой жизни, она сама по себе удивительна.

— Однако будем последовательны, — сказал Медрано, улыбаясь. — Мы не сможем решать никаких проблем, если не будем хоть немного знать о нас самих. Честно говоря, Клаудиа, в данный момент меня больше всего интересует жизнь, биография — это первый этап любой доброй дружбы. Имейте в виду, я не прошу подробностей о вашей жизни, просто мне хотелось бы, чтобы вы рассказали о том, что вам нравится и что не нравится, о Хорхе, о Буэнос-Айресе, словом, в этом духе.

— Нет, только не сегодня, — сказала Клаудиа. — Я и так утомила вас сегодня сентиментальными излияниями и, кажется, не очень кстати. Это я о вас ничего не знаю, кроме того, что вы дантист и что у меня есть намерение попросить вас как-нибудь на днях посмотреть у Хорхе зуб, который у него побаливает. Мне нравится, что вы смеетесь, другой бы возмутился, во всяком случае в душе, такой кощунственной просьбой. Вас действительно зовут Габриэль?

— Да.

— Вам всегда нравилось ваше имя? Я имею в виду — в детстве.

— Уже не помню, скорее всего, я считал, что Габриэль для меня — такая же неизбежная данность, как хохолок на макушке. Где вы жили в детстве?

— В Буэнос-Айресе, в доме на улице Палермо, где по ночам квакали лягушки, а мой дядя устраивал на Рождество потрясающие фейерверки.

— А я жил в Ломос-де-Самора, в особняке, окруженном огромным садом. Наверное, глупо, но до сих пор детство представляется мне самой значительной частью моей жизни. Боюсь, что в детстве я был слишком счастливым; это скверное начало для жизни, из коротких штанишек — сразу в длинные брюки, и чувствуешь себя незрелым переростком. Хотите знать мой curriculum vitae[52]? Пропустим отрочество, оно у всех похожее, так что ничего интересного. Я выбрал профессию дантиста, сам не знаю почему, боюсь, в нашей стране это довольно частый случай. Хорхе что-то говорит. Нет, просто вздыхает. Может, ему мешает мой голос, он ему непривычен.

— Ему нравится ваш голос, — сказала Клаудиа. — Хорхе всегда делится со мной такими наблюдениями. Ему не нравится голос Рауля Косты, и он подшучивает над Персио, у которого голос и в самом деле похож на сорочий. А вот голос Лопеса ему нравится и ваш — тоже, и еще он говорит, что у Паулы красивые руки. Он очень внимателен к таким вещам, и когда описывал руки Пресутти, я хохотала до слез. Итак, вы стали дантистом, бедняга.

— И вдобавок потерял дом своего детства, он еще существует, но я не хочу больше никогда его видеть. Я сентиментален на свой лад — готов дать круг в десять кварталов, лишь бы не пройти под балконом дома, где был когда-то счастлив. Я не бегу от воспоминаний, но и не лелею их; а в общем, все мои печали, как и радости, всегда слегка приглушены.

— Да, у вас иногда и взгляд бывает такой… Я не считаю себя особенно проницательной, но иногда мои догадки бывают верными.

— О чем же вы догадываетесь?

— Так, ничего особенного, Габриэль. Я чувствую какое-то кружение, поиски чего-то, что никак не находится. Надеюсь, это не оторвавшаяся пуговица.

— Но и не дао[53], дорогая Клаудиа. А что-то совсем скромное, и уж во всяком случае, очень эгоистическое; счастье, которое как можно меньше причиняло бы вред другим, что само по себе довольно трудно, и при котором я не чувствовал бы себя ни продавшимся, ни купившим и сохранил бы свою свободу. Видите, как все непросто.

— Да, людям нашего типа счастье почти всегда так и представляется. Брак без рабства, например, или свободная любовь без унижения, или служба, которая не мешала бы читать Шестова[54], или ребенок, который не превращал бы нас в домашних рабов. По-видимому сама постановка вопроса ложна и низменна. Достаточно почитать Библию… Но мы не желаем выходить за пределы нашего узкого мирка и представлений. Fair play[55] прежде всего.

— Может быть, — сказал Медрано, — ошибка именно в том, что мы не желаем выходить за пределы. Может, это самый верный путь к поражению, даже в повседневной жизни. Вот я, например, с юных лет решил, что буду жить один, уехал в провинцию, мне там было не очень хорошо, но зато я спасся от суеты, которая губит столичных жителей, а в один прекрасный день вернулся в Буэнос-Айрес и больше не трогался с места, если не считать путешествия в Европу, о котором я вам говорил, и поездок в отпуск в Винья-дель-Мар, пока еще был доступен чилийский песо. Отец оставил крупное состояние, о котором мы с братом даже не подозревали; так что я смог свести к минимуму занятия с бормашиной и щипцами и отдался тому, что мне нравится. Не спрашивайте, что это, потому что ответить мне было бы нелегко. Ну, например, футбол, итальянская литература, калейдоскопы, женщины легкого нрава.

— Их вы почему-то ставите в конец перечня. Объясните мне, пожалуйста, пользуясь тем, что Хорхе спит, что вы имеете в виду под легким нравом.

— Я хочу сказать, что у меня никогда не было, как говорится, невесты, — сказал Медрано. — Думаю, муж из меня получился бы никудышный, и у меня хватает порядочности, чтобы не пробовать себя в этом качестве. Но я и не их тех, кого женщины называют обольстителем. Мне нравятся женщины, которые не создают проблем, кроме себя самих, что само по себе немало.

— Не любите ответственности?

— По-видимому, у меня завышенное представление об ответственности. Настолько высокое, что я стараюсь ее избегать. Невеста, девушка, которую обольстил… Все это обращено в будущее, с этого момента ты должен начать жить для и ради будущего. Вы считаете, что будущее может обогатить настоящее? Быть может, в браке или когда пробуждается отцовское чувство… Вообще-то странно, потому что я люблю детей, — пробормотал Медрано, глядя на утонувшую в подушке голову Хорхе.

— Не думайте, что вы исключение, — сказала Клаудиа. — Как бы то ни было, но вы прямиком несетесь к тому, что именуется холостяком, и эта человеческая разновидность имеет свои достоинства. Одна актриса говорила мне, что холостяки — лучший корм театральных касс, истинные благодетели искусства. Нет, я не шучу. Однако вы считаете себя гораздо большим трусом, чем есть на самом деле.

— Разве я говорил, что я трус?

— А что же это такое — отказаться даже от возможности жениться или обольстить, от всякой ответственности, от какого бы то ни было будущего… Кстати, о вопросе, который вы мне только что задали… Я думаю, что будущее может обогатить настоящее только в том случае, если оно рождается из настоящего, которое открыто глядит в будущее. Поймите меня правильно: я не о том, что надо тридцать лет работать как вол, чтобы выйти на пенсию и жить спокойно, нет, просто мне кажется, что никакая трусость и осторожность в настоящем не избавят от малоприятного будущего, напротив, вопреки вашей воле создадут для него все предпосылки. Даже если в моих устах это прозвучит цинично, скажу: если вы не обольстите девушку из страха перед будущими последствиями, то это ваше решение родит будущую пустоту, некий призрак будущего, способный испортить удовольствие от любых отношений с другими женщинами.

— Вы думаете обо мне, а не о девушке.

— Разумеется, но я вовсе не уговариваю вас стать Казановой. Я полагаю, нужна твердость, чтобы не поддаться желанию обольстить; а посему нравственная трусость может обернуться добродетелью… Право же, смешно.

— Проблема ложна, поскольку дело не в трусости и не в добродетели, а в заведомо принятом решении, которое начисто исключает большинство возможностей. Обольститель ищет возможности обольстить и, найдя, обольщает, а если не искать… Короче говоря, достаточно не принимать во внимание невинных девственниц, а их так мало в кругу, где я вращаюсь…

— Вот бы знали эти несчастные девственницы, какие метафизические конфликты способна порождать их невинность… — сказала Клаудиа. — В таком случае расскажите мне о других.

— Нет, так — нет, — сказал Медрано. — Мне не нравится, как вы об этом просите и сам ваш тон. Мне не нравится, что я тут наговорил, и еще меньше — что наговорили вы. Лучше я пойду выпью коньяку в баре.

— Нет, побудьте еще немного. Я знаю, что иногда могу наговорить глупостей. Но мы ведь можем поговорить о чем-нибудь другом.

— Простите меня, — сказал Медрано. — Это не глупости, наоборот. И мое дурное расположение духа объясняется как раз тем, что это вовсе не глупости. Вы считаете меня в нравственном плане трусом, и это чистая правда. Я начинаю думать, а не могут ли ответственность и любовь стать одним и тем же в какой-то момент жизни, на каком-то этапе жизненного пути… Мне это еще не ясно, но с некоторых пор… Да, я в ужасном состоянии, и главным образом из-за этого. Никогда не думал, что довольно обычный в моей жизни случай может так меня мучить и терзать… Как язвочки на деснах — дотронешься языком, и они невыносимо зудят… А это язва — в мозгу, все свербит и свербит… — Он пожал плечами, достал сигареты. — Я вам расскажу, Клаудиа, думаю мне станет легче.

И он рассказал ей о Беттине.

XXX

За ужином досада у нее прошла и уступила место язвительности, желанию подтрунивать над ним. Никакой причины подтрунивать не было, но ей не давало покоя, что он обезоружил ее таким простым способом — одним взглядом. В какой-то момент она готова была поверить, что Лопес — невинный простак и что его сила рождается из его простоты и невинности. Но потом посмеялась собственной наивности: нетрудно было заметить, что у Лопеса налицо все данные для большой охоты, хотя он и не выставлял их напоказ. Пауле ничуть не льстила внезапность впечатления, которое она произвела на Лопеса; наоборот (какого черта, еще вчера они не были знакомы, два чужих друг другу человека в огромном Буэнос-Айресе), ее раздражало, что она так быстро оказалась в положении королевской добычи. «А все потому, что я — единственная по-настоящему свободная и интересная женщина на борту, — думала она. — Может, он и внимания бы на меня не обратил, если бы нас познакомили на вечеринке или в фойе театра». Ей было противно чувствовать себя обязательным пунктом в программе дорожных развлечений. Словно картонная мишень, которую пришпилили к стене, чтобы сеньор охотник поупражнялся в меткости. Но Ямайка Джон такой симпатичный, она не могла всерьез рассердиться на него. Она спрашивала себя, а вдруг он тоже испытывает что-то подобное; она прекрасно понимала, что он мог счесть ее кокеткой, во-первых, потому, что она ею была, а во-вторых, потому, что имела обыкновение быть и легко казаться не такой, какой была на самом деле. И как настоящий портеньо, бедняга Лопес мог подумать, что упадет в ее глазах, если не сделает все возможное, чтобы ее завоевать. Дурацкая ситуация и в чем-то даже роковая, вроде того, как в кукольном театре марионетки обязаны наносить и получать ритуальные палочные удары. Ей было немного жаль Лопеса и себя тоже, и в то же время было радостно, что она не обманулась. Оба могли играть свою игру с максимальным совершенством и дай бог, чтобы Панч ни в чем не уступал Джуди[56].

В баре, куда Рауль пригласил их выпить джину, они ловко обошли компанию Пресутти, скучившуюся в углу, но оказались лицом к лицу с Норой и Лусио, которые не были на ужине и выглядели озабоченными. Усевшись за тесно поставленными столиками, они оказались друг против друга и немного поговорили, с облегчением отказавшись на время от своей индивидуальности и сдавшись на милость этого чудовища — общего разговора, который всегда ниже уровня каждого из присутствующих, а потому так удобен. Лусио был рад и счастлив их приходу, потому что Нора, написав письмо сестре, загрустила. И хотя она говорила, что ничего страшного, Лусио выводила из себя ее задумчивая рассеянность, из которой он никак не мог ее вытащить. Особенно много он никогда с Норой не разговаривал, это было делом Норы; по сути, у них были довольно разные вкусы, но в отношениях между женщиной и мужчиной… В общем, это морока, что Нора расстраивается из-за пустяков. Может, хоть отвлечется, поговорив с людьми.

До этого Паула с Норой почти не разговаривала, и пока мужчины заказывали напитки и угощали друг друга сигаретами, они скрестили копья-улыбки. Рауль, прикрывшись молчанием, наблюдал за ними, лишь изредка отпуская любезное замечание или обмениваясь с Лусио впечатлениями относительно карты или пройденного «Малькольмом» пути. Он заметил, что Нора доверчиво повеселела, светское чудовище обласкивало ее множеством языков, вырывало из диалога (а по существу, из монолога, наряженного в диалог) и приобщало к узкому любезному и пошлому мирку, искрящемуся остроумными фразами и не всегда объяснимым смехом, с привкусом шартреза и запахом «Филип Мориса». «Исцеление красоты», — подумал Рауль, видя, как оживляется и становится красивым лицо Норы. С Лусио было сложнее, он никак не мог выйти из мрачного расположения духа, в то время как Лопес, ох, бедный Лопес. Он просто грезил наяву, бедный Лопес. Раулю становилось его жалко. «So soon, — думал он, — so soon…»[57]. Но, возможно, он просто не понимал, что Лопес счастлив и грезит розовыми слонами и огромными стеклянными шарами, наполненными розовой водой.

— И вот три мушкетера — на этот раз втроем, а не вчетвером, — отправились за кормою, а вернулись несолоно хлебавши, — сказала Паула. — Мы с вами, Нора, можем в любой момент прогуляться туда, да еще прихватить с собой невесту Пресутти, для ровного счета. И уверена, не остановимся, пока не дойдем до кормового винта.

— Мы можем заразиться тифом, — сказала Нора, принявшая слова Паулы за чистую монету.

— Не страшно, я захватила «Вик-вапоруб», — сказала Паула. — Кто бы подумал, что бравые гоплиты будут повергнуты в прах, как жалкие дебоширы?

— Не преувеличивай, — сказал Рауль. — На судне порядок, до праха далеко.

Он подумал, а вдруг Паула изменит своему слову и вытащит на свет божий револьверы. Нет, она этого никогда не сделает. Good girl[58]. Совершенно сумасшедшая, но не подведет. Нора, немного удивленная, попросила рассказать поподробнее про вылазку. Лопес искоса глянул на Лусио.

— Я не рассказал тебе, потому что дело того не стоит, — сказал Лусио. — Ты же слышала, что сказала сеньорита. Пустая трата времени.

— Видите ли, я не считаю, что мы потратили время попусту, — сказал Лопес. — Любая разведка ценна, как сказал бы какой-нибудь знаменитый стратег. Я, во всяком случае, убедился, что есть гнильца в «Маджента Стар». Ничего сверхстрашного, разумеется, никаких «горилл» там не везут, а скорее, контрабанду, которую можно обнаружить, что-нибудь в этом роде.

— Может быть, но в общем-то это нас не касается, — сказал Лусио. — В нашей части судна все в порядке.

— С виду — да.

— Почему — с виду? Это совершенно ясно.

— Лопес совершенно справедливо сомневается в чрезмерной ясности, — сказал Рауль. — Как сказал однажды бенгальский поэт из Шантинекетана[59], ничто не ослепляет лучше чрезмерной ясности.

— Да, но это поэтические слова.

— Потому-то я их и привожу, и даже из скромности приписал поэту, никогда их не произносившему. Но что касается Лопеса, я, как и наш друг Медрано, разделяю его сомнения. Если на корме что-то не в порядке, то зараза рано или поздно распространится и на носовую часть. Будь это тиф-224 или тонны марихуаны: отсюда до Японии — долгий соленый путь, дорогие мои, и стаи хищных рыб под килем.

— Бр-р… напугал до дрожи! — сказала Паула. — Посмотрите на Нору, бедняжка и в самом деле испугана.

— Я не знаю, может, они шутят, — сказала Нора, бросая на Лусио удивленный взгляд, — но ты мне говорил…

— А я должен был тебе сказать, что по пароходу разгуливает Дракула? — возразил Лусио. — Тут слишком уж преувеличивают, может, для развлечения от нечего делать это и годится, но незачем внушать людям, будто это всерьез.

— Лично я, — сказал Лопес, — говорю совершенно серьезно и не собираюсь сидеть сложа руки.

Паула насмешливо зааплодировала.

— Ямайка Джон — одинокий герой! Я от вас многого ожидала, но такого героизма…

— Не валяйте дурака, — отрезал Лопес. — И дайте мне сигареты, мои кончились.

Рауль жестом выразил восхищение. Ну и парень. Нет, право же, становится интересно. Он наблюдал, как Лусио пытается вернуть утраченные позиции, и как Нора, нежная невинная овечка, лишала его удовольствия почувствовать, что его объяснения приняты. Для Лусио все было просто: тиф. Капитан болен, на корме зараза, а следовательно, это элементарные меры предосторожности.

«Вечно одно и то же, — подумал Рауль. — Пацифистам непременно надо пороху понюхать, чтобы понять что к чему. И тогда Лусио в первом же порту побежит покупать пулемет».

Паула, казалось, слушала доводы Лусио сочувственно, и на ее лице было написано внимание, цену которому Рауль прекрасно знал.

— Наконец-то я вижу человека со здравым смыслом. А то весь день вокруг одни заговорщики, какие-то последние могикане, петербургские бомбисты. Как же приятно иметь дело с человеком твердых убеждений, который не поддается на уловки демагогов.

Лусио, совсем не уверенный, что это похвала, принялся подкреплять свои доводы. Если что-то и делать, то направить им письмо, подписанное всеми (всеми теми, разумеется, кто пожелает его подписать), чтобы капитан знал, что пассажиры «Малькольма» с полным пониманием относятся к сложившейся на борту необычной ситуации. Можно и намекнуть, что в отношениях между пассажирами и офицерами не получилось доверительных отношений…

— Полноте, полноте, — пробормотал Рауль, заскучав. — Если у них тиф обнаружился уже в Буэнос-Айресе, а они взяли нас на борт, то они отпетые сукины дети.

Нора, не привыкшая к крепким выражениям, заморгала. Паула с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться, однако снова выступила на стороне Лусио, высказав предположение, что, должно быть, эпидемия разразилась, едва они покинули рейд. И благородные офицеры, обуреваемые сомнениями и неуверенностью, остановились напротив Килмеса, чьи хорошо всем известные эманации, по-видимому, не улучшили атмосферу на корме.

— Да-да, — сказал Рауль. — Совсем как в кино.

Лопес слушал Паулу с чуть насмешливой улыбкой: ему было забавно, но с привкусом горечи. Нора пыталась понять, но совершенно сбитая с толку, в конце концов опустила глаза в чашку с кофе и сидела, ни на кого не глядя.

— Итак, — сказал Лопес. — Свободный обмен мнениями — одно из преимуществ демократии. Я все-таки согласен с грубым определением, данным только что Раулем. Впрочем, посмотрим, что будет.

— Ничего не будет, и это для вас — самое худшее, — сказала Паула. — Не будет у вас игрушки, и плавание станет ужасно скучным, когда в один прекрасный день вас пустят на корму. Кстати, пойду-ка я посмотрю на звезды, они, наверное, уже сверкают вовсю.

Она поднялась, не глядя ни на кого в отдельности. Ей уже наскучила эта слишком легкая игра, и раздражал Лопес, который и не поддержал ее, и не выступил против. Она знала, что он не считает удобным пойти следом за ней и что ему еще довольно долго не выйти из-за стола. Знала она и что еще должно было произойти, и ей делалось все интереснее, потому что Рауль, по-видимому, уже все понял, а игра всегда становилось особенно забавной, когда в нее вступал Рауль.

— Ты не идешь? — спросила Паула, взглянув на него.

— Нет, благодарствую. Звездочки, вся эта бижутерия…

Она подумала: «А сейчас он встанет и скажет…»

— Я тоже пойду на палубу, — сказал Лусио, поднимаясь. — Ты пойдешь, Нора?

— Нет, я лучше почитаю в каюте. До свидания.

Рауль остался с Лопесом. Лопес скрестил руки на груди — совсем как палачи на гравюрах к «Тысячи и одной ночи». Бармен пошел собирать чашки, а Рауль сидел и ждал, когда просвистит сабля и покатится голова.

Застывший на самом краю носовой палубы, Персио слышал, как они подходили все ближе, а обрывки их слов опережали их и уносились теплым ветром. Он поднял руку, указывая им на небо.

— Видите, как сияют, — сказал он взволнованно. — Это вам не небо Чакариты, поверьте. Там всегда стоит ядовитый туман, отвратительная маслянистая завеса заслоняет от глаз это сияние. Видите, видите? Это верховное божество распростерлось над миром, распростерлось бесчисленным множеством глаз…

— Да, очень красиво, — сказала Паула. — Есть в этом, конечно, некоторая повторяемость, как во всем величественном и торжественном. Только в малом есть подлинное разнообразие, вам не кажется?

— Ах, вашими устами глаголят демоны, — вежливо сказал Персио. — Разнообразие — предвозвестник ада.

— Этот тип совершенно сумасшедший, — шепотом сказал Лусио, когда они пошли дальше и пропали во тьме.

Паула села на бухту каната и попросила сигарету; довольно долго она не могла ее раскурить.

— Жарко, — сказал Лусио. — Интересно: здесь жарче, чем в баре.

Он снял пиджак, и его рубашка ярко забелела в темноте. В этой части палубы никого не было, только ветер иногда гудел в натянутых проводах. Паула молча курила, глядя на невидимый горизонт. Когда она затягивалась, от огонька сигареты в темноте разрасталось красное пятно ее волос. Лусио вспомнил, какое лицо было у Норы. Но какая дурочка, какая дурочка. Вот пусть теперь знает. Мужчина всегда свободен, и ничего плохого нет в том, что он вышел прогуляться на палубу с другой женщиной. Проклятые буржуазные условности, монастырское воспитание, о, Дева Мария и прочая чепуховина с белыми цветочками и цветными открыточками. Любовь — это одно, а свобода — совсем другое, и если она думает, что он всю жизнь будет сидеть около нее, точно привязанный, как в последнее время, из-за того, что она все никак не решалась стать его, так пусть тогда… Ему показалось, что глаза Паулы смотрят на него, хотя их невозможно было разглядеть. А этому славному Раулю, похоже, начхать, что его подружка вышла одна с другим мужчиной; наоборот, он смотрел на нее с улыбочкой, как будто наизусть знает все ее капризы-фокусы. Нечасто ему попадались такие странные люди, как эти на пароходе. А Нора тоже хороша, сидит, разинув рот, слушает, что говорит Паула, а какие она словечки отпускает и как умеет все повернуть. Но, к счастью, насчет кормы…

— Я рад, что, по крайней мере, вы поняли мою точку зрения, — сказал он. — Конечно, покрасоваться каждому хочется, но нельзя же из-за этого портить удачное путешествие.

— А вы думаете, что это путешествие будет удачным? — спросила Паула равнодушно.

— А почему нет? По-моему, от нас это тоже немного зависит. Если мы восстановим против себя офицеров, то они могут здорово отравить нам жизнь. Я, как и всякий, требую к себе уважения, — добавил он, делая особый упор на слове «уважение», — но это не значит, что надо портить круиз из-за глупой прихоти.

— А это называется круиз, да?

— Слушайте, что вы надо мной подсмеиваетесь.

— Я спрашиваю серьезно, я не очень в ладу с этими элегантными словечками. Смотрите, смотрите, падающая звезда.

— Задумайте быстро какое-нибудь желание.

Паула задумала. На долю секунды небо на севере распорола тонкая черта, что, наверное, привело в восторг наблюдателя Персио. «Ну ладно, дружок, — подумала Паула, — пора закругляться с этой бредятиной».

— Вы не принимайте меня слишком всерьез, — сказала она. — Возможно, я была неискренна, поддержав вас в споре. Это вопрос… ну, скажем, спортивной этики. Мне не нравится, когда кто-то оказывается намного ниже, я из тех женщин, что спешат на помощь малому и неразумному.

— А-а… — сказал Лусио.

— Я подшучивала над Раулем и остальными, потому что мне было забавно видеть их в роли Буффало Била со товарищи; но вполне может быть, что они правы.

— Как это «правы», — казал Лусио с досадой. — Я был благодарен вам за поддержку, но если вы поддержали потому, что считаете меня неразумным…

— Не надо придираться к слову. А кроме того, вы отстаиваете принципы порядка и иерархические установления, что в некоторых случаях требует гораздо больше мужества, чем полагают ниспровергатели. Доктору Рестелли, например, это легко, но вы-то молоды, и ваше поведение на первый взгляд кажется непривлекательным. Почему-то молодых принято представлять бунтовщиками с булыжником в каждой руке. Выдумки стариков — из перестраховки.

— Из перестраховки?

— Да. А жена у вас очень хорошенькая, в ней чувствуется невинность, мне нравится. Только не говорите ей, женщины таких доводов не прощают.

— Не считайте ее такой уж невинной. Просто она немного… есть такое слово… Не робкая, а вроде этого.

— Кроткая.

— Да, это. Виновато воспитание, которое она получила дома, не говоря уж о чертовых монашках. Вы-то, полагаю, не католичка.

— Еще какая, — сказала Паула. — Истовая. Все прошла — и крещение, и первое причастие, и конфирмацию. Пока еще, правда, не жила в адюльтере и доброй самаритянкой не стала, но если Бог даст здоровье и время…

— Я так и думал, — сказал Лусио, не очень понявший ее тираду. — Я-то, разумеется, на этот счет придерживаюсь очень либеральных взглядов. Не то чтобы атеист, но и не религиозен. Я прочитал много книг и думаю, что религия для человечества — зло. Мыслимое ли дело, по-вашему, что в век искусственных спутников в Риме восседает Папа?

— По крайней мере он — не искусственный, — сказала Паула. — А это уже кое-что.

— Я хочу сказать… Я вот и с Норой спорю о том же самом и в конце концов ее перевоспитаю. Кое в чем она уже согласилась со мной… — Он осекся от неприятного ощущения, что Паула читает его мысли. Пожалуй, с ней можно быть и пооткровеннее, как знать, а вдруг, все-таки девушка с такими свободными взглядами. — Если вы пообещаете никому здесь не рассказывать, я вам открою один очень личный секрет.

— Я его знаю, — сказала Паула, сама удивляясь своей уверенности. — Свидетельства о браке нет.

— Кто вам рассказал? Ведь никто же…

— Вы сами. Молодые социалисты всегда начинают с того, что перевоспитывают католичек, а кончают тем, что католички перевоспитывают их. Не беспокойтесь, я буду молчать. И послушайте, женитесь на ней.

— Конечно, женюсь. Однако я достаточно взрослый, чтобы мне давали советы.

— Какой вы взрослый, — поддела его Паула. — Симпатичный мальчишка, и не более.

Лусио, испытывая досаду и в то же время довольный, подошел к ней. Раз она сама дает ему шанс, раз бросает вызов, да еще выхваляется, он ей покажет, этой интеллектуалке.

— Здесь так темно, — сказала Паула, — что не видно, на что опираешься. Поэтому советую вам руки сунуть в карманы.

— Ну ладно, дурашка, — сказал он, обхватывая ее за талию. — Согрейте меня, я замерз.

— Ах, как в американском романчике. Так вы завоевали свою жену?

— Нет, не так, — сказал Лусио, пытаясь ее поцеловать. — А вот так и так. Ну, ладно, не дури, не понимаешь, что ли…

Паула вырвалась и спрыгнула с бухты.

— Бедная девочка, — сказала она, уходя к трапу. — Бедняга, мне становится по-настоящему ее жалко.

Лусио пошел следом за ней, злясь, потому что заметил кружившего рядом дона Гало: диковинный гиппогриф при свете звезд, пугающая помесь стула, шофера и его самого. Паула вздохнула.

— Я знаю, что я сделаю, — сказала она. — Я буду свидетелем на вашей свадьбе и даже подарю вам красивую вазу. Я видела одну в магазине «Два Мира».

— Вы сердитесь? — спросил Лусио, сразу перестав «тыкать». — Паула… будем друзьями, а?

— Другими словами, я должна никому ничего не говорить, так?

— Да плевать мне, что вы будете говорить. Пусть это Рауля волнует, уж если на то пошло.

— Рауля? Можете попробовать, если угодно. А Норе я не расскажу потому, что не хочу, а не потому, что боюсь. Идите, наливайтесь своим «Тодди», — добавила она, внезапно разозлясь. — Привет Хуану Б. Хусто[60].

E

Равно как чуду подобно, что содержимое чернильницы может превратиться в «Мир как воля и представление»[61], или что кожный нарост, ударяющий о высушенную и натянутую на цилиндр кишку, создает во вселенной первый полигон для разбега нарождающейся фуги, точно так же и размышления, эти потаенные чернила и чуткий ноготь, отбивающий ритм на упругом пергаменте ночи, в конце концов захватывают и потрошат непрозрачную материю, окружающую пустоту с пересохшими берегами. В этот поздний ночной час на носовой палубе несвязные догадки скользят по зыбкой поверхности сознания, стремясь к воплощению, и во имя этого подкупают слово, которое возвратит их смущенному сознанию уже в конкретности; они возникают обрывками фраз, окончаниями слов и падежей, невпопад выскакивают посреди вихря, закрученного надеждой, страхом и радостью. Подхваченные или отброшенные излучениями чувств, которые гораздо больше идут от кожи и нутра, нежели от чутких антенн, расплющенных невиданной низостью, догадки рождаются в некоем особом пространстве, там, где кончается ноготь, слово-ноготь и ноготь как таковой, безжалостно сражаются с удобными представлениями и пластиковыми и виниловыми штампами ошеломленного и разъяренного сознания, ищут прямого пути и доступа, который стал бы как выстрел, как крик тревоги или как самоубийство светильным газом, и гонятся за тем, кто гонится за ними, — за Персио, который стоит, упершись обеими руками в борт, один на один со звездами, с мучительными раздумьями и с небиольским вином. Уставший от яркого дневного света, от лиц, так похожих на его собственное, от разговоров, пережевывающих одно и то же, подобный малому шумеру пред лицом внушающего ужас священнодействия ночи и звезд, упершись лысиной в небосвод, который каждое мгновение созидается и разрушается в его сознании, Персио борется с бьющим ему в лицо ветром, которого, однако, совершенно не замечает установленный на капитанском мостике превосходный анемометр. Он полным ртом вдыхает и смакует ветер, и как знать, может, взволнованное дыхание его легких рождает этот ветер, что сотрясает его тело, точно рвущиеся из загона олени. В полном одиночестве носовой палубы, которую неслышимый храп пассажиров в каютах превращает к кимерийский мир, в непригодные для обитания земли северо-запада, хлипкая фигурка Персио отчаянно, словно жертвуя собой, распрямляется навстречу ветру, как выточенный из дерева ростральный дракон на ладье Эйрика Рыжего, будто совершает жертвенное возлияние крови лемура на морские пучины. Но вот снасти судна тихо зазвучали гитарой, гигантский ноготь космоса извлек первый звук, и почти тотчас же его заглушил пошлый плеск волн и шум ветра. Море, проклятое за монотонность и однообразие, огромная зеленая студенистая корова, обхватывает пароход, который упорно насилует ее в нескончаемой борьбе — железный форштевень беспрестанно вонзается в вязкое лоно, и оно содрогается при каждом всплеске пены. В короткое мгновение над этим бессмысленным и непристойным совокуплением гитара роняет на Персио свой отчаянный зов. Не веря ушам своим, Персио закрывает глаза, зная, что в конце концов в самой глуби его глубин, в глубине души и в глубине сознания, этот невыносимый призыв струн отзовется лишь невнятным, требующим расшифровки потоком слов, неясным роскошеством великих слов, нагруженных, подобно соколам, королевской добычей. Маленький и отчаянный, перемещаясь, точно мошка, по невообразимо неохватным поверхностям, он губами и разумом ощупывает пасть ночи, космический ноготь, складывает бледными руками мозаику — синие, золотые и зеленые частички жука-скарабея, — вплетая ее в едва различимые контуры музыкального рисунка, что рождается вкруг него. И вдруг возникает слово, существительное, округлое и тяжелое, — но кусок в ступке, и тот не сразу колется, — и, не сложившись до конца, слово рушится с треском упавшей в огонь улитки, и Персио опускает голову и перестает понимать, и почти не понимает уже, чего не понял; но пыл его точно музыка, что без усилия держится в воздухе памяти, и снова он складывает губы, закрывает глаза и дерзает произнести новое слово, потом другое, и третье, поддерживая их дыханием, едва ли исторгнутым его легкими. От его героических усилий иногда возникают внезапные нестерпимо яркие сполохи, которые ослепляют Персио, и он отшатывается так, словно перед носом у него оказывается сосуд со сколопендрами; вцепившись в поручни борта, словно на грани ужасного веселья или веселого ужаса, ибо в этот момент все условные рефлексы отказывают, он упорно вызывает смутные видения, и те, разрозненные и изуродованные, сыпятся ему на голову, на плечи: тучи летучих мышей, отрывки из опер, восьмивесельные галеры на плаву, части трамваев с рекламой розничной торговли, слова, которых без контекста не понять. Обыденность, подгнившее и бесполезное прошлое, неясное и иллюзорное будущее — все сбивается в жирный, скверно пахнущий пудинг, который липнет к языку и ложится прогорклым налетом на десны. Ему хочется раскинуть руки, как в смертный час, и отделаться единым ударом, откреститься единым криком от тягостного наваждения, которое само себя разрушает в изощренном и противоречивом финале этой классической борьбы. Он знает, что в любой момент из обыденности может вырваться вздох, обрызгав все вокруг слюнявым признанием невозможности, и какой-нибудь досужий служащий произнесет: «Уже поздно, свет в каюте зажжен, простыни полотняные, бар открыт», а то и добавит самую мерзкую формулу отказа: «Утро вечера мудренее», и пальцы Персио впиваются в железные поручни борта с такой силой, что только чудо может спасти от полной гибели его дермис и эпидермис. На краю — это слово возвращается и возвращается, потому что все тут — край, и в любой момент может перестать им быть, — на краю Персио, на краю судна, на краю настоящего, на краю края: сопротивляться, остаться еще, предлагать себя для того, чтобы взять, разрушить себя как сознание, чтобы стать одновременно охотником и добычей, чтобы уничтожилось любое противостояние, и свет самоосвещался бы, а гитара стала бы ухом, слушающим себя. Он опускает голову, силы оставляют его, и несчастье тепленьким супчиком, большим сальным пятном растекается по лацкану его нового пиджака, а шумная баталия с самим собой, похоже, не утихает, исторгает крики, раздирающие Персио виски, битва продолжается, но она разворачивается в ледяном воздухе, в стекле, всадники Учелло застывают, смертоносно взметнув копья, снега русских романов хлопьями, сугробами ложатся на пресс-папье. И наверху музыка тоже застывает, напряженный, не прекращающийся звук постепенно наполняется смыслом, подхватывает другой звук и, жертвуя своей идентичностью, вступает в мелодию, теряясь в аккорде, звучащем все полнее и полнее; и возникает новая музыка, гитара вверху разметалась, как волосы по подушке, и все звездные ногти падают на голову Персио и царапают его, ввергая в сладчайшую смертную пытку. Замкнувшись в себе, замкнувшись на пароходе и в ночи, Персио (чья отчаянная открытость на самом деле есть чистое ожидание, чистое восприятие) чувствует, что уменьшается, а может, это ночь нарастает и простирается над ним, раскрывается, словно спелый гранат, и наконец предлагает ему свой плод, свою последнюю кровь, что едина с морем и с небом, едина во времени и пространстве. И потому теперь поет он, думая, что слушает пение огромной гитары, и начинает видеть за пределами своего зрения, видеть то, что находится по ту сторону переборки, за анемометром, за фигурой, стоящей в фиолетовой тени капитанского мостика. И потому он одновременно весь внимание в самой высшей своей степени и (причем это его не удивляет) часы в баре, показывающие двадцать три часа сорок девять минут, а также (и ему ничуть не больно) поезд номер 8730, прибывающий на станцию Вилла Acedo, и тот, под номером 4121, что следует из Фонтела в Фигейра-да-Фос. Достаточно было блеснуть в памяти крошечному лучику, мелькнуть непроизвольному желанию выяснить возникшую днем загадку, как достигнутая и пережитая эксцентрация разлетается вдребезги, словно зеркало под ступней слона, опадает заснеженное пресс-папье, морские волны ревут и дыбятся, и наконец, остается одна корма, желание, возникшее днем, корма предстает зрению Персио: она глядит прямо на него, стоящего на краю носовой палубы и вытирающего скользящую по щеке ужасно горячую слезу. Он видит корму, одну корму: уже не поезда, и не авенида Рио-Бранко, и не тень коня венгерского пахаря, — ничего этого уже нет, все умчалось с этой слезой, что прожигает ему щеку, падает на левую руку и неощутимо соскальзывает в море. В памяти, сотрясенной страшными ударами, еще догорают три-четыре образа: два поезда, тень коня. Он видит корму и в то же время оплакивает все в целом, он вступает в невообразимое, наконец-то трезвое созерцание и плачет, как плачем мы, без слез, просыпаясь после сна, от которого нам остались ускользающие меж пальцев ниточки золота или серебра, крови или тумана, ниточки, спасшиеся из скоротечного забытья, которое суть не забвение, но возвращение в дневное существование, в сюда и в сейчас, за которое мы цепляется зубами и ногтями. Итак, корма. Вон то, что там, и есть корма. Игра теней под красными фонарями? Корма, вон она. Но ничто ни на что не похоже: нет ни кабестанов, ни шканцев, ни марселей, ни судовой команды, ни санитарного флажка, ни чаек, летящих за кормой. Но это — корма, и она тут, и Персио смотрит на корму, на клетки с обезьянами у левого борта, на клетки с дикими обезьянами у левого борта, на зоопарк хищников над люком в трюм, львы и львица медленно ходят кругами в загоне, огороженном колючей проволокой, и полная луна играет на их гладких блестящих боках; они чуть порыкивают, качка им нипочем, они совершенно здоровы и не обращают внимания на истеричную болтовню бабуинов, ни на орангутанга, скребущего свой зад и разглядывающего ногти. Среди хищников совершенно свободно расхаживают по палубе цапли, фламинго, ежи и кроты, гребенчатый дикобраз, сурок, королевский хряк и глупые птицы. Постепенно становится ясно, как расположены клетки и загоны, путаница с каждой секундой проясняется, уступая место строгим и эластичным формам наподобие тех, что придают основательность и элегантность музыканту Пикассо, рисованному с Аполлинера, на черном и темно-фиолетовом ночном фоне вспыхивают зеленые и синие отблески, желтые круги, проступают глухие черные пятна (ствол дерева, а возможно, голова музыканта), однако настаивать на этой аналогии, основанной на воспоминании, — ошибка, потому что из-за борта уже показалась бегущая фигура, возможно, это Вант, с огромными крыльями, знак судьбы, а может, и Тукулька, с головою грифа и ослиными ушами, каким некто увидел его и изобразил на Могиле Орко, разве что в этом зачарованном замке-корме нынче ночью разыгрался бал-маскарад боцманов и лоцманов, обязанных своим появлением искусству папье-маше, или тифозная лихорадка под номером 224 наводнила пространство бредом капитана Смита, валяющегося на облитой карболкой койке и распевающего псалмы на английском языке с ньюкаслским акцентом. Персио в замешательстве, и все больше крепнет мысль: а что если это цирк, в котором муравьеды, паяцы и утки пляшут на палубе под звездным куполом, и лишь в его искаженном видении кормы мелькают эти эсхатологические фигуры, тени Волтерры и Черветери[62], перемешавшиеся с зоопарком, который скучно считается Гамбургским. И он еще шире раскрывает глаза, устремленные на море, которое корма разделяет и отсекает, видение становится все ярче и ярче и уже обжигает ему веки. С криком он закрывает лицо руками, и все, что ему удалось увидеть, рушится, сыпется ему на колени, так, что ему приходится согнуться, и он стонет, безутешно счастливый, почти как если бы какая-то скользкая рука повесила ему на шею дохлого альбатроса.

XXXI

Сначала он хотел подняться в бар и выпить виски, он убежден, что выпить ему просто необходимо, но в коридоре вдруг почувствовал, что там, на палубе, — ночь под открытым небом, и ему захотелось увидеть море и привести в порядок мысли. Было уже заполночь, когда он оперся о поручни левого борта, довольный, что он один на палубе (Персио, стоявший за вентилятором, не был ему виден). Где-то далеко пробил судовой колокол, вероятно, на корме или на капитанском мостике. Медрано посмотрел наверх; как всегда, фиолетовый свет, казалось, излучавшийся самим стеклом, неприятно подействовал на него. Подумалось без особого интереса: а те, кто провели целый день на носовой палубе, купались в бассейне или загорали, они взглядывали на капитанский мостик? Теперь его занимал только долгий разговор, который был у них с Клаудией, и закончился на странно спокойной ноте, затихающей, как будто они с Клаудией постепенно засыпали, сидя подле Хорхе. Нет, они не заснули, но, наверное, хорошо, что они об этом поговорили. А может, и нет, потому что в его случае никакая откровенность не могла помочь. Дело не в том, что прояснилось прошлое, а настоящее вдруг стало гораздо желаннее, гораздо более наполненным, как будто на островке времени, осаждаемом ночью, неотвратимостью рассвета, неустанными волнами, неприятными впечатлениями позавчерашнего и вчерашнего дня, равно как утренними и дневными, на этом островке теперь вместе с ним были Клаудиа и Хорхе. Привыкший не обуздывать мыслей, он спросил себя, не является ли этот нежный островной образ результатом некоего чувства и — как бывало не раз — не расцвечены ли его мысли заинтересованностью. Клаудиа была еще красивой женщиной; и разговаривать с нею означало сделать первый шажок к любовному соитию. Он подумал, что его совершенно не трогает, что она все еще любит Леона Леубаума; как будто какая-то часть ее жизни находилась совершенно в другой плоскости. Это было стран но, это было почти прекрасно.

Они теперь знали друг друга намного лучше, чем несколько часов назад. Медрано не помнил в своей жизни случая, когда бы отношения дались ему так просто, почти как необходимость. Он улыбнулся, вспомнив точный момент — он его почувствовал и был совершенно в этом уверен, — когда оба они сошли с обычной ступени и спустились, словно взявшись за руки, на иной уровень, где слова уже были нагружены расположением или осуждением, поощрением или упреком. Это случилось в тот самый момент, когда он — только что, совсем только что — сказал ей: «Мать Хорхе, маленького львенка», и она уже поняла, что это не неловкое обыгрывание имени ее мужа, но что Медрано кладет в ее раскрытые ладони что-то, как кладут свежевыпеченный хлеб, или цветок, или ключ. Дружба зарождалась на самых непрочных началах, на разности и на несогласии; потому что Клаудиа только что сказала ему суровые слова, почти отказав в праве делать со своей жизнью то, что он давным-давно, еще в ранней молодости, решил делать. И тут же с застарелым стыдом добавила: «Да как я могу упрекать вас в пошлости, когда сама я живу…» И оба замолчали, глядя на Хорхе, который теперь спал лицом к ним, такой красивый в мягком освещении каюты, время от времени вздыхая и бормоча что-то по ходу сна.

Увидеть тщедушную фигуру Персио в такой час в этом месте было для него неожиданно, но не неприятно.

— Интересная, кстати сказать, вещь, — сказал Персио, облокачиваясь о борт рядом с ним. — Я просмотрел список пассажиров и пришел к удивительному заключению.

— Хотелось бы узнать, к какому, дружище Персио?

— Еще не все ясно, однако главное обстоятельство (красивое слово, между прочим, полно смысла и пластики) в том, что почти все мы должны находиться под влиянием Меркурия. Цвет этого списка — серый, однообразие этого цвета поучительно, яростный белый и аннигилирующий черный сливаются в жемчужно-серый, возьмем лишь один из его прелестных оттенков.

— Если я правильно понял, вы считаете, что среди нас нет людей незаурядных, выходящих за рамки обыкновенного.

— Более или менее так.

— Но этот пароход, Персио, всего лишь частичка жизни. А незаурядное в жизни составляет крошечный процент, за исключением литературных творений, но на то она и литература. Я дважды плавал через океан, не говоря о многих других путешествиях. И, вы думаете, хоть раз мне встретились люди неординарные? Ах да, однажды в поезде на Хунин за обедом я оказался напротив Луиса Анхеля Фирпо, он был уже старый и толстый, но по-прежнему симпатичный.

— Луис Анхель Фирпо — типичный Овен под влиянием Марса. Его цвет, естественно, красный, металл — железо. Возможно, Атилио Пресутти находится где-то поблизости или сеньорита Лавалье, натура в высшей степени демоническая. Однако доминирует однообразие… Я не жалуюсь, куда хуже, если бы пароход был набит лицами, находящимися под влиянием Сатурна или Плутона.

— Боюсь, что литература повлияла на ваше представление о жизни, — сказал Медрано. — Каждый, кто впервые поднимается на борт парохода, думает, что встретит там совсем иное человечество, что на борту произойдет некое преображение. Я не такой оптимист и считаю, как и вы, что тут нет героев, никто не обуреваем чувствами в возвышенном плане, словом, ничего интересного.

— Да, насчет планов. Конечно, это крайне важно. Я рассматривал список с обычной точки зрения, но, конечно же, должен изучить его в разных планах, так что, возможно, вы правы.

— Может быть. Видите ли, сегодня, например, произошли, казалось бы, незначительные события, которые, однако, могут иметь далеко идущие последствия. Не доверяйте трагическим жестам и громким словам; повторяю: все это — литература.

Он подумал, что для него значило такое простое: Клаудиа положила руку на подлокотник кресла, раз и другой шевельнула пальцами. Великие проблемы — не специальная ли это выдумка для публики? Прыжки в абсолют в стиле Карамазова или Ставрогина… В малом, в почти мелком, находили выражение Жюльены Сорели, а в конце скачок оказывался фантастическим, под стать мифологическому герою. А может, Персио пытался сказать ему что-то, чего он не уловил? Он взял его под руку, и они медленно пошли по палубе.

— Вы тоже думаете о корме, не так ли? — спросил он без напора.

— Я ее вижу, — сказал Персио еще более спокойно. — Невероятная кутерьма.

— Ах, вы ее видите.

— Да, временами. Вот совсем недавно видел. Вижу, потом опять не вижу, такая неразбериха… А думать — думаю о ней почти постоянно.

— Мне кажется, вас удивляет, что мы сидим сложа руки. Можете не отвечать, я полагаю, что это так. И меня тоже это удивляет, но по сути это соответствует тому, о чем мы с вами говорили. Мы предприняли пару попыток, попали в смешное положение, вот и все, но тут в игру вступают события мелкого плана. Мелочи жизни, кто-то поднес кому-то спичку прикурить, чья-то рука оперлась на подлокотник кресла, кто-то швыряет в лицо другому шутку, словно перчатку… Все это происходит вокруг, Персио, но вы живете, оборотясь к звездам, и видите только космическое.

— Можно смотреть на звезды и одновременно видеть кончики ресниц, — сказал Персио, немного обиженно. — Как вы думаете, чем показался мне интересен список пассажиров? Именно Меркурием, серым цветом, безволием, характерным тут почти для всех. Если бы меня интересовало другое, я бы сидел у Крафта и правил гранки романа Хемингуэя, у которого всегда происходит что-нибудь значительное.

— Во всяком случае, — сказал Медрано, — я далек от того, чтобы оправдывать наше бездействие. Я не думаю, что, настаивая, мы что-нибудь выясним, если только не прибегнем к решительным жестам, но в таком случае можем и окончательно проиграть и оказаться в еще более смешном положении: по известной пословице, родить что-нибудь вроде той горы. Вот именно, Персио: выглядеть смешно. Этого мы все боимся, и именно это обстоятельство (возвращаю вам ваше красивое слово) отличает героя от такого человека, как я. Смешное всегда ничтожно. Мысль, что над нами могут посмеяться, совершенно невыносима, а потому корма — там, а мы — тут.

— Да, мне кажется, на этом пароходе только мы с сеньором Порриньо не боимся показаться смешными, — сказал Персио. — И мы вовсе не герои. Остальные же… Ах, этот серый цвет, такой трудный цвет, так плохо отстирывается…

Разговор получился нелепый, и Медрано подумал, может, в баре кто-нибудь еще остался; необходимо было выпить. Персио готов был идти с ним, но дверь бара оказалась заперта, и они попрощались с некоторой грустью. Доставая ключ, Медрано думал о сером цвете и о том, как он оборвал разговор с Персио, как будто ему нужно было снова остаться одному. Рука Клаудии на подлокотнике кресла… И опять засосало под ложечкой, опять та же тревога, которая несколько часов назад называлась Беттиной, но теперь уже не была Беттиной, и не Клаудией, и не неудавшейся вылазкой, хотя и была понемножку всем этим, вместе взятым, и еще чем-то, чего пока еще невозможно было уловить, но оно было тут, слишком близко и в нем самом, так что никак не удавалось распознать его и ухватить.

Пока дамы перед сном, болтая, прогуливались по палубе, Медрано наблюдал за доктором Рестелли, с важным видом излагавшим Лопесу и Раулю план, который они с доном Гало состряпали в утренние часы.

Сложившаяся на борту обстановка оставляла желать лучшего, поскольку у некоторых пассажиров почти не было возможности общаться, не говоря уж о том, что были и такие, кто норовил обособиться, а посему дон Гало и излагающий этот план пришли к выводу, что небольшой вечер отдыха мог бы сломать лед и т. д. и т. п. Если Лопес и Рауль примут в нем участие, как, без сомнения, поступят все пассажиры, невзирая на возраст и здоровье, и блеснут каким-нибудь своим особым умением, то вечер увенчается успехом, и плавание продолжится в обстановке еще более тесного братства и в большем соответствии с аргентинским характером, всегда несколько сдержанным поначалу, но зато безгранично щедро раскрывающимся после того, как сделан первый шаг.

— Хорошо, пожалуй, — сказал немного удивленный Лопес. — Я знаю кое-какие карточные фокусы.

— Великолепно, ну просто великолепно, дорогой коллега, — сказал доктор Рестелли. — Такие вроде бы мелочи чрезвычайно важны в сфере человеческих отношений. Я уже несколько лет председательствую на собраниях различных литературных и научных обществ и могу с уверенностью сказать, что искусство иллюзионистов всегда и везде встречает всеобщее одобрение. Заметьте к тому же, что этот вечер духовного и художественного сближения позволит рассеять вполне логичное беспокойство, каковое могло произвести среди женского контингента прискорбное известие относительно эпидемии. А вы, сеньор Коста, что можете нам предложить?

— Понятия не имею, — сказал Рауль, — но если дадите мне время поговорить с Паулой, глядишь, что-нибудь и придумается.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал доктор Рестелли. — Я уверен, получится замечательно.

У Лопеса не было такой уверенности. Оставшись снова наедине с Раулем (бармен уже начал гасить свет, пора было отправляться спать), он решился и заговорил.

— Мы, конечно, рискуем, что Паула опять поднимет нас на смех, но не предпринять ли нам еще раз поход в мрачные недра?

— Так поздно?

— Там, внизу, время, похоже, не имеет большого значения. Зато не будет свидетелей, и глядишь, повезет. Надо попробовать еще раз пройти путем, каким сегодня вы шли с юным Трехо. Я не знаю, где ход вниз, но если вы мне покажете, я могу пойти и один.

Рауль посмотрел на него. Ох уж этот Лопес, мало его били. Вот бы Паула повеселилась, услышав его.

— Я с большим удовольствием пойду с вами, — сказал он. — Спать не хочется, а это какое-никакое, но развлечение.

Лопесу пришло в голову позвать и Медрано, но они решили, что он, должно быть, уже в постели. Дверь в переходе, на удивление, оставалась открытой, и они спустились вниз, никого не встретив по дороге.

— Вот здесь я обнаружил оружие, — показал Рауль. — А там находились два липида, один — довольно внушительных габаритов. Смотрите, свет по-прежнему горит; наверное, это у них что-то вроде дежурного поста, хотя больше смахивает на кладовку в красильне, в общем, склад какого-то барахла. Вот он.

Сначала они его не заметили, потому что тот, кого звали Орф, сидел, согнувшись за кипой пустых пакетов. Он медленно выпрямился, держа в руках черного кота, и посмотрел на них без удивления, а с досадой, как будто они побеспокоили его в неурочный час. Рауль снова немного растерялся в этом странном помещении, не то каюте, не то сторожевом посту. Лопес обратил внимание на гипсометрические карты, напомнившие школьные атласы и так ему нравившиеся многоцветные карты и линии на них, показывавшие, до чего разнообразен мир за пределами Буэнос-Айреса.

— Его зовут Орф, — сказал Рауль, указывая на матроса. — Обычно он не разговаривает. — Hasdala, — добавил он вежливо, сопроводив приветствие жестом руки.

— Hasdala, — сказал Орф. — Предупреждаю: вам здесь находиться нельзя.

— Не такой уж он немой, че, — сказал Лопес, пытаясь определить национальность Орфа по акценту и по имени. И пришел к выводу, что проще всего считать его липидом.

— Вы нам сегодня уже говорили это, — заметил Рауль, садясь на скамейку и доставая трубку. — Как там капитан Смит?

— Не знаю, — сказал Орф, отпуская кота, и тот спустился по его брючине на пол. — Лучше вам уйти.

Он сказал это без особого напора и тоже сел на табурет. Лопес, примостившись на краю стола, внимательно разглядывал карты. Он уже заметил дверь в глубине и теперь думал, удастся ли ему в один прыжок добраться до нее и открыть, прежде чем Орф встанет у него на пути. Рауль предложил Орфу свой кисет, и тот взял табаку. Трубка у него была старая, выточенная из дерева, и формой напоминала сирену, если не особенно вдаваться в подробности.

— Давно ходите матросом? — спросил Рауль. — Я имею в виду, на «Малькольме».

— Два года. Я из новеньких.

Он поднялся прикурить трубку от спички, предложенной Раулем. И в тот момент, когда Лопес спускался со стола, собираясь кинуться к двери, Орф схватил скамейку и оказался рядом. Рауль тоже поднялся, потому что Орф держал скамейку за одну ножку, а долго так скамейку не удержишь, однако прежде чем Лопес осознал опасность, матрос опустил скамейку на пол перед дверью и сел на нее, проделав все одним движением, почти как балетную фигуру. Лопес посмотрел на дверь, сунул руки в карманы и развернулся лицом к Раулю.

— Orders are orders[63], — пожал плечами Рауль. — Наш друг Орф — славный парень, но дружба кончается там, где начинаются двери. Так, Орф?

— Вы все свое гнете, — жалобным тоном проговорил Орф. — Нельзя туда. Лучше вам все-таки…

Он затянулся с видом знатока.

— Очень хороший табачок, сеньор. Вы этот табак покупаете в Аргентине?

— Этот табак я покупаю в Буэнос-Айресе, — сказал Рауль. — На углу Флориды и Лавалье. Стоит он — вырви глаз, но я считаю, что дым должен быть приятен носу Зевса. Что вы нам посоветуете, Орф?

— Ничего, — сказал Орф и нахмурился.

— Ради нашей дружбы, — сказал Рауль. — Имейте в виду, мы намереваемся частенько сюда наведываться, и к вам, и к вашему коллеге с синей змеей.

— Точно, Боб… И чего вы с ним не столкуетесь? Я-то рад, что приходите, — добавил он огорченно. — Мне-то что, но если вдруг что случится…

— Ничего не случится, Орф, в этом вся беда. Мы будем сюда ходить и ходить, а вы — сидеть у двери на своем трехногом табурете. Но хотя бы покурим, и вы расскажете нам про Летучего Голландца.

Раздосадованный неудачей Лопес без охоты слушал разговор. Еще раз глянул на карты, осмотрел портативный граммофон (с пластинкой Айвора Новельо) и перевел взгляд на Рауля, который, похоже, забавлялся и не подавал признаков нетерпения. Потом заставил себя снова сесть на край стола; может, еще представится случай по-хорошему подобраться к двери. Орф, казалось, не прочь был поболтать, хотя и оставался настороже.

— Вы — пассажиры и не понимаете, — сказал Орф. — Мне-то что, я бы вам все показал… Но мы с Бобом и так здорово подставились. Из-за Боба может так получиться, что…

— Может? — сказал Рауль, побуждая его продолжать. «Какой-то кошмар, — подумал Лопес. — Ни одной фразы не заканчивает, говорит какими-то лоскутьями».

— Вы-то взрослые и должны приглядеть за ним, потому что…

— За кем?

— За мальцом, — сказал Орф. — Который с вами приходил.

Рауль перестал постукивать по краю табурета.

— Не понял, — сказал он. — А что с ним?

Орф снова скроил унылую мину и поглядел на дверь в глубине, словно боялся, что его подслушивают.

— Вообще-то ничего, — сказал он. — Просто говорю, чтоб вы ему сказали… Никому вам нельзя сюда ходить, — закончил он почти разозлившись. — А сейчас мне надо идти спать, уже поздно.

— Почему все-таки нельзя войти в эту дверь? — спросил Лопес. — Она что — ведет на корму?

— Нет, она… Корма — дальше. А там — каюта. Туда нельзя.

— Пошли, — сказал Рауль, пряча трубку. — Хватит с меня на сегодня. Всего хорошего, Орф, до скорого свидания.

— Лучше бы вам сюда не ходить, — сказал Орф. — Мне-то что, да вот…

В коридоре Лопес вслух удивился — что могли означать эти несвязные фразы. Рауль, который шел сзади, насвистывая, фыркнул.

— Я кое-что начинаю понимать, — сказал он. — Например, где он напился. Мне уже тогда показалось странным, что бармен дал ему столько спиртного; я подумал, что его укачало и он опьянел от одной рюмки, но теперь уверен, что он выпил больше. Да и табаком от него разило… Он курил табак липидов, чтоб им было пусто.

— Парнишка, видно, захотел сделать то же самое, что мы, — сказал Лопес огорченно. — В конечном счете все мы, пытаясь разгадать эту загадку, хотим отличиться.

— Да, но он рискует больше.

— Вы думаете? Пожалуй, рискует, но не слишком.

Рауль промолчал. Уже поднявшись по трапу, Лопес обратил внимание на его лицо.

— Ответьте мне: почему мы не поступим так, как единственно следует поступить с этими типами?

— Да? — рассеянно отозвался Рауль.

— Накостылять им как следует. Только что мы вполне могли добраться до двери.

— Возможно, однако сомневаюсь в действенности этого метода, во всяком случае, при существующем положении дел. Орф, похоже, славный парень, и не представляю, как я его прижимаю к полу, пока вы открываете дверь. В общем-то у нас нет никаких оснований действовать таким образом.

— Да, в том-то и беда. До свидания, че.

— До свидания, — сказал Рауль так, словно обращался не к нему. Лопес посмотрел, как он вошел в каюту, и пошел назад, до конца перехода. Остановился, оглядел стальные рычаги и шестеренки, думая о том, что Рауль, должно быть, в это время рассказывает Пауле об их неудавшемся походе. Он ясно представил насмешливое лицо Паулы. «Ах, и Лопес был с тобой, как же иначе…» И какое-нибудь язвительное замечание, что-нибудь насчет всеобщей глупости. А перед глазами стояло лицо Рауля, какое оно было, когда они поднялись по трапу, испуганное лицо, озабоченное, но к корме и к липидам это не имело отношения. «По правде сказать, я бы ничуть не удивился, — подумал он. — А значит…» Но иллюзий все равно не стоило строить, даже если то, о чем он начинал подозревать, совпадало с тем, что сказала Паула. «Хотел бы я ей верить», — подумал он и вдруг почувствовал себя ужасно счастливым, счастливым и полным желания и надежд идиотом. «Был дураком и дураком помру», — подумал он, оценивающе разглядывая себя в зеркало.

Паула не стала их высмеивать; удобно устроившись в постели, она читала роман Массимо Бонтемпелли и, увидев Рауля, обрадовалась, так что он, налив себе в стакан виски, присел на край ее кровати и сказал, что от морского ветра кожа у нее уже заметно побронзовела.

— Еще три дня — и стану как скандинавская богиня, — сказала Паула. — Как хорошо, что ты пришел, мне необходимо поговорить с тобой о литературе. На этом пароходе я еще ни разу не говорила с тобой о литературе, а это — не жизнь.

— Ну давай, — сдался Рауль, немного рассеянно. — Новые теории?

— Нет, новые тревоги. Со мною происходит какая-то чертовщина, Рауль: чем лучше книга, которую я читаю, тем она мне противнее. Я хочу сказать, что ее превосходительство утонченная литература стала мне противна или что вообще литература стала мне противна.

— Это легко поправимо — брось читать.

— Нет. Потому что иногда вдруг попадаются книги, которые нельзя назвать большой литературой, а мне они не претят. И я начинаю подозревать почему: потому что автор отказался от изысков, от формальной красивости, не впадая при этом в журналистику или сухое монографическое изложение. Это трудно объяснить, я и сама не очень понимаю. Я думаю, надо искать какой-то новый стиль, который, если хочешь, можно по-прежнему называть литературой, хотя вернее было бы название поменять. Но этот новый стиль будет результативен лишь при условии нового видения жизни. И если вдруг такое удастся, какими глупыми нам покажутся романы, которыми сегодня мы восхищаемся, сколько в них непотребного трюкачества, сколько главок и подглавок со всевозможными тщательно просчитанными вступлениями и отступлениями…

— Ты — поэт, — сказал Рауль, — и как всякий поэт, по определению, враг литературы. Но мы, простые подлунные жители, по-прежнему находим прелесть в главах Генри Джеймса или Хуана Карлоса Онетти, которые, к счастью для нас, ничего общего с поэтами не имеют. По сути ты упрекаешь эти романы в том, что они водят тебя за нос, другими словами, их воздействие на читателя идет от внешнего к внутреннему, а не наоборот, как в поэзии. Но почему тебя беспокоит процесс изготовления, как это делается, трюки, то, что в Пикассо и в Альбане Берге ты, наоборот, находишь привлекательным?

— Я не нахожу привлекательным, а просто не замечаю этого. Если бы я была художником или музыкантом, я бы бунтовала с такой же яростью. Но дело не только в этом, в отчаяние приводит скверное качество литературных приемов, их бесконечная повторяемость. Ты скажешь, что искусство не знает прогресса, но именно это и достойно сожаления. Достаточно сравнить трактовку темы древним писателем и каким-нибудь современным, и увидишь, что по части риторики, во всяком случае, между ними нет почти никакой разницы. Единственно, пожалуй, что мы более извращенны, более информированы и репертуар у нас пошире; но словарные обороты у нас те же самые, и женщины то бледнеют, то краснеют, чего, кстати, никогда не происходит в жизни (я, бывает, иногда зеленею, а ты — багровеешь), а мужчины поступают, думают и отвечают в соответствии с неким универсальным сборником инструкций, одинаково приложимых как к индийскому роману, так и к американскому бестселлеру. Теперь понимаешь? Я говорю о внешних формах, но осуждаю я их именно потому, что эта повторяемость свидетельствует о глубинной бесплодности, играются бесконечные вариации на тему бедную и ничтожную, вроде этой бурды Хиндемита на тему Вебера, которую мы, несчастные, в недобрый час слушаем.

Излив душу, она потянулась и оперлась ладонью о колено Рауля.

— Что-то мне не нравится твое лицо, сынок. Расскажи маме Пауле, в чем дело.

— Нет-нет, я в порядке, — сказал Рауль. — А вот у Лопеса вид похуже, после того как ты обошлась с ним так сурово.

— И он, и ты, и Медрано заслужили того, — сказала Паула. — Ведете себя как дураки, единственный разумный — Лусио. Полагаю, нет необходимости объяснять почему…

— Разумеется, но Лопес, наверное, думает, что ты отстаивала порядок и laisser faire[64]. Ему тяжело было это слышать, ведь ты — его тип женщины, его Фрейя, его Валькирия, и вообще, еще неизвестно, чем это кончится. Кстати о концах, Лусио наверняка закончит в муниципалитете или во главе какого-нибудь общества доноров, ему на роду написано. Жалкий тип.

— Значит, Ямайка Джон расстроен? Мой бедный сникший пират… Знаешь, мне нравится Ямайка Джон. И не удивляйся, что я с ним обращаюсь сурово. Мне надо…

— Пожалуйста, не начинай перечислять свои потребности, — сказал Рауль и допил виски. — Я столько раз видел, как ты портила майонез своей жизни, не вовремя добавляя соль или лимон. А кроме того, мне глубоко начхать, как ты относишься к Лопесу и что тебе необходимо в нем понять.

— Monsieur est fache?[65]

— Нет, но ты гораздо более здрава в рассуждениях о литературе, чем в чувствах, довольно обычная вещь у женщин. Заранее знаю: ты скажешь, что я в них не разбираюсь. Так что воздержись от замечаний.

— Je ne te le fair pas dire, mon petit[66]. Но может, ты и прав. Налей мне глоточек этой гадости.

— А завтра у тебя язык будет обложен. Пить виски ночью тебе вредно, кроме того, он очень дорог, а у меня с собой всего четыре бутылки.

— Ну дай немножко, мерзкий вампир.

— Иди возьми сама.

— Я голая.

— Ну и что?

Паула посмотрела на него, улыбнулась.

— И что, — сказала она, поджимая ноги и выпрастывая их из-под простыни. Нащупала на полу тапочки, Рауль досадливо следил за ней взглядом. Потом прыжком выпрямилась, швырнула простыню ему в лицо и пошла к полке, на которой стояли напитки. Ее спина четко рисовалась в полутьме каюты.

— Попка у тебя ничего, — сказал Рауль, освобождаясь от простыни. — Пока что никаких жировых отложений. Ну-ка, а спереди как?

— Спереди тебя меньше интересует, — сказала Паула тоном, который его бесил. Она плеснула виски в большой стакан и пошла в ванную разбавить водой. Медленно вернулась в каюту. Рауль посмотрел ей в глаза, перевел взгляд ниже, оглядел грудь, живот. Он знал, что сейчас произойдет, и был готов, и все-таки от пощечины голова дернулась, и почти тут же он услышал, как всхлипнула Паула и глухо ударился о ковер неразбившийся стакан.

— Теперь всю ночь в каюте не продохнешь, — сказал Рауль. — Лучше бы ты его выпила, все-таки у меня есть с собой алка-зельтцер.

Он склонился над Паулой, рыдавшей в подушку. Погладил ее плечо, чуть выступающую лопатку, пальцы скользнули по узкой центральной ложбинке и остановились у поясницы. Он закрыл глаза, чтобы представить тот образ, который ему хотелось видеть.

«…Любящая тебя Нора». Она еще раз поглядела на свою подпись, быстро сложила листок, надписала адрес и заклеила конверт. Сидя на постели, Лусио пытался читать номер «Ридерс дайджеста».

— Уже поздно, — сказал Лусио. — Ты не ложишься?

Нора не ответила. Положила конверт на тумбочку и, захватив ночную рубашку, пошла в ванную. Лусио казалось, что вода в душе будет литься бесконечно, и он пытался отвлечься проблемами летчика из Милуоки, который в разгар боевой операции обратился в анабаптизм. Но в конце концов сдался и решил ложиться спать, однако прежде надо было дождаться своей очереди умыться, а, может, она… Пересилив себя, он подошел к двери ванной, нажал на ручку, но дверь не открылась.

— Не можешь открыть? — спросил он как можно более естественно.

— Не могу, — послышался голос Норы.

— Почему?

— Потому. Я сейчас выйду.

— Открой, говорю.

Нора не ответила. Лусио надел пижаму, повесил одежду в шкаф. Аккуратно поставил тапочки, ботинки. Нора вышла в полотенце, завернутом на голове тюрбаном, лицо порозовело.

Лусио заметил, что она успела в ванной надеть ночную рубашку. Сев перед зеркалом, она принялась сушить волосы, медленно расчесывать и расчесывать их щеткой.

— Откровенно говоря, хотелось бы знать, что с тобой происходит, — сказал Лусио, стараясь говорить твердо. — Ты разозлилась, что я вышел прогуляться с этой девушкой? Ты бы тоже могла выйти, если бы захотела.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Мало-помалу волосы Норы начинали блестеть.

— Значит, ты так мало мне доверяешь? А может, думаешь, я хотел пофлиртовать с нею? Ты ведь из-за этого разозлилась, правда? Другой причины не вижу. Ну, скажи, скажи наконец. Тебе не понравилось, что я вышел с этой девушкой?

Нора положила щетку на комод. Лусио показалось, что она очень устала и у нее нет сил говорить.

— Может, ты плохо себя чувствуешь, — сказал он уже другим тоном, ища, как бы к ней подступиться. — Ты ведь не сердишься на меня, правда? Ты же видела, я сразу вернулся. Что в этом плохого?

— Видно, что-то плохое есть, — сказала Нора тихо. — Раз так оправдываешься…

— Просто хочу, чтобы ты поняла, что с этой девушкой…

— Оставь ты эту девушку в покое, она и без того, по-моему, бесстыдница.

— Тогда почему же ты на меня злишься?

— Потому что ты мне соврал, — сказала Нора резко. — И потому, что сегодня говорил такое, что мне стало противно.

Лусио отшвырнул сигарету и подошел к Норе. В зеркале отразилась почти комическая маска: оскорбленное достоинство.

— А что я такого сказал? Может, ты тоже заразилась этими благоглупостями? Хочешь, чтобы все пошло псу под хвост?

— Ничего я не хочу. Меня огорчило, что ты промолчал о том, что случилось днем.

— Да забыл я, и все тут. Глупо раздувать из мухи слона, когда все яснее ясного. Испортят они нам плавание, как пить дать. Порушат, если станут кобениться, как мальчишки.

— От выражений мог бы и воздержаться.

— Ах да, я и забыл, что сеньора у нас терпеть не может крепких выражений.

— Я терпеть не могу вульгарности и лжи.

— А я тебе солгал?

— Ты не рассказал мне, что случилось днем, а это все равно что солгать. Если, конечно, ты считаешь меня достаточно взрослой.

— Но, дорогая, это же выеденного яйца не стоит. Лопес с дружками заварили кашу и меня туда впутали, а мне это вовсе ни к чему, и я им об этом ясно сказал.

— Не думаю, что так уж ясно. Ясно говорят они, и мне делается страшно. И тебе — тоже, только я этого не скрываю.

— Я — боюсь? Если ты имеешь в виду тиф — двести с чем-то… Я как раз считаю, что надо сидеть спокойно в этой части парохода и не искать приключений на свою голову.

— Они не верят в тиф, — сказала Нора, — но все равно обеспокоены и не скрывают этого, как ты. Во всяком случае, они свои карты открыли и пытаются что-то делать.

Лусио вздохнул с облегчением. Ну, это-то рассосется, это уже не так страшно. Он притронулся рукою к Нориному плечу, наклонился и поцеловал ее в волосы.

— Какая ты глупышка, какая красивая и какая глупышка, — сказал он. — Я-то стараюсь не огорчать тебя…

— Ты не поэтому промолчал.

— Нет, поэтому. А почему бы еще?

— Потому что тебе было стыдно, — сказала Нора, поднялась и пошла к постели. — И сейчас тебе стыдно, и в баре ты не знал, куда деваться от стыда. От стыда.

Нет, пожалуй, все не так просто. Лусио пожалел, что приласкал и поцеловал ее. Нора решительно повернулась к нему спиной, ее тело под простыней легло как маленькая враждебная стена, неровная, из возвышений и впадин, утопавшая в лесу мокрых волос, разметавшихся по подушке. Стена между ним и ею. Ее тело, молчаливая и неподвижная стена.

Когда он вышел из ванной, благоухая зубной пастой, Нора уже погасила свет, но позу не переменила. Лусио подошел к ней, уперся коленом в край кровати, откинул простыню. Нора вскочила.

— Нет, иди к себе в постель. Дай мне спать.

— Ну ладно тебе, — сказал он, сжимая ее плечо.

— Я сказала, оставь меня. Я хочу спать.

— Ну и спи себе, а я — рядом.

— Нет, мне жарко. Я хочу одна, одна.

— Так рассердилась? — сказал он тоном, каким говорят с малыми детьми. — Так рассердилась, маленькая дурочка?

— Да, — сказала Нора, закрывая глаза, будто хотела вычеркнуть его. — Дай мне спать.

Лусио выпрямился.

— Да ты ревнуешь, в этом все дело, — сказал он, отходя от постели. — Злишься, что я вышел с Паулой на палубу. Это ты мне все время врешь.

Но она ничего не ответила, а может, уже и не слышала.

F

Не думаю, что мой фронт атаки более ясен, нежели число из пятидесяти восьми цифр или один из этих морских справочников, что приводят суда к кораблекрушениям. Его осложняет невыносимый калейдоскоп слов, слова, будто мачты, с большой буквы, как беснующиеся паруса. Например, я произношу «сансара»[67], и у меня начинают дрожать пальцы на ногах, но дело не в том, что у меня начинают дрожать пальцы на ногах, и не в том, что несчастное судно (у которого я на носу как ростральная фигура, пусть неладно выточенная, но зато дармовая) дрожит и трепещет под ударами Трезубца. Сансара — и земля уходит из-под ног, сансара — и дым с паром замещают все остальные элементы, сансара — творение великой мечты, детище и внук Маха-майи[68]…

Вот они выходят, голодные дикие суки, каждая с заглавной буквы, под стать колонне, обремененной тяжестью великолепных изукрашенных капителей. Как мне высказать себя этому малышу и его матери, как обратиться к этим людям аргентинского безмолвия, как рассказать им о моем фронте атаки, который гранит и распыляет меня, точно алмаз, плавящийся в студеной битве снегов? Да они просто повернутся ко мне спиной и уйдут, а решись я написать — потому что порою задумываюсь о достоинствах пространной и художественно выполненной рукописи, итоге долгих многолетних размышлений, — они в замешательстве выкинут мои откровения под влиянием того самого порыва, который склоняет их к прозе жизни, к выгоде, к ясному и понятному, к лицемерной журналистике. Монолог — вот единственное занятие и отрада для души, погруженной в многообразие мира! Что за собачья жизнь!

(Кичливый пассаж Персио под звездным небом.)

В конце концов нельзя же нарушать им процесс переваривания только что съеденного рыбного блюда диалектическими и антропологическими рассуждениями, непонятными разглагольствованиями о Косьме Индикоплове[69], о блистательных книгах и безнадежной мантике, которая предлагает мне свои горящие в небе идеограммы. Если я сам, точно полураздавленный таракан, еле ползаю на уцелевших лапках от одной доски палубы к другой и возношусь в головокружительную высоту на крошечной щепке, выщербленной из доски гвоздем от подметки Пресутти… И однако же я начинаю понимать, но это скорее напоминает дрожь, я начинают видеть, но вкус этот тоньше вкуса пыли, начинаю начинать, бегу вспять, возвращаюсь! Да, возвратиться, ибо там дремлют своей личиночной жизнью вопросы, там они проживают свою первую ночь. Сколько раз в автомобиле Леубаума, скверно растратив субботу с воскресеньем на буэнос-айресских просторах, я чувствовал, что лучше бы меня зашили в мешок и выбросили в этом мешке где-нибудь поблизости от Боливара или Пергамино, у Касбаса или Мерседес, в любом месте, где сидят совы на столбах с проволочной оградой и унылые лошади ищут траву, которую украла осень. И вместо того, чтобы принимать шоколадки, которые Хорхе каждый раз сует мне в карманы, вместо того, чтобы быть счастливым рядом с молчаливым и щедрым величием Клаудии, надо было бы затеряться в ночной пампе, в такой же ночи, как эта ночь в чужом и неприютном море, броситься навзничь, чтобы пылающая простыня неба накрыла меня до самого подбородка, и дать сокам земли и неба неторопливо напитать меня, паяца с беленым мукою лицом, паяца — истинную правду цирка, раскинувшего свой шатер над его бубенцами, эту падаль, что смердит на триста метров вокруг, смердит истинно, смердит по-настоящему, но лишь для самих смердящих, которые благочинно зажимают носы и бегут прятаться в свои «плимуты» или в воспоминания о записях исполнений сэра Томаса Бичема, о, узколобые умники, о, жалкие мои друзья!

(На мгновение ночь распарывает падающая звезда, и «Малькольм» тоже на мгновение одевается в паруса и стеньги, давно вышедший из употребления такелаж, и сотрясается так, словно в борт ему бьет совсем иной ветер, а Персио, оборотясь к горизонту, уже не видит радаров и телеантенн — взору его предстают бригантины и фрегаты, турецкие фелюги, античные сайки венецианские полакры, голландские ульки, тунисские синдалы и тосканские галеры, все это — гораздо более результат долгого и нудного сидения у Крафта над гранками Пио Барохи, нежели досконального знания столь красочного разнообразия.)

К чему такая путаница и нагромождение, в котором я не могу отличить правду от воспоминаний, названия от реальных вещей? Вселяющая ужас эхолалия, пустая игра словами. Бесконечное ежедневное словоговорение ведет всего-навсего к столу с едою, к шампуню или бритве, к многозначительной жвачке передовицы, к поступкам и размышлениям, которые эта наждачная бумага, горящая у меня над головой, обращает в пепел и прах. Затерявшись в степной траве, мне бы слушать долгими часами, как шуршит в стеблях броненосец, и как трудно пробивается росток синасины. Сладкие и дурацкие слова из народного обихода, неосознанный пролог с ко всякому сакральному действу, как они ласкают язык своими липкими лапками, разрастаются и укореняются точно жимолость, и постепенно открывают мне путь в истинную Ночь, далеко отсюда и сопредельную, отменяя все, что лежит между пампой и этим южным морем, Аргентина моя, ты там, за этим фосфоресцирующим занавесом, — погруженные в темень, а то и в порок улочки Чакариты, снующие автобусы, заляпанные яркой рекламой! Все это мне близко, потому что все это причиняет мне боль, космический Тупак Амару, смешной, пузырится словами, которые моему неисправимому уху кажутся почерпнутыми из воскресных выпусков «Ла Пренсы» или какого-нибудь трактата доктора Рестелли, учителя средней школы. Но распятый на земле пампы, лицом к небу, к безмолвию миллионов сверкающих котов, невозмутимо лакающих Млечный Путь и глядящих на меня сверху, я бы, может, подступился к тому, что украло у меня чтение, понял бы вдруг второй и третий смысл густых строк телефонной книги, железнодорожного справочника, которым вчера назидательно тряс перед всепонимающим Медрано, понял бы, почему зонтик у меня всегда ломается с левой стороны и с маниакальной настойчивостью я ищу носки исключительно жемчужно-серого или бордового цвета. От знания к пониманию или от понимания к знанию — неверный путь, который я, теряясь в сомнениях, различаю, продираясь сквозь отжившие слова, сквозь тысячу раз думанное и передуманное, сквозь немодные пристрастия, недоумение моих начальников и насмешки лифтеров. Все это не имеет значения, Персио продолжается, Персио — неугомонный атом, тот, что с самого краю, недовольный законами круговращения, маленький постоянный мятеж, с которого начинается погибель водородной бомбы, пролог к взрыву-грибу, доставляющему столько радости обитателям улицы Флорида и голубому экрану. Я видел американскую землю в самые близкие к откровению часы, я карабкался по холмам Успальяты, спал с мокрым полотенцем на лице, когда шел через равнину Гран-Чако, соскакивал с поезда в Адской Пампе, чтобы ощутить в полночь свежесть земли. Я знаю, как пахнет на улице Парагвай и Годой Крус-де-Мендоса, где винный компас ведет меж дохлых кошек и бетонного крошева. Чтобы выжить в каждом таком походе, надо бы жевать коку и будить одинокие надежды, которые привычка прячет на дно снов, и надо чувствовать, как прорастает в теле третья рука, та, что выжидает, как бы схватить время и перевернуть его, потому что где-то должна быть эта третья рука, которая иногда вдруг блеснет ослепительно в поэзии или в мазке художника, в чьем-то самоубийстве или святости, и которую престиж и слава тотчас же усекают и подменяют броскими рассуждениями, этим занятием прокаженного каменотеса, которые именуют объяснением и обоснованием. Ах, в каком-то невидимом кармане, я чувствую, сжимается и снова раскрывается эта третья рука, которой я хотел бы ласкать тебя, прекрасная ночь, осторожно освежевать имена и даты, что постепенно заслоняют солнце, солнце, которое однажды, в Египте, занедужило так, что ослепло, и для его исцеления потребовалось божество… Но как объяснить все это моим товарищам по плаванию, себе самому, если каждую минуту я взглядываю в зеркало насмешки и зову себя вернуться в каюту, где меня ждет стакан холодной воды и подушка, бескрайнее белое поле, по которому скачут сны? Как разглядеть эту третью руку, если ты не имеешь никакого отношения к поэзии, этой предательнице чутких слов, этой сводне красоты и блаженства, сотканной из счастливых концов и окончаний, и безмерной продажности, и все это — переплетенное в матерчатые переплеты и изложенное по законам стилистики? Нет, я не хочу ни простых и ясных стихов, ни культа вуду, ни обрядов для посвященных. Нужно другое — непосредственное и менее ограниченное словом, нечто более свободное от традиций, чтобы то, что всякая традиция маскирует, наконец-то прорвалось, точно плутониевый шквал, сквозь ширмочки, расписанные былями и небылицами. Лежа в люцерне я мог вступить в это иное измерение, постичь его формы, потому что они будут не в словах, а исключительно в ритмах, рисунках, начертанных на самой чувствительной части ладони этой третьей руки, в излучающих свет прообразах и невесомых оболочках, в которых заключена тяжесть и нежно шевелится зародыш блистательного дара. Что-то подступает ко мне все ближе, но я отступаю, я не могу примириться с собственной тенью; если бы я нашел способ рассказать хотя бы часть этого Клаудии, веселым молодым людям, все время убегающим к каким-то играм, может, слова стали бы факелами, освещающими путь, и прямо здесь — не на равнине, где я изменил своему долгу и не слился в объятии с кормилицей-землей, — а прямо здесь третья рука в самый решительный час вырвала бы первые часы из вечности, свершив нечто подобное тому, как если бы на вывешенной сушиться простыне блеснули вдруг огни святого Эльма. Но я такой же, как они, мы — обыкновенные, мы гораздо больше метафизики, нежели физики, бежим впереди вопросов, чтобы они своими клыками не порвали нам штанов, для того и придумывают футбол, потому и становятся радикалами, или подпоручиками, или корректорами у Крафта, лики предательства неисчислимы! Медрано, возможно, единственный знает это: мы обыкновенные и за это расплачиваемся счастьем или бедой, счастьем заплывшего жиром сурка, или тайной бедой Рауля Косты, прижимающего к своей черной пижаме ставшего пеплом лебедя, и даже когда мы рождаемся, чтобы задавать вопросы и мучительно искать ответы, что-то бесконечно неправильное, что есть в дрожжах, на которых замешан аргентинский хлеб, в цвете железнодорожных билетов или содержании кальция в здешних водах, толкает нас сломя голову нестись к развязке всеобщей драмы, и мы вскакиваем на стол, чтобы станцевать танец Шивы, с огромным культовым символом-лингой в руке, или бежим в амоке от пули в затылок или от светильного газа, зачумленные бесцельной метафизикой, несуществующими проблемами, вымышленными невидимостями, которые удобно заволакивают дымовой завесой пустоту сердцевины, статую без головы, без рук, без линги и без йони[70], привычную кажимость, удобную принадлежность, ложную прилежность, грязную склонность, — и так в рифму до бесконечности, куда можно включить еще повинность и невинность. Почему не начать с того, что вышвырнуть отравный груз сотворенной на бумаге истории, отказаться от привычных торжественных дат и взвесить сердце на весах слез и нужды? О, Аргентина моя, к чему эта боязнь страха, эта пустота во имя сокрытия пустоты? Почему вместо Страшного суда мертвых, восславленного папирусами, не вершить нам суд живых, ломающих голову над пирамидой майя, чтобы родилась наконец третья рука с алмазным топором и хлебом, неся цветущую ветвь своего времени, свой завтрашний сияющий день единения? Какой мерзавец говорит, будто нам удалось снискать лавры? Мы, мы — снискали лавры? Неужели мы на самом деле такие негодяи?

— Нет, не думаю, что мой фронт атаки более ясен, нежели число из пятидесяти восьми цифр или один из этих морских справочников, что приводят суда к кораблекрушениям. Его осложняет невыносимый калейдоскоп слов, слова, будто мачты, с большой буквы…

ДЕНЬ ВТОРОЙ

XXXII

Хорошо, что она догадалась захватить несколько журналов, потому что книги в библиотеке оказались на непонятных языках, а в двух или трех испанских, которые она обнаружила, говорилось о войнах, о еврейских проблемах и прочих слишком философских вещах. Пока донья Пепа причесывалась, Нелли с удовольствием погрузилась в разглядывание фотографий разнообразных коктейлей, которые подавались в больших отелях Буэнос-Айреса. Ей ужасно нравился элегантный стиль, в котором Хакобита Эчанис разговаривала со своими читательницами, совершенно по-свойски, так, словно она была одной из них, не бахвалясь, что принадлежит к лучшему обществу, и в то же время давая понять (зачем мать закручивает на голове этот валик, как у прачки?), что она из совсем другого мира, где все — розовое, надушенное и в белых перчатках. Я хожу на все показы мод, — сообщала Хакобита своим почитательницам. — Лусиа Шлейфер, прелестная и к тому же умная, рассказывает об эволюции женской моды (по случаю выставки тканей в Гате и Чавесе), и люди на улице просто рты разевают, глядя на стирающиеся плиссированные юбки, которые еще вчера считались продуктом северо-американской магии… В Альвеаре французское посольство приглашает избранную публику познакомиться с парижской модой (как сказал один кутюрье: Кристиан Диор идет вперед, а мы все стараемся следовать за ним). Приглашенным дамам дарят французские духи, и все выходят довольные до безумия, прижимая к груди дареные пакетики…

— Ну вот, я готова, — сказала донья Пепа. — А вы, донья Росита? Кажется, утро прелестное.

— Да, но опять начинает покачивать, — сказала донья Росита недовольно. — Пошли, девонька?

Нелли закрыла журнал, успев узнать, что Хакобита только что посетила выставку огородных культур в парке Сентенарио и что там она повстречала Хулиу Бульрич де Сент, в окружении корзин и друзей, Стеллу Морро де Каркано и неутомимую сеньору Удаондо. С чего бы этой сеньоре Удаондо быть такой неутомимой, подумала Нелли. И все это — в парке Сентенарио, в двух шагах от дома Коки Чименто, ее товарки по работе в магазине? Они вдвоем тоже могли бы как-нибудь в субботу во второй половине дня сходить туда, попросили бы Атилио отвезти их взглянуть на эту выставку огородных культур. И в самом деле, пароход покачивает, и довольно здорово, опять маму и донью Росту затошнит, как только выпьют молока, да и ее — тоже… Просто безобразие вставать в такую рань, в круизе завтрак должны бы подавать не раньше половины десятого, как заведено у изысканной публики. Когда появился Атилио, свежий и бодрый, она спросила, нельзя ли полежать до полдесятого, а потом позвонить, чтобы завтрак принесли в каюту.

— Ну конечно, можно, — сказал Мохнатый, не слишком в этом уверенный. — Тут ты можешь делать, что пожелаешь. Я-то поднимаюсь рано, потому что мне нравится смотреть на море, когда восходит солнце. И аппетит зверский… А погодка-то какая, а? И вода — кругом вода!.. Вот только летающих рыб еще не видели, но сегодня как пить дать увидим. Доброе утро, сеньора, как дела? Как малец, сеньора?

— Еще спит, — сказала сеньора Трехо, не очень уверенная, что Фелипе обрадуется тому, что его называют мальцом. — Супруг сказал, что бедняжка плохо спал ночь.

— Пережарился, — сказал Мохнатый понимающе. — Я его предупреждал: гляди, малец, у меня опыт, я знаю, что говорю, не шути с солнышком в первый день… Но разве ему втолкуешь. Вот теперь на своей шкуре поймет. Знаете, когда я был…

Донья Росита прервала назревавшие воспоминания о жизни в казарме, объявив, что надо подняться в бар, потому что в коридоре качает больше. Этого оказалось достаточно, чтобы сеньора Трехо почувствовала, что ее начинает поташнивать. Она выпьет только чашечку кофе и ничего больше, доктор Виньас говорил, что кофе — лучшее средство от качки. А донья Пепа полагала, что добрый ломоть хлеба с маслом хорошо ляжет на кофе с молоком, но это — правильно, никаких сладостей, потому что в сладостях сахар, а сахар загущает кровь, самое скверное дело при морской болезни. Присоединившийся к компании сеньор Трехо нашел было научное обоснование этой теории, но дон Гало, точно поплавок, всплывший над трапом в железных лапах шофера, обнаружил явное намерение разделаться с яичницей с беконом. Стали подходить и остальные пассажиры. Лопес задержался прочитать объявление об открытии дамского и мужского парикмахерского салона и расписание работы. Беба разыграла выход в стиле ralenti[71]: остановилась на последней ступеньке и окинула зал долгим взглядом, потом показался Персио в синей рубашке и кремовых брюках, которые были ему велики, и бар наполнился голосами и вкусными запахами. Докуривая вторую сигарету, заглянул Медрано, посмотреть, там ли Клаудиа. Обеспокоенный, пошел вниз и постучался в ее каюту.

— Простите мою нескромность, но я подумал, вдруг Хорхе плохо себя чувствует и вам нужно помочь.

В красном халате Клаудиа казалась гораздо моложе. Она протянула ему руку, хотя оба понимали ненужность столь официального приветствия.

— Спасибо, что пришли. Хорхе гораздо лучше и всю ночь хорошо спал. А утром спросил, долго ли вы сидели около него… Но пусть он лучше сам задает вам свои вопросы.

— Пришел наконец, — сказал Хорхе, совершенно естественно переходя на «ты». — Вчера ты обещал мне рассказать приключение Дэви Кроккета, не забудь.

Медрано пообещал, что чуть позже расскажет занимательные приключения героев вольных прерий.

— А сейчас я пойду завтракать, че. Твоей маме нужно одеться и тебе тоже. Встретимся на палубе, кажется, утро потрясающее.

— Идет, — сказал Хорхе. — Че, а как вы вчера разговорились.

— Ты нас слышал?

— Конечно, и еще видел во сне нашу планету. Ты знаешь, что у нас с Персио есть планета?

— Немножко в подражание Сент-Экзюпери, — призналась Клаудиа. — Вообще-то он — прелесть, и всегда у него ворох потрясающих открытий.

Возвращаясь в бар, Медрано думал, как всего за ночь чудесным образом изменилось лицо Клаудии. Когда он прощался с ней, лицо у нее было болезненно-усталое, как будто то, в чем он ей исповедался, причинило ей боль. И слова, которыми она ответила на его откровенность, — скупые, четкие, почти все жесткие и ранящие — были как бы другою стороной ее лица, сдавшегося внезапно навалившейся на нее горечи и усталости, не только физической. Она говорила ему обидные слова не грубо, но и не жалея его, платя за откровенность откровенностью. А сейчас он снова увидел Клаудиу дневную, мать маленького львенка. «Она не из тех, кто упивается печалью, — подумал он благодарно. — И я такой же. А вот наш славный Лопес наоборот…» Потому что Лопес сказал, что он в порядке, но, судя по нему, ночью спал плохо.

— Вы идете стричься? — спросил он. — Тогда пойдемте вместе, пока будем ждать очереди, поговорим. По-моему, институт парикмахерских, салонов красоты следует культивировать.

— Жаль, что нет салонов очищения и наведения душевной красоты, — весело подхватил Медрано.

— Действительно жаль. Посмотрите на Рестелли, какой франт.

Красный шейный платок в белых разводах, повязанный под спортивную рубашку с открытым воротом, очень шел доктору Рестелли. Стремительная и категорическая дружба доктора с доном Гало крепилась совместной работой над списком, который совершенствовался при помощи одолженного у бармена карандаша.

Лопес принялся рассказывать о вчерашней вылазке, предупредив, что рассказывать особенно нечего.

— Только настроение напрочь испортилось и накостылять хочется этим липидам, или как их там зовут.

— Я думаю, не теряем ли мы понапрасну время, — сказал Медрано. — А я чувствую себя как бы между двумя стульями: с одной стороны, досадно терять время на бесплодные поиски, но и сидеть, сложа руки, тоже означает тратить время зря. На данный момент следует признать, что сторонники status quo выглядят лучше, чем мы.

— Но вы же не считаете, что они правы.

— Нет, я анализирую ситуацию, только и всего. Мне лично по душе было бы продолжить поиски, но я не вижу иного способа, нежели насилие, а мне не хотелось бы портить плавание остальным, тем более что, судя по всему, они им вполне довольны.

— Пока мы будем мусолить эти проблемы… — с досадой начал Лопес. — Не обращайте внимания, просто я сегодня проснулся не в духе, и дурное настроение ищет, на чем бы отыграться. А почему я проснулся не в духе? Тайна, возможно, виновата печень.

Но печень была ни при чем, если только у нее не было рыжих волос. Однако ложился спать он в хорошем настроении, уверенный, что все образуется, при этом не в ущерб ему. «И все равно грустно», — подумал он, мрачно уставясь в пустую чашку.

— Этот парень, Лусио, давно женат? — спросил он, не успев обдумать вопрос.

Медрано смотрел на него. Лопесу показалось, что он колебался.

— Видите ли, мне бы не хотелось вас обманывать, но и не хотелось бы, чтобы это стало известно. Думаю, что они сказались молодоженами, однако им не хватает сущего пустяка — церемонии, которая проводится в помещении, пропахшем чернилами и старыми кожаными креслами. Лусио счел возможным рассказать мне об этом в Буэнос-Айресе, мы иногда пересекаемся с ним в университетском клубе на занятиях гимнастикой.

— Вообще-то меня это не особенно интересует, — сказал Лопес. — Разумеется, я сохраню все в секрете, пусть здешние матроны помучаются, но я не удивлюсь, если их обостренный нюх не учует… Смотрите, вон одну уже укачало.

Мохнатый с неловкой заботливостью, за которой чувствовалась недюжинная сила, взял под руку свою родительницу и отбуксировал к выходу.

— Подышишь свежим воздушком, мама, и все пройдет. А ты, Нелли, поставь-ка кресло в тихом месте, не на сквозняке. И зачем ты ела столько хлеба и сладкого? Я же тебя предупреждал, вспомни.

Дон Гало и доктор Рестелли с несколько заговорщическим видом знаками подозвали Медрано и Лопеса. Список уже разросся на несколько страниц.

— Давайте поговорим о нашем вечере отдыха, — предложил дон Гало, закуривая сигару сомнительного качества. — Пора нам и поразвлечься немного, черт подери.

— Хорошо, — сказал Лопес. — А потом мы пойдем в парикмахерскую. Программа на славу.

XXXIII

Все утрясается самым неожиданным образом, подумал Рауль, просыпаясь. Вчерашняя пощечина Паулы пошла ему на пользу: он лег раньше, чем обычно, и сразу заснул. Выспался хорошо, но, проснувшись, сразу же стал представлять, как Фелипе спускается в эту пошлую Нибеландию, в фиолетовом свете, рискуя ради того лишь, чтобы почувствовать себя независимым и уверенным в себе. Сопляк несчастный, понятно теперь, где он напился, да вдобавок перегрелся на солнце. Он представил (глядя на Паулу, которая заворочалась во сне), как тот входит в каюту Орфа и того гориллы с татуированной рукой, старается им понравиться, чтобы заслужить рюмку, пыжится, как индюк, а возможно, и злословит по поводу остальных пассажиров. «Отхлестать его, отхлестать как следует», — думал он и улыбался при этом, потому что хлестать Фелипе тоже было бы…

Паула открыла глаза и посмотрела на него.

— Привет.

— Привет, — сказал Рауль. — Look, love, what envious streaks, Do lace the severing clouds in yonder east…[72]

— Солнце есть, да?

— Night’s candles are burnt out, and jocund day…[73]

— Иди, поцелуй меня, — сказала Паула.

— И не собираюсь.

— Иди сюда, не держи на меня злобы.

— Злоба — слишком сильное слово. Злобу еще надо заслужить. Вчера у меня было ощущение, что ты просто сбрендила, впрочем, это старое ощущение.

Паула выпрыгнула из постели, к удивлению Рауля, в пижаме. Подошла, взъерошила ему волосы, погладила лицо, поцеловала в ухо, пощекотала. И оба захохотали, точно дети, и он все-таки обнял ее и тоже стал щекотать, пока оба не повалились на ковер и покатились по ковру на середину каюты. Паула вскочила и крутанулась на одной ноге.

— Не сердишься, не сердишься, — говорила она. И смеялась, не переставая танцевать. — Но ты вел себя безобразно, заставил вылезти из постели в таком виде…

— Заставил вылезти? Ты же лентяйка, а вылезла голая потому, что эксгибиционистка и к тому же знаешь, что я никогда не расскажу этого Ямайке Джону.

Паула села на пол, положила руки ему на колени.

— Почему Ямайке Джону, Рауль? Почему Ямайке Джону, а не кому-нибудь еще?

— Потому что ты к нему неравнодушна, — сказал Рауль просто. — И потому что он от тебя без ума. Est-ce je t’apprend des nouvelles?[74]

— Нет, по правде говоря, нет. Нам надо поговорить об этом, Рауль.

— Ни за что. Исповедоваться будешь кому-нибудь еще. Но я тебе грехи отпускаю.

— Нет, ты должен меня выслушать. Если ты меня не выслушаешь, я не знаю, что мне делать.

— Лопес, — сказал Рауль, — занимает каюту номер один, в другом коридоре. Увидишь, как он будет тебя слушать.

Паула посмотрела на него задумчиво, вздохнула, и оба одновременно кинулись к ванной. Опередила Паула, и Рауль снова бросился на постель и закурил. Отхлестать как следует… Не он один заслуживает этого. Хлестать цветами, мокрыми полотенцами, долго, ароматно расцарапывать. Хлестать несколько часов подряд, прерываясь лишь на примирения и ласки, и разговаривать только руками, умеющими простить и оправдать любое бесстыдство, чтобы начать все сначала, и, стеная, наконец упасть в последнее забытье, — вот он, диалог изваяний, вот она, шкура леопарда.

В половине одиннадцатого палуба начала оживать. Совершенно дурацкий горизонт окружал со всех сторон «Малькольм», и Мохнатому уже надоело ждать и высматривать приметы чудес, которые прорицали Персио и Хорхе.

Но кто же смотрит и кто познает все это? Нет, не Персио, Персио на этот раз старательно бреется у себя в каюте, хотя, разумеется, любой, проявивший хоть малейший интерес, мог выйти из каюты и потихоньку пройти на носовую палубу, приобретавшую все более четкий облик (кто-то в шезлонгах, кто-то неподвижно застыл у поручней, кто-то лежит-загорает или сидит на краю бассейна). Итак, наблюдатель (кто бы он ни был, потому что Персио в это время в каюте брызгает на себя одеколоном) мог, начиная от первой палубной доски на уровне ног, быстро или медленно оглядывая все и задерживаясь взглядом на заделанном гудроном темном или черном шве, двигаться выше, по вентилятору, или по ярко-белому марсу, если только ему не захочется окинуть взглядом все разом, выхватив глазом отдельные части или жесты, прежде чем повернуться ко всему спиной и сунуть руку в карман за пачкой «Честерфилда» или «Особых легких» (с каждым разом убывающих и становящихся все легче и все особеннее, поскольку негде пополнить истощающиеся запасы).

С высоты — общепринятой, если не оптимальной точки зрения — мачты видятся как незначительные кружочки, точно так же, как колокольня Джотто видится ласточке, зависшей точно над ее центром, всего-навсего смехотворно маленьким квадратиком, теряя вместе с высотой и объемом свое величие (а человек, идущий по улице, с высоты четвертого этажа в какое-то мгновение кажется волосатым яйцом, плывущим над синей или жемчужно-серой улочкой и поддерживаемым в воздухе загадочной силой, которая вдруг получает объяснение в виде двух проворных ног и прямой спины, опровергающих планиметрию). Точка зрения с высоты — ущербна: ангелы видят мир Сезанна: сферы, конусы, цилиндры. Но тут наблюдателя охватывает искушение приблизиться к тому месту, где Паула Лавалье смотрит на волны. Приближение — манок познания, зеркало жаворонков (но чьи это мысли — Персио, Карлоса Лопеса? — кто громоздит эти аналогии, кто этот добросовестный фотограф, что ищет наилучший ракурс?), и уже подле Паулы, рядом с Паулой, почти среди Паулы взгляду открывается искрящаяся радугой вселенная, колеблющаяся и меняющаяся каждый миг, — ее волосы, с которыми солнце играет, точно котенок с клубком красных ниток, где каждый волосок — точно пылающий куст ежевики, электрический провод, по которому бежит ток, что движет «Малькольмом» и всеми машинами мира, поступками мужчин и крушениями галактик, совершенно непереводимый на язык космический swing этого первого волоска (наблюдатель никак не может отвести от него глаз, остальное для него затянуто туманом, как close-up[75]левого глаза Симоны Синьоре, где все остальное расплывается в манном супчике и лишь потом станет молодым человеком, или матерью, или бистро в неведомом квартале.) И в то же время все это подобно гитаре (но если бы Персио был тут, он бы признал гитару, но отверг всякое сравнение — не существует никакого подобно, каждый предмет окаменел в своей предметности, все остальное — уловки, — и не позволил бы никаких метафорических игр, из чего следует, что это Карлос Лопес — действующее лицо и объект видений, возникших и переживаемых под ярко-синим небом); одним словом, все это с высоты птичьего полета предстает гитарой, где голосник — окружность грот-мачты, струны — белые провода, что дрожат и вибрируют, и рука гитариста лежит на ладах, причем сеньора Трехо, развалившаяся в зеленом шезлонге, не знает-не ведает, что она и есть та самая рука, вцепившаяся в гитарные лады, а другая рука — пунцовое море у левого борта, постукивающее в гитарный бок, как делают цыгане в паузе или ожидая своего вступления в канто, море, каким его почувствовал Пикассо, когда рисовал человека с гитарой, и этим человеком был Аполлинер. Нет, этого не может думать Карлос Лопес, но ведь именно Карлос Лопес стоит рядом с Паулой, это он уставился на ее волосок и через него ощущает вибрацию инструмента и неясное сплетение сил, трепещущих в ее волосах, мощное переплетение тысяч и тысяч волосков, и каждый из них — струна тайного инструмента, который мог бы раскинуться над километрами моря, эдакой арфой, как женщина-арфа Иеронима Босха, иначе говоря, еще одна гитара-предок, или, другими словами, сама музыка, что оседает во рту Карлоса густым вкусом фруктов, усталости и слов.

— Ничего себе, во рту будто кошки ночевали, так-разтак, — бормотал Фелипе, приподымаясь на постели.

И вздохнул с облегчением, увидя, что отец уже вышел на палубу. Осторожно покрутил головой и убедился, что все не так страшно. Сейчас примет хороший душ, а потом отмокнет в бассейне, и полный порядок. Сняв пижаму, осмотрел покрасневшие плечи, они уже почти не болели, только иногда пощипывало, и тогда приходилось осторожно чесаться. В иллюминаторе сияло солнце. «Сегодня весь день просижу в бассейне», — думал Фелипе, потягиваясь. Язык во рту мешал, точно тряпка. «Здоров мужик, этот Боб, и ром у него на славу», — подумал он, по-мужски довольный, что совершил поступок, преступил запрет. Он вдруг вспомнил Рауля, поискал трубку и коробку с табаком. А кто же привел его в каюту, кто уложил? Вспомнилась каюта Рауля и как его рвало в ванной, а Рауль был там и все слышал. От стыда закрыл глаза. Наверное, Рауль привел его в каюту, а что же подумали старики и Беба, когда увидели его в таком жалком состоянии? Вспомнилась рука, смазывающая ему плечи чем-то успокаивающим, что-то говорили, старик ругался. Мазь Рауля, Рауль что-то говорил про мазь или дал мазь, да какая разница, он вдруг почувствовал, что голоден, наверное, все уже напились кофе с молоком, должно быть, очень поздно. Нет, всего половина десятого. Где же трубка?

Попробовал сделать несколько шагов. Полный порядок. Трубка нашлась в ящике комода среди носовых платков, а коробка с табаком — среди чулок. Красивая трубка и форма такая английская. Он сунул трубку в рот и подошел к зеркалу посмотреться, но вид был странный — такая пижонистая трубка, а сам до пояса голый. Курить не хотелось, во рту еще держался вкус рома и табака Боба. Потрясно поговорили с Бобом, вот мужик так мужик.

Он влез под душ, сперва пустил чуть ли не кипяток, потом совсем холодную. «Малькольм» немного покачивало, и забавно было удерживать равновесие, не цепляясь за хромированные поручни. Он медленно намылился, глядясь в большое зеркало, почти во всю переборку ванной комнаты. Девка из подпольного борделя сказала ему: «У тебя, милок, красивое тело», и он тогда рассердился. Конечно, у него потрясное тело, спина треугольником, как у киношных парней и у боксеров, ноги стройные, а как звезданет по мячу — так через половину поля. Он закрыл кран и снова оглядел себя в зеркале: мокрое тело блестит, волосы упали на лоб; он откинул их назад, сделал равнодушное лицо, посмотрел на себя в полуоборот, в профиль. Мышцы брюшного пресса отчетливо выделялись; Ордоньес говорил, что атлеты любят показывать именно эти мышцы. Он напряг мускулы, стараясь, чтобы как можно более отчетливо выразились все узлы и выпуклости, поднял руки кверху, как Чарльз Атлас, и подумал: вот бы здорово сняться так. Только кто его будет снимать в таком виде, хотя ему показывали такие снимки, что просто не поверишь, например, один тип сам снимал себя, когда был с девчонкой, в разных позах, и на снимках видна была резинка, которую этот тип привязал себе к ноге, чтобы дернуть ее и сделать снимок в самый интересный момент, и все было видно, ну все до капельки. Вообще, женщина с раздвинутыми ногами выглядит противнее, чем мужчина, особенно на снимке, потому что живьем, как в тот раз, в притоне, она все время двигается, и ты занят делом, а когда вот так, просто смотришь на фотографию… Он положил руки на живот, интересное дело, даже думать об этом неохота. Обернул полотенце вокруг пояса и, насвистывая, стал причесываться. Голову он вымыл с мылом, и мокрые, мягкие волосы никак не хотели укладываться в кок. Он бился, пока не получилось, как он хотел. Потом сбросил полотенце и стал делать наклоны, время от времени поглядывая в зеркало, не рассыпался ли кок. Он стоял спиною к двери, которую оставил открытой, и вдруг услышал, как взвизгнула Беба. И увидел в зеркале ее лицо.

— Бесстыдник, — сказала Беба, уходя из поля зрения. — Прилично разве ходить голышом при открытой двери?

— Ха, подумаешь, мой голый зад увидела, не помрешь, — сказал Фелипе. — Даром что ли мы брат и сестра.

— Все расскажу папе. Думаешь, тебе все еще восемь лет?

Фелипе накинул купальный халат и вышел из ванной. Глядя на Бебу, сидящую на краю койки, стал набивать трубку.

— Вижу, тебе получшало, — сказала Беба неприязненно.

— А, ерунда. Перегрелся на солнце.

— Солнце не пахнет.

— Хватит, не доставай меня. Заткнись…

Он закашлялся, задохнувшись от первой затяжки. Беба, довольная, смотрела на него.

— Думает, умеет курить, как взрослый, — сказала она. — Кто подарил тебе трубку?

— Сама знаешь, глупая.

— Муж рыженькой, так ведь? Везет некоторым. Клеишься к жене, а муж дарит тебе трубку.

— Засунь свое мнение себе в задницу.

Беба не отрывала от брата глаз и, похоже, оценила, что тот постепенно справился с трубкой и задымил по-настоящему.

— Забавно, — сказала она. — Мама вчера так разозлилась на эту Паулу. Не гляди на меня так: разозлюсь. И знаешь, что сказала? Поклянись, что не рассердишься.

— Не буду я клясться.

— Тогда не скажу. Она сказала… «Эта женщина просто вешается на малыша». Я за тебя заступалась, правда же, но они на меня — ноль внимания, как всегда. Увидишь, какой скандал будет.

Фелипе покраснел от ярости, снова задохнулся дымом и в конце концов положил трубку. Сестра скромно поглаживала край матраса.

— Старуха совсем офигела, — проговорил наконец Фелипе. — Да за кого они меня держат? Совсем занянчила, как ребенка, ну я скоро всех пошлю к… (Беба заткнула уши пальцами.) А тебя — первую, дохлая муха, наверняка ты им наябедничала… Что же, теперь и с женщинами поговорить нельзя? А кто вас всех притащил сюда, скажи-ка? Кто платил-то? Так что заткнись, а то у меня руки чешутся всыпать тебе по первое число.

— Я бы на твоем месте, — сказала Беба, — поостереглась флиртовать с Паулой. Мама сказала…

В дверях она полуобернулась. Фелипе стоял на том же месте, опустив руки в карманы халата и был похож на первоклашку, изо всех сил прячущего страх.

— Представляешь, Паула узнает, что мы тебя называем малышом, — сказала Беба, закрывая за собой дверь.

— Стрижка — операция метафизическая, — высказался Медрано. — Наверное, уже существуют психологические и социологические исследования, посвященные парикмахерам и их клиентам? Ведь это, что ни говори, ритуал, который мы почитаем и блюдем на протяжении всей жизни.

— В детстве парикмахерская действовала на меня не меньше, чем церковь, — сказал Лопес. — Было что-то таинственное в том, как парикмахер приносил специальный стул, и потом это ощущение: твою голову сжимают, точно кокосовый орех, и крутят из стороны в сторону… Да, это ритуал, вы правы.

Они стояли у борта, отыскивая взглядом хоть какую-нибудь точку вдали.

— Получается, у парикмахерской есть что-то от храма, — сказал Медрано. — Во-первых, разделение на мужскую и женскую придает ей особую значительность. Парикмахерская подобна бильярдным залам или уличным писсуарам, нечто «только для мужчин», что необъяснимым образом возвращает нам некоторую степень свободы. Мы как бы вступаем на территорию, отличную от улицы, дома или трамвая. Утрачен обычай по завершении обеда мужчинам оставаться одним или пить кофе в отдельном салоне, без дам, однако кое-какие редуты мы еще удерживаем.

— А запах парикмахерской, который узнаешь в любом уголке земли.

— Не говоря уж о том, что это «только для мужчин», возможно, придумано затем, чтобы самый мужественный мужчина мог поддаться эротизму, который сам он считает присущим лишь женщинам, может быть, и безо всяких оснований, но считает, и который бы в других обстоятельствах с негодованием отверг. Всяческие притирания, компрессы, присыпки, духи, модельная стрижка, зеркала… Если перечислить все это вне контекста, разве это не женские штучки?

— Конечно, — сказал Лопес, — что лишний раз доказывает: даже оставаясь одни, мы не можем быть совершенно свободны от женщин, слава богу. Пойдемте посмотрим на тритонов и нереид, они, наверное, уже в бассейне. Да и мы могли бы окунуться, че.

— Ступайте один, дружище, я немного похожу тут, на солнышке.

Атилио с невестой картинно бросились в воду и завопили, что вода очень холодная. Хорхе, всем своим видом обозначая отчаяние, подошел к Медрано и сообщил, что Клаудиа не разрешила ему купаться.

— Ничего страшного, искупаешься после обеда. Вчера тебе нездоровилось, а вода, ты же слышал, ледяная.

— Всего лишь холодная, — сказал Хорхе, в некоторых случаях любивший точность. — Мама всю жизнь посылает меня купаться, когда я не хочу, и… и…

— И наоборот.

— Да. А ты, Персио-лунатик, не купаешься?

— О нет, — сказал Персио, крепко пожимая руку Медрано. — Я слишком ленив для этого и к тому же однажды во время купания так нахлебался воды, что не мог говорить целых двое суток.

— Выдумываешь, — заключил Хорхе, не очень уверенно. — Медрано, ты видел там, наверху, глицида?

— Нет. На капитанском мостике? Там никогда никого не бывает.

— А я видел, че. Когда выходил на палубу, недавно. Он был там, точно между этими двумя стеклами, наверняка стоял у штурвала.

— Интересно, — сказала Клаудиа. — Когда Хорхе сказал мне, он, наверное, уже ушел, и я никого не увидела. Начинаешь думать, кем же управляется это судно.

— Им совершенно не обязательно стоять у самых стекол, — сказал Медрано. — Помещение, я думаю, там просторное, и они вполне могут находиться в глубине, у стола с картами… — Он замолчал, заподозрив, что его не очень слушают. — Тебе, во всяком случае, повезло, потому что я, например…

— В первую ночь капитан стоял тут допоздна, — сказал Персио.

— Откуда ты знаешь, что это был капитан, Персио?

— Сразу видно, по ауре. Скажи, а как выглядел глицид, которого ты видел?

— Низенький, в белом, как все, в фуражке, как у всех, и с волосатыми руками, как все.

— Только не говори, что ты отсюда разглядел волосы у него на руках.

— Не разглядел, — признался Хорхе, — но у такого низенького должны быть волосатые руки.

Персио обхватил подбородок двумя пальцами, а локоть подпер другой рукой.

— Интересно, очень интересно, — проговорил он, глядя на Клаудиу. — Начинаешь думать, действительно он видел офицера или это внутреннее зрение… Вот так же он разговаривает во сне или сдает карты. Катализатор — вот оно, слово, или громоотвод. Да, вот и думаешь, — повторил он, уходя в свои размышления.

— Но я его видел, че, — пробормотал Хорхе, немного обиженно. — Что в этом странного, в конечном виде?

— Так не говорят — в конечном виде.

— Ну тогда — на конечный вид.

— И «на конечный вид» не говорят, — засмеялась Клаудиа. Но Медрано не было смешно.

— Это уже слишком, — сказал он Клаудии, когда Персио увел Хорхе, чтобы объяснить ему тайну морских волн. — Вам не кажется нелепым, что все мы заключены на тесной открытой площадке? Не думаете же вы, что жалкий брезент, который натянули финны, может защитить в непогоду? То есть, если пойдут дожди или ударят холода в узком Магеллановом проливе, нам придется день-деньской сидеть в баре или в каютах… Черт возьми, это больше смахивает на военное транспортное судно или корабль работорговцев. Надо быть как Лусио, чтобы не замечать этого.

— Согласна с вами, — сказал Клаудиа, подходя к борту. — Но поскольку светит такое прекрасное солнце, хотя Персио и говорит, что в сердцевине оно черное, мы гоним от себя заботы.

— Да, и как это похоже на то, что мы делаем во многих других случаях, — сказал Медрано тихо. — Со вчерашнего вечера меня не оставляет ощущение, что все, что происходит вокруг меня и проникает в меня, если можно так выразиться, не отличается в корне от того, что есть я сам по сути и во внешнем проявлении. Я плохо объясняю и боюсь удариться в аналогии, которыми так ловко и с удовольствием орудует наш добрый Персио. Это немного…

— Немного как бы вы и немного я, так?

— Да, и немного все остальное, отдельные элементы или частицы окружающего. Надо бы выразить это поточнее, но, боюсь, если буду уточнять дальше, то потеряю суть… Все так неопределенно, так трудноуловимо. Смотрите: только что мне было очень хорошо (в этой незатейливой обстановке, как выразился один юморист по радио). Но стоило Хорхе сказать, что он видел глицида на капитанском мостике, как все пошло прахом. Какая связь между этим и?.. Я, Клаудиа, задаю вопрос риторический; лично я усматриваю связь, и связь эта заключается в том, что связи нет, ибо и то и другое суть одно и то же.

— В этой незатейливой обстановке, — сказала Клаудиа, беря его под руку и едва заметно привлекая к себе. — Бедный мой Габриэль, со вчерашнего дня вы только и делаете, что отравляете себе жизнь. Но не за тем же мы отправились на «Малькольме».

— Не затем, — сказал Медрано, прикрывая глаза, чтобы лучше ощутить легкое пожатие ее руки. — Конечно, не за тем.

— Янсен? — спросил Рауль.

— Нет, Колосс, — сказал Лопес, и оба захохотали.

Раулю забавно было встретить его в коридоре по правому борту, в то время как его каюта находилась на другой стороне. «Ходит кругами, бедняга, караулит нечаянную встречу и прочее, и прочее. О, влюбленный страж, pervigilium veneris[76]! Право же, этот парень достоин плавок получше качеством…»

— Подождите секунду, — сказал он, не зная, достоин ли похвалы за свое сострадание. — Наш атомный вихрь собирался пойти со мною, но, видно, ищет, куда задевала свою помаду или тапочки.

— А, хорошо, — сказал Лопес, притворяясь безразличным.

Прислонясь к переборке, они продолжали разговаривать. Показался Лусио, тоже в плавках, поздоровался и проследовал дальше.

— Настроены вы снова броситься в атаку, пойти на штурм? — спросил Рауль.

— Не очень; после вчерашней неудачи… Но, думаю, продолжить следует. Если только парнишка Трехо нас не обскачет…

— Сомневаюсь, — сказал Рауль, искоса глянув на Лопеса. — Если он при каждой вылазке будет набираться, как вчера… Нельзя спускаться в Аид к Плутону душам незакаленным, учит нас мифология.

— Несчастный парнишка наверняка хотел поквитаться.

— Поквитаться с кем?

— Вчера мы отставили его, и, думаю, ему это не понравилось. Я его немножко знаю, как вам известно, я преподаю у них в школе; характер у него, по-моему, непростой. В этом возрасте все хотят быть взрослыми, и с полным основанием, только вот средства, какими они пользуются, и возможности, какими обладают, могут сыграть с ними злую шутку.

«Какого черта ты мне рассказываешь о нем? — подумал Рауль, согласно кивая. — Нюх у тебя замечательный, видишь насквозь. И парень ты симпатичный». Он церемонно склонился перед Паулой, стоявшей в дверях каюты, и снова поглядел на Лопеса, чувствовавшего себя неловко в купальных трусах. Паула — в противоположность вчерашнему красному бикини — на этот раз надела черный, довольно строгий купальник.

— Доброе утро, Лопес, — сказала она беззаботно. — И ты, Рауль, полезешь в воду? Мы все там не поместимся.

— Умрем героями, — сказал Рауль и пошел впереди. — Мать моя, да все уже в сборе, осталось только втиснуться сюда дону Гало вместе со всеми его колесами.

На трапе левого борта показался Фелипе, следом за ним — Беба, у перил она приняла элегантную позу и окинула взглядом бассейн и всю палубу. С Фелипе здоровались, махали ему рукой, и он отвечал, немного робея от мысли, как, должно быть, они судачили насчет его странного недомогания. Но когда Паула и Рауль весело заговорили с ним как ни в чем не бывало и оба — а за ними Лопес и Лусио — прыгнули в воду, он снова почувствовал себя уверенно и подхватил игру. Вода бассейна смыла остатки похмелья.

— По-моему, тебе лучше, — сказал Рауль.

— Да, все прошло.

— Берегись солнца, сегодня опять припекает. А у тебя и так все плечи сожжены.

— А, ерунда.

— Мазь помогла?

— Да, по-моему, помогла, — сказал Фелипе. — Как нехорошо вчера получилось. Вы меня извините, я прямо у вас в каюте — с катушек долой… Мне было стыдно, но ничего не мог поделать.

— Чепуха, — сказал Рауль. — С каждым может случиться. Я один раз наблевал на ковер своей тетушки Магды, да не почиет она в бозе; многие потом говорили, что ковер стал даже лучше, но, должен сказать, тетушка Магда большой любовью в нашей семье не пользовалась.

Фелипе улыбнулся, хотя и не очень понял, о чем речь. Он был рад, что они снова друзья, потому что с ним одним только и можно говорить на этом пароходе. Жалко, что Паула с ним, а не с Медрано или с Лопесом. Он хотел бы и дальше разговаривать с Раулем, но увидел ноги Паулы, свешивавшиеся за борт бассейна, и ему до смерти захотелось сесть с нею рядом и узнать, что она думает о его вчерашнем недуге.

— Сегодня попробовал трубку, — неуклюже сказал Фелипе. — Потрясающая, а табак…

— Получше того, что ты курил вчера, я думаю, — сказал Рауль.

— Вчера? A-а, вы имеете в виду…

Никто не мог их слышать, семейство Пресутти шумно отдыхало на другом краю бассейна. Рауль приблизился к Фелипе, прижавшемуся к брезентовой стенке.

— Почему ты пошел один? Ты можешь ходить куда угодно, дело не в этом. Но у меня такое ощущение, что там, внизу, не совсем безопасно.

— А что может со мной случиться?

— Возможно, и ничего. Кого ты там видел?

— Этого… — Он чуть не сказал «Боба», но не сказал. — Одного из этих типов.

— Которого, того, что помоложе? — спросил Рауль, прекрасно зная, кого именно.

— Да, его.

К ним подплыл Лусио, обдал их брызгами. Рауль сделал знак, которого Фелипе не понял, лег на спину и поплыл в другой конец бассейна, где резвились Атилио с Нелли. Сказал какую-то любезность Нелли, которая смотрела на него с робким восхищением, и вместе с Мохнатым принялся обучать ее держаться на спине. Фелипе немного посмотрел на них, что-то вяло ответил Лусио и наконец вскарабкался на край бассейна и сел рядом с Паулой, та сидела с закрытыми глазами, обернувшись к солнцу.

— Угадайте, кто я.

— По голосу — симпатичный молодой человек, — сказала Паула. — Надеюсь, что вас зовут не Алехандро, потому что солнце великолепно.

— Алехандро? — сказал учащийся Трехо, у которого нули по истории Древней Греции сияли в нескольких четвертях.

— Да, Алехандро, Искандер, или Александр, если угодно. Привет, Фелипе. Ну конечно же, вы — отец Александра. Рауль, иди сюда скорее и послушай, это замечательно! Не хватает только, чтобы официант принес нам македонский салат.

Фелипе пропустил мимо ушей невразумительный пассаж и занялся полезным делом — достал из кармашка плавок нейлоновую расческу и взбил кок, как положено. А потом вытянулся, подставив тело ласковым лучам солнца, пока еще не слишком сильного.

— Прошло похмелье? — спросила Паула, снова закрывая глаза.

— Какое похмелье? — испугался Фелипе. — Я перегрелся на солнце. А все думают, что я литр виски вылакал. Знаете, один раз с ребятами, когда праздновали окончание школьного года… — На свет божий была извлечена история о том, как несколько молодых людей свалились под стол в ресторане «Электра», а сам Фелипе возвратился домой в три часа утра свежий как огурчик, несмотря на два «чинзано» с «биттером», вино и еще какой-то сладкий ликер, он не помнил его названия.

— Какой выносливый! — сказала Паула. — Что же на этот раз так скис?

— Да это не от выпивки, говорю вам, просто я днем перегрелся на солнце. Вы тоже порядком подгорели, — добавил он, ища выхода. — Но вам идет, у вас плечи красивые.

— Правда?

— Правда изумительные. Вам, наверное, много раз это говорили.

«Бедняга, — думала Паула, не открывая глаз. — Бедняга». И относилось это не к Фелипе. Она думала о цене, которую кое-кому придется заплатить за мечту, и будет снова смерть в Венеции, и жизнь после смерти, a sadder but not a wiser man[77]… Подумать только, даже у ребенка, у Хорхе, есть что сказать, куча забавных и даже тонких наблюдений. А у этого — один кок и непомерная кичливость… «Они — как прекрасные изваяния, и беда в том, что они и есть изваяния, истуканы — и снаружи, и внутри». Она догадывалась, что творится сейчас с Лопесом, одиноким, сердитым. Пора заключать мир с Ямайкой Джоном, бедняга, наверняка убежден, что Фелипе говорит ей что-нибудь эдакое, а она млеет от галантных (вернее — галантерейных) слов юнца Трехо. «А что было бы, доведи я его до постели? Красный как рак, не знал бы, как себя вести, что делать… Нет, что делать, он наверняка знал бы, а вот как себя вести до и после, то есть самое важное… Бедняжка, пришлось бы его всему обучать… как интересно, мальчика из „Le Ble en Herbe“ тоже звали Фелипе… Нет, нет, хватит. Надо рассказать Ямайке Джону о себе все, как только у него пройдет желание свернуть мне шею…»

Ямайка Джон рассматривал волоски на своих щиколотках. Он мог бы, даже не стараясь говорить громко, со своего места беседовать с Паулой теперь, когда семейство Пресутти вышло из воды и наступила тишина, которую прерывал лишь далекий смех Хорхе. Но он попросил сигарету у Медрано и закурил, уставясь на воду, где облако безуспешно силилось не потерять формы груши вильямс. Ему вспомнился сон, который привиделся под утро и, видимо, повлиял на его настроение. Иногда ему снились подобные вещи; на этот раз во сне он видел друга, которого назначили министром, а он присутствовал на церемонии присяги. Все было хорошо, и друг был замечательным парнем, а он все равно отчего-то чувствовал себя несчастливым, мол, любой может стать министром, а он — нет. В другие разы ему снилась свадьба того же самого друга, женившегося на богатой, так что были и яхты, и Восточный экспресс, и самолеты; и каждый раз он просыпался с тягостным чувством, пока душ не ставил все на свои места. «У меня же нет комплекса неполноценности, — подумал он. — А во сне я всегда несчастливец». Он пытался честно допросить себя: разве он не доволен жизнью или его не удовлетворяет работа, не нравится дом (который в действительности не был его домом, но жить постояльцем у сестры — более чем удовлетворительное решение проблемы), его подруги, имевшиеся в данный момент или в данном семестре? Беда в том, что нам вбили в голову, будто правда — в снах, а все, возможно, как раз наоборот, и я порчу себе кровь из-за глупостей. Под таким солнцем, да в таком плавании — надо быть идиотом, чтобы так терзаться.

Оставшись в воде один, Рауль посмотрел на Паулу и Фелипе. Значит, трубка потрясающая, а табак… Однако он солгал ему насчет путешествия в Аид. Но эта ложь не страшная, скорее, Фелипе почтил его этой ложью. Другому он бы запросто сказал правду, какое тому дело. А ему он солгал, потому что, не отдавая себе отчета, чувствовал сближавшую их силу (которая становилась тем мощнее, чем больше отбрасывало их назад, точно стрела в туго натянутом луке), он солгал ему и, сам того не ведая, этой ложью воздал ему честь.

Фелипе поднялся и с наслаждением втянул в себя воздух; его торс и голова четко рисовались на фоне ярко-синего неба. Рауль прислонился к брезентовой стенке и отдался сладостной муке, он уже не видел ни Паулы, ни Лопеса, он только слышал, как громко, где-то внутри него, гулко, точно в пещере, на крик кричали его мысли, рождавшиеся в словах Кришнадасы[78], странное воспоминание, возникшее в бассейне, совсем из другого времени и о другом теле, но возникло так, будто слова по праву принадлежали ему, и они принадлежали, все слова любви были его словами, — и слова Кришнадасы, и слова автора буколик, и человека, привязанного к ложу из цветов в самой долгой и сладостной пытке. «Долгожданная любовь моя, у меня одно лишь желание, — услышал он поющий голос. — Быть колокольчиками на твоих ногах, чтобы повсюду следовать за тобой и всегда быть с тобою… И если я не привяжу себя к твоим ногам, то зачем петь песнь любви? Ты — свет моих очей, я вижу тебя повсюду. И когда созерцаю твою красоту, я способен любить мир». Кришнадаса говорит: «Смотри, смотри». И небо вокруг изваяния казалось черным.

XXXIV

— Бедняга, — говорила донья Росита. — Поглядите на него, вечно он один-одинешенек, чисто святой. Безобразие, я все время твержу мужу, что правительство должно принять меры. Это несправедливо: если ты шофер, так целый день должен сидеть в углу один, как сыч.

— И вроде симпатичный, бедняжка, — сказала Нелли. — А какой большой, правда, Атилио? Вылитый медведь!

— Ну, ты уж слишком, — сказал Атилио. — Когда я помогаю ему поднимать старика в каталке, не думай, что он сильнее меня выходит. Он толстый — это да, сплошной жир. И рыхлый; схватись он с Лоссом, тот бы с ним мигом разделался. А как, думаешь, кончится встреча Русито с Эстефано?

— Русито очень хорош, — сказала Нелли. — Дай бог, чтобы выиграл.

— В последний раз он еле выиграл, по-моему, у него punch[79] уже не тот, но ноги работают, конечно, что надо… По ногам он на Эрла Флинна похож, в фильме про боксера, ты его видела.

— Да, мы смотрели в Боэдо. Ой, Атилио, мне кино про боксеров совсем не нравится, все лицо в крови, только и знают, что дерутся. И никаких чувств, ни капельки.

— Ха, чувства ей подавай, — сказал Мохнатый. — Вам, женщинам, только бы на сладеньких красавчиков смотреть, да как целуются-милуются. А жизнь — совсем другое дело, я-то уж знаю. Жизнь — штука суровая, это понимать надо.

— Так говоришь потому, что тебе нравится кино про стрельбу да убийства, но стоит показаться Эстер Уильямс, как у тебя слюнки текут, не думай, что я ничего не замечаю.

Мохнатый скромно улыбнулся и согласился, что Эстер Уильямс и вправду конфетка. Но тут вмешалась донья Росита, окончательно пришедшая в себя после летаргического сна, в который ее вогнали завтрак и качка, и заявила, что нынешние артистки никуда не годятся по сравнению с теми, что были в ее времена.

— Вот именно, — сказала донья Пепа. — Как вспомнишь Норму Тэлмейдж или Лилиан Гиш, вот это были женщины. А Марлен Дитрих вспомните, что называется, порядочной она не была, но какие чувства! В том, цветном фильме, где он — священник, прячется у мавров, помнишь, и она ночью выходит на террасу в чем-то белом, прозрачном… Кажется, она плохо кончила, но ничего не поделаешь — судьба…

— А, помню, — сказала донья Росита. — Это которых ветром унесло, сколько чувства, помню, помню.

— Да нет, не унесенные ветром, — сказала донья Пепа. — А там, где священника зовут Пепе и как-то еще. Дело, вроде, происходит в песках, и такие краски…

— Да нет же, мама, — сказала Нелли. — Там, где Пепе, совсем другая картина, с Шарлем Буайе. Атилио тоже ее видел, мы ходили вместе с Нэлой. Помнишь, Атилио?

Мохнатый, не очень все это помнивший, начал передвигать с солнцепека кресла вместе с сидевшими в них сеньорами. Сеньоры смеялись и повизгивали, но были безумно довольны, потому что теперь их взору открывался весь бассейн.

— А эта опять разговаривает с мальчиком, — сказала донья Росита. — Противно делается, как подумаю, какая она бесстыдница.

— Ну, не такая уж, — сказала Нелли, которая успела поболтать с Паулой и все еще находилась под обаянием Рауля и его шуточек. — Не хочешь ты понять современную молодежь, вспомни картину с Джеймсом Дином, которую мы смотрели. Представляешь, Атилио, она все рвалась уйти, говорила, что они бесстыдники, честное слово.

— Эти пижоны — бесполезный сорняк, ясное дело, — сказал Мохнатый, который вдоль и поперек обсудил этот вопрос с ребятами в кафе. — Но, видать, такое воспитание получают.

— Была бы я матерью этого мальчишечки, я бы пошла послушала, — сказала донья Пепа. — Наверняка говорит ему то, что ему слушать еще рано. И хорошо, если только это…

Все три согласно закивали, многозначительно переглядываясь.

— А вчера вечером вообще до чего дошла, — продолжала донья Пепа. — В темноте вышла на палубу с этим женатым парнем, а жена его, бедняжка, сидит — глазами хлопает… Вы бы видели, какое у нее было лицо, бедный ангел. Надо прямо сказать, потеряли веру. А что в трамвае делается? Можешь замертво свалиться, они будут сидеть, как сидели, и почитывать свои журнальчики про преступления, да про эту Софи Лорен.

— Ой, сеньора, если бы я вам рассказала… — начала донья Росита. — Да зачем далеко ходить, в нашем же квартале… Смотрите-ка, смотрите-ка на эту бесстыдницу, мало того, что вчера с тем парнем, так она еще и с учителем, а уж он казался таким серьезным мужчиной, таким приличным.

— А что такого? — Атилио, как единственный мужчина, встал на защиту своего попавшего под обстрел клана. — Лопес — парень что надо, клянусь, с ним можно говорить запросто, он ничего из себя не строит. А что не теряется — правильно делает, она же сама к нему липнет.

— А как же муж? — сказала Нелли, которая восхищалась Раулем, но его поведения не понимала. — По-моему, он должен заметить. Сперва с одним, потом — с другим, а теперь — с третьим…

— Они такие, они такие, — сказала донья Росита. — Не успел один отойти, как она уже зацепилась за учителя. Что я вам говорила? Не понимаю, как муж позволяет.

— Современная молодежь — такая, — сказала Нелли за неимением других аргументов. — Во всех романах описывается.

В ореоле морального превосходства и в красно-синем пляжном платье вышла донья Трехо и, поздоровавшись с присутствующими, заняла кресло рядом с доньей Роситой. Хорошо, что мальчик успел отойти от этой Лавалье, а то бы… Донья Росита, немного выждав, завладела разговором и подробно высказалась насчет качки, завтрака и ужасных бедствий от тифа, если не примут своевременных мер и не окурят комнаты, а также по поводу счастливого выздоровления после легкого недомогания симпатичного молодого Трехо, который ужасно похож на папу, особенно когда вот так голову повернет. Атилио заскучал и предложил Нелли сделать пробежечку, согреться после купания, а сеньоры, сомкнув ряды, принялись показывать друг дружке свое вязание и обмениваться утренними впечатлениями. И позднее (Хорхе громко распевал песни, ему подпевал Персио, его голос удивительно походил на кошачий) сеньоры единодушно пришли к выводу, что Паула — возмутительница спокойствия на пароходе и что такого не следовало позволять, особенно учитывая, что до Токио плыть так долго.

Нора вошла скромно, и была встречена с любопытством, замаскированным христианской приветливостью. Сеньоры тотчас же обнаружили желание подбодрить Нору, темные круги у нее под глазами красноречивее слов говорили о перенесенных страданиях. Еще бы, бедняжка не успела выйти замуж за этого ветреника, как он уже упорхнул от нее с другой прогуляться в темноте, а то, глядишь, и еще что-нибудь. Жалко, что Нора не очень расположена к откровенности; от сеньор потребовалась вся их диалектическая изобретательность, чтобы все-таки втянуть ее в разговор, начавшийся с замечания, что сливочное масло на пароходе подают превосходное, перескочивший затем на обсуждение убранства кают, потом — на ловкость, с какой матросы соорудили посреди палубы бассейн, кстати, какой симпатичный этот молодой Коста, а учитель Лопес сегодня утром что-то был грустен, и до чего же молодо выглядит Норин муж, странно, что она не пошла с ним купаться. Наверное, укачало немного, вот и им самим сегодня не до купания, не говоря уж о возрасте…

— Да, сегодня мне купаться не хочется, — сказала Нора. — Нет, чувствую я себя неплохо, наоборот, просто мало спала и… — Она густо покраснела, потому что донья Росита посмотрела на сеньору Трехо, которая посмотрела на донью Пепу, а донья Пепа — на донью Роситу. Они ее прекрасно понимают, они тоже когда-то были молодыми, но все-таки Лусио следовало бы вести себя как подобает галантному мужчине и взять свою молодую жену с собою, прогуляться с нею по солнышку или искупаться вместе. Ох эти молодые люди, все они одинаковые, что им надо — вынь да положь, особенно сразу после женитьбы, а потом, глядишь, начинают выходить из дому одни или с друзьями, рассказывать неприличные анекдоты, а жена — сиди дома, тки свою пряжу. Донье Пепе, однако же, кажется (это всего-навсего ее личное мнение), что юная супруга не должна позволять своему молодому мужу оставлять ее в одиночестве, а то он решит, что так и надо, и станет сперва в кафе ходить — играть в труко с дружками, потом в кино без нее, потом с работы начнет поздно возвращаться, а там и вообще невесть что.

— Мы с Лусио — оба очень независимые, — слабо возразила Нора. — Каждый имеет право жить своей жизнью, потому что…

— Вот она, нынешняя молодежь, — гнула свое донья Пепа. — Один — в одну сторону, другой — в другую, а потом обнаруживается, что… Я не о вас говорю, девонька, вы сами понимаете, вы оба такие симпатичные, но я жизнь прожила, я Нелли вырастила, и если бы я вам рассказала, как это трудно, как трудно… Да зачем ходить далеко, здесь, у нас под носом, если вы и сеньор Коста не приглядите, то я не удивлюсь, когда… Впрочем, мне бы не хотелось быть нескромной.

— Какая же это нескромность, донья Пепа, — оживилась сеньора Трехо. — Я прекрасно поняла, что вы имеете в виду, и полностью с вами согласна. Мне тоже следует приглядеть за моими детьми, уверяю вас.

Нора начала понимать, что речь идет о Пауле.

— Мне тоже не нравится, как ведет себя эта сеньорита, — сказала она. — Лично меня это не задевает, но она так кокетничает…

— Именно об этом мы говорили, когда вы пришли, — сказала донья Росита. — В этих же самых словах. Бесстыдница она.

— Ну, такого я не говорила… По-моему, она просто немного злоупотребляет своей свободой, и, конечно, вы, сеньора…

— Само собою, детка, — сказала сеньора Трехо. — Я не позволю, чтобы эта девица, назовем ее так, и дальше липла к моему мальчику. Он же — сама невинность, ему всего шестнадцать лет, подумайте… Но если бы только это… Ведь ей не довольно одного флирта, назовем это английским словом. Не далее как…

— Крути она только с учителем, еще куда ни шло, — сказала донья Пепа. — Хотя тоже ничего хорошего, потому как если уж ты обвенчана, то нечего глазеть на других мужчин. Но сеньор Лопес с виду такой воспитанный, может, они просто разговаривают, и ничего больше.

— Просто вампиресса какая-то, — сказала донья Росита. — Муж у нее вроде бы симпатичный, но если бы мой Энсо увидел, что я разговариваю с другим мужчиной, нет, грубости он бы не допустил, но и так просто дела не оставил бы. Жизнь в браке — это вам не шутка.

Нора сидела, опустив глаза.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — сказала она. — Что она заглядывалась и на моего… на Лусио. Но мы с ним на такие вещи внимания не обращаем.

— Конечно, девонька, конечно, но осторожность не помешает, — сказала донья Пепа, испытывая неприятное чувство, что рыбка соскакивает с крючка. — Легко сказать — на такие вещи внимания не обращаем, но женщина — всегда женщина, а мужчина — всегда мужчина, как говорили на этой, как ее, которую мы смотрели, с Монтгомери…

— Ой, только не надо преувеличивать, — сказала Нора. — За Лусио я ни капельки не беспокоюсь, но, согласна, девушка ведет себя…

— Проходимка она, и больше никто, — сказала донья Росита. — Вышла на палубу заполночь, одна, с мужчиной, а супруга, бедный ангел, простите за сравнение, сидит и смотрит…

— Ну, ладно, ладно, — сказала сеньора Трехо. — Не надо преувеличивать, донья Росита. Вы же видите, девочка относится к случившемуся философски, а уж ее-то больше всех это касается.

— А как же еще относиться? — сказала Нора, чувствуя, как маленькая рука начинает сжимать ей горло. — Больше такое не повторится, вот все, что я могу вам сказать.

— Да, возможно, — сказала сеньора Трехо. — А я не собираюсь больше позволять ей приставать к мальчику. Я уже сказала мужу, что об этом думаю, и если она еще раз посмеет выйти за рамки, она у меня узнает, эта юная нахалка. Бедный мальчик чувствует себя обязанным, потому что сеньор Коста вчера позаботился о нем, когда ему стало плохо, и даже сделал ему подарок. Представляете, в какое положение он попал. Посмотрите, посмотрите, кто к нам идет…

— Солнце печет, как в аду, — объявил дон Гало, отпуская шофера взмахом руки, похожим на жест фокусника. — Ну и жарища, дорогие мои дамы! Итак, я перед вами, с почти полным списком и готов отдать его на ваше рассмотрение и выслушать ваши любезные и мудрые советы…

XXXV

— Tiens, tiens[80], профессор, — сказала Паула.

Лопес сел рядом с ней на край бассейна.

— Дайте мне сигарету, я оставил свои в каюте, — сказал он, почти не глядя на нее.

— Ну вот, только этого не хватало. Проклятая зажигалка, она у меня дождется, лежать ей глубоко на дне океана. Ну, как спалось?

— Более или менее, — сказал Лопес, все еще думая о сне, оставившем во рту привкус горечи. — А вы?

— Пинг-понг, — сказала Паула.

— Пинг-понг?

— Да. Я вас спрашиваю, как дела, вы мне отвечаете и тут же спрашиваете меня, как дела. Так вот, я вам отвечаю: очень хорошо, Ямайка Джон, очень хорошо вопреки всему. Пинг-понг нашей жизни, всегда сладенько-идиотский, как концертные «бисы», поздравительные открытки и еще три миллиона подобных вещей. Приятный вазелин, жирно смазывающий колеса машин, которые крутят мир, как говорил Спиноза.

— Из всего сказанного мне нравится только, что вы назвали меня моим настоящим именем, — сказал Лопес. — Сожалею, что ваша длинная речь помешала мне вовремя сказать «большое спасибо».

— Вашим настоящим именем? Но согласитесь, Лопес — чудовищно звучит. Как и Лавалье, хотя последнее… Да, герой находился за дверью, и ему влепили целую обойму; исторический пример всегда впечатляет.

— Коль скоро мы обратились к истории, то Лопес был тоже впечатляющим тираном, дорогая.

— Когда говорят «дорогая» таким тоном, хочется блевать, Ямайка Джон.

— Дорогая, — сказал он совсем тихо.

— Вот так-то лучше. Однако, кавалер, позвольте напомнить вам, что дама…

— Хватит, прошу вас, — сказал Лопес. — Хватит кривляться. Или мы разговариваем нормально, или я сматываю удочки. Что это мы со вчерашнего дня только и делаем, что выпускаем иглы, как ежи? Сегодня я проснулся с намерением больше не смотреть в вашу сторону или сказать вам напрямик, что ваше поведение… — Он расхохотался. — Ваше поведение, — повторил он. — Замечательно: я заговорил о поведении. Идите оденьтесь, я жду вас в баре, здесь я ничего не могу сказать вам.

— Будете читать мне проповедь? — сказала Паула невинным голоском.

— Да. Идите оденьтесь.

— Вы очень сердитесь, очень-очень сердитесь на бедняжку Паулу?

Лопес снова расхохотался. Мгновение они смотрели друг на друга так, словно видели в первый раз. Паула глубоко вдохнула воздух. Уже давно она не испытывала такого желания повиноваться, и оно показалось ей странным, новым, почти приятным. Лопес ждал.

— Хорошо, — сказала Паула. — Пойду оденусь, профессор. Всякий раз, как вы приметесь командовать, я буду называть вас профессором. Но мы могли бы остаться и здесь, молодой Лусио уже вышел из воды, нас никто не слышит, и если вы собираетесь поведать мне что-то важное… Зачем уходить с солнышка, оно такое мягкое.

Какого черта я должна ему подчиняться?

— Бар — всего лишь предлог, — сказал Лопес все так же тихо. — О некоторых вещах, Паула, уже нельзя говорить. Вчера, когда я прикоснулся к вашей руке… Да, вот об этом следует поговорить.

— Вы так хорошо излагаете, Ямайка Джон. Мне нравится, когда вы говорите о таких вещах. Мне нравится, когда вы сердитесь, как медведь, и когда вы смеетесь. Не сердитесь на меня, Ямайка Джон.

— Вчера, — сказал он, глядя на ее рот, — я вас ненавидел. Из-за вас мне снятся тяжелые сны, из-за вас у меня мерзкий привкус во рту и пропало утро. Мне не нужно было в парикмахерскую, но я пошел, потому что необходимо было хоть чем-то заняться.

— Вчера вечером, — сказала Паула, — вы себя глупо вели.

— А вам обязательно нужно было выходить на палубу с Лусио?

— А почему мне не выйти с ним или с кем-нибудь еще?

— Мне бы хотелось, чтобы вы сами догадались почему.

— Лусио — симпатяга, — сказала Паула, расплющивая сигарету. — В конце концов, я хотела всего лишь увидеть звезды, и я их увидела. И он — тоже, уверяю вас.

Лопес ничего не сказал, но посмотрел так, что Паула на мгновение опустила глаза. Она думала (но скорее это было ощущение, а не мысль), каким образом ей придется заплатить за этот взгляд, когда услыхала крик Хорхе, а за ним и Персио.

— Глицид, глицид! Я же говорил, что он там!

Медрано с Раулем, разговаривавшие у навеса, тотчас же подбежали. Лопес спрыгнул с края бассейна и посмотрел. И хотя солнце ослепляло, различил на капитанском мостике тощую фигуру офицера с ежиком пегих волос, который накануне разговаривал с ними. Сложив ладони рупором, Лопес крикнул так громко, что офицеру пришлось посмотреть в его сторону. Лопес выразительным жестом показал тому, чтобы он спустился. Офицер продолжал смотреть на него, и Лопес повторил свой жест, энергично, будто делал отмашку флажками. Офицер исчез.

— Что с вами, Ямайка Джон? — сказала Паула, тоже спрыгивая на палубу. — Зачем вы его позвали?

— Затем, — сказал Лопес коротко, — что мне так захотелось.

И пошел к Медрано с Раулем, которые, судя по всему, одобряли его поведение. Он указывал вверх и был так взволнован, что Рауль посмотрел на него с удивлением и интересом.

— Вы думаете, он спустится?

— Не знаю, — сказал Лопес. — Может, и не спустится, но я хочу вас предупредить: если через десять минут он не явится, я швырну в стекла эту гайку.

— Прекрасно, — сказал Медрано. — Хотя бы это.

Но офицер появился довольно скоро, сдержанный и сосредоточенный, как будто нес в себе заранее приготовленные ответы на все возможные вопросы. Он спустился по трапу правого борта и извинился, проходя мимо Паулы, которая насмешливо приветствовала его. И только тут Лопес подумал: как же он, почти голый, будет разговаривать с офицером; это почему-то еще больше разозлило его.

— Добрый день, — сказал офицер Раулю, Медрано и Лопесу, приветствуя каждого наклоном головы.

Клаудиа и Персио наблюдали за сценой со стороны, не желая вмешиваться. Лусио с Норой уже куда-то ушли, чуть поодаль квохтали дамы — в компании с Атилио и доном Гало, — то и дело разражаясь смехом.

— Добрый день, — сказал Лопес. — Вчера, если не ошибаюсь, вы сказали, что нас посетит судовой врач. Не посетил.

— О, весьма сожалею. — Офицер, похоже, намереваясь снять с белого полотняного кителя невидимую пылинку, внимательно разглядывал рукава. — Надеюсь, вы находитесь в полном здравии.

— Не будем говорить о нашем здоровье. Почему не пришел врач?

— Полагаю, он был занят с нашими больными. Вы заметили что-нибудь… какой-нибудь тревожный признак?

— Да, — мягко сказал Рауль. — Общая атмосфера чумы, как в экзистенциалистском романе. А кроме всего прочего, вы не должны давать обещаний, которых не выполняете.

— Врач придет, будьте уверены. Мне неприятно говорить, но по соображениям безопасности, которые вы поймете, целесообразно, чтобы между вами и… нами, скажем так, было бы как можно меньше контактов… во всяком случае, в эти первые дни.

— Ах да, тиф, — сказал Медрано. — А если бы кто-нибудь из нас решился на риск, я, например, почему бы нам с вами вместе не пройти на корму к врачу?

— Но ведь потом вам придется вернуться, а значит…

— Ну, начинаем по новой, — сказал Лопес, в душе проклиная Медрано и Рауля за то, что не дали ему отвести душу. — Послушайте, я уже сыт, понимаете, сыт по горло. Мне не нравится это плавание, мне не нравитесь вы, да, лично вы, и все остальные глициды, начиная с капитана Смита. Послушайте хорошенько: возможно, у вас там, на корме, и вправду что-то неладно, не знаю что — тиф или крысы, но я предупреждаю: если двери по-прежнему будут заперты, я готов на все, чтобы пройти. И когда я говорю «на все», мне бы хотелось, чтобы вы поняли это буквально.

От ярости у него дрожали губы, и Раулю даже стало немного жаль его, но Медрано, судя по всему, был с ним согласен, и офицер понял, что Лопес говорил не только от своего имени. Он отступил на шаг и поклонился с холодной вежливостью.

— Я не хочу открывать дискуссии в связи с вашими угрозами, сеньор, — сказал он, — но информирую о них вышестоящее начальство. Со своей стороны я глубоко сожалею, что…

— Не надо, оставьте ваши сожаления при себе, — сказал Медрано, вставая между ним и Лопесом, когда заметил, как сжались кулаки Лопеса. — Лучше валите отсюда и, как вы правильно сказали, информируйте вышестоящего начальника. Как можно скорее.

Офицер уставился на Медрано и, как показалось Раулю, побледнел. Хотя наверняка сказать трудно, потому что стоявшее в зените солнце слепило, а лицо у офицера было смуглым от загара. Он сухо козырнул и повернулся. Паула пропустила его, подвинувшись ровно настолько, чтобы он мог поставить ногу на ступеньку, а потом подошла к мужчинами, которые переглядывались несколько обескураженно.

— Бунт на борту, — сказала Паула. — Прекрасно, Лопес. Мы целиком и полностью с вами, безумие еще заразнее, чем тиф-224.

Лопес посмотрел на нее так, словно пробудился от дурного сна. Клаудиа подошла к Медрано, притронулась к его руке.

— Мой сын на вас не нарадуется. Поглядите на его сияющую физиономию.

— Пойду переоденусь, — резко сказал Рауль, казалось, потерявший всякий интерес к происходящему. Но Паула продолжала улыбаться.

— Я очень послушная, Ямайка Джон. Встретимся в баре.

Они поднялись по трапу, почти касаясь друг друга, прошли мимо Бебы Трехо, которая притворялась, будто читает журнал. Полутемный коридор показался Лопесу настоящей ночью, без снов, где властью завладел некто, не имевший на то никакого права. Он чувствовал, что взволнован и в то же время безмерно устал. «Лучше бы я набил ему морду», — подумал он, но теперь ему было почти все равно.

Когда он пришел в бар, Паула уже успела заказать два пива и выкурить полсигареты.

— Необыкновенное дело, — сказал Лопес. — Первый раз женщина оделась быстрее, чем я.

— Судя по тому, как вы задержались, к душу вы относитесь как римлянин.

— Возможно, не могу сказать точно. Кажется, действительно стоял под душем долго, вода такая приятная, холодная. И почувствовал себя лучше.

Сеньор Трехо прервал чтение Omnibook и поздоровался с ними с прохладной вежливостью, что, по мнению Паулы, было очень кстати при такой жаре. Со скамьи, на которой они сидели, в самом далеком от двери углу, им виден был только сеньор Трехо и бармен, сливавший оставшиеся на дне бутылок джин и вермут. Когда Лопес прикуривал от сигареты Паулы, их лица сблизились, и то, что, по-видимому, было счастьем, перемешалось с сигаретным дымом и покачиванием судна. Прямо посреди этого счастья он вдруг ощутил каплю горечи и смущенно отстранился.

Она продолжала ждать, спокойно и беззаботно. Ожидание затянулось.

— Вам все еще хочется убить несчастного глицида?

— Плевать я на него хотел.

— На него — разумеется. Но глицид расплатился бы за меня. Это меня вам хочется убить. В переносном смысле, конечно.

Лопес уставился в кружку с пивом.

— То есть вы входите в каюту в купальнике, раздеваетесь, как ни в чем не бывало, принимаете душ, и он тоже входит и выходит, тоже раздевается, все так просто?

— Ямайка Джон, — сказала Паула с притворным упреком. — Manners, ту dear[81].

— Не понимаю, — сказал Лопес. — Ровным счетом ничего не понимаю. Ни этого судна, ни вас, ни себя самого, все от начала до конца — сплошная нелепица.

— Дорогой, в Буэнос-Айресе человеку не удается в таких подробностях знать, что происходит внутри квартир. Сколько молодых девиц, которыми вы восхищались illo tempore[82], раздевались в обществе самых неожиданных особ… Вам не кажется, что порою в вас пробивается психология старой девы?

— Не говорите чепуху.

— Но это так, Ямайка Джон, вы думаете в точности так, как подумали бы эти несчастные толстухи, забившиеся под навес, узнай они, что мы с Раулем не женаты и что между нами ничего нет.

— Мне отвратительна сама эта мысль, и я не верю, что это правда, — сказал Лопес, снова злясь. — Не могу поверить, что Коста… как это может быть?

— Напрягите свои умственные способности, как говорят в переводных детективах.

— Паула, можно придерживаться самых свободных взглядов, я отлично понимаю, но чтобы вы и Коста…

— А почему не может быть? Пока тела не заразили души… А вас беспокоят — души. Души, которые в свою очередь заражают тела и, как следствие, одно тело начинает спать с другим.

— Вы не спите с Раулем Костой?

— Нет, сеньор профессор, я не сплю с Раулем, и Рауль не рулит ко мне во сне. А теперь я возражаю за вас: «Не верю».

Видите, я сэкономила вам два слова. Ах, Ямайка Джон, как это скучно, как хочется сказать вам какую-нибудь гадость, которая так и рвется у меня сквозь зубы мудрости. Подумать только, в литературе вы на эту ситуацию посмотрели бы совершенно спокойно… Рауль уверяет, что я склонна смотреть на мир с точки зрения литературы. Не умнее было бы и вам делать то же самое? Почему вы такой дремучий испанец, такой архилопес из всех суперлопесов? Почему позволяете атавистическим пережиткам управлять собой? Я умею читать мысли, как цыганки в парке Ретиро. Сейчас вы рассматриваете гипотезу о том, что Рауль… скажем, в силу естественных роковых причин лишен возможности оценить во мне то, что у других мужчин вызвало бы восторг. И вы ошибаетесь, это не так.

— Я такого не думал, — сказал Лопес, немного пристыженный. — Но признайтесь, ведь и вам самой должно казаться странным, что…

— Ничуть, потому что я дружу с Раулем уже десять лет. И мне вовсе не кажется странным.

Лопес попросил еще два пива. Бармен заметил, что скоро обед и пиво может отбить аппетит, но они все равно попросили принести. Рука Лопеса мягко легла на руку Паулы. Они поглядели друг на друга.

— Признаю, у меня нет никакого права судить. Но вы… Да… разреши мне говорить тебе «ты». Разреши, ладно?

— Конечно. Ты меня избавил от того, чтобы я начала первая, но тогда бы ты от этого расстроился, поскольку нынче у тебя кругом шестнадцать, как говорит сынишка нашей прислуги.

— Дорогая, — сказал Лопес. — Безмерно дорогая.

Паула неуверенно глянула на него.

— Как легко перейти от сомнений к нежности, почти неизбежный шаг. Я много раз замечала. Но маятник раскачивается, Ямайка Джон, и теперь ты будешь сомневаться больше, чем раньше, потому что тебе кажется, что ты стал ко мне ближе. Не строй иллюзий, это худо, потому что я далека от всего. Так далека, что мне самой противно.

— От меня ты не далека.

— Физическая видимость иллюзорна, дорогой мой, одно дело, что сидишь рядом со мной, и другое… Метрическая система не годится для измерения таких вещей. Но вот недавно… Да, лучше рассказать тебе, хотя мне это не свойственно — такая минута откровенности, чрезмерной честности… Что ты строишь мину оскорбленного достоинства? Не станешь же ты утверждать, будто узнал меня за два дня лучше, чем я сама себя за полных двадцать пять лет? Так вот: недавно я поняла, что ты прелестный парень и, кроме того, гораздо более честный, чем я думала.

— Что значит более честный?

— Ну, скажем, более искренний. Признайся, что до сих пор ты играл в обычную игру. Человек садится на пароход, изучает окружающую обстановку, подбирает кандидаток… Как в литературе, хотя Рауль и издевается над этим. Ты делал все точно так, и если бы на борту было пять или шесть Паул, вместо того, что есть (Клаудиу вынесем за скобки, потому что она не про вашу честь, и не изображай оскорбленное мужское достоинство), я бы сейчас не имела удовольствия пить хорошо охлажденное пиво в обществе сеньора профессора.

— Паула, все то, о чем ты сейчас говорила, я называю попросту судьбой. Ты тоже могла бы встретить на пароходе дюжину других мужчин, и мне бы досталось только смотреть на тебя издали.

— Ямайка Джон, каждый раз, когда я слышу слово «судьба», мне хочется бежать за зубной пастой. Ты обратил внимание, что на «ты» Ямайка Джон звучит уже не так славно? По-моему, пиратам требуется более торжественное обращение. А если буду называть тебя Карлос, невольно вспомнится песик моей тетушки Кармен Росы. Чарльз… Конечно, все это жуткий снобизм. Ладно, что-нибудь придумаем, а пока что ты по-прежнему мой любимый пират. Нет, я не пойду.

— Разве я что-нибудь сказал? — побормотал пораженный Лопес.

— Tes yeux, mon cheri[83]. В них ясно виден коридор, дверь каюты и номер один на двери. Признаю, что я, со своей стороны, заметила номер твоей каюты.

— Паула, зачем так.

— Дай мне еще сигарету. И не думай, что ты много выиграл от того, что считаю тебя более честным, чем думала. Просто я тебя ценю, а такого раньше у меня не случалось. Я считаю, что ты замечательный, и пусть-меня-покарает-небо, если до тебя я говорила это многим. Мужчин я обычно отношу к области тератологии. Они необходимы, как гигиенические салфетки или таблетки «вальда», но сами по себе жалки.

Она говорила с забавной гримаской, будто желая умалить смысл своих слов.

— Я думаю, ты ошибаешься, — сказал Лопес угрюмо. — Никакой я не замечательный, как ты говоришь, просто не хочу относиться к женщине так, будто она запрограммирована.

— Но я запрограммирована, Ямайка Джон.

— Нет.

— Да, пойми это. Глазами ты это прекрасно знаешь, хотя доброе христианское воспитание и пытается тебя обмануть. Но со мной, по сути, никто не обманывается: и в этом есть свое преимущество, поверь.

— Зачем столько горечи?

— А зачем так звал?

— Но я тебя никуда не звал, — упорствовал и злился Лопес.

— О, да, да, да.

— Мне хочется дернуть тебя за волосы, — сказал он нежно. — Мне хочется послать тебя к черту.

— Ты очень добрый, — сказала Паула убежденно. — В общем-то мы оба — замечательные.

Лопес расхохотался, это было сильнее его.

— Мне нравится слушать, как ты говоришь, — сказал он. — Мне нравится, что ты такая отчаянно храбрая. Да, отчаянно храбрая, все время наговариваешь на себя, не боясь, что тебя истолкуют дурно, а это — верх храбрости. Взять хотя бы ваши отношения с Раулем. Но я не собираюсь возвращаться к этому: я тебе верю. Я уже говорил тебе это и повторяю опять. Правда, понимать — не понимаю, разве что… Вчера вечером мне вдруг пришло в голову…

И он рассказал, какое лицо было у Рауля, когда они возвращались из своей вылазки. Паула слушала молча, низко наклонившись к скамье и глядя на столбик пепла, росший у нее меж пальцев. Выбор был прост: довериться ему или молчать. По сути дела, Раулю это совершенно безразлично, но речь шла о ней, а не о Рауле. Довериться Ямайке Джону или молчать. Она решила довериться. Обратного пути не было — то было исповедальное утро.

XXXVI

Известие о неприятной стычке учителя с офицером мгновенно распространилось среди дам. Как это не похоже на Лопеса, такого вежливого и хорошо воспитанного. Поистине, на борту создавалась преотвратительная обстановка, и Нелли, возвратившаяся после приятной беседы с женихом, происходившей под прикрытием канатных бухт, сочла уместным заявить, что мужчины только и умеют все портить. Атилио попытался мужественно оправдать поведение Лопеса, но возмущенные донья Пепа и донья Росита стерли его в порошок, сеньора Трехо стала фиолетовой от гнева, а Нора, воспользовавшись суматохой, побежала к себе в каюту, где Лусио с трудом осиливал жизнеописание миссионера в Индонезии. Он не поднял глаз от страницы, но она подошла к креслу и подождала. Лусио смиренно закрыл журнал.

— Произошла очень неприятная стычка, — сказала Нора.

— А мне-то что?

— Пришел офицер, а сеньор Лопес был с ним груб. Грозился побить стекла, если дело с кормой не уладится.

— Трудненько ему будет найти здесь камни, — сказал Лусио.

— Он сказал, что бросит какую-то железку.

— Его засадят за решетку, как буйного. Мне — плевать.

— Конечно, и мне — тоже, — сказала Нора.

Она принялась расчесывать волосы, время от времени в зеркало поглядывая на Лусио. Лусио швырнул журнал на постель.

— Все, я сыт по горло. Будь проклят день, когда я выиграл этот говенный билет. Подумать только, другим выпадает «шевроле» или вилла на Мар-де-Ахо.

— Да, обстановка не из лучших, — сказала Нора.

— Еще бы, у тебя, наверное, есть основания так говорить.

— Я имею в виду историю с кормой и тому подобное.

— А я имею в виду не только это, — сказал Лусио.

— Давай лучше не будем возвращаться к этому.

— Конечно. Полностью с тобой согласен. Такая глупость, что не стоит о ней и говорить.

— Не знаю, глупость или нет, но лучше к этому не возвращаться.

— Возвращаться не будем, но это самая настоящая глупость.

— Как тебе угодно, — сказала Нора.

— Самое отвратительное — когда нет доверия между мужем и женой, — мастерски вывернулся Лусио.

— Ты прекрасно знаешь, что мы с тобой не муж и жена.

— А ты прекрасно знаешь: я хочу, чтобы было так. И говорю это для успокоения твоей мелкобуржуазной сущности, потому что для меня мы уже муж и жена. Этого ты отрицать не станешь.

— Не надо пошлости, — сказала Нора. — Ты, видно, решил, что я совсем бесчувственная.

Почти все пассажиры согласились принять участие в затее дона Гало и доктора Рестелли, дабы окончательно рассеять тень беспокойства, которая, как выразился доктор Рестелли, омрачала великолепное солнце, исконную славу патагонского побережья. Глубоко расстроенный утренним эпизодом, доктор Рестелли отправился искать Лопеса, едва узнав от дам и дона Гало о случившемся. Лопес разговаривал в баре с Паулой, и доктор выпил у стойки тоник с лимоном, выжидая удобного случая вступить в разговор, однако ему пришлось не однажды отворачиваться и делать вид, будто он ничего не слышит. Не однажды и сеньор Трехо, у которого его Omnibook, казалось, окаменел в пальцах, бросал на него многозначительные взгляды, но доктор Рестелли слишком уважал своего коллегу, чтобы внимать этим намекам. Когда же появился Рауль Коста, свежевымытый, в рубашке, украшенной рисунками Стейнберга, и, непринужденно усевшись рядом с Паулой и Лопесом, вступил в разговор, как будто все казалось ему совершенно нормальным, доктор Рестелли счел возможным, покашляв, тоже присоединиться к ним. Огорченный и обеспокоенный, он попросил Лопеса пообещать ему не бросать гаек в окна капитанской рубки, но Лопес, только что веселый и не воинственный, вдруг посуровел и сказал, что ультиматум его совершенно серьезный, он не намерен терпеть, чтобы и дальше издевались над людьми. Поскольку Рауль и Паула молчали и только пускали кольца «Честерфилда», доктор Рестелли призвал на помощь доводы эстетического порядка, и Лопес почти тотчас же согласился считать вечер отдыха священной передышкой, которая продлится до десяти утра следующего дня. Доктор Рестелли заявил, что Лопес, хотя, к сожалению, чрезмерно разгорячен обстоятельством, право же, не заслуживающим подобной реакции, в данном случае поступает как истинный кабальеро, каковым является, и, выпив еще один тоник, отправился на палубу к дону Гало, который вербовал там участников.

Рассмеявшись от души, Лопес потряс головой, точно мокрый пес.

— Бедный Черный Кот, он великолепен. Посмотрели бы вы на него двадцать пятого мая, когда он толкает речь. Голос гулкий, будто идет из нутра, глаза закатит, и ребятишки корчатся от хохота или спят с открытыми глазами, а у него славные герои освободительной борьбы и выдающиеся деятели в белых галстуках, точно восковые манекены, проплывают на звездной высоте над нашей несчастной Аргентиной одна тысяча девятьсот пятидесятого года. Знаете, что сказал мне как-то один мой ученик? «Сеньор, если в прошлом веке все были такие благородные и прекрасные, откуда же сегодня такой бардак?»

Должен сказать, что с некоторыми учениками у нас достаточно доверительные отношения, и вопрос этот был мне задан в колледже, в двенадцать часов дня.

— Я тоже помню, какие патриотические речи толкали нам в школе, — сказал Рауль. — Я довольно быстро научился просто презирать их. Знамя, немеркнущая слава родины, неувядающие лавры, гвардия умирает, но не сдается… Что-то я запутался, но все равно — один черт. А может, этот набор слов нужен, чтобы держать человека в узде, в шорах? Дело в том, что у человека, достигшего определенного уровня развития, контраст между этими словам и теми, кто их произносит, может вызывать только смех, который убивает все иллюзии.

— Но молодому человеку вера необходима, — сказала Паула. — Я, например, помню нескольких вполне приличных и достойных уважения учителей; и когда они на уроках или в выступлениях поминали эти высокие вещи, я давала себе обещание, что буду учиться только отлично, и верила, что готова претерпеть любые страдания во имя родины. Родина — это прекрасно, Раулито, ее нет, но она прекрасна.

— Она есть, но далеко не прекрасна, — сказал Лопес.

— Ее нет как таковой, но она — в нас, — сказал Рауль. — Не зацикливайтесь на феноменологии, отсталые вы мои.

Паула понимала, что все это — не совсем верно, их диалог приобретал чисто формальный блеск, так что Лопесу оставалось только сидеть и молча изумляться. Он слушал их и еще раз понимал, как ему самому не хватало того, что он даже не знал, как точнее назвать, — общения или индивидуальности. Паула и Рауль были разными, и разными были их жизни, но они были сплетены воедино, как ячейки сетки, с полуслова понимали друг друга и вспоминали случаи, которые пережили вместе, а он находился вне и просто печально присутствовал — но в то же время чувствовал себя счастливым, необыкновенно счастливым, глядя на нос Паулы, слушая смех Паулы — при этом содружестве, которое скрепили время и пространство, точно кровь, которой, разрезав палец, скрепляют союз на вечные времена… И теперь он собирался вступить во время и в пространство Паулы и должен был прилежно усвоить, как знать, надолго ли, то бесценное и неуловимое, что Рауль знал как свое собственное, вкусы и неприятия Паулы, точный смысл каждого жеста или наряда, или вспышки гнева, целую систему взглядов или просто мешанину ее ценностей, чувств, ностальгий и чаяний. «Но она будет моей, и это меняет все, — думал он, сжав губы. — Она родится заново, то, что знает о ней он, могут знать и все, кто хоть немного с нею знаком. А я…» И все равно он опоздал, все равно, стоило ей только переглянуться с Раулем, и это могло означать вагнеровский концерт, вечер на Мар-де-Плата, главу из Уильяма Фолкнера, визит к тетушке Матильде, забастовку университетских студентов, — все, что угодно, но без Карлоса Лопеса, ибо случилось в то время, когда Карлос Лопес вел урок в четвертом Б, или гулял по Флориде, или был в постели с Росалией, словом, что-то совершенно другое и чуждое, как моторы гоночных автомобилей или конверты с завещаниями, что-то совершенно далекое от него, но это было Паулой, той же самой и такой же Паулой, как та, что могла бы засыпать в его объятиях и сделать его счастливым. Но тогда ревность к прошлому, которая у персонажей Пиранделло или Пруста казалась ему смесью соглашательства и импотенции пред лицом безжалостной правды настоящего, может начать долбить его по темечку. Его руки будут знать каждый миг тела Паулы, и жизнь обманет его жалкой иллюзией настоящего, тех немногих часов, или дней, или месяцев, пока не войдет Рауль или кто-нибудь еще, пока не появятся чья-то мать или брат, или бывшая одноклассница, или просто книжная страница, или запись в тетрадке, или — того хуже — сама Паула не сделает какой-то прежний жест, исполненный неуловимого смысла, или не упомянет чего-то из прошлого времени, проходя мимо какого-нибудь дома, увидя какое-нибудь лицо или картину. И если в один прекрасный день он по-настоящему влюбится в Паулу, потому что сейчас он не влюблен («сейчас я не влюблен, — думал он, — сейчас я пока просто хочу спать с ней, и жить с ней, и быть с нею»), тогда время явит ему свой истинный слепой лик и очертит нерушимые границы прошлого, куда нет доступа рукам и словам и где бесполезно швырять гайками в стекла, они туда не долетают и ничего не разбивают, ибо каждый шаг там наткнется на стену из воздуха и на каждый поцелуй ответит невыносимая насмешка зеркала. Сидящие за одним с ним столом Паула и Рауль находятся по другую сторону зеркала; и когда его голос вдруг смешивается с их голосами, кажется, будто инородный элемент извне проникает в завершенную сферу их голосов, которые танцуют, легко сплетаются, и то сходятся, то расходятся в воздухе. Измениться под Рауля, стать Раулем, не перестав быть собою, и в отчаянии, зажмурившись, так разбежаться, чтобы стена разбилась вдребезги и впустила его, заключить все прошлое Паулы в одно объятие, которое навсегда прижало бы ее к нему, и владеть ею, девственной, юной отроковицей, играть с нею в первые в ее жизни игры, и таким образом приблизиться к юности, к настоящему, к воздуху, в котором нет окружающих со всех сторон зеркал, войти с нею в бар, сесть с нею за столик, поздороваться с Раулем, как с другом, и разговаривать о том, о чем они сейчас разговаривают, и смотреть так, как они смотрят, и чувствовать за спиной совсем другое пространство, и непостижимое будущее, но чтобы все остальное принадлежало им обоим, чтобы этот воздух времени, который их окутывает сейчас, не был бы смехотворным воздушным пузырем, вокруг которого нет ничего, а только прошлое, вчера, где Паула — совсем из другого мира, и будущее, завтра, где их жизнь вместе так бессильна, что не способна привлечь к нему Паулу полностью, чтобы он сделал ее по-настоящему и навсегда своей.

— Да, это было замечательно, — сказала Паула и положила руку на плечо Лопеса. — О, Ямайка Джон просыпается, его астральное тело витало где-то в заоблачных высях.

— А кого вы называли вальсунго?

— Гизекинга. Не знаю, почему мы его так назвали, Рауль очень горевал о его смерти. Мы много раз ходили на него, он замечательно играл Бетховена.

— Да, я тоже его как-то слышал, — сказал Лопес. (Но это не одно и то же, не одно и то же. Они по разные стороны зеркала…) Он разозлился, тряхнул головой и попросил сигарету у Паулы. Паула придвинулась к нему, но не слишком, потому что сеньор Трехо все время на них поглядывал, и улыбнулась.

— Как далеко ты был, как далеко. Тебе грустно? Ты скучаешь?

— Не говори глупости, — сказал Лопес. — Вам не кажется, что она очень глупая?

XXXVII

— Не знаю, жара у него нет, но что-то он мне не нравится, — сказала Клаудиа, глядя на Хорхе, игравшего в догонялки с Персио. — Если он не просит настойчиво добавки десерта, значит, у него обложен язык.

Медрано в этих словах почудился укор. Он раздраженно пожал плечами.

— Самое правильное было бы показать его врачу, но если мы и дальше будем так… Нет, это на самом деле безобразие. Лопес абсолютно прав, надо любым способом кончать с этой нелепой ситуацией.

«На кой черт, спрашивается, мы держим в каюте оружие», — думал он и с готовностью объяснял себе, почему Клаудиа молчит и смотрит рассеянно и чуть скептически.

— Скорее всего, вы ничего и не добьетесь, — сказала Клаудиа после паузы. — Железную дверь так просто не выбьешь. А за Хорхе не беспокойтесь, может, это остатки вчерашнего недомогания. Принесите мне, пожалуйста, кресло и пойдемте куда-нибудь в тень.

Они устроились в достаточном отдалении от сеньоры Трехо, чтобы, не раня ее социальных притязаний, все-таки разговаривать без посторонних. В четыре часа пополудни в тени было свежо, дул легкий бриз, иногда гудевший в тросах и взвихрявший волосы Хорхе, который издевался как мог над терпеливым Персио. Они разговаривали, Медрано отпускал какие-то замечания по поводу акробатических упражнений Пресутти и Фелипе, а Клаудиа чувствовала, что его гложет другое, что он не перестает думать об офицере и о враче. Она улыбнулась — до чего забавно выглядит иногда мужское упорство.

— Интересно, что до сих пор мы совершенно не говорили о плавании по Тихому океану, — сказала она. — Я заметила, что никто даже не упомянул Японию. Или скромный Магелланов пролив, и в какие порты мы можем зайти.

— Это — далекое будущее, — сказал Медрано и улыбнулся, пытаясь избавиться от накатившего на него дурного настроения. — Слишком далекое, чтобы его могли вообразить многие из здесь присутствующих, а для нас с вами — просто невероятное.

— Нет никаких оснований полагать, что мы туда не доберемся.

— Никаких. Это немножко вроде смерти. Нет никаких оснований полагать, что мы не умрем, и однако же…

— Терпеть не могу аллегорий, — сказала Клаудиа, — исключая те, которые были написаны давным-давно, да и то не все.

Фелипе с Мохнатым репетировали акробатические упражнения, с которыми собирались выступить на вечере. На капитанском мостике никого не было. Сеньора Трехо свирепо всадила желтые спицы в моток шерсти, свернула вязание и, вежливо попрощавшись с присутствующими, любезно присоединилась к отсутствующим. Взгляд Медрано, поблуждав в пространстве, задержался на клюве птицы-карнеро.

— Будет Япония или не будет, я все равно не пожалею, что сел на этот проклятый «Малькольм». Благодаря ему я познакомился с вами, благодаря ему вижу эту птицу, эти пенные волны и пережил некоторые неприятные моменты, которые оказались мне гораздо более нужными, чем я мог предположить в Буэнос-Айресе.

— А еще вы увидели дона Гало и сеньору Трехо вкупе с другими не менее выдающимися пассажирами.

— Я говорю серьезно, Клаудиа. Я на этом пароходе — не из разряда счастливчиков, что было бы удивительно, поскольку это и не входило в мои планы. Все сложилось так, что это плавание должно было стать эдаким промежутком вроде того, когда, дочитав одну книгу, мы разрезаем страницы новой. Вроде ничейной земли, на которой мы по возможности залечиваем раны и набираемся углеводов и жиров, равно как и душевных сил, для нового прыжка в бучу жизни. Но у меня получилось все наоборот: ничейной землей оказался Буэнос-Айрес последнего времени.

— Любое место на земле годится для того, чтобы разобраться в себе, — сказала Клаудиа. — Как было бы хорошо, если бы и я могла почувствовать то же самое, то, о чем вы мне рассказывали вчера вечером и что еще может случиться… Меня не тревожит особенно жизнь, которую я веду, здесь ли, там ли. Она похожа на зимнюю спячку, я словно хожу на цыпочках и живу только как тень Хорхе, лишь для того, чтобы в любой момент, ночью, испугавшись в темноте, он мог протянуть руку и тут же найти мою.

— Но это уже много.

— Если смотреть со стороны или оценивать с точки зрения материнской самоотверженности. Но беда в том, что я не только мать Хорхе, но еще и живое существо. Я уже вам говорила, что мое замужество оказалось ошибкой, но ошибкой было бы и слишком долго беззаботно загорать под солнцем. Позволить ослепить себя избытком красоты или счастья… в конечном счете важен результат. Во всяком случае, в моем прошлом было много прекрасного, и то, что я пожертвовала им ради других, тоже прекрасных и необходимых вещей, все равно меня не утешит. Дайте мне выбрать между Жоржем Браком и Пабло Пикассо, и я, конечно же, выберу Брака, я знаю (если это та картина, которую я имею в виду), но какая жалость, что у меня в салоне не будет и прекрасного полотна Пикассо.

Она весело рассмеялась, и Медрано протянул руку и положил ей на плечо.

— Ничто не мешает вам быть гораздо больше, чем матерью Хорхе, — сказал он. — Почему почти все женщины, которые остаются одни, теряют жизненный импульс, падают духом? А когда они бежали рука об руку с нами, мы считали, что бежим потому, что они нам показывают дорогу. Вы, судя по всему, не считаете, что материнство — ваша единственная обязанность в жизни, как полагают очень многие женщины. Я уверен, что вы могли бы осуществить все свои замыслы и добиться всего, что вы хотите.

— О, я хочу столького, — сказала Клаудиа. — Лучше бы я ничего не хотела или, во всяком случае, перестала бы хотеть.

Может, тогда бы…

— Значит, то, что вы продолжаете любить мужа, вам кажется бедою?

— Я не знаю, люблю ли я его, — сказала Клаудиа. — А порою мне кажется, что и не любила. Слишком легко я от него освободилась. Как вы от Беттины, а вы, я думаю, ее не любили.

— А он? Он не пытался помириться с вами, так легко отпустил?

— Он в году раза три ездит на конгрессы неврологов, — сказала Клаудиа без всякого огорчения. — Развод еще не успели оформить, а у него уже была подруга в Монтевидео. Он сам мне рассказал об этом, чтобы я не мучилась, как он, наверное, считал, ну, скажем… чувством вины.

Они видели, как Фелипе поднялся по трапу правого борта, где стоял Рауль, и как оба пошли по коридору. На палубу спустилась Беба и села в кресло, где до того сидела ее мать. Они улыбнулись ей. Беба улыбнулась им. Бедная девочка, все время одна.

— Хорошо здесь, — сказал Медрано.

— О да, — сказала Беба. — Я не могу больше на солнце. Хотя пожариться люблю.

Медрано хотел было спросить, почему она не купалась, но удержался. «Можно попасть впросак», — подумал он, досадуя, что прервался разговор с Клаудией. Клаудиа спросила что-то насчет пряжки, которую Хорхе нашел в столовой. Медрано закурил и сел поглубже в кресло. Чувство вины, слова, слова. Чувство вины. Разве такая женщина, как Клаудиа, может… Он окинул ее взглядом, всю, с ног до головы, и увидел, что она улыбается. Беба оживилась и доверчиво придвинула свое кресло поближе к ним. Наконец-то она разговаривает по-серьезному, со взрослыми. «Нет, — подумал Медрано, — не может у нее быть никакого чувства вины. Мужчина, теряющий такую женщину, — вот кто виноват. Но, может быть, он не любил ее, я ведь сужу со своей точки зрения. А я просто восхищен ею, и чем больше она мне открывается и рассказывает о своей слабости, тем более сильной и прекрасной мне кажется. И думаю, что не морской воздух тому причиной…» Достаточно на мгновение вызвать в памяти (он даже не вспоминал ни образов, ни слов, все это было в нем само по себе и составляло единую и определенную часть его жизни) женщин, с которыми у него когда-то были близкие отношения, женщин сильных и слабых, тех, что идут впереди, и тех, что тащатся за тобою следом. Клаудиа, безусловно, была достойна восхищения, ему стоило лишь протянуть руку, и он знал, она возьмет его руку и поведет. Но куда они пойдут — было неясно, все было так зыбко, все дрожало и билось, внутри и снаружи, точно море и солнце, и ветер, гудевший в тросах. Это было мгновенное слепящее озарение, крик встречи, смутная уверенность. Как будто вслед за этим должно прийти что-то страшное и в то же время прекрасное, определенное, великолепный прыжок или непоправимое решение. И в этом хаосе, который вместе с тем был как музыка и как вкус его ежедневной сигары, уже предчувствовался не поддающийся просчету разрыв. Медрано высчитывал этот разрыв, как некое страшное расстояние, которое ему оставалось пройти.

— Держись крепче за запястье, — распоряжался Мохнатый. — Если сорвешься, костей не соберем.

Сидя на ступеньке, Рауль внимательно наблюдал за ходом тренировки. «Сдружились», — подумал он, восхищаясь тем, как Мохнатый поднимал вверх Фелипе, описав им в воздухе полукруг. Его восхищала сила и ловкость Атилио, правда, нелепый купальный костюм портил вид. Он задержал взгляд на пояснице, на руках, усеянных веснушками и заросших рыжеватыми волосами, и упорно не желал глядеть на Фелипе, который, сжав губы (должно быть, немного боялся), застыл вниз головой, а Мохнатый крепко держал его, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие на ходившей под ним палубе. «Оп!» — крикнул Мохнатый, как, наверное, слышал, кричат эквилибристы в цирке Боэдо, и Фелипе соскочил на пол, тяжело дыша, в полном восторге от силы своего приятеля.

— Только не напрягайся, — советовал Мохнатый, делая глубокий вдох. — Чем свободнее держишь тело, тем лучше получится. А теперь сделаем пирамиду, следи внимательно, когда я скажу «оп». Оп! Нет, парень, нет, так ты вывихнешь руку. Я ж тебе мильон раз говорил. Вот был бы здесь Русито, ты бы увидел, как это делается, увидел бы.

— Чего ты хочешь, нельзя же сразу научиться, — обиделся Фелипе.

— Ну ладно, ладно, я ничего не говорю, но ты шибко напрягаешься. Это я силу вкладываю, а ты просто прыгай, и все дела. Осторожно наступай мне на холку, и так вся шкура содрана.

Они сделали пирамиду, двойные австралийские ножницы не получились, зато так отличились в комбинированных прыжках, что заскучавший было Рауль разразился аплодисментами. Мохнатый скромно улыбнулся, а Фелипе решил, что они вполне достаточно подготовились к вечернему выступлению.

— Пожалуй, ты прав, парень, — сказал Мохнатый. — Перетренироваться тоже плохо, будет болеть все тело. Может, пойдем выпьем пивка?

— Нет, это попозже. Сейчас — под душ, я весь потный.

— Это хорошо, — сказал Мохнатый. — Микроб от поту дохнет. Ну а я пойду посижу с «Килмес-Кристаллом».

«Интересно, у них пиво — почти всегда „Килмес-Кристалл“», — подумал Рауль, но подумал затем, чтобы не надеяться напрасно, что Фелипе отказался от приглашения с умыслом. «Кто его знает, может, еще сердится». Мохнатый прошел мимо с зычным «Извиняюсь, молодой человек», обдав почти осязаемым луковым духом. Рауль не двинулся с места, пока по трапу не поднялся Фелипе с красно-зеленым полосатым полотенцем через плечо.

— Настоящий атлет, — сказал Рауль. — Вечером вы блеснете.

— А, ерунда. Я все еще не пришел в себя, иногда голова кружится, но самое сложное делает Атилио. Ну и жарища!

— Примешь душ и будешь как новенький.

— Да, душ — лучше всего. А вы что будете делать на вечере?

— Еще не знаю. Надо поговорить с Паулой, придумать что-нибудь поинтереснее. Мы обычно импровизируем в последний момент. Ничего хорошего, конечно, не получается, но люди не придирчивы. Ты весь мокрый.

— Ну да, от упражнений… А вы, правда, еще не знаете, что будете делать?

Рауль уже был на ногах, и они вместе пошли по коридору правого борта. Фелипе надо было бы подняться по другому трапу, там ближе до его каюты. Но в общем-то все равно, можно переходом пройти в другой коридор; хотя логичнее было бы подняться по трапу левого борта. То есть, раз он поднялся по правому трапу, значит, можно предположить, что ему хотелось поговорить с Раулем. Не наверняка, но вполне возможно. И он не сердится, хотя в глаза смотреть избегает. Он шел за ним по полутемному коридору, видел впереди яркое полосатое полотенце и подумал: сильный ветер взметнул бы его, точно плащ у возничего. Мокрые ступни оставляли влажные следы на линолеуме. Дойдя до перехода, Фелипе обернулся, оперся рукою о переборку. И опять, как и в прошлый раз, он не был уверен в том, что собирался сказать, и не знал, как это сказать.

— Ну ладно, пойду под душ. А вы что делаете?

— А я пойду полежу немного, если, конечно, Паула не очень храпит.

— Разве она может храпеть, такая молодая?

И залился краской, поняв, что смутился в присутствии Рауля при упоминании Паулы и что Рауль просто подтрунивает над ним, в конце концов, женщины, наверное, тоже храпят, как и все, и удивиться так, как он удивился, значило признаться перед Раулем, что он никогда и видеть не видел спящей женщины, женщины в постели. Но Рауль смотрел на него без всякой насмешки.

— Еще как храпит, — сказал он. — Не всегда, но иногда, особенно если приляжет после обеда. А когда храпят рядом, читать невозможно.

— Само собой, — сказал Фелипе. — Если хотите поболтать немного, заходите ко мне, я мигом приму душ. У меня никого нет, старик ходит читать в бар.

— Сказано — сделано, — согласился Рауль, он научился этому выражению в Чили, оно напоминало ему дни, проведенные в горах, дни счастья. — Ты мне дашь твоего табака, выкурить трубочку, свой я оставил в каюте.

Дверь его каюты находилась в двух шагах, но Фелипе, похоже, воспринял просьбу естественно, как жест, подводившей черту под неловкой ситуацией, после чего можно было спокойно двигаться дальше.

— Стюард — настоящий ас, — сказал Фелипе. — Вы видели когда-нибудь, чтобы он входил или выходил из каюты? Я — нет, но приходишь — и все прибрано, постель застлана… Погодите, сейчас дам табак.

Он швырнул полотенце в угол, включил вентилятор. И пока искал табак, рассказывал, как ему нравится электрическое оборудование каюты, какая замечательная ванная комната, до чего хорошее освещение, продумано все до мелочей. Стоя спиной к Раулю, он наклонился к нижнему ящику комода, поискал табак. Нашел и протянул Раулю, но тот словно не замечал протянутой руки.

— Что такое? — спросил Фелипе, все еще протягивая руку.

— Ничего, — сказал Рауль, не беря коробку. — Смотрю на тебя.

— На меня? Ну…

— У тебя такое тело, девочек, наверное, покорил тьму.

— Ну… — повторил Фелипе, не зная, что делать с коробкой. Рауль взял коробку и, сжав его руку, притянул к себе. Фелипе вырвался, но назад не отступил. Казалось, он больше смущен, чем испуган, и когда Рауль шагнул к нему, он не двинулся с места, только опустил глаза. Рауль положил руку ему на плечо и медленно провел вниз по руке.

— Весь мокрый, — сказал он. — Иди же, помойся.

— Само собой, — сказал Фелипе. — Я мигом.

— Оставь дверь открытой, чтобы разговаривать.

— Но… Мне-то все равно, но вдруг старик войдет…

— А что, по-твоему, он может подумать?

— Не знаю.

— А если не знаешь, значит, не важно.

— Да нет, но…

— Стесняешься?

— Я? С чего это мне стесняться?

— Мне показалось. А если боишься, как бы отец чего не подумал, можем запереть дверь.

Фелипе не знал, что сказать. Неуверенно подошел к двери, запер на ключ. Рауль ждал, медленно набивал трубку. Смотрел, как тот оглядывает шкаф, кровать, словно ищет что-то, тянет время, никак не может решиться. Достал из комода белые носки, трусы, положил их на кровать, снова взял их, понес в ванную комнату, оставил на никелированном табурете возле душа. Рауль закурил трубку и смотрел. Фелипе открыл кран, попробовал воду. И, стоя лицом к Раулю, быстрым движением стянул плавки и юркнул под душ, словно спрятался за водой. Принялся энергично намыливаться, не глядя на дверь, засвистел. Свист получался неровным, прерывистым — от неровного, взволнованного дыхания, да и вода все время попадала в рот.

— В самом деле, у тебя замечательное тело, — сказал Рауль, становясь против зеркала. — В твоем возрасте многие мальчишки еще не знают, что они такое, а ты уже… Видал я таких ребят, как ты, в Буэнос-Айресе.

— В клубе? — сказал Фелипе, не представлявший ничего другого. Он все еще стоял лицом к нему, стесняясь повернуться спиной. Что-то глухо зудело у него в голове; наверное, это вода била по ушам и попадала в глаза, или что-то другое, внутри него, крутилось, начисто лишая воли и власти над собственным голосом. Он машинально продолжал намыливаться, стоя под душем, и вода тут же смывала пену. Если бы Беба узнала… А за всем этим где-то далеко-далеко билась мысль об Алфиери, что Алфиери мог быть бы этим, который стоит и курит, и смотрит, как смотрят сержанты на голых новобранцев, или врачи, вроде того, с улицы Чаркос, который заставлял его ходить с закрытыми глазами и вытянутыми вперед руками. И в конце концов он решил, что Алфиери (да нет, это же не Алфиери) просто смеется над его неловкостью, и его взяло зло, какой же он все-таки дурак; он резко завернул кран и стал намыливаться по-настоящему, яростно, взмыливая горы белой пены на животе, под мышками, на шее. Его уже почти не трогало, что Рауль смотрит на него, в конце концов, оба они — мужчины… Но он лгал себе, и некоторых движений, намыливаясь, избегал, и все время старался стоять прямо и не поворачиваться спиной, и старательно мыл главным образом руки, грудь, шею и уши.

Потом поставил ногу на край выложенной зеленой мозаикой ванны, немного наклонился и стал намыливать щиколотки и икры. Ему казалось, что он моется уже несколько часов. Душ не доставил никакого удовольствия, и все равно ему трудно было закрыть кран и вылезти из ванны вытираться. Когда же он наконец выпрямился — с мокрых волос вода текла в глаза, — Рауль протягивал ему снятое с вешалки полотенце, издали, стараясь не наступить на забрызганный мыльной пеной пол.

— Ну, лучше стало?

— Само собой. После физических упражнений душ всегда помогает.

— И особенно — после определенных упражнений. Ты не понял меня, когда я сказал, что у тебя великолепное тело. А я хотел узнать, нравится ли тебе, когда такое говорят женщины.

— Конечно, каждому нравится, — сказал Фелипе, чуть поколебавшись перед словом «каждому».

— И со многими уже спал или только с одной?

— А вы? — сказал Фелипе, надевая носки.

— Ответь, не стесняйся.

— Я еще молодой, — сказал Фелипе. — Откуда же у меня многие.

— Вот это мне нравится. Значит, еще ни с одной.

— Ну, это тоже не так. В подпольном… Конечно, это не совсем то.

— А, значит, ты бывал в подпольном борделе. Я думал, что их уже в округе не осталось.

— Парочка осталась, — сказал Фелипе, причесываясь перед зеркалом. — У меня друг с пятого курса, он мне и рассказал. Некий Ордоньес.

— И тебя впустили?

— Конечно, впустили. Я же ходил с Ордоньесом, а у него абонемент. Два раза были.

— Тебе понравилось?

— Само собой.

Он погасил свет в ванной и прошел мимо Рауля; тот не двинулся с места. Слышал, как он открыл ящик — искал рубашку или тапочки. Рауль постоял немного во влажной полутьме, спрашивая себя, да что же это… Однако задаваться этим вопросом даже не имело смысла. Он вышел из ванной и сел в кресло. Фелипе уже облачился в белые брюки, но торс еще оставался обнаженным.

— Если тебе не хочется говорить о женщинах, то не надо, я просто так спросил, — сказал Рауль. — Подумал, что ты в таком возрасте, когда этими вещами интересуются.

— А кто сказал, что я не интересуюсь? Какой вы странный все-таки, иногда напоминаете мне одного моего знакомого…

— Он тоже разговаривает с тобой о женщинах?

— Иногда. Но он странный… Бывают такие странные люди, так ведь? Я не имею в виду вас…

— Обо мне не беспокойся, наверное, я иногда могу показаться тебе и странным. Так этот твой знакомый… Расскажи мне о нем, и покурим вместе. Если хочешь.

— Само собой, — сказал Фелипе, чувствуя себя гораздо увереннее одетым. Он надел синюю рубашку навыпуск, достал свою трубку. Сел в другое кресло и подождал, пока Рауль протянул ему табак. У него было ощущение, что он от чего-то ушел, как будто то, что происходило, могло быть совсем иным. Только сейчас он понял, что все время был напряжен, насторожен и словно ждал, что Рауль сделает что-то, но не сделал, или скажет что-то, но не сказал. Ему стало почти смешно; он неловко набил трубку и раскурил ее с двух спичек. Начал рассказывать про Алфиери, что он за жук, этот Алфиери, и как он запросто переспал с адвокатской женой. Он рассказывал не все подряд, в конце концов, Рауль ведь заговорил о женщинах, так что вовсе не обязательно было рассказывать про Виану и Фрейлиха. И без этого у него найдется что порассказать про Алфиери и Ордоньеса.

— Но для этого, конечно, надо, чтобы в кармане не было пусто. Женщины любят развлекаться и чтобы их возили на такси, да и за мебилирашки надо платить…

— В Буэнос-Айресе я бы мог тебе все это устроить. Вот вернемся, сам увидишь. Обещаю.

— У вас-то, наверное, берлога что надо.

— Да. Я буду тебе ее уступать, когда понадобится.

— Правда? — сказал Фелипе почти испуганно. — Вот было бы здорово, можно было бы женщину привести, даже если денег не навалом… — Он покраснел, прокашлялся. — Ну и я тоже мог бы заплатить какую-то часть. Нельзя, чтобы только вы…

Рауль поднялся и подошел к нему. Погладил его волосы, мокрые и почти липкие. Фелипе дернулся, отстраняясь.

— Ну, — сказал он. — Вы меня растреплете. А если старик войдет…

— По-моему, ты запер дверь.

— Да, но все равно. Не надо.

У него пылали щеки. Он хотел было подняться из кресла, но Рауль положил руку ему на плечо и удержал. И снова тихонько стал гладить его по волосам.

— Что ты обо мне думаешь? Скажи правду, я не обижусь.

Фелипе вывернулся и встал из кресла. Рауль безвольно уронил руки, словно подставляя ему себя для пощечины. «Если он меня сейчас ударит, он — мой», — сложилась мысль. Но Фелипе, отступив на шаг, помотал головой, будто испытал разочарование.

— Отстаньте от меня, — проговорил он прерывающимся голосом. — Вы… все вы одинаковые.

— Вы? — усмехнулся Рауль.

— Да, вы. И Алфиери такой же, все вы одинаковые.

Рауль улыбался. Потом пожал плечами и двинулся к двери.

— Ты слишком нервный, дружок. Что плохого в том, чтобы оказать знак внимания другу? Какая разница между тем, чтобы пожать руку и погладить друга по волосам?

— Какая разница… Сами знаете, есть разница.

— Нет, Фелипе, просто ты мне не доверяешь, потому что тебе странно, что я хочу быть тебе другом. Ты мне не доверяешь и говоришь мне неправду. Ведешь себя как женщина, уж если на то пошло.

— А теперь придираетесь ко мне, — сказал Фелипе, осторожно приближаясь к Раулю. — Я говорю вам неправду?

— Да. Мне даже немного жаль тебя, ты не умеешь лгать, этому учатся постепенно, а ты еще не научился. Я ведь тоже возвращался потом туда, вниз, и кое-что узнал от липида. Зачем ты сказал мне, что был там с тем, кто помоложе?

Фелипе махнул рукой, словно бы говоря, что это не имеет никакого значения.

— Я могу стерпеть от тебя многое, — заговорил Рауль очень тихо. — Могу понять, что я тебе не нравлюсь, или что ты даже не допускаешь мысли, чтобы стать моим другом, или что боишься, как бы другие не истолковали это дурно… Но только не лги мне, Фелипе, даже по чепухе.

— Но ведь ничего плохого не было, — сказал Фелипе. Против воли голос Рауля завораживал его, а глаза смотрели так, словно ожидали от него совсем другого. — Правда же, просто я разозлился, что вы вчера не взяли меня с собой, и хотел… Ну, в общем, пошел сам, а уж что я делал там, внизу, мое дело.

* * *

Поэтому и не сказал правды.

Он резко повернулся, подошел к иллюминатору. Рука с трубкой повисла, обмякла. Он провел другой рукой по волосам, ссутулился. Был момент, когда он испугался, что Рауль укорит его в чем-то еще, в чем именно, он не знал, ну, например, что хотел пофлиртовать с Паулой или что-нибудь в этом духе. Ему не хотелось смотреть на Рауля, потому что его глаза причиняли ему такую боль, что впору заплакать, броситься ничком на постель и плакать, как маленький и совершенно безоружный перед этим взрослым человеком, который показал ему свои такие совершенно обнаженные глаза. Стоя к нему спиной, чувствуя, как тот медленно подходит к нему все ближе, и зная, что вот-вот руки Рауля обхватят его и сожмут изо всех сил, он ощущал, как тоска перерастает в страх, а из страха вырастает искушение ждать, что случится дальше, зная заведомо, каким будет это объятие, когда Рауль сбросит все свое превосходство и вместо него останется лишь умоляющий голос и глаза, покорные, как у собаки, покоренной им, покоренной, несмотря на то что в объятия схватил его тот. Он вдруг понял, что роли поменялись, что теперь он может диктовать свою волю. Он резко обернулся и увидел Рауля в тот самый момент, когда руки Рауля искали его, и засмеялся ему в лицо, истерично, мешая смех с рыданием, засмеялся, всхлипывая и давясь, и лицо, искаженное гримасой насмешки, залили слезы.

Рауль тихонько притронулся пальцами к его лицу, все еще ожидая, что Фелипе ударит его. Он видел, как сжался его кулак, как поднялся кверху; он ждал, не шевелясь. Фелипе закрыл лицо обеими руками, съежился и отскочил в сторону. Почти неизбежно было, что он подойдет к двери, откроет ее и встанет около двери в ожидании. Рауль прошел мимо, не взглянув на него. Дверь выстрелом захлопнулась за ним.

G

Возможно, нужен отдых, возможно, в какой-то момент синий гитарист уронит руку и чувственный рот замолкнет и сожмется, как страшно сжимается брошенная на кровати пустая перчатка. В этот час равнодушия и усталости (потому что покой — всего-навсего эвфемизм поражения, а сон — маска небытия, втиснутого в каждую мельчайшую пору жизни), этот образ едва не антропоморфический, надменно написанный Пикассо на картине, изображавшей Аполлинера, как никогда лучше выражает драматичный конфликт в той точке плавления, когда все на мгновение застывает, прежде чем взорваться аккордом, который разрешит невыносимое напряжение. Но мы оперируем определенными терминами, находящимися у нас перед глазами: гитара, музыкант, судно, плывущее на юг, и люди, чьи следы переплетаются, точно следы заключенных в клетку белых мышей. Какая неожиданная изнанка сюжета может родиться из смелого предположения, которое способно превзойти все, что здесь происходит и чего не происходит, и что расположено в этой точке, где, возможно, случится совпадение подлинного образа и химеры, где фабула раздирает в клочья шкуру агнца, и где третья рука, которую Персио едва различает в момент астрального приношения, сжимает гитару без корпуса и без струн и вписывает в твердое, точно мрамор, пространство музыку для иных ушей. Нелегко понять антигитару, как нелегко понять антиматерию, но антиматерия уже стала расхожей темой газет и выступлений на симпозиумах, антиуран, антикремний поблескивают в ночи, и третья, звездная рука дерзко тянется, норовя оторвать наблюдателя от созерцания. Непросто представить античтение, антисуществование, антимуравья, третья рука рушит все приборы для зрения и классификации, выхватывает книги с полок, обнажает суть отраженного зеркалом образа, его демоническое и симметричное откровение. Эти анти-я и анти-ты — здесь, и что в таком случае есть наше довольное существование, в котором беспокойство не выходит за узкие рамки немецкой или французской метафизики, что оно есть теперь, когда на мохнатую шкуру ложится тень антизвезды, теперь, когда в любовном слиянии мы чувствуем головокружительную пропасть антилюбви, и/или почему это палиндром космоса должен быть отрицанием (почему отрицанием должна быть антивселенная?), а не истиной, которую являет третья рука, истиной, которая ожидает рождения человека, дабы войти в царство радости!

Так или иначе, затерявшись ли посреди пампы, засунутый ли в грязный мешок или просто сброшенный наземь необъезженным конем, Персио, лежа лицом к звездам, чувствует, что все ближе подходит к неясному еще завершению. В эти минуты он ничем не отличается от клоуна, запрокидывающего беленое мукой лицо кверху, к черной дыре в куполе цирка, этому мостику в небо. Клоун не знает, и Персио не знает, что это за желтая рябь, бьющая по их широко раскрытым глазам. И поскольку не знает, то чувствовать ему дано с большим неистовством, сверкающий шатер южной ночи медленно вращается вверху со всеми своими крестами и циркулями, и в уши постепенно проникают голоса равнины, шелест прорастающих трав, осторожное скольжение змеи по росе, легкая дробь кролика, разгоряченного желанием под луной. И он начинает слышать тайный сухой хруст пампы, и прикасается влажными зрачками к нетронутой земле, которая почти не знает человека и не хочет знать его, как не хотят его знать ее дикие кони, ее циклоны и ее немеренные просторы. И все пять чувств мало-помалу перестают принадлежать ему, но выхватывают его и опрокидывают на черную равнину; и вот он уже не видит, не слышит, не обоняет, не осязает, он извлечен из себя самого, освобожден от пут и расчленен, и, раскинувшись, словно дерево, охватывает всю множественность в единой, огромной боли, которая суть упорядочивающийся хаос, стекло, что с хрустом принимает должную форму, первозданная ночь американского времени. Что теперь может сделать с ним тайный парад теней, эта обновленная и распавшаяся вселенная, что вздымается вокруг, эти чудовищные потомки выродков, броненосцев, заросших длинной шерстью лошадей, и тигров с клыками, точно рога, и камнепады, и селевые потоки. Он теперь подобен недвижному камню, бесстрастный свидетель революции тел и эонов, око, устремленное, как кондор с крыльями гор, на коловращение звездных мириад и галактик, молча взирающее на чудовищ и на потопы, на мирные пасторальные сцены и бушующие в веках пожары, на метаморфозы магмы, земной коры, на робкое плавание китов-континентов и островов-тапиров, на южные камнепады, на непереносимые роды гор в Андах, когда вспарывается содрогающийся хребет, и нет ни секунды отдыха, и не можешь с уверенностью сказать, чего коснулась твоя левая рука — ледниковой эры со всеми ее катаклизмами или всего лишь слизняка, выбравшегося ночью на холодок.

Если бы отречься было трудно, он, возможно, отрекся бы от этого осмоса катаклизмов, который спрессовывает его в непереносимо плотную массу, но он упорно отказывается от той легкости, с какой можно открыть или закрыть глаза, подняться и выйти на дорогу, снова воссоздать свое прежнее тело, и путь, которым шел в ночи одна тысяча девятьсот пятьдесят какого-то года, отказывается принять помощь, которая незамедлительно придет вместе с сиянием огней, громкими криками и хвостом водяной пыли за кормой. Он изо всех сил сжимает зубы (а может, это рождается горный хребет и трутся друг о друга базальты и глины) и бессильно падает в ночь, отдавая себя на волю ползущего по нему слизняка или обрушивающихся на него водяных лавин. Вселенная терпит крах, разбиваются вдребезги горы, неопознанные животные низвергаются вниз, дрыгая лапами, копиуэ[84]разлетаются в клочья, и восторженный хаос под бешеное завывание распластывает, возбуждает и уничтожает в калейдоскопе мутаций. Что должно остаться от всего этого — развалины посреди пампы, пройдоха-лавочник, несчастный загнанный гаучо, генерал-политикан у власти? Дьявольская операция, в которой колоссальные цифры сводятся к футбольным чемпионатам, к самоубийству поэта, к жалкой любви в закутках, к кладбищенским зарослям жимолости. Субботняя ночь, вершина славы — это и есть суть Южной Америки? Не повторяем ли мы в каждодневных поступках этот вселенский хаос? Во времени, где настоящее отложено на бессрочные сроки, где царит культ некрофилии и все тяготеет к скуке, к снам без сновидений, тяжелому кошмару от несварения из-за чрезмерного количества съеденной тыквы с колбасой, — в этом времени ищем мы совпадения жизни с судьбой и хотим совместить вольную жизнь на природе с последними достижениями в области автомобилизма? Лежа в сухой траве посреди глухой равнины, лицом к звездам, разве на самом деле мы тайно не отказываемся от исторического времени и не рядимся в чужие одежды, прикрываясь пустыми речами, которые точно перчатка обтягивают вскинутую в приветствии руку вождя и пышные празднования, и из всей безмерной непознанной действительности разве не выбираем антагонистический призрак — антиматерию антидуха и антиаргентинства, напрочь отказываясь до конца выстрадать свою судьбу в своем времени, где будут свои победители и свои побежденные? Мы не манихейцы и не жизнелюбы-гедонисты, но разве мы на этой земле не краска в спектре ее грядущего, язвительная личинка, притаившаяся на краю дороги, антивремя души и тела, с дешевой легкостью принципа «не лезь не в свое дело»? Выбирая судьбу не желать никакой судьбы, разве мы не плюем на каждое выспреннее слово, на каждое философическое эссе, на каждый шумный чемпионат, на житейскую антиматерию, поднятую до уровня узорчатого макраме, Флоральных игр, кокард, светских и спортивных клубов каждого квартала Буэнос-Айреса, Росарио или Тукумана?

XXXVIII

Вообще-то поэтические состязания забавляли Медрано, он наблюдал за ними с иронией. Мысль пришла, когда он спускался на палубу, проводив Клаудиу с Хорхе, которому вдруг захотелось поспать после обеда. Если бы доктор Рестелли вдумался, он бы предложил провести на судне литературный турнир, куда более возвышенное и воспитательное мероприятие, нежели простой любительский концерт, да и было бы где развернуться завзятым остроумцам. «Однако Флоральные игры почему-то не принято устраивать на море», — подумал Медрано, устало откидываясь в шезлонге и не спеша доставая сигарету. Он оттягивал момент, когда отступит все, что он видит вокруг, и на смену ему упоительно придет образ Клаудии, все до мельчайших мелочей, ее голос, ее руки, и как она умеет так просто и совершенно необходимо молчать или говорить. Карлос Лопес показался на трапе левого борта и остановился, глядя на ослепительный горизонт, каким он был в четыре часа пополудни. Остальные пассажиры потихоньку разбрелись кто куда; на капитанском мостике по-прежнему было пусто. Медрано прикрыл глаза и подумал: что же будет? Срок подойдет к концу, когда прозвучат скромные аплодисменты последнему выступающему, публика начнет расходиться и пойдут первые минуты третьего дня. «Вечно эти символы, скучные и не слишком подходящие аналогии», — подумал он. Третий день, решающий. В самой общей форме его можно было предвидеть: или корма сама собой откроется им для обозрения, или Лопес выполнит свою угрозу с помощью Рауля или с его, Медрано, помощью. Партия мира будет при сем присутствовать, разгневанная, во главе с доном Гало. Однако начиная с этого момента будущее представлялось туманным, события могли пойти двумя разными путями, тремя… «Будет заварушка», — подумал он, почему-то довольный. Все выглядело настолько смешно и антидраматично, что его самого, в конце концов, начала беспокоить его удоволенность. Он вернулся мыслями к Клаудии, вспомнил ее лицо: когда они прощались у дверей ее каюты, оно показалось ему обеспокоенным и настороженным. Но она ничего ему не сказала, а он предпочел ничего не заметить, хотя ему и хотелось остаться с нею, сидеть рядом подле спящего Хорхе, тихо разговаривать. И снова его одолело мрачное ощущение пустоты, разлаженности, необходимости что-то привести в порядок — но он не знал, что именно, — сложить мозаику-паззл, тысячью мелких кусочков разбросанную по столу. Напрашивалась еще одна легкая аналогия — жизнь — это паззл, каждый день — деревянный кусочек с зеленым пятнышком, красной точечкой, еле видным серым штришком, все перепутано, лишено формы, дни перемешаны, кусочек прошлого занозой впился в будущее; а настоящее, возможно, свободно от предшествующего и последующего, но зато обеднено столь произвольным вычленением, столь решительным отказом от призраков прошлого и смелых проектов. Настоящее не может быть таким, однако только сегодня, когда большая часть этого сегодня оказалась безвозвратной утратой, он начал подозревать, еще довольно робко, что главная его вина, может быть, заключалась именно в этой свободе, зиждившейся на ложном понимании житейской чистоплотности — эгоистическом желании принадлежать только себе в каждый отдельный неповторимый момент, безо всякого балласта вчерашнего или завтрашнего дня. И под этим углом зрения весь пройденный им путь вдруг представился ему полным поражением. «Поражением?» — подумал он с беспокойством. Он никогда не рассматривал жизнь с точки зрения побед; и потому само понятие поражения не имело смысла. «Да, если рассуждать логично, — подумал он. — Логично». Он повторял и повторял это слово, вертел его так и эдак. Логично. В таком случае — и Клаудиа, и «Малькольм». Логично. Да, но под ложечкой сосало, и не сбросить со счетов тревожный сон и предчувствие, что близится нечто, что может застать его врасплох, безоружным, а потому следует приготовиться. «Что за черт, — думал он, — видно, не так-то просто выбросить за борт старые привычки, это похоже на surmenage[85]. Как в тот раз, когда думал, что сошел с ума, а оказалось, что начинается сепсис…» Нет, совсем не просто. Клаудиа, похоже, понимала его, он ни разу не услышал от нее укора по поводу Беттины, но теперь Медрано почему-то считал, что Клаудиа должна была бы упрекнуть его за то, что значила Беттина в его жизни. Безо всякого на то права, разумеется, и уж во всяком случае не как возможная заместительница Беттины. Сама мысль о замещении казалась ему оскорбительной по отношению к такой женщине, как Клаудиа. И возможно, именно поэтому она могла бы сказать ему, что он негодяй, могла бы сказать спокойно, глядя на него глазами, в которых светилось бы заслуженное право на упрек, право сообщника, право человека, которого самого есть в чем упрекнуть, отчего ее упрек был бы более горьким, более справедливым и веским, чем упрек судии или святого.

Но почему именно Клаудиа оказалась той, кто распахнула перед ним врата времени и вытолкнула его, нагого, в это время, которое уже начинало его подстегивать, заставляло курить сигарету за сигаретой и кусать губы, желая, чтобы так или иначе, но мозаика-паззл сложилась в рисунок, и его неловкие руки, не привыкшие к этим играм, искали-нащупывали красные, синие, серые кусочки и извлекали из разрозненной мешанины женский профиль, кота, свернувшегося клубочком у огня, и задник из старых сказочных деревьев. И чтобы все это было ярче, чем солнце в половине пятого пополудни и чем кобальтовый горизонт, который он видел из-под опущенных век, и который сверкал и покачивался вместе с палубой «Малькольма», торгово-пассажирского судна компании «Маджента Стар». Неожиданно возникла улица Авельянеда, деревья в ржавчине осени; опустив руки в карманы, он шел быстро, уходя от какой-то опасности. И вот — подъезд, похожий на тот, что в доме Лолы Ромарино, но только поуже; он вышел во двор — скорее, скорее, нельзя терять времени — и поднялся по лестнице, совсем такой, как в парижском отеле «Сен-Мишель», где он прожил несколько недель с Леонорой (ее фамилию он забыл). Комната была просторной, вся в занавесах и портьерах, прикрывавших неровности стен или окон, выходивших в темные глухие дворы. Он закрыл дверь и только тогда перевел дух. Снял плащ, перчатки, осторожно положил их на тростниковый столик. Он знал, что опасность не миновала, дверь защищала его только наполовину, она лишь позволяла оттянуть время и придумать что-нибудь понадежнее. Но придумывать не хотелось, нечего было придумывать; опасность была слишком неясной, она словно наплывала, то вновь отдалялась и снова приближалась, будто дымный воздух. Он сделал несколько шагов и остановился посреди комнаты. Только теперь он заметил кровать, загороженную розовой ширмой, хлипким сооружением, готовым вот-вот рухнуть. Кровать была железной, неубранной, рядом стоял таз и кувшин для умывания; да, это мог быть и отель «Сен-Мишель», хотя это был не он, комната походила на комнату в другом отеле, в Рио. Почему-то ему не хотелось подходить к кровати, грязной и развороченной, и он стоял, сунув руки в карманы пиджака, и ждал. И совершенно естественно, почти неизбежно, из-за старой потертой шторы выскользнула Беттина и пошла к нему, скользя по замызганному ковру, и, остановясь в метре от него, медленно стала поднимать кверху лицо, почти скрытое белокурыми волосами. Ощущение опасности растворялось, сменяясь чем-то другим, но он еще не знал, что такое это другое, гораздо худшее, что должно было случиться, а Бетти на все поднимала кверху невидимое лицо, и из-под дрожащих и колеблющихся волос показывался то кончик носа, то рот, который тут же исчезал, то снова кончик носа или вдруг просверкивали глаза. Медрано хотелось отступить, прижаться спиной к двери, но он словно плавал в вязком воздухе, и каждый вдох давался с таким трудом, что надрывалась грудь и все тело. Он знал, что Беттина говорит, с самого начала Бетти на что-то говорила, но он слышал только звук, непрерывный и резкий, непрекращающийся, как будто попугай без устали повторял одни и те же слоги и присвисты. Но вот она тряхнула головой, откидывая волосы назад, и они рассыпались по плечам, а ее лицо оказалось так близко к его лицу, что он мог, лишь чуть-чуть наклонившись, омочить свои губы в заливавших лицо слезах. Щеки и подбородок, блестевшие от слез, приоткрытый рот, из которого продолжали литься неразборчивые слова, — лицо Беттины мгновенно стерло все вокруг: и комнату, и шторы, и ее тело, и ее руки, которые — вначале он их видел — были прижаты к бедрам; осталось одно ее лицо, плававшее в дымном воздухе комнаты, орошенное слезами, широко распахнутые глаза, которые вопрошали Медрано, и каждая ресница, каждый волосок бровей был виден отчетливо и в отдельности, лицо Беттины, этот безграничный мир, застывший в судорогах, стоял у него перед глазами, и некуда было от него деться, и продолжал звучать голос, точно тягучая, вязкая пленка, неразборчивая, хотя смысл был совершенно ясным и определенным — вспышка ясности и определенности, угроза наконец-то приняла конкретную и четкую форму, конец всему, ужас явил свой лик в этот час и в этом месте. Медрано задыхался, а лицо Беттины, не приближаясь, казалось, все плотнее прилипало к нему, и он узнавал его черты, которые успел научиться читать всеми своими пятью чувствами, — впадину подбородка, разлет бровей, нежную ложбинку между носом и ртом, легкий пушок над которым так хорошо знали его губы; но одновременно он знал, что видит совсем не то, что это лицо — изнанка Беттины, маска, с написанным на ней нечеловеческим страданием, вобравшим в себя все страдание мира, и что эта маска подменяет и скрывает другое, бесконечно пошлое лицо, которое ему случалось целовать. Но знал он, что и это не совсем так: только то, что он видел сейчас, было правдой, вот она, настоящая Беттина, Беттина-чудовище, рядом с которой та женщина, которая когда-то была его любовницей, была ничто, как превращался в ничто сейчас и он сам, пятившийся к двери, но никак не умевший уйти от этого лица, плававшего у него перед глазами. То был не страх, то был запредельный ужас, все равно как получить редкую возможность пережить самую страшную пытку, но только без физической боли, весь душераздирающий ужас пытки, но без истязания плоти и нервов. Сейчас ему видна была оборотная сторона вещей, и себя в первый раз он увидел таким, каким был, лицо Беттины предстало омытым слезами зеркалом, когда-то игривый рот свело судорогой, взгляд, прежде легкомысленно порхавший по поверхности жизни, сделался глубоким. Но он ничего этого не знал, потому что ужас отменил всякое знание: то сама материя проникала в запредельные пространства, куда прежде доступа не было; и потому, когда он, вскрикнув, проснулся, и вся синева океана хлынула ему в глаза, и он снова увидел трап и силуэт Рауля Косты, сидевшего на верхней ступеньке, только тогда, закрыв лицо, словно боясь, как бы кто-нибудь не увидел на нем того, что он только что видел на маске Беттины, только тогда он понял, что близок к разгадке и что мозаика-паззл начала складываться. Задыхаясь как во сне, он оглядел свои руки, шезлонг, в котором сидел, дощатую палубу, железные поручни и увидел все это как бы со стороны, как чужое. И когда к нему снова вернулась способность думать (с болью, потому что все в нем кричало, что думать означает снова создавать ложные представления), он понял, что видел во сне не Беттину, а себя самого; истинный ужас заключался в этом, что теперь, при свете солнца, под соленым морским ветром, ужас уходил в забвение, опять в запредельные пространства, а ему оставалось только ощущение, что каждая частица его жизни, его тела, его прошлого и настоящего были фальшивы, и что эта фальшь была рядом, наготове, и только ждала момента, чтобы взять его за руку и снова повести в бар, в следующий день, к любви Клаудии, к улыбающемуся и капризному лицу Беттины, как всегда, как вечно в этом вечном Буэнос-Айресе. Фальшивым был день, который он видел, потому что видел его он; фальшивым было все вокруг него, потому что на самом деле это находилось внутри него и выдумывалось им капля за каплей на протяжении всей жизни. Только что он видел истинное лицо легкомыслия, но к счастью — ах, к счастью! — это всего лишь привиделось ему в страшном сне. Здравый смысл брал верх, машина думания, хорошо смазанная, пришла в движение, шатуны и втулки, поблескивая, задвигались, набирая силу, вырабатывая благоприятные заключения. «Какой страшный сон», — сделал вывод Габриэль Медрано, отыскивая сигареты, эти бумажные цилиндрики, набитые табаком из провинции Мисионес, по пять песо за пачку в двадцать штук.

Когда солнце терпеть стало невмочь, Рауль вернулся в каюту; Паула спала, лежа на спине. Стараясь не шуметь, он налил себе немного виски и сел в кресло. Паула открыла глаза и улыбнулась ему.

— Мне снился ты, но ты был выше и в синем костюме, он плохо сидел на тебе.

Она привстала, подвернула подушку и оперлась на нее. Раулю вспомнились этрусские саркофаги, может, потому, что Паула смотрела на него с легкой улыбкой, как будто еще не вышла из сна.

— А лицо у тебя было лучше, — сказала Паула. — Такое впечатление, что вот-вот разразишься сонетом или поэмой в королевских октавах. Я знала поэтов, у которых бывал точь-в-точь такой вид перед тем, как на них снисходило вдохновение.

Рауль вздохнул, не то досадуя, не то забавляясь.

— Какое дурацкое плавание, — сказал он. — Как будто все время спотыкаемся на ходу, да и судно — тоже. Но к тебе, по правде говоря, это не относится. У тебя, по-моему, складывается неплохо с твоим загорелым пиратом.

— Когда как. — Паула потянулась. — Если немного забываю про себя, то совсем недурно, да только ты все время рядом, а ты — свидетель моей жизни.

— О, я совсем не хочу тебе мешать. Дай только знак, например скрести пальцы или стукни в пол левой пяткой, и я исчезну. Даже из каюты, если тебе понадобится, но думаю, что такой нужды не будет. Кают здесь предостаточно.

— Вот что значит дурная репутация, — сказала Паула. — По-твоему, мне достаточно двух суток, что бы улечься с мужчиной в постель.

— Нормальный срок. Хватит времени и совестью помучиться, и зубы почистить…

— Брюзга ты, вот кто. Что бы ни случилось, плохое ли, хорошее, ты брюзжишь.

— Ничего подобного. Не путай ревность с завистью, а в данном случае я тебе завидую.

— Ну-ка расскажи. — Паула откинулась назад. — Расскажи, почему ты мне завидуешь.

Рауль рассказал. Рассказывать ему было нелегко, хотя он тщательно окутывал каждое слово иронией и был к себе безжалостен.

— Он же еще маленький, — сказала Паула. — Совсем ребенок.

— Так всегда: или еще слишком маленькие, или уже слишком большие. Но ты не ищи объяснений. Сказать правду, я вел себя глупо, выдержка мне изменила, как будто в первый раз. Вечная история: заранее напридумываю, что может произойти. А последствия — налицо.

— Да, это не метод. Никогда не воображай заранее, и все получится и т. д. и т. п.

— Но ты встань на мое место, — сказал Рауль, не подумав, что это вызовет у Паулы смех. — Я совершенно безоружен, у меня тут нет таких возможностей, как в Буэнос-Айресе. И в то же время здесь я так близко к нему, страшно близко, я встречаю его на каждом шагу, я знаю, что именно пароход может быть лучшим в мире местом… но потом. А пока я испытываю поистине танталовы муки — в коридорах, возле душа, глядя на акробатические упражнения.

— Словом, совратитель ты никудышный, — сказала Паула. — Я всегда подозревала и рада, что это подтвердилось.

— Иди к черту.

— Я, правда, рада. Думаю, что на этот раз ты заслуживаешь немного большего, чем прежде, и что, может быть, тебе повезет.

— Лучше бы я заслуживал меньшего и…

— Что — и? Я не хочу вдаваться в подробности, но думаю, что это не так просто. Будь это просто, меньше бы мужиков сидело в тюрьмах и меньше бы находили в зарослях мертвых мальчишек.

— Вот ты о чем, — сказал Рауль. — Просто невероятно, чего только не выдумает женщина.

— Это не выдумки, дорогой Рауль. Я не считаю тебя садистом, во всяком случае, настолько, чтобы это представляло опасность для общества, и не допускаю мысли, что ты способен обойтись с ним дурно, как бы изысканно выразилась по этому случаю «Ла Пренса». Я могу представить тебя в роли соблазнителя-эстета, если позволишь мне такое выражение, но и в таком случае при самых красивых намерениях конец может быть скверным. А на сей раз, бедняга, морской воздух вдохнул в тебя слишком сильный порыв.

— У меня нет даже сил еще раз послать тебя к черту.

— Во всяком случае, — сказала Паула, прикладывая палец к губам, — во всяком случае, кое-что работает на тебя, и, полагаю, ты не настолько пал духом, чтобы этого не замечать. Во-первых, плавание обещает быть долгим, и на борту у тебя нет соперников. Я хочу сказать, что нет женщин, которые могли бы его вдохновить. В его возрасте, преуспев даже в самом невинном флирте, юноша готов сразу возомнить о себе, и не без оснований. И пожалуй, я немного виновата, как теперь вижу. Я дала ему возможность строить иллюзии, позволила разговаривать со мной как мужчина.

— Ба, это-то при чем тут, — сказал Рауль.

— Может, и не при чем, во всяком случае, повторяю, у тебя много шансов. Нужно объяснять?

— Если тебе не трудно.

— Ты бы и сам мог заметить, дубина ты бесчувственная. Это так просто, так просто. Посмотри на него хорошенько, и увидишь то, чего он сам увидеть не может, потому что не знает этого.

— Он слишком красив, чтобы я мог увидеть его таким, какой он есть, — сказал Рауль. — Я даже не могу сказать, что испытываю, когда смотрю на него. Ужас, пустоту, будто проваливаюсь, сладость, точно от меда, и тому подобное.

— Ну тогда, конечно… А должен был бы ты увидеть, что малыш Трехо теряется в сомнениях, что он дрожит и сомневается, а в глубине, в самой глубине… Ты не заметил, что вокруг него как бы аура? И прелесть его (потому что я тоже считаю, что он прелестен, с той лишь разницей, что чувствую себя с ним так, словно я его бабушка), прелесть его заключается в том, что он готов пасть, он не может долго оставаться таким, какой он есть в данный момент своей жизни. А ты вел себя как дурак, но, возможно, еще… В общем-то нехорошо, что я, честное слово…

— Ты в самом деле так думаешь, Паула?

— Ведь он — юный Дионис, балда ты, балда. В нем нет ни капли твердости, он кусается потому, что умирает от страха, и в то же время его переполняет желание, он чувствует: любовь кружит над ним, а в нем — и женщина, и мужчина, и оба сразу, и еще гораздо большее. В нем пока ничего не определилось, он знает, что уже пришла пора, но что это за пора — не знает, и вот он надевает чудовищные рубашки, и принимается говорить мне, какая я красивая, и смотрит на мои ноги, а сам боится меня панически… А ты ничего этого не видишь, ходишь как во сне, как будто у тебя в руках блюдо с пирожным… Дай-ка мне сигарету, наверное, после всего, что я наговорила, мне следует сходить искупаться.

Рауль смотрел, как она курит, иногда они обменивались улыбкой. Ничто из сказанного ею не было для него неожиданностью, но теперь он мог взглянуть на вещи объективно, глазами стороннего наблюдателя. Круг замыкался, расчеты строились на прочных основах. «Интеллигент несчастный, вечно тебе нужны доказательства», — подумал он без горечи. И виски начинало терять первоначальный привкус горечи.

— А теперь — ты, — сказал Рауль. — Теперь я хочу услышать о тебе. Давай уж оба по-братски вываляемся в грязи, благо душ рядом. Рассказывай, исповедуйся, падре Коста весь внимание.

— Мы в восторге от замечательной идеи, которую подали сеньор доктор с сеньором инвалидом, — сказал метрдотель. — Выбирайте шапочку, а может, хотите маску?

Сеньора Трехо выбрала фиолетовую шапочку, и мэтр похвалил ее выбор. Беба решила, что наименее безвкусна серебряная картонная диадема с красными блестками. Метрдотель ходил от стола к столу, раздавая маскарадные принадлежности, отпуская замечания по поводу температуры, которая продолжала падать (и это совершенно нормально), и записывая заказы на кофе и другие напитки. За столиком номер пять, где с сонными лицами сидели Нора и Лусио, дон Гало с доктором Рестелли вносили последние поправки в вечернюю программу. С согласия мэтра решено было проводить вечер в баре; хотя бар был и меньше столовой, он больше подходил для праздника (свидетельством чему были предыдущие рейсы и даже альбом с хвалебным отзывами и подписями пассажиров с нордическими именами). Когда подали кофе, сеньор Трехо покинул свой столик и торжественно образовал триумвират с организаторами. Не расставаясь с сигарой, дон Гало еще раз прошелся по списку участников, после чего передал его сотоварищам.

— О, я вижу, наш друг Лопес собирается блеснуть своим умением иллюзиониста, — сказал сеньор Трехо. — Очень хорошо, очень хорошо.

— Лопес — молодой человек выдающихся способностей, — сказал доктор Рестелли. — Великолепный преподаватель и не менее приятный собеседник.

— Очень рад, что в этот вечер он предпочел развлекаться вместе со всеми, а не выкидывать коленца вроде того, что мы недавно наблюдали, — сказал сеньор Трехо чуть нараспев, чтобы Лопес не понял, о чем идет речь. — Нынешние молодые люди заражены весьма прискорбным духом насилия, весьма прискорбным.

— Он обиделся, — сказал дон Гало, — его можно понять, кровь вскипела в жилах. Но вот увидите, наш маленький праздник всех умиротворит. Именно этого нам недоставало, веселой встряски. Невинной, разумеется.

— Вот именно, — поддержал его доктор Рестелли. — Мы все считаем, что наш друг Лопес немного поторопился с угрозами, которые ничего не дают.

Лусио то и дело поглядывал на Нору, а та смотрела то на свои руки, то на скатерть. От неловкости он покашлял и спросил, не пора ли пройти в бар. Но доктор Рестелли знал из верного источника, что в это время официант и мэтр добавляли там последние штрихи к убранству зала, вешали разноцветные гирлянды, создавали обстановку для веселья духа и праздничного общения.

— Совершенно верно, — сказал дон Гало. — Именно так — для веселья духа. Праздник, в конце концов. А что касается молодых петушков, потому что, заметьте, речь идет не только о молодом Лопесе, уж мы-то сумеем поставить их на место, чтобы плавание прошло гладко. Помню, в Пергамино был случай, заместитель управляющего одного моего филиала…

Послышались вежливые хлопки в ладоши, и метрдотель объявил, что сеньоры пассажиры могут пройти в праздничный зал.

— Ни дать ни взять — наш Лунапарк в карнавал, — заключил Мохнатый, восхищенно оглядывая цветные фонарики и шары.

— Ой, Атилио, страх берет смотреть на тебя в этой маске, — сетовала Нелли. — Надо же было тебе выбрать гориллу.

— Занимай-ка лучше местечко и для меня сохрани, а я пойду узнаю, когда нам выступать. А где ваш брат, сеньорита?

— Должен быть где-то здесь, — сказала Беба.

— Но он не был на ужине.

— Не был, сказал, что болит голова. Обычное дело — чтобы привлечь к себе внимание.

— Голова тут ни при чем, — авторитетно заявил Мохнатый. — Наверняка ногу свело после тренировки.

— Не знаю, — сказала Беба презрительно. — Мама совсем его забаловала, вот он и капризничает, чтобы вокруг него побегали.

Однако это не было ни капризом, ни головной болью. Фелипе до темноты не выходил из каюты. Приходил отец, довольный, что в суровой борьбе удалось-таки переиграть противника, принял душ и снова ушел, потом зашла Беба и делала вид, будто ищет ноты, которых не оказалось в ее чемодане. Фелипе лежал на кровати и курил без удовольствия, чувствуя, как ночь опускается за иллюминатором. Все словно шло на убыль: бессвязные мысли расползались, сигарета казалась кисловатой и липкой, и даже судно при каждом покачивании будто все больше погружалось в воду. Повторив весь набор проклятий и оскорблений столько раз, что слова потеряли смысл, он впал в отвратительное состояние, которое то и дело прерывалось вспышками злобного удовольствия и самовлюбленности, и тогда он вскакивал с постели, смотрелся в зеркало и хватал рубашку в красно-желтую клетку, собираясь нарядиться в нее и выйти на палубу с вызывающим или совершенно равнодушным видом. Но тут же снова вспоминал, как ничтожно вел себя, и смотрел на свои безвольно опущенные руки, оказавшиеся неспособными разбить обидчику морду в кровь. Ни разу он не задался вопросом, а было ли у него на самом деле желание разбить обидчику морду в кровь; вместо этого он снова повторял весь набор оскорблений или же погружался в фантастические мечтания, в которых отважные поступки перемежались с выяснениями отношений на грани слез и заканчивались сладострастными видениями, от которых он томно потягивался, закуривал новую сигарету и начинал кружить по каюте, спрашивая себя, чего ради он торчит в четырех стенах, а не присоединяется к остальным, которые, должно быть, давно ужинают. Ждал он, что явится и мать, перепуганная, обеспокоенная, и ударит по нему пулеметной очередью вопросов. И снова лежа в постели, он все-таки признал, что кое в чем получил преимущество. «Он-то, наверное, в отчаянии», — подумал Фелипе, когда, наконец, начали находиться слова для выражения мыслей. Сама мысль, что Рауль мог прийти в отчаяние, была невероятной, однако наверняка так оно и было, он вышел из каюты с таким видом, будто отправлялся на верную смерть, белый, как бумага. «Белый, как бумага», — подумал Фелипе с удовлетворением. И сейчас, наверное, сидит один, кусает кулаки от злости. Нелегко было представить Рауля кусающим кулаки; всякий раз, как он пытался мысленно подвергнуть его какому-нибудь моральному унижению, ему виделось спокойное и чуть насмешливое лицо Рауля, вспоминался жест, каким он протягивал ему трубку или как он подходил, чтобы погладить его по волосам. А может, лежит-полеживает на постели и трубочку покуривает как ни в чем не бывало.

«Ну уж нет, — подумал он мстительно. — Наверняка первый раз в жизни его так отбрили». Будет знать, как приставать к мужчинам, педик несчастный. А ведь он, подумать только, считал его единственным другом, на которого можно положиться на этом пароходе, где нет ни женщин, чтобы поразвлечься, ни забав, и даже ровесников нет, с кем бы погулять на палубе. Теперь-то он ученый, и лучше, наверное, вообще не выходить из каюты, совсем… Второй неожиданностью — если первое на самом деле оказалось для него неожиданностью — было то, что все время вспоминалась Паула. Но Паула-то при чем тут? Он перебрал два или три внезапно возникших предположения, одинаково скороспелых и негодных, и снова с беспокойством подумал — именно в таких случаях он переживал вспышки удовлетворения, свой звездный миг, грудь распирало от воздуха и дыма сигарет, потому что трубка валялась у двери и прямо над ней, на стене, сияла отметина от удара, — снова с беспокойством подумал, почему именно он, а не кто-то другой, почему Рауль сразу же, едва сели на пароход, отыскал его, вместо того чтобы ухлестывать за кем-нибудь другим. Он не желал замечать, что другого просто-напросто не было, что выбор был ограниченным и потому роковым; Рауль выбрал его, — и он с силой швырнул трубку о стену, но в то же время, словно смакуя некую необычайную привилегию, прикрыл глаза и с удовольствием, глубоко, втянул в себя воздух. Ох, он заплатит ему, будьте уверены, заплатит за все, до капли, чтобы знал и впредь не ошибался. «Но я же не давал ему повода, черт возьми, — подумал он, выпрямляясь. — Я же не Виана и не Фрейлих, чтоб ему…» Он намерен был во что бы то ни стало и без устали доказывать ему, что он — настоящий мужчина, как бы он ни выставлялся, как бы ни выпендривался со своей рыжей телкой. Слишком он напозволял ему, а тот и рад стараться — и советы дает, и на помощь спешит. Он много позволил, а тот спутал одно с другим. Он вздрогнул, услыхав шум у двери. Фу ты, какой нервный стал. Вот еще… Он искоса глянул на Бебу: та нюхала воздух каюты и морщила нос.

— Все куришь — докуришься, — сказала Беба-паинька. — Скажу маме, чтобы спрятала от тебя сигареты.

— Катись в жопу и сиди там, — ответил Фелипе почти любезно.

— Разве не слышал, что звали к ужину? По милости барчука я должна выходить из-за стола и бегать туда-сюда по лестнице за малышом.

— А ты бы хотела, чтобы бегали за тобой.

— Папа велел тебе идти ужинать.

— Скажи, что у меня болит голова. Приду позже, на вечер.

— Голова? — сказала Беба. — Не мог выдумать что-нибудь получше.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Фелипе, вскакивая. И опять почувствовал, как засосало под ложечкой. Он услышал, как хлопнула дверь, сел на край кровати. В столовой ему придется пройти мимо столика номер два, поздороваться с Паулой, с Лопесом и с Раулем. Он начал медленно одеваться, надел синюю рубашку, серые брюки. Когда зажег верхний свет, увидел на полу трубку и подобрал. Так ни разу и не выкурил. Подумал, что, наверное, лучше всего отдать ее Пауле вместе с табаком, а уж она пусть… А в столовой он должен будет пройти мимо столика и поздороваться. А если взять трубку и, проходя мимо, положить на стол, ни слова не говоря? Ну и дурак, так разнервничался. А если носить в кармане и при случае, на палубе, когда тот выйдет подышать свежим воздухом, подойти и просто сказать: «Это — ваше», что-нибудь в таком духе. И тогда Рауль, наверное, посмотрит на него так, как смотрел тогда, или так же, как тогда, тихо улыбнется. Нет, может, не улыбнется, а попытается взять его за руку, и вот тогда-то… Он медленно причесался, оглядев себя в зеркале со всех сторон. Нет, он не пойдет ужинать, не доставит тому удовольствия видеть, как он покраснеет, проходя мимо их столика. «Если бы я не краснел», — подумал он, злясь, но с этим он ничего не мог поделать. Лучше сидеть на палубе или в баре и пить пиво. Он вспомнил дверь в переходе, за которой начинался трап, и Боба.

Донья Росита с доньей Пепой устроились в первом ряду и приготовились смотреть и слушать; к ним присоединилась и сеньора Трехо, разгоряченная бурной артистической деятельностью дочери. За ними из столовой потянулись остальные. Хорхе, очень торжественный, уселся между матерью и Персио, а Рауль, похоже, не собирался садиться и стоял, прислонясь к стойке, и ждал, когда все рассядутся. Кресло дона Гало поместили на председательское место, и шофер поспешил затеряться в последнем ряду, где сидел и Медрано, куривший сигарету за сигаретой и, судя по виду, не испытывавший особой радости. Мохнатый еще раз поинтересовался, куда же делся его напарник-акробат, и, доверив донье Росите подержать свою маску, отправился посмотреть, что с Фелипе. Паула, приладив маску, отдаленно напоминавшую полинезийскую, развлекала Лопеса, подражая голосу сеньоры Трехо.

Метрдотель подал знак официанту, и свет погас, но одновременно зажглись два прожектора: один — в глубине зала, а другой — на полу, возле рояля, втиснутого между стойкой и стеной. Мэтр торжественно поднял крышку рояля. Раздались жидкие аплодисменты, и доктор Рестелли, отчаянно моргая, ступил в освещенный круг. Разумеется, не ему следовало бы открывать этот простой и непринужденный праздничный вечер, идея которого целиком и полностью принадлежала выдающемуся и благороднейшему человеку, его другу, дону Гало Порриньо, здесь присутствующему.

— Продолжайте, дружище, продолжайте, — проговорил дон Гало, напрягая голос, чтобы перекрыть вежливые аплодисменты. — Вы же понимаете, что я не в состоянии быть церемониймейстером, так что распоряжайтесь, мне начхать.

В наступившем неловком молчании возвращение Атилио оказалось гораздо более заметным и слышным, чем он того хотел. Он пробрался на свое место, отбросив гигантскую тень на стену и потолок, и тихо сообщил Нелли, что его партнера нет нигде. Донья Росита отдала ему маску и настойчиво попросила вести себя потише, но Мохнатый так расстроился, что никак не мог успокоиться и ерзал на стуле. Рауль сразу догадался, в чем дело, хотя и не слышал слов. Машинально, по привычке, он посмотрел на Паулу: сняв маску, та, не спеша, разглядывала собравшихся. Дойдя взглядом до него, она вопросительно подняла брови, и Рауль в ответ пожал плечами. Паула улыбнулась ему и только потом снова надела маску и вернулась к разговору с Лопесом, а для Рауля эта улыбка была все равно что пропуск, печать, скреплявшая документ, стартовый выстрел, разрешавший забег. Но он бы все равно вышел из бара, даже если бы Паула не посмотрела на него.

— Как они говорят, боже мой, как они говорят, — сказала Паула. — Ты на самом деле веришь, Ямайка Джон, что вначале было слово?

— Я тебя люблю, — сказал Ямайка Джон, считая, что ответил на вопрос. — Это так чудесно — любить тебя и говорить тебе это здесь так, что никто не слышит, как маска — маске, как пират — полинезийке.

— Пусть я полинезийка, — сказала Паула, оглядев свою маску и снова надевая ее, — но ты в своей маске похож не то на Рокамболя, не то на депутата от Сан-Хуана, а это тебе не идет. Уж лучше маска Пресутти, хотя тебе не надо бы вовсе никакой, оставался бы Ямайкой Джоном.

Доктор Рестелли тем временем нахваливал музыкальные таланты сеньориты Трехо, которая намеревалась услаждать их своим исполнением пьес Клементи и Черни, двух знаменитых композиторов. Лопес взглянул на Паулу, которой пришлось прикусить палец, чтобы не рассмеяться. «Знаменитые композиторы, — подумала она. — Железобетонная получается вечеринка». Она видела, как Рауль вышел, и Лопес тоже увидел это и теперь смотрел на нее вопросительно и с усмешкой, а она делала вид, что этого не замечает. «Удачи тебе, дорогой Рауль, — подумала она. — Как бы он тебе, мой милый, не расквасил нос. А я останусь той же до конца, не вытравить мне из себя закваску Лавалье, это уже в крови, и в глубине души никогда не прощу его, моего лучшего друга. Безупречный друг представительницы рода Лавалье. Вот именно, безупречный. Вот он сейчас крадется по пустому коридору, дрожит, еще один из легиона сладострастно дрожащих, заранее обреченных на поражение… Я ему никогда не прощу, и он это знает, и в один прекрасный день, когда ему встретится тот, кто пойдет за ним (но он не встретится, милая Паула бдит, чтобы он не встретился, а в данном случае не стоит даже и волноваться), в тот день он бросит меня навсегда, и — прощайте концерты, прощайте бутерброды с паштетом в четыре часа утра, прогулки в Сан-Тельмо или по берегу, прощай, Рауль, прощай, бедняга Рауль, удачи тебе, пусть хотя бы на этот раз у тебя получится».

Рояль бурно извергал звуки. Лопес вложил в руку Паулы белый платок. Он решил, что слезы у нее от смеха, хотя и не был уверен до конца. Она прижала платок к лицу, и Лопес погладил ее по плечу, тихонько, скорее прикоснулся, а не погладил. Паула улыбнулась ему, но платка не вернула, а когда зазвучали аплодисменты, развернула платок и энергично высморкалась.

— Свинюшка, — сказал Лопес. — Не для этого я тебе его дал.

— Какая разница, — сказала Паула. — Он такой жесткий, оцарапал мне нос.

— Я лучше играю, чем она, — сказал Хорхе. — Пусть Персио скажет.

— Я ничего в музыке не понимаю, — сказал Персио. — Кроме пасодоблей, для меня все — одно.

— Мама, скажи, правда же, я играю лучше этой девчонки. И всеми пальцами, а у нее половина торчит без дела.

Клаудиа вздохнула, приходя в себя после убийственного звукоизвержения. Дотронулась рукою до лба Хорхе.

— Ты правда хорошо себя чувствуешь?

— Правда, — сказал Хорхе, ожидавший, когда объявят его выступление. — Персио, смотри, кто выходит.

По знаку дона Гало, любезному, но повелительному, Нелли вышла и втиснулась между роялем и стеной. Свет прожектора ударил ей в лицо («Бедняжка волнуется», — сказала донья Пепа так, чтобы слышали все), она заморгала и в конце концов загородилась от света рукой. Мэтр любезно подскочил и отодвинул прожектор в сторону. Все зааплодировали, подбадривая артистку.

— Я продекламирую «Смех сквозь слезы» Хуана Диоса Песы, — объявила Нелли, поднимая руки кверху и принимая позу, как будто собиралась отбивать дробь кастаньетами. — Смотря на Гаррика, английского актера, народ рукоплескал и говорил…

— Я тоже знаю это стихотворение, — сказал Хорхе. — Помнишь, я читал его в кафе? Сейчас вступает врач.

— И лорд надменный, жертва мрачных сновидений, — декламировала Нелли, — ночью темной, спасаясь от кошмаров, шел смотреть великого актера и хохотал, забыв о сплине и кошмарах.

— Нелли родилась артисткой, — поверяла донья Пепа донье Росите семейную тайну. — Совсем крошка, поверьте, а уже декламировала: башмачок мне ножку жмет, а чулок тепло дает.

— А вот Атилио — нет, — вздохнула донья Росита. — Одно любил — давить тараканов на кухне, да во дворе колотить мячом об стенку. Сколько он мне гераней поломал, беда с этими мальчишками, намаешься, если хочешь содержать дом в порядке.

Прислонясь к стойке, готовые тотчас же откликнуться на любое пожелание публики или артистов, метрдотель с барменом наблюдали за представлением. Бармен дотянулся до шкалы отопителя и переключил его с 2 на 4. Мэтр посмотрел на него, и оба улыбнулись; они не очень понимали, что там декламировала артистка. Бармен достал две бутылки пива и два стакана. Медрано, полусонный, смотрел на них из глубины зала и завидовал, но пробираться между стульями было слишком сложно. Только сейчас он заметил, что окурок у него во рту давно погас, и аккуратно отлепил его от губ. Он был почти рад, что не сел рядом с Клаудией и мог теперь тайком, из темноты, наблюдать за ней. «Какая красивая», — подумал он. Его заливала теплота, легкое желание, как будто он стоял у порога, которого по какой-то причине не мог переступить, а желание и тепло возникали именно потому, что он не мог переступить этого порога, и это было прекрасно. «Она никогда не узнает, какое благо принесла мне», — подумал он. Весь израненный, совершенно запутавшийся, посреди раззора и беспорядка, со сломанной расческой и оторванными пуговицами на рубашке, подставив лицо ветру, который трепал его, расцарапывал и выдирал из него клочья времени и куски мертвой жизни, он все дальше заглядывал туда, в приоткрытую дверь, куда не мог войти, но за которой, как знать, может, и стало бы что-то возможным для него с большим на то правом, и было бы сотворено им, и сделалось бы делом и смыслом его жизни, если бы только он оставил за спиною столько всего, что прежде считал приемлемым и даже необходимым. Но до этого было еще далеко.

XXXIX

Пройдя половину коридора, он вдруг заметил, что все еще держит трубку в руке, и разозлился. А потом подумал, что если захватить и табак, то можно угостить Боба и доказать ему, что он тоже знает толк в куреве. Он сунул в карман коробку с табаком и снова вышел, уверенный, что в этот час в коридорах никого нет. Как и в переходе, как и в длинном проходе, где фиолетовая лампочка светилась как никогда тускло. Если на этот раз повезет и Боб пропустит его на корму… Надежда отомстить подстегивала, помогала бороться со страхом. «Смотрите-ка, самый молодой, а какой, оказывается, смелый, только он и сумел туда пробраться…» Беба-то, да и старик несчастный, рожу скорчит как обоссанная крыса, когда услышит, как все его хвалят. Но все это чепуха по сравнению с тем, что будет с Раулем. «Как, Рауль, вы ничего не знаете? Ну да, у Фелипе хватило смелости сунуться прямо волку в пасть…» Переборки в коридоре были уже, чем в прошлый раз; он остановился метрах в двух от двери, оглянулся назад. И в самом деле, коридор будто сузился и давил. Открыв правую дверь, он почти испытал облегчение. Свет голых лампочек ослепил его. В каюте никого не было, как обычно — беспорядок: обрезки ремня, брезента, на скамье — инструменты. Может, поэтому дверь в глубине вырисовывалась четче, словно ждала его. Фелипе осторожно закрыл за собой дверь и тихо, на цыпочках, двинулся вперед. Дойдя до скамьи с рабочими инструментами, он замер. «Ну и жарища тут», — подумал он. Слышался рокот машин, шум шел отовсюду, да еще жара, да слепящий свет. Он преодолел два метра, которые отделяли его от двери, и осторожно нажал на ручку. По коридору за дверью кто-то шел. Фелипе прижался к стене, так чтобы оказаться скрытым ею, если ее откроют. «Нет, это не шаги», — подумал он тоскливо. Просто шум. И на этот раз он испытал облегчение, когда приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Но перед тем как выглянуть — он читал про это в детективах, — пригнулся так, чтобы голова не оказалась на уровне выстрела. За дверью начинался узкий и темный коридор; когда глаза привыкли, он различил метрах в шести от двери ступеньки трапа. И только тогда вспомнил, что говорил Боб. То есть что… А если быстренько сбегать в бар за Лопесом или за Медрано, может, вдвоем-то проберутся туда без опасности. А что за опасность, в конце-то концов? Боб угрожал просто, чтобы попугать. Какая может быть опасность на корме? О тифе и говорить нечего, к тому же он никогда не заражается никакими болезнями, даже свинкой не болел.

Он тихо закрыл за собой дверь и пошел вперед. С трудом дышалось густым, пропахшим мазутом, затхлым воздухом. Слева он увидел дверь и направился к узенькому трапу. Прямо перед ним, на пол, легла его тень, отобразив его, замершего и с поднятой к голове рукой, как будто для защиты. Он обернулся: на пороге, у распахнутой настежь двери стоял Боб. Зеленоватый свет лился из каюты.

— Hasdala, парень.

— Привет, — сказал Фелипе, пятясь. Вынул из кармана трубку и протянул ее к свету. Слова не шли, трубка дрожала в непослушных пальцах. — Вот, я вспомнил, что вы… Можем опять поговорить и…

— Sa, — сказал Боб. — Входи, парень, входи.

Когда пришел его черед, Медрано выбросил сигарету и сел к роялю, виду него был немного сонный. Довольно хорошо аккомпанируя себе, он спел несколько багуал и самб, откровенно подражая манере Атауальпы Юпанки. Ему долго хлопали и заставили спеть еще несколько песен. Персио, который выступал за ним, был встречен с несколько недоверчивым почтением, какое обычно вызывают ясновидцы. Доктор Рестелли представил его как исследователя древних тайн, и Пресио принялся читать линии руки у желающих, повторяя обычный набор банальностей, но среди них время от времени проскальзывала фраза, понятная только заинтересованному лицу, и тот совершенно обалдевал. Явно скучая, Персио закончил свой сеанс хиромантии и подошел к стойке, поменяв общение с будущим на прохладительный напиток. Доктору Рестелли понадобился весь его запас высоких слов, чтобы представить любимейшего представителя высокого собрания, многообещающего и умнейшего Хорхе Леубаума, юный возраст которого не стал помехой для его многочисленных достоинств. Этот ребенок, выдающийся выразитель всего лучшего, что есть в аргентинских детях, усладит собравшихся оригинальнейшим исполнением стихотворных произведений, автором которых является он сам, и начнет с того, который называется «Рассказ осьминожки».

— Написал его я, но мне помогал Персио, — честно признался Хорхе, выступая вперед под оглушительные аплодисменты. И чинно поклонился, на мгновение став похожим на то, что расписывал доктор Рестелли.

— Рассказ осьминожки, автор — Персио и Хорхе Леубаум, — сказал он и протянул руку, чтобы опереться о край рояля. Одним прыжком Мохнатый подскочил и успел подхватить его, не дав рухнуть ничком на пол.

Стакан с водою, воздух, советы со всех сторон, три стула, составленные в ряд для упавшего в обморок, да еще пуговицы никак не расстегиваются… Медрано посмотрел на Клаудиу, склонившуюся над сыном, и пошел к стойке.

— Позвоните сейчас же врачу.

Метрдотель старательно смачивал салфетку. Медрано выпрямился, крепко взял его за плечо.

— Я сказал: сейчас же.

Метрдотель отдал салфетку бармену и пошел к висевшему на стене телефону. Набрал две цифры. Что-то сказал, повторил громче. Медрано ждал, не спуская с него глаз. Метрдотель повесил трубку и кивнул утвердительно.

— Придет сию минуту, сеньор. Мне кажется… может быть, лучше уложить ребенка в постель.

Медрано подумал, оттуда ли придет врач, откуда приходил офицер с пегими волосами. Суета женщин за спиною действовала на нервы. Он пробрался к Клаудии, она держала в ладонях руку Хорхе.

— О, кажется, нам уже лучше, — сказал он, вставая на колени рядом.

Хорхе улыбнулся ему. Вид у него был смущенный, он смотрел на лица, плававшие над ним, точно облака. По-настоящему он видел только Клаудиу и Персио, может, еще Медрано, который, не церемонясь, подсунул одну руку ему под шею, другую — под коленки и поднял его. Женщины расступились, Мохнатый кинулся было помочь, но Медрано уже нес Хорхе к дверям. Клаудиа шла за ним, маска Хорхе болталась у нее на руке. Оставшиеся нерешительно переглядывались. Ничего серьезного, это ясно, легкий обморок из-за жары, но продолжать праздник ни у кого не было большого желания.

— Надо продолжать, — уверял дон Гало, бодро раскатывая в своем кресле по залу. — Незачем расстраиваться из-за чепуховой неприятности.

— Вот увидите, мальчик через десять минут будет на ногах, — уговаривал доктор Рестелли. — Нельзя поддаваться абсолютно внешнему впечатлению, закружилась голова, только и всего.

— Ну и дела, ну и дела, — сокрушался Мохнатый. — Сперва малец как сквозь землю провалился в самый раз, как выступать, а теперь парнишка хлопнулся в обморок. Не пароход, а бардак.

— Ну давайте хотя бы сядем и выпьем чего-нибудь, — предложил сеньор Трехо. — Нельзя все время думать о болезнях, тем более когда на пароходе… Я хочу сказать, что не стоит раздувать тревожное настроение. И у нашего сына сегодня тоже болит голова, но, как видите, мы с супругой не хлопочем понапрасну. Нам же совершенно ясно сказали, что все необходимые меры на судне приняты.

Беба успела шепнуть сеньоре Трехо, и та громко повторила, что Фелипе в каюте нет. Мохнатый хлопнул себя по лбу и заявил, что он так и знал, но интересно, куда же он запропастился.

— Наверняка он на палубе, — сказал сеньор Трехо. — Мальчишеские причуды.

— Ничего себе причуды, — возмутился Мохнатый. — Мы ж такой потрясный номер приготовили!

Паула вздохнула, искоса глянула на Лопеса: тот, наблюдая за происшествием с Хорхе, все больше свирепел.

— Очень может быть, — сказал Лопес, — что дверь твоей каюты окажется запертой.

— И я не буду знать, радоваться мне или вытолкать его взашей, — сказала Паула. — В конце концов, это моя каюта.

— А если дверь заперта, что станешь делать?

— Не знаю, — сказала Паула. — Переночую на палубе. Подумаешь, какое дело.

— Пойдем со мной, — сказал Лопес.

— Нет, я побуду еще немного.

— Прошу тебя.

— Нет. Может, дверь не заперта, и Рауль спит себе и видит сны. Ты не представляешь, как его тошнит от культурных мероприятий и здорового отдыха.

— Все Рауль да Рауль, — сказал Лопес. — И тебе до смерти хочется раздеться у него на глазах, в двух метрах от него.

— В трех, а то и больше, Ямайка Джон.

— Пойдем, — снова сказал он, но Паула, глядя ему прямо в глаза, отказалась, думая при этом, что Рауль заслуживает того, чтобы она сейчас отказалась и подождала бы, пока не будет знать наверняка, что и он тоже вытащил из колоды счастливую карту. Это было совершенно бессмысленно, это было жестоко по отношению к Ямайке Джону и к ней самой: а именно этого ей хотелось меньше всего на свете, и особенно сейчас. Она делала это, платя некий смутный долг, нигде не значившийся; это было чем-то вроде отсрочки в надежде вернуться назад, к самому началу, когда она еще не была этой женщиной, которая сейчас отказывалась, сама захлестнутая волною желания и нежности. Она делала это ради Рауля, но и ради Ямайки Джона, ради того, чтобы однажды дать ему то, что не окончилось бы стремительным крахом. Она подумала, что, может быть, этот невероятный и глупый поступок поможет открыть те двери, которые никакой злонамеренный и изощренный ум ни в силах отворить. Но хуже всего, что ей снова придется просить у него носовой платок, а он не даст платка и, обиженный и злой, отправится спать один, накурившись до отвращения.

— Хорошо, что я тебя признал. А то еще немного, и расколол бы тебе черепушку. Помнится, я тебя предупреждал, так?

Фелипе от неловкости ерзал на скамейке.

— Я же сказал, что шел к вам. В каюте вас не было, а дверь открыта, вот я и решил узнать…

— Ладно, ладно, ничего страшного, парень. Here’s to you.

— Prosit, — сказал Фелипе, глотая ром, как настоящий мужчина. — Ничего у вас каюта. Я думал, что матросы спят все вместе.

— Иногда Орф приходит, когда устанет от своих китайцев, их двое у него в каюте. А у тебя неплохой табачок, парень. Слабоват, конечно, но получше того дерьма, что мы вчера курили. Давай-ка набьем еще по трубочке, если ты не против.

— Давайте, — сказал Фелипе без особой охоты. Он оглядывал каюту: фотографии мужчин и женщин, пришпиленные булавками к грязным стенам, календарь с тремя птичками, несущими в клюве золотую нить, два матраца, брошенные в углу один на другой, железный стол: на небрежно покрашенных ножках потеки краски казались совсем свежими. В распахнутом настежь шкафу были видны часы, висевшие на одном гвозде, обтрепанные тельняшки, короткий кнут, пустые и полные бутылки, грязные стаканы, фиолетовая коробочка для булавок. Он набил трубку, пальцы не слушались; ром был чертовски крепкий, а Боб уже наливал ему новый стакан. Он старался не смотреть на руки Боба, они напоминали мохнатых пауков; а вот синяя змея на плече ему нравилась. Он спросил, больно ли делать татуировку. Нет, совсем не больно, надо только потерпеть. Ну и зависит, конечно, на каком месте делаешь наколку. Он знал одного матроса из Бремена, так тот набрался духу и сделал наколку на… Фелипе слушал, изумлялся и думал, а есть ли в каюте вентиляция, потому что дым и запах рома становились все гуще и Боб ему виделся уже как сквозь кисейную занавеску. Боб объяснял, ласково поглядывая на него, что лучше всех татуировку делают японцы. Женщину на правом плече ему наколол Киро, его дружок, который еще и приторговывает опием. Он медленным, почти элегантным движением сбросил тельняшку, чтобы Фелипе мог поглядеть на женщину, две стрелы с гитарой и орла, раскинувшего огромные крылья почти по всему торсу. Ради орла ему пришлось набраться так, чтобы отключиться, потому что кожа на груди в некоторых местах очень нежная и накалываться больно. А у Фелипе кожа чувствительная? Да, в общем-то немного чувствительная, как у всех. Нет, у всех по-разному, это зависит от расы и от рода занятий. В самом деле, этот английский табачок хорош, так бы курил его и курил, да ромом запивал. Не обращай внимания, что не очень хочется, обычное дело, посреди выпивки всегда так, надо пересилить себя — и войдешь во вкус. А ром очень мягкий, белый ром, мягкий и духовитый. Еще стаканчик — и он ему покажет альбом с фотографиями из рейса. На борту всегда снимает Орф, но у него есть много карточек, которые дарили женщины в разных портах, куда они заходили, женщины любят дарить свои фотки, и некоторые очень даже… Но сперва они выпьют за дружбу. Sa. Хороший ром, мягкий, духовитый, и хорошо идет под английский табачок. Жарко, ну конечно, жарко, они же рядом с машинным отделением. Надо сделать, как он, и тоже скинуть рубаху, главное, чтобы было удобно, и разговаривать свободно, как старые друзья. Нет, зачем открывать дверь, дым все равно не будет выходить из каюты, а вот если кто-нибудь увидит его в этой части судна… Было так хорошо, ничего не делать, только разговаривать и попивать ром. Чего беспокоиться, еще совсем рано, ну, конечно, если мамочка его ищет… Не надо сердиться, это шутка, он прекрасно знает, что Фелипе парень самостоятельный и делает что хочет, а как же иначе. Дым? Да, немножко дымно, но когда куришь такой замечательный табак, то дышишь им и не надышишься. Ну, еще стаканчик, чтобы уж одно к одному, ром с табачком так хорошо идут. Да, жарковато, он ведь говорил ему, пусть скинет рубаху. Вот так, парень, и не надо сердиться. И нечего к двери рваться, вот так, спокойно, а то ненароком можно и больно сделать, на самом деле, при такой-то нежной коже, да кто же это сказал, что такой славный парень не поймет, что лучше не дергаться, а тихо-спокойно, не вырываться и не бегать к двери, когда так хорошо в каюте, вот тут, в уголку, на мягоньком, ну вот и порядок, и не рыпается, и не рвется из рук, а те уже нащупали пуговицы и расстегивали их одну за другой, одну за другой, до бесконечности.

— Ничего страшного, — сказал Медрано. — Ничего страшного, Клаудиа.

Клаудиа укрывала Хорхе — он метался в жару и дрожал. Только что ушла сеньора Трехо, заверив, что детские недомогания — дело обычное, и завтра к утру наверняка Хорхе поправится. Клаудиа едва отвечала, встряхивала термометр, Медрано закрывал иллюминатор и поправлял лампы, чтобы свет не бил Хорхе в лицо. По коридору с мрачным видом бродил Персио, не решаясь войти в каюту. Врач пришел очень скоро, и Медрано хотел было выйти из каюты, но Клудиа взглядом удержала его. Врач, толстяк, не то усталый, не то скучавший, говорил на ломаном французском и, осматривая Хорхе, ни разу не поднял глаз, ни когда попросил чайную ложку, ни когда щупал пульс или сгибал ему колени, казалось, он витал далеко. Он накрыл одеялом бредившего Хорхе и спросил у Медрано, он ли отец ребенка. Увидев его отрицательный жест, удивленно обернулся на Клаудиу, как будто только что ее увидел.

— Eh bien, madame, il faudra attendre, — сказал он, пожимая плечами. — Pour l’instant je ne peux pasme prononcer. C’est bizarre, quand meme…[86]

— Тиф? — спросила Клаудиа.

— Mais non, allons, c’est pas du tout ca![87]

— Но ведь на борту тиф, не так ли? — спросил Медрано. — Vous aves eu des cas de typhus chez vous, n’est-ce pas?[88]

— C’est a dire…[89] — начал врач. Полной уверенности, что это тиф-224, не было, некая вспышка, не внушающая серьезных опасений. С позволения сеньоры он удалится, а лекарства для ребенка передаст через метрдотеля. На его взгляд, это похоже на легочную инфекцию. Если температура поднимется выше тридцати девяти и пяти, им следует известить метрдотеля, а тот в свою очередь…

Медрано чувствовал, как ногти впиваются ему в ладони. Когда врач, на прощание еще раз успокоив Клаудиу, вышел, он чуть было не выскочил за ним в коридор, но Клаудиа, по-видимому, поняв это, удержала его. Злой, он нерешительно остановился в дверях.

— Останьтесь, Габриэль, побудьте со мной немного. Пожалуйста.

— Да, конечно, — сказал Медрано смущенно. Он понимал, что не время сейчас осложнять ситуацию, но ему стоило труда отойти от двери и признать, что еще раз потерпел поражение, а может, и снес насмешку. Клаудиа ждала, сидя подле Хорхе, тот метался в бреду и все время раскрывался. В дверь тихо постучали; метрдотель принес лекарства — две коробочки и тюбик. У него в каюте есть пузырь для льда, доктор сказал, если что, им можно воспользоваться. Он сам еще час будет находиться в баре и в любой момент готов к их услугам. Если они желают, он пришлет им с официантом кофе погорячее.

Медрано помог Клаудии дать Хорхе лекарства, тот слабо сопротивлялся и никого не узнавал. В дверь постучали, это Лопес, озабоченный и грустный, пришел узнать, как дела. Медрано вполголоса пересказал ему разговор с врачом.

— Черт возьми, знай я это, я бы его схватил в коридоре, — сказал Лопес. — Я только что из бара и ничего не знал, это Пресути сообщил мне, что был врач.

— Он придет еще, если будет нужда, — сказал Медрано. — Вот тогда, если вы тоже так считаете…

— Конечно, — сказал Лопес. — Предупредите меня заранее по возможности, я буду где-нибудь тут, спать я сегодня не смогу. Если этот тип считает, что у Хорхе что-то серьезное, то нельзя медлить ни минуты. — Он понизил голос, чтобы не услышала Клаудиа. — Очень сомневаюсь, что врач тут приличнее, чем вся остальная свора. Плевать они хотели, что ребенку худо, лишь бы на берегу ничего не узнали. Смотрите, че, может, лучше позвать его, хотя и нет нужды, скажем, через час. А мы подождем его в коридоре, и на этот раз нас никто не остановит до самой кормы.

— Согласен, однако давайте подумаем и о Хорхе, — сказал Медрано. — Как бы не получилось, что, желая помочь, мы причиним ему вред. Если наша затея не удастся и врач останется по ту сторону, то будет совсем скверно.

— Мы потеряли два дня, — сказал Лопес. — А все потому, что деликатничали, поддались старым миротворцам. А вы думаете, что мальчик?..

— Не думаю, но, возможно, желаемое принимаю за действительное. Мы, дантисты, о тифе ничего не знаем. Уж слишком сильно его прихватило, температура очень высокая. Может, и ничего страшного, просто переел шоколаду, да перегрелся на солнце. Может, и легочная инфекция, как сказал врач. Ладно, пошли покурим. А заодно поговорим с Пресутти и с Костой, если они там.

Он подошел к Клаудии, улыбнулся ей. Лопес тоже ей улыбнулся. Их дружеское участие трогало Клаудиу, она поблагодарила их взглядом.

— Я скоро вернусь, — сказал Медрано. — Прилягте, Клаудиа, постарайтесь отдохнуть.

Все это уже говорилось, и не раз, и хотя было бесполезно, но успокаивало. Вот они улыбаются, выходят на цыпочках, обещают вернуться, и ты знаешь, что друзья рядом, они с тобой. Она посмотрела на Хорхе, он спал спокойнее. Каюта вдруг показалась ей необыкновенно большой, в ней еще держался запах темного табака, как будто Габриэль никуда не уходил. Клаудиа подперла щеку рукой и закрыла глаза: вот и еще раз она сидит у постели больного Хорхе. Персио бродит где-нибудь поблизости, как кот — хранитель тайн, ночь будет длиться бесконечно до рассвета. Там — пароход, улица Хуана Баутисты Альберди, весь мир; а здесь — Хорхе, больной, единственный из миллионов таких же заболевших мальчиков, и весь мир для нее заключался теперь в ее заболевшем ребенке. Если бы с ними был Леон, такой деловой и уверенный, он бы сразу заметил болезнь и пресек бы ее, не теряя ни минуты. Бедняга Габриэль, как он склонился над Хорхе, а на лице написано, что он ничего в этом не понимает; но ей помогала мысль, что Габриэль рядом, курит в коридоре, и ждет вместе с нею. Дверь приоткрылась. Паула наклонилась, сняла туфли и остановилась у двери. Клаудиа сделала ей знак подойти, но она дошла только до кресла.

— Он спит, не слышит, — сказала Клаудиа. — Идите сюда, сядьте.

— Я сейчас же уйду, здесь столько народу побывало, вы устали. Все так любят вашего детеныша.

— У моего детеныша температура тридцать девять.

— Медрано рассказал мне про врача, они там дежурят в коридоре. Можно мне остаться с вами? Почему бы вам не поспать немного? Мне спать не хочется, и если Хорхе проснется, обещаю, я вас тут же разбужу.

— Конечно, останьтесь, но мне тоже не хочется спать. Можем поболтать немного.

— О каких сенсационных событиях на борту будем говорить? Я принесла последние новости.

«Мерзавка, какая же мерзавка, — думала она при этом. — Будешь купаться в этом, смаковать, отвечая на ее вопросы…» Клаудиа смотрела на ее руки, и Паула спрятала их, потом тихонько рассмеялась и снова положила руки на подлокотники. Вот бы у нее была такая мать, как Клаудиа, да нет, она бы и ее тоже возненавидела, как свою. Поздно ей думать о матери и даже о подруге.

— Ну, расскажите, — проговорила Клаудиа. — Скоротаем время.

— О, ничего серьезного. Чета Трехо на грани истерики — пропал их сынок. Они, конечно, делают вид, что ничего не произошло, но…

— Да, припоминаю, его не было в баре. Кажется, Пресутти искал его.

— Сначала Пресутти, а потом — Рауль.

Мерзавка.

— Далеко не уйдет, — сказала Клаудиа равнодушно. — У ребят в этом возрасте бывают капризы… Может, захотелось провести ночь на палубе.

— Может, — сказала Паула. — Хорошо, что я не такая нервная, как они, и могу спокойно отнестись к тому, что и Рауль тоже исчез в неизвестном направлении.

Клаудиа посмотрела на нее. Паула ждала этого взгляда и выдержала его спокойно, не дрогнув ни одним мускулом. Кто-то ходил по коридору, в тишине приглушенные линолеумом шаги то приближались, то удалялись. Медрано, или Персио, или Лопес, или Пресутти, искренне переживавший за Хорхе.

Клаудиа опустила глаза, резко навалилась усталость. Радость, которую она почувствовала, увидев Паулу, вдруг куда-то подевалась, ее место заступило желание ничего не знать и не слышать об этой новой, грязной истории, еще не высказанной, но стоит задать вопрос или услышать в ответ молчание — и все станет ясно без слов. Паула сидела, закрыв глаза, казалось, совершенно безучастная к тому, что будет, только время от времени бесшумно барабанила пальцами по подлокотнику.

— Только, бога ради, не думайте, что я ревную, — сказала она как бы сама себе. — Мне их так жалко.

— Уходите, Паула.

— Да, конечно. Сию минуту, — сказала Паула, резко поднимаясь на ноги. — Простите меня. Я пришла совсем за другим, хотела просто посидеть с вами. Из чистого эгоизма, вы так хорошо на меня действуете. А получилось…

— Ничего, — сказала Клаудиа. — У нас еще будет время поговорить. Идите лучше спать. И не забудьте туфли.

Она послушно вышла и даже не обернулась.

Он подумал: интересно, что, руководствуясь неким методом, начинаешь действовать совершенно определенным образом, даже заведомо зная, что напрасно теряешь время. Зная, что наверняка не найдет Фелипе на палубе, он все равно медленно обошел ее всю, сначала с левого борта, а потом — с правого, останавливаясь там, где был натянут тент, чтобы глаза привыкли к темноте, внимательно оглядывая трудную для осмотра часть, загроможденную вентиляторами, бухтами каната и кабестанами. Он снова поднялся наверх, прошел мимо бара, откуда раздавались аплодисменты, и чуть было не забарабанил в дверь каюты под номером пять. Чувство беззаботной легкости человека, у которого все впереди, мешалось с безотчетным желанием оттянуть желанную встречу. Не хотелось думать (хотя он чувствовал это, и, как всегда, это особенно ранило), что отсутствие Фелипе означало или прощение, или объявление войны. Он был уверен, что того нет в каюте, но все-таки постучал два раза, а потом открыл дверь. Свет в каюте горел, но никого не было. Дверь в ванную комнату стояла распахнутой настежь. Он быстро вышел, потому что боялся, как бы отец или сестра в поисках Фелипе не зашли в каюту, ужасала мысль о дешевом скандальчике, мол, почему-это-вы-оказались-в-чужой-каюте, словом, весь невыносимо пошлый набор. Зашевелилась досада (где-то там, в глубине, пока он мрачно расхаживал по палубе, оттягивая удар) — второй раз Фелипе обманывал его, уходил один на поиски, отстаивая таким образом свои попранные права. Без предупреждения и не давая ни минуты передышки. Война объявлена, а может, и хуже того — презрение. «На этот раз я ему всыплю, — думал Рауль. — Пусть все катится к черту, но он у меня запомнит, кожей». Он почти бегом промахнул расстояние до узенького трапа в центральном переходе и, перескакивая через ступеньки, сбежал вниз. И все-таки он еще такой ребенок, такой глупый, как знать, может, покуролесив, пристыженный, хочет теперь помириться, возможно, с оговорками, до каких-то пределов, да, друзья, но не больше, вы ошибаетесь, не за того меня принимаете… Глупо думать, что все пропало, по сути, Паула права. К ним нельзя подходить с открытым сердцем и с правдой на устах, надо действовать в обход, соблазнять (но не в привычном смысле этого слова); и, может быть, тогда в один прекрасный день, еще до окончания плавания, может быть… Паула права, она знала это с самого начала и, тем не менее, в тактике ошиблась. Как было не воспользоваться тем, что смешалось в Фелипе таким роковым образом: враг сам себе, он готов был пасть, считая, что сопротивляется. Он весь — желание и вопрос, достаточно было осторожненько смыть с него домашнее воспитание, штампы, подхваченные им в его молодежной компании, убежденность в том, что одно — хорошо, а другое — совершенно определенно плохо, позволить ему скакать, но придерживать узду, дать ему доводы и одновременно посеять в нем сомнение, открыть ему новый взгляд на вещи, более гибкий и более живой. Разрушить в нем старое и вылепить новое, он — великолепный пластичный материал, не считаться со временем, выстрадать временем наслаждение, выждать и собрать урожай в один прекрасный день, в точно рассчитанный и намеченный час.

В каюте никого не было. Рауль посмотрел на дверь в глубине, заколебался. Не может быть, чтобы у него хватило храбрости… Да нет, может. Он толкнул дверь, вошел в коридор. Увидел трап. «Он добрался до кормы, — подумал Рауль, пораженный. — Раньше всех добрался до кормы». Сердце металось и билось, точно летучая мышь. Потянуло табаком, он узнал запах. Из-за двери слева слабо сочился свет. Он медленно открыл дверь, посмотрел. Летучая мышь разорвалась на тысячи кусочков, взрыв едва не ослепил его. Надсадный храп Боба раздирал тишину. Распластавшись между стеною и Фелипе, синий орел хрипло подымал и опускал крылья при каждом всхрапе. Волосатая ножища замком зажимала ноги нелепо скорчившегося Фелипе. Пахло блевотиной, табаком и потом. Сумасшедше раскрытые глаза Фелипе, не видя, смотрели на застывшего в дверях Рауля. Боб храпел все громче, дернулся, будто вот-вот проснется. Рауль шагнул вперед и оперся рукою о стол. Только тогда Фелипе узнал его. Нелепо закрыл руками живот, попытался выбраться из-под грузной ноги, та в конце концов сползла с него, Боб зашевелился, что-то забормотал, все его жирное тело содрогнулось, словно в кошмаре. Сидя на краю матраца, Фелипе потянулся за одеждой, шаря рукою по полу, по своей блевотине. Рауль обошел стол и ногою подтолкнул ему разбросанную одежду. Почувствовал, что его сейчас тоже стошнит, и отступил в коридор. Прислонившись к стене, ждал. Трап на корму был всего в трех метрах, но он даже не взглянул на него. Он ждал. Даже плакать не мог.

Он пропустил Фелипе вперед и пошел следом. Они миновали первую каюту и фиолетовый коридор. Когда подошли к трапу, Фелипе взялся за поручни, повернулся и медленно сполз на ступени.

— Дай мне пройти, — сказал Рауль, неподвижно стоя перед ним.

Фелипе закрыл лицо руками и разрыдался. Он казался совсем маленьким, ребенок-переросток, которого обидели и он не может этого скрыть. Рауль уперся в поручни и, подтянувшись, перемахнул на верхние ступени. Из головы не шел синий орел, как будто о нем надо было помнить ежесекундно, чтобы сдержать подступавшую к горлу мерзость и добраться до каюты, не выблевав ее в коридоре. Синий орел, символ. Именно этот символ — орел. О трапе на корму он даже не вспомнил. Синий орел, ну конечно, вся мифология словно ужалась до дайджеста, достойного своего времени, орел и Зевс, ясно как день, символ, синий орел.

H

Еще раз, возможно, последний, но кто может это знать; здесь все неясно, Персио предчувствует, что час соединения планет уже пробил и обрядил кукол в соответствующие одежды. Желающий да узрит, и Персио, один, у себя в каюте или на палубе, дыша тяжело, видит, как в ночи прорисовываются куклы, поправляют парики и прерванный вечер продолжается. Свершилось, он достиг: самые темные слова каплями падают из его глаз, на мгновение застывают, дрожа, на губах. Он думает: «Хорхе», и это оборачивается огромной зеленой слезой, она катится вниз, миллиметр за миллиметром, запутывается в бороде и оседает горькой солью, которой не выплюнуть во веки веков. Ему уже не хочется провидеть корму: то, что там есть, откроется в другую ночь, другим людям, когда отворятся задраенные двери. На краткий миг в нем затеплилась тщеславная мысль, что он провидит, что всеобъемлет внутренним взором, и возникла смутная уверенность в том, что есть некий центр, из которого каждый разрозненный элемент может быть виден, точно спица колеса…

Огромная гитара в вышине странно замолкла, «Малькольм» покачивается на резиновых волнах под меловым ветром. И может, потому, что он уже не старается провидеть корму, а вся его маниакальная воля сосредоточена на тяжком дыхании Хорхе и на отчаянии, залившем лицо его матери, и сам он сдается плохо различимому настоящему, заключенному в нескольких квадратных метрах палубы, зажатых бортами судна и беззвездным морем, может, именно поэтому Персио гвоздит мысль, что корма и на самом деле (хотя никто так не считает) — его горькое провидение, его несостоявшийся судорожный порыв, его самое необходимое и самое несбывшееся дело. Клетки с обезьянами, львы, кружащие по палубе, вся пампа, брошенная навзничь, стремящиеся ввысь побеги копиуэ, все воплощается теперь в этих кукол, которые уже приладили маски и парики, в эти танцующие фигуры, которые повторяют на любом судне линии и окружности человека с гитарой (которого Пикассо писал с Аполлинера), и они же — поезда, которые отправляются и прибывают на португальские железнодорожные станции, и еще миллионы других происходящих одновременно вещей с их такой ужасающе-бесконечной одновременностью, что все — если не подвергнуть это осмыслению — обрушивается космической смертью; и все — если не подвергнуть это осмыслению — называется абсурдом, называется идеей, называется, как говорится, за деревьями не видеть леса, за каплей — моря, променять женщину на бегство в абсолют. Но куклы уже тут, в полной готовности, и танцуют перед Персио, разодетые-расфранченные, есть тут и чиновники, которые в свое время решили какие-то сложные проблемы, есть и те, что носят имена людей, плывущих на этом судне, есть среди них и сам Персио, точно такой же лысый, шумер, служитель аккадского зиккурата[90], корректор в издательстве Крафта, друг заболевшего мальчика. Как же не вспомнить вовремя, что все, того и гляди, разрешится насильственным образом, ведь рука уже нашаривает в ящике револьвер, и кто-то плачет в каюте, уткнувшись лицом в подушку, как же не вспомнить об этом Персио, знатоку деревянных людей из жалкого рода исконных марионеток? Танец их неуклюж, точно танцуют бобовые стручки или автоматы; жалкие деревяшки, сработанные безрадостно и скупо, они скрипят и вихляются, и все у них деревянное — и лица, и маски, и ноги, и детородные органы, и тяжелые сердца, в которых что ни осядет, все скисает, все створаживается, внутренности жадно накапливают густую массу, руки вцепляются в другие руки, чтобы удержать на ногах тяжелое тело, благополучно закончить поворот. Придавленный усталостью и отчаяньем, утомленный ясновидением, которое не принесло ему ничего кроме еще одного возврата к самому себе и еще одного падения, присутствует Персио на этом танце деревянных кукол, первом акте американской судьбы. Сейчас их покинут недовольные боги, сейчас собаки, посуда и даже жернова восстанут против неуклюжих, обреченных големов, и обрушатся на них, чтобы разнести их в куски, и танец осложнится смертью, фигуры осыпятся зубами, волосами, ногтями; и под тем же равнодушным небом сгинут несчастные образы, а здесь, в сиюминутном сейчас, где Персио обретается тоже, не переставая думать о заболевшем мальчике и о грядущем смутном утре, танец продолжат стилизованные фигуры, тщательно ухоженные ногти покроются лаком, тела облачатся в одежды, внутренности насытятся гусиной печенкой и мюскадом, надушенные и гибкие тела будут танцевать, не зная, что все еще танцуют танец деревяшек, что, возможно, это преддверие бунта и что весь американский мир — сплошной обман, но глубоко роют муравьи и броненосцы, и делают свое дело влажные вихри, и реют кондоры над прогнившей добычей, там, где есть еще вожди-касики, любимые и чтимые народом, и женщины, что всю жизнь проводят за прялкой, и банковские клерки, и футболисты, и гордые инженеры, и поэты, упрямо верящие в свою значительность и трагичность, и грустные писатели, пишущие о грустных вещах, и города, запачканные равнодушием. Загораживая глаза, в которые корма вонзается точно шип, Персио чувствует, как прошлое, бесполезно исправленное и приукрашенное, обнимает сегодняшний день, который пародирует его, подобно тому, как передразнивают обезьяны людей-деревяшек и как люди из плоти и крови пародируют деревянных людей. И все, что случится затем, будет точно так же иллюзорно, развязка судеб выльется в пиршество добрых или недобрых чувств, в одинаково сомнительные поражения и победы. Глубинная двусмысленность, непоправимая неразрешимость заложена в самой сердцевине всех решений: в этом маленьком мирке, точно таком же, как все остальные миры, все остальные поезда, все остальные гитаристы, все остальные суда с их кормой и носом, в маленьком мирке, без богов и без людей, на рассвете танцуют марионетки. Что ты плачешь, Персио, что ты плачешь; из таких вещей иногда возгорается пламя, их такого сора рождается песня, когда куклы поглотят последнюю горсть своего пепла, возможно, родится человек. Возможно, он уже родился, а ты его не видишь.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

XL

— Пять минут четвертого, — сказал Лопес.

Бармен ушел спать в полночь. Мэтр за стойкой позевывал, но оставался верен слову. Медрано, сглатывая горечь от табака и скверной ночи, поднялся, чтобы еще раз заглянуть к Клаудии.

Лопес, сидя один в глубине бара, решал вопрос: отправился ли Рауль спать. Странно, что Рауль ушел с сегодняшнего вечера. Он видел его немного спустя после того, как унесли Хорхе в каюту: в коридоре правого борта, прислонясь к переборке, он курил, лицо у него было бледное и усталое; однако он волновался вместе со всеми, когда пришел врач, и принимал участие в разговоре, пока Паула не вышла из каюты Клаудии, и тогда они оба, о чем-то коротко поговорив, ушли. Картины беспорядочно мешались, и Лопес восстанавливал их в памяти, прихлебывая коньяк или кофе. Рауль у переборки, курит; Паула выходит из каюты, на ее лице выражение (но можно ли понять, что выражает лицо Паулы и что при этом думает сама Паула?); они смотрят друг на друга так, словно встреча эта для них неожиданна — Паула удивлена, а Рауль почти раздражен, — и оба направляются к центральному переходу. Именно тогда Лопес спустился вниз и больше часа находился на носовой палубе, смотрел на капитанский мостик, где никого не было видно, курил и от гнева и унижения пропадал в праздном и почти приятном бреду, где снова и снова возникала Паула и проносилась мимо, и каждый раз он протягивал руку, чтобы ударить ее, и тут же опускал, и желал ее, желал до беспамятства, и знал, что не сможет сегодня ночью уйти к себе в каюту, что нужно оставаться тут и караулить, и напиться до безобразия или разговаривать, и забыть, что еще раз она отказалась пойти с ним и теперь спит рядом с Раулем, или слушает, как он рассказывает ей о том, что было на вечере, и тут Паула снова проносилась мимо него, как на карусели, обнаженная Паула, совсем близко, можно коснуться рукой, Паула в красной блузке, при каждом повороте круга — разная. Вот она в бикини или в пижаме, которой он не знал. И снова Паула обнаженная, лежа ничком, спиной к звездам, Паула, напевающая «Un jour tu verras», Паула, ласково говорящая ему «нет», просто чуть качнула головой раз и другой: нет, нет. Вот тогда Лопес и пошел в бар напиваться и уже два часа бодрствует вместе с Медрано.

— Еще коньяк, пожалуйста.

Метрдотель снял с полки бутылку «Курвуазье».

— Налейте и себе тоже, — добавил Лопес. Он ничего мужик, этот мэтр, в нем меньше злосчастной кормы, чем в остальных глицидах. — И еще один — идет мой товарищ.

Медрано с порога жестом показал, что пить не будет.

— Надо еще раз вызвать врача, — сказал он. — У мальчика температура почти сорок.

Метрдотель подошел к телефону и набрал номер.

— Все-таки выпейте немного, — сказал Лопес. — Холодновато стало.

— Нет, дружище, спасибо.

Метрдотель обернулся к ним, лицо его было озабочено.

— Он спрашивает, была ли рвота или судороги.

— Нет. Скажите, чтобы он пришел сию же минуту.

Метрдотель что-то сказал, выслушал, снова сказал. Раздосадованный, повесил трубку.

— Он не сможет прийти скоро. Сказал, что надо удвоить дозу лекарства из тюбика и через час снова измерить температуру.

Медрано подбежал к телефону. Он знал, что номер пять-шесть. Набрал номер, в то время как Лопес, облокотясь на стойку, сверлил глазами мэтра. Еще раз набрал.

— Очень сожалею, сеньор, — сказал мэтр. — Обычное дело: они не любят, чтобы их беспокоили в это время. Занято, так ведь?

Медрано, не отвечая, переглянулся с Лопесом. Они вышли вместе, и каждый пошел к себе. Заряжая револьвер и набивая карманы патронами, Лопес случайно глянул в зеркало и показался себе жалким и смешным. Но все равно лучше, чем мучаться бессонницей. Подумав, надел темную куртку и сунул в карман еще одну пачку сигарет. Медрано ждал его в коридоре, штормовка придавала ему спортивный вид. Рядом стоял сонный, со всклокоченными волосами Атилио Пресутти и удивленно хлопал глазами.

— Я рассказал все нашему другу, чем больше нас будет, тем больше у нас шансов добраться до радиорубки, — сказал Медрано. — Сходите за Раулем, и пусть захватит кольт.

— Надо же, а я оставил ружье дома, — сокрушался Мохнатый. — Знал бы, с собою взял.

— Постойте здесь, подождите, — сказал Медрано. — Я сейчас вернусь.

Он вошел в каюту Клаудии. Хорхе дышал тяжело, вокруг рта легла синеватая тень. Говорить было не о чем, они приготовили лекарство и заставили его проглотить. Хорхе вдруг, словно только что узнал мать, обхватил ее руками, захлебнувшись в плаче и кашле. У него болело в груди, болели ноги, во рту было странное ощущение.

— Все пройдет, все скоро пройдет, маленький львенок, — сказал Медрано. Опустившись на колени возле кровати, он гладил Хорхе по голове, тот отпустил Клаудиу и, застонав и что-то бормоча, снова вытянулся на постели.

— Болит, че, — сказал он Медрано. — Ты не можешь дать мне лекарство, которое сразу вылечит?

— Ты его только что принял, милый. А сейчас вот что: ты заснешь, во сне увидишь осьминожку или кого больше захочется, а часиков в девять проснешься и будешь чувствовать себя уже лучше, а я приду и буду рассказывать тебе разные истории.

Хорхе закрыл глаза, немного успокоился. Только тогда Медрано почувствовал, что его правая рука сжимает руку Клаудии. Не выпуская ее руки, он замер, глядя на Хорхе и чувствуя, как тот успокаивается от этого. Когда Хорхе стал дышать спокойно, Медрано осторожно поднялся. Дошел с Клаудией до двери.

— Я должен уйти ненадолго. А потом вернусь и буду с вами столько, сколько надо.

— Останьтесь сейчас, — попросила Клаудиа.

— Не могу. Все это нелепо, но меня ждет Лопес. Не беспокойтесь, я очень скоро вернусь.

Клаудиа вздохнула и вдруг приникла к нему. Ее голова, очень теплая, прижалась к его плечу.

— Не наделайте глупостей, Габриэль. Только не наделайте глупостей.

— Не наделаем, дорогая, — сказал Медрано совсем тихо. — Обещаю.

Он поцеловал ее в волосы, едва прикоснувшись. Его рука начертила что-то на ее мокрой щеке.

— Я очень скоро вернусь, — повторил он, медленно отстраняя ее от себя. Открыл дверь и вышел. Коридор увиделся ему как сквозь пелену, потом он разглядел Атилио, стоявшего на страже. Почему-то он посмотрел на часы. Было двадцать минут четвертого, шел третий день плавания.

* * *

За Раулем шла Паула, кутаясь в красный халат. Рауль с Лопесом шли быстро, словно желая оторваться от нее, но это было непросто.

— Что вы затеяли? — спросила она, глядя на Медрано.

— Хотим притащить врача за уши и дать телеграмму в Буэнос-Айрес, — ответил Медрано немного раздраженно. — Почему бы вам не пойти спать, Паула?

— Спать, спать, и эти оба твердят то же самое. Не хочу я спать, хочу помочь в меру сил.

— В таком случае подите посидите с Клаудией.

Но Пауле не хотелось сидеть с Клаудией. Она повернулась к Раулю и смотрела на него в упор. Лопес отошел в сторону, не желая вмешиваться. С него было довольно и того, что, постучав к ним каюту и услыхав разрешение Рауля «войдите», он застал их в разгар спора, о накале которого можно было судить по количеству стаканов и выкуренных сигарет. Рауль сразу же согласился присоединиться к ним, а Паула, похоже, рассердилась на Лопеса за то, что он его уводит, потому что оба они уходили, а она оставалась одна, с женщинами и стариками. В конце концов она раздраженно спросила, какую новую глупость они надумали, но Лопес только пожал плечами и стоял-ждал, пока Рауль наденет пуловер и спрячет в карман пистолет. Рауль проделывал все это с отсутствующим видом, словно это был не он, а его изображение в зеркале. Однако на лице у него снова появилась шутливая решительность, как будто он без колебаний шел на риск в какой-то игре, которая, в сущности, его мало трогала.

Дверь каюты резко распахнулась: на пороге стоял сеньор Трехо в сером плаще, из-под которого нелепо выглядывала голубая пижама.

— Я спал, но услыхал голоса и подумал, может, мальчику все еще плохо, — сказал сеньор Трехо.

— У него сильный жар, и мы идем за врачом, — сказал Лопес.

— За врачом? Удивляюсь, почему он не пришел сам.

— Я тоже удивляюсь, однако приходится за ним идти.

— Надеюсь, — сказал сеньор Трехо, опуская глаза, — не появилось новых симптомов, которые бы…

— Не появилось, но времени терять нельзя. Пошли?

— Пошли, — сказал Мохнатый, который накалялся все больше, по мере того как до него доходило, что врач отказался прийти.

Сеньор Трехо собирался что-то сказать, но они уже пошли своим путем. Однако шли недолго, потому что отворилась дверь каюты номер девять и показался дон Гало, закутанный в накидку, а с ним — шофер. Дон Гало взглядом оценил обстановку и предостерегающе поднял руку. Он советовал дорогим друзьям не терять спокойствия в этот предрассветный час. Он понял из обрывков разговоров, что произошло, и стоял на том, что на данный момент вполне достаточно врачебных предписаний, иначе бы доктор явился самолично осмотреть ребенка, не говоря уже о том, что…

— Теряем время, — сказал Медрано. — Пойдемте.

И направился к центральному переходу, Рауль — за ним следом. За спиной у них сеньор Трехо с доном Гало продолжали оживленную беседу.

— Вы думаете пройти через каюту бармена?

— Да, может, на этот раз повезет.

— Я знаю другой путь, более прямой, — сказал Рауль. — Лопес, помните? Навестим Орфа и его татуированного друга.

— Ну конечно, — сказал Лопес. — Этот путь более прямой, но не знаю, можно ли там пройти на корму. Давайте попробуем.

Подойдя к центральному переходу, они увидели доктора Рестелли и Лусио — те выходили из коридора правого борта, привлеченные голосами. Доктор Рестелли сразу понял, в чем дело. Многозначительно воздев кверху указательный палец, он остановил их в шаге от двери, которая вела вниз. К нему присоединились и возбужденно клокотавшие сеньор Трехо с доном Гало. Очевидно, что ситуация малоприятная, коль скоро, как сообщил наш молодой друг Пресутти, врач не пришел по вызову, однако же Медрано, Косте и Лопесу следовало бы понять, что нельзя навлекать на всех остальных осложнения, каковые совершенно логично последуют в ответ на агрессивную акцию, которую они собираются предпринять. Если, к несчастью, что заставляют предполагать некоторые симптомы, вспышка тифа-224 обнаружится и среди пассажиров, то единственной разумной мерой будет прибегнуть к вмешательству офицеров (для чего существуют различные пути — связаться через метрдотеля или по телефону), с тем чтобы симпатичного больного мальчика немедленно переправили в изолятор на корму, где уже находится капитан Смит и другие больные. Но этого не добиться угрозами, подобными тем, какие произносились сегодня утром, и…

— Послушайте, доктор, лучше замолчите, — сказал Лопес. — Очень сожалею, но мне все это надоело.

— Дорогой друг!

— Никакого насилия! — визжал дон Гало, и сеньор Трехо поддерживал его возмущенными вскриками. Лусио, совершенно белый, стоял позади них и молчал.

Медрано открыл дверь и начал спускаться вниз. Рауль и Лопес последовали за ним.

— Кончайте кукарекать, — сказал Мохнатый, глядя на сторонников партии мира с презрительным превосходством. Потом спустился на две ступеньки и захлопнул дверь у них перед носом. — Ну и сборище ублюдков, мамочка родная. Парнишке худо, а они все мириться зовут. Ну просто руки чешутся показать им что к чему, просто руки чешутся.

— Подозреваю, что такая возможность у вас будет, — сказал Лопес. — А теперь, Пресутти, глядите в оба. И если вам попадется по дороге гаечный ключ, захватите вместо дубинки.

Он посмотрел на каюту слева, темную и совершенно очевидно пустую.

Прижавшись к стене, они толчком распахнули двери правой каюты. Лопес узнал сидевшего на скамье Орфа. Два финна, утром чистившие палубу, сидели перед фонографом и собирались поставить пластинку. Рауль, вошедший бок о бок с Лопесом, с усмешкой подумал, что, должно быть, это пластинка Айвора Новельо. Один из финнов удивленно выпрямился и пошел вперед, разведя руки в стороны, словно прося объяснений. Орф не шевельнулся, только смотрел на них не то ошеломленно, не то с возмущением.

В затянувшейся тишине открылась дверь в глубине каюты. Когда Лопес, находившийся в шаге от финна, стоявшего так, будто собирался обнять кого-то, увидел глицида, удивленно застывшего в дверном проеме, он сделал еще шаг вперед, жестом показывая финну отстраниться. Финн отскочил в сторону и тут же нанес Лопесу удар в челюсть и под дых. И когда Лопес, обмякнув, падал, еще ударил его и в лицо. Кольт Рауля появился секундой раньше, чем револьвер Медрано, но стрелять не потребовалось. Мохнатый подоспел в самый раз: в два прыжка оказался рядом с глицидом, мощным рывком втащил его в каюту и захлопнул дверь ногой. Орф и оба финна подняли руки кверху, словно собирались ухватиться за потолок.

Мохнатый наклонился над Лопесом, поднял его голову и принялся массировать шею с внушающей опасение энергией. Потом распустил ему ремень и сделал что-то вроде искусственного дыхания.

— Сучья лапа, он засадил ему под дых. Я тебе раскващу морду, говноед поганый! Вот погоди, выйдем один на один, раскрою тебе черепушку. Ну что же это такое: чуть что — и в обморок хлопаться!

Медрано наклонился и достал из кармана Лопеса револьвер, Лопес уже зашевелился, открыл глаза.

— Подержите его пока у себя, — сказал Медрано, передавая револьвер Атилио. — Ну как вы, старина?

Лопес пробормотал что-то неразборчивое, стал искать платок.

— А этих надо отвести на нашу половину, — сказал Рауль, сидевший на скамье и испытывавший сомнительное удовольствие держать перед собою четверых мужчин, которым уже надоело стоять с поднятыми руками. Лопес выпрямился, и Рауль, увидев его нос и струившуюся по шее кровь, понял, что Пауле предстоит работенка. «Ну что ж, роль сестры милосердия ей по нраву», — усмехнулся он.

— Загвоздка в том, что мы не можем двигаться дальше, оставив этих на свободе, у себя за спиной, — сказал Медрано. — Как вам кажется, если Атилио препроводит их на носовую палубу и запрет в какой-нибудь каюте?

— Поручите их мне, сеньор, — сказал Мохнатый, играя револьвером. — Ну-ка, двинулись помаленьку. И вы. Да поостерегитесь, первому, кто забалует, всажу в башку свинец. Меня-то подождете, а? Одни — ни шагу.

Медрано обеспокоенно смотрел на Лопеса: тот уже поднялся на ноги, но был очень бледен и пошатывался. Он спросил, не лучше ли ему пойти с Атилио и отдохнуть немного, но Лопес ответил бешеным взглядом.

— Ерунда, — пробормотал он, проводя ладонью по губам. — Я останусь с вами, че. Уже могу дышать. До чего же гадко.

Он побледнел и снова стал заваливаться на Мохнатого, но тот успел поддержать его. Делать было нечего, и Медрано решился. Они вывели глицида и липидов в коридор, Мохнатый выволок под руки Лопеса, который не переставал сыпать проклятьями, и они бросились бегом по коридору. Возможно, когда они вернутся, подоспеет подкрепление, возможно, их встретят с оружием, но другого выхода не было.

Появление окровавленного Лопеса, а за ним — офицера и трех матросов «Малькольма» с поднятыми кверху руками оказалось зрелищем не для слабонервных Лусио и сеньора Трехо, мирно беседовавших возле двери. У сеньора Трехо вырвался крик, на который тут же прибежали доктор Рестелли и Паула, а следом за ними — дон Гало, который рвал на себе волосы — такое Раулю случалось видеть только в театре. В душе забавляясь все больше, Рауль поставил первых пленных лицом к стене и знаком показал Мохнатому отвести Лопеса в его каюту. Медрано жестами пытался унять сыпавшийся на них град возгласов, вопросов и предостережений.

— Ну-ка, пошли в бар, — сказал Рауль пленным. Вывел их в коридор правого борта, не без труда пробравшись между креслом дона Гало и стеной. Медрано шел следом, подгоняя их, насколько возможно, и когда дон Гало, потеряв терпение, схватил его за рукав и стал трясти, выкрикивая, что он-не-намерен-соглашаться, Медрано решился на единственно возможное.

— Всем — наверх! — скомандовал он. — И наберитесь терпения, даже если вам это не нравится.

Мохнатый тотчас же с радостью ухватил кресло дона Гало и послал его вперед, хотя дон Гало как мог цеплялся за спицы и крутил ручку тормоза.

— Оставьте сеньора в покое, — сказал Лусио, вставая между ними. — Вы что, все с ума посходили?

Мохнатый отпустил кресло, схватил Лусио за грудки и с силой отбросил к переборке. Револьвер нагло болтался у него на другой руке.

— Вали отсюда, сопля, — сказал Мохнатый. — А то врежу так, что своих не узнаешь.

Лусио открыл рот и снова захлопнул. Доктор Рестелли и сеньор Трехо окаменели, и Мохнатому стоило труда заставить их двигаться. У трапа, ведущего в бар, ждали Рауль и Медрано.

Оставив почтенную публику выстроившейся в линеечку у стойки бара, они заперли на ключ дверь, ведущую в библиотеку, и Рауль оборвал все телефонные провода. Ломая руки в лучших театральных традициях, бледный мэтр без сопротивления отдал им ключи. Бегом они еще раз промчались по коридору к трапу.

— Не хватает астронома, Фелипе и шофера, — Мохнатый резко остановился. — Их тоже запрем?

— Не нужно, — сказал Медрано. — Эти не кричат.

Дверь каюты открыли без особых предосторожностей.

Пустая каюта показалась очень большой. Медрано смотрел на дверь в глубине.

— За ней — коридор, — сказал Рауль бесцветным голосом. — В конце — трап, который ведет на корму. Надо остерегаться каюты слева.

— Вы здесь уже были? — удивился Мохнатый.

— Да.

— Были и не поднялись на корму?

— Не поднялся, — сказал Рауль.

Мохнатый посмотрел на него недоверчиво, но поскольку испытывал к нему симпатию, решил, что он, верно, не в себе после того, что произошло. Медрано ничего не сказал и погасил свет. Они осторожно открыли дверь и наощупь тихо двинулись вперед. И почти тут же сверкнули в темноте медные перила трапа.

— Мой бедный, мой бедный пират, — говорила Паула. — Ну-ка, давайте мамочка положит ватку на нос.

Тяжело опустившись на край своей постели, Лопес чувствовал, как воздух медленно входит в легкие. Паула, с ужасом смотревшая на револьвер, который Мохнатый сжимал в левой руке, вздохнула с облегчением, когда тот вышел из каюты. Потом она заставила Лопеса, невероятно бледного, лечь. Намочила полотенце и принялась с величайшей осторожностью смывать кровь с его лица. Лопес вполголоса ругался, но она продолжала свое дело, перемежая его упреками.

— А теперь снимай куртку и залезай как следует в постель. Тебе надо немного отдохнуть.

— Нет, я уже в порядке, — сказал Лопес. — Разве я могу оставить ребят одних, как раз теперь, когда…

Но стоило ему подняться, как все вокруг закрутилось. Паула поддержала его, и на это раз ей удалось уложить его на спину. В шкафу нашлось одеяло, и она укрыла им Лопеса. Ее руки под одеялом в темноте нашарили шнурки и развязали их. Лопес смотрел на нее словно издалека широко раскрытыми глазами. Нос не раздулся, но под глазом расплылся фиолетовый синяк, а на скуле — огромный кровопотек.

— Ну просто красавец, — сказала Паула, опускаясь на колени, чтобы снять с него ботинки. — Вот теперь ты у меня и на самом деле Ямайка Джон, мой почти непобедимый герой.

— Положи мне что-нибудь сюда, — пробормотал Лопес, показывая на желудок. — Не могу дышать, фу, до чего ослаб. Просто срам…

— Но сдачи-то, наверное, дал, — сказала Паула и пошла за новым полотенцем, пустила теплую воду. — Спиртного у тебя нет? Ах, вот она, бутылочка. Спусти брюки, если можешь… Погоди, я помогу тебе стащить куртку, да она у тебя задубела. Можешь приподняться немного? Если не можешь, повернись на бок. И потихоньку снимем ее.

Лопес позволял ей проделывать все это, а сам, не переставая, думал о друзьях. Невозможно: из-за какого-то вонючего липида он выведен из строя. Он закрыл глаза и чувствовал, как руки Паулы касаются его рук, высвобождая его из куртки, потом распускают ремень, расстегивают рубашку, накладывают что-то теплое на кожу. Пару раз он улыбнулся, потому что волосы Паулы щекотали его лицо. Снова осторожно взялась за нос, сменила ватный тампон. Не желая и не думая, Лопес чуть вытянул губы. И ощутил на них губы Паулы, едва коснувшиеся мягким поцелуем сестры-сиделки. Он прижал ее к себе изо всех сил, с трудом дыша, и впился поцелуем, кусая, пока она не застонала.

— Ах ты, предатель, — сказала Паула, когда ей удалось уйти из его рук. — Ах ты, плут. Какой же из тебя пациент?

— Паула.

— Закрой-ка рот. И не лезь ко мне с нежностями, не забывай: тебе здорово досталось. Получаса не прошло, как ты лежал тут мертвым телом, точно холодильник последней модели.

— А ты, — бормотал Лопес, пытаясь снова притянуть ее к себе. — А ты вообще негодница. Как ты можешь говорить…

— Ты запачкаешь меня кровью, — сказала Паула жестоко. — Давай-ка слушайся, мой черный корсар. А то — ни одетый, ни раздетый, ни в постели, ни на ногах… Не люблю я двусмысленных ситуаций, ты знаешь. Больной ты, в конце концов, или нет? Постой, я переменю тебе полотенце на животе. Могу я без угрозы для моей врожденной стыдливости взглянуть, что там? Да, могу. Где ключ от твоей замечательной каюты?

Она укрыла его одеялом до подбородка и вышла намочить полотенце. Лопес порылся в карманах брюк и нашел ключ. Он видел все как в тумане, но достаточно ясно, чтобы понять, что Паула смеется.

— Если бы ты видел, Ямайка Джон… Один глаз у тебя совсем заплыл, а другой смотрит на меня с таким видом… Но вот это тебе поможет, погоди…

Она заперла дверь на ключ, подошла к нему, на ходу отжимая полотенце. Вот так. Здесь все хорошо. Тихонечко, свежий тампончик в нос, он еще кровит. Кровь была повсюду, подушка — вся в крови, кровь была и на одеяле, и на белой рубашке, которую Лопес пытался стянуть с себя. «Придется все стирать», — подумала она смиренно. Но хорошая сестра милосердия… Она спокойно позволила себя обнять, поддаваясь рукам, которые прижимали ее к себе и уже блуждали по ее телу, а она, оставаясь с открытыми глазами, чувствовала, как в ней начинает загораться прежний жар, тот самый жар, который те самые, прежние губы, смогут найти другие губы и облегчить, пока будут длиться эти часы, которые начинались точно так же, как начинались в прежние разы, под недреманным оком прежних богов, чтобы прибавиться к прежним часам, уже отошедшим в прошлое. И это было так прекрасно и так бессмысленно.

XLI

— Дайте я пойду впереди, эту часть пути я знаю.

Пригнувшись и прижимаясь к левой стене, они продвигались гуськом, пока Рауль не дошел до двери каюты. «Наверное, все еще храпит в блевотине, — подумал он. — Если он там и нападет на нас, я выстрелю в него? А если застрелю, то за то, что он нападет на нас?» Он тихонько открыл дверь, нащупал выключатель. Зажег свет и тут же погасил; только он один знал, какое злобное облегчение испытал, когда увидел, что в каюте никого нет.

И как будто именно здесь кончалась его власть, пропустил вперед, к трапу, Медрано. Тесно сгруппировавшись, они чуть ли не ползли по ступенькам вслед за Медрано и в темноте добрались до люка на палубу. В метре ничего не было видно, контуры кормы почти сливались с небом. Медрано подождал немного.

— Ничего не видно, че. Надо куда-то спрятаться до рассвета, не то нас сразу заметут.

— Вон дверь, — сказал Мохнатый. — Ну и темень, Господи спаси.

Они выскользнули из люка и в два прыжка оказались у двери. Дверь была заперта, но Рауль тронул Медрано за плечо, указывая на другую дверь, метрах в трех. Мохнатый первым подскочил к ней, распахнул и пригнулся к полу. Остальные, помедлив секунду, присоединились к нему. Дверь бесшумно закрылась. Они замерли, прислушиваясь. Не слышно было даже их дыхания, пахло полированным деревом, как и в каютах носовой части. Осторожным шагом Медрано дошел до иллюминатора и отодвинул штору. Чиркнул спичку и загасил пальцами: каюта была пуста.

Ключ торчал с внутренней стороны двери. Они заперли дверь и сели на пол — курить и ждать. До рассвета делать было нечего. Атилио забеспокоился, хотел знать, есть ли у Медрано с Раулем план действий. Плана не было, просто хотели дождаться рассвета, чтобы оглядеться на корме и любым путем добраться до радиорубки.

— Потрясно, — сказал Мохнатый.

В темноте Медрано и Рауль улыбнулись. Они молчали и курили, пока Атилио не задышал с присвистом. Сидя плечом к плечу, Медрано и Рауль закурили по новой сигарете.

— Я только беспокоюсь, как бы кто-нибудь из глицидов не сунулся на носовую палубу и не обнаружил бы, что мы захватили в плен его коллегу и парочку липидов.

— Маловероятно, — сказал Медрано. — Если уж они не пришли, когда мы их звали криком, то едва ли изменят своим привычкам. Меня гораздо больше беспокоит несчастный Лопес, он может решить, что обязан пойти за нами, а у него нет оружия.

— Это было бы скверно, — сказал Рауль. — Но не думаю, что он придет.

— А-а.

— Дорогой Медрано, ваша скромность прелестна. Человек, который способен сказать «A-а» вместо того, чтобы спросить, почему я так думаю…

— Сказать по правде, я догадываюсь.

— Разумеется, — сказал Рауль. — И все равно я бы предпочел, чтобы вы спросили. Самое время, может, потому, что темнота благоухает ясенем, а может, потому, что, того гляди, нам тут проломят голову… Я не слишком сентиментален и не горазд на откровенности, но тут я готов рассказать вам, что это значит для меня.

— Ну так расскажите. Только негромко.

Рауль помолчал немного.

— По-видимому, я ищу свидетеля, как всегда. Поскольку нахожусь в некотором смятении: со мной вполне может произойти что-то неприятное. И вот посланник, словом, некто, мог бы сказать Пауле… В этом суть: что он ей скажет? Вам нравится Паула?

— Очень, — ответил Медрано. — И мне жаль, что она несчастлива.

— Можете порадоваться, — сказал Рауль. — Как это ни странно слышать от меня, но я уверен, что в данный момент Паула счастлива так, как только может быть счастлива в этой жизни. И именно это посланнику предстоит сказать ей в случае чего, в знак моих самых искренних пожеланий. То Althea, going to the wars[91], — добавил он как бы для себя.

Медрано ничего не сказал, и некоторое время они слушали рокот машин и порою доносившийся издали плеск волн. Рауль устало вздохнул.

— Я рад, что познакомился с вами, — сказал он. — Не думаю, что у нас много общего, разве что склонность к коньяку в открытом море. Однако же тут мы почему-то вместе.

— Из-за Хорхе, я полагаю, — сказал Медрано.

— О, Хорхе… Помимо Хорхе уже столько всего накопилось.

— Верно. Возможно, единственный, кто здесь действительно из-за Хорхе, это Атилио.

— Right you are.

Медрано протянул руку и приоткрыл штору. Небо начинало светлеть. Он подумал: а какой смысл имело все это для Рауля? Осторожно гася окурок о пол, он смотрел на бледную сероватую щель под дверью. Пора будить Атилио, готовиться к выходу. «Помимо Хорхе столько всего накопилось», — сказал Рауль. Столько всего, но все так неясно, так перепуталось. Интересно: для остальных тоже, как и для него, когда все пройдет, в памяти останется только неясное нагромождение событий, бурные метания? Рука Клаудии, голос Клаудии, поиски выхода… Снаружи постепенно развиднялось, и так хотелось, чтобы и его тоска тоже рассеялась с наступлением дня, но впереди все было неясно, зыбко. Захотелось вернуться к Клаудии и долго смотреть ей в глаза, искать в них ответа. Это он знал наверняка, во всяком случае, чувствовал уверенность, что ответ заключался в Клаудии, хотя сама она этого не знала и считала, что это она должна искать ответ. Выходит, человек, живший ущербной жизнью, может, когда придет его час, сам вкусить жизнь во всей полноте и указать путь другому. Но сейчас ее не было рядом, и его смущенный дух терялся в потемках, пропахших табачным дымом. Как привести в порядок все то, что, как ему казалось до этого плавания, было в полном порядке, как сделать, чтобы в будущем было невозможно заплаканное лицо Беттины, как достичь той центральной точки, откуда каждый разрозненный элемент можно видеть, точно спицу колеса. Видеть себя идущим и знать, что это имеет смысл; любить и знать, что его любовь имеет смысл; бежать и знать, что это бегство не будет еще одним предательством. Он не знал, любит ли он Клаудиу, ему только хотелось быть рядом с нею и с Хорхе, спасти Хорхе, чтобы Клаудиа простила Леона. Да, чтобы Клаудиа простила Леона, или разлюбила его, или чтобы полюбила еще больше. Нелепо, но именно так: чтобы Клаудиа простила Леона прежде, чем простит его, прежде, чем Беттина его простит, прежде, чем он снова сможет приблизиться к Клаудии и Хорхе, чтобы протянуть им руку и быть счастливым.

Рауль положил ему руку на плечо. Они встряхнули Атилио и быстро поднялись. На палубе слышались шаги. Медрано повернул ключ и приоткрыл дверь. По палубе шел тучный глицид с фуражкой в руке. Фуражка раскачивалась у правой ноги, в такт шагам; потом вдруг замерла и начала подниматься, поднялась до уровня головы, поползла выше.

— Входи, оглоед, — приказал Мохнатый, которому было поручено затащить его в каюту. — Ну и толстый же ты, мамочка родная.

Рауль быстро задал вопросы по-английски, и глицид ответил, мешая английский с испанским. У него дрожали губы, вероятно, никогда еще сразу три ствола не оказывались так близко к его желудку. Он сразу же понял, чего от него хотят, и согласился. Ему разрешили опустить руки, но сначала обыскали.

— Значит, так, — начал Рауль. — Надо идти в том же направлении, в каком шел он, подняться по трапу, и тут же, у трапа, находится радиорубка. Ночью там сидит дежурный, но, кажется, у него нет оружия.

— Вы что, играете, на пари или как? — спросил глицид.

— Помалкивай, а то замолчишь навеки, — предупредил Мохнатый, ткнув его револьвером под ребро.

— Я пойду с ним, — сказал Медрано. — Если пойти быстро, может, и не заметят. А вам лучше остаться здесь. Если услышите выстрелы, поднимайтесь наверх.

— Пойдем все трое, — сказал Рауль. — Зачем нам тут оставаться?

— Затем, что четверо — слишком много, че, нас схватят, не успеем выйти. Лучше прикройте меня тут, в конце концов, я не думаю, чтобы они… — Он не закончил фразу и посмотрел на глицида.

— Вы с ума сошли, — сказал глицид.

Мохнатый, хоть и не очень был согласен, но подчинился и, приоткрыв дверь, убедился, что поблизости никого нет. В предрассветном пепельном свете палуба казалась мокрой. Медрано сунул револьвер в карман брюк, нацелив дуло в ноги глициду. Рауль хотел было что-то сказать, но промолчал. Он смотрел, как они вышли, поднялись по трапу. Атилио маялся, потом уставился на Рауля глазами послушного пса, и тот растрогался.

— Медрано прав, — сказал Рауль. — Подождем его здесь, может, он сразу же вернется, целый и невредимый.

— Я бы мог с ним пойти, мог бы, — сказал Мохнатый.

— Подождем, — сказал Рауль. — Еще раз подождем.

Казалось, будто все это уже было, в какой-нибудь дешевой книжонке. Глицид сидел у передатчика, лицо в поту, губы дрожали. Прислонясь к двери, Медрано держал в одной руке револьвер, а в другой — сигарету; спиной к нему, склонясь над аппаратом, радист взялся за рычажки и начал передавать. Худой, веснушчатый парень, он так перепугался, что никак не мог успокоиться. «Лишь бы не обманул», — подумал Медрано. Однако надеялся, что выражения, к которым пришлось прибегнуть, и мурашки, которые, наверное, пробегали у того по спине каждый раз, как он думал о смит-вессоне, были надежной гарантией. Он вдохнул вкусный дым, не спуская глаз с радиста; мысли его были далеко, и суровость на лице он сохранял лишь для этого перепуганного насмерть глицида. Слева в иллюминатор начинал сочиться слабый свет, пробиваясь в плохо освещенную рубку. Издали послышался свист, и слова на языке, которого Медрано не понял. Он услышал, как застрекотал передатчик, и голос радиста — прерывающийся, будто от икоты. Вспомнилось, как они взбежали по трапу — его револьвер едва не упирался в тучные ляжки глицида, — и как вдруг глазам открылся широкий изгиб пустой кормы, дверь в радиорубку, и как перепуганно подскочил сидевший за книжкой радист. Да, теперь это было видно: корма оказалась совершенно пустой. Пепельный горизонт, свинцовое море, изгиб борта — все промелькнуло за секунду. Радист уже связался с Буэнос-Айресом. Он услышал слово в слово свое сообщение. Теперь глицид глазами умолял позволить ему достать из кармана носовой платок, а радист еще раз повторял радиограмму. Да, корма совершенно пуста, это — факт; но какое это имеет значение. Слова веснушчатого паренька перебивало отчетливое и резкое ощущение, до боли четкое, внезапное осознание, что корма совершенно пуста, а это не имеет никакого значения, ни малейшего, потому что важно совершенно другое, нечто неуловимое, что вот-вот должно было проявиться и оформиться в чувство, которое чем дальше, тем все больше воодушевляло его и давало новый жизненный импульс. Он курил, стоя спиною к двери, и каждая затяжка наполняла мирным теплом, точно начало примирения, которое должно было положить конец долгой, длившейся целых два дня тоскливой тревоге. То, что он чувствовал, не было счастьем, это было совсем другое, ни на что не похожее чувство, за пределами обычных ощущений. Как музыка, которую напеваешь про себя, или просто как удачно закуренная и со вкусом выкуренная сигарета. А остальное — но какое значение имело остальное теперь, когда он начинал жить в мире с самим собой и чувствовать, что это остальное уже никогда больше не будет приводиться в порядок в соответствии с прежними эгоистическими нормами. «Возможно, счастье существует, и оно совсем другое», — подумал Медрано. Он не знал почему, но в этот момент, когда он стоял вот так и перед глазами была корма (совершенно пустая), он вдруг почувствовал уверенность, будто находился в точке отправления. Сейчас, вдали от Клаудии, он чувствовал ее рядом с собой, как будто получал заслуженное право быть рядом с нею. И все, что было прежде, значило так мало, единственно настоящим был этот час, вдали от нее, когда он вместе с Раулем и Атилио ждал в темноте и, перебирая в памяти прожитое, подводил итоги, и из этих раздумий он первый раз в жизни вышел со спокойной душой, без явных причин, потому что дело было не в достоинствах и не в недостойных промахах, просто он примирялся с самим собою и выбрасывал за борт, точно старый муляж, себя прежнего, принимая подлинное лицо Беттины, хотя и знал, что у бедняжки Беттины, влачащей свои дни в Буэнос-Айресе, никогда не будет такого лица, разве что когда-нибудь и ей приснится комната в отеле, и она увидит своего давнишнего забытого любовника, настанет ее черед увидеть его таким, каким он ее увидел, увидеть всю пустоту и ничтожество, какие можно увидеть лишь в минуту, не значащуюся ни на одних часах. Вот оно как, больно, но очищает.

Когда он заметил тень в окне и глицид в ужасе вытаращил глаза, он, пересиливая себя, поднял револьвер, все еще надеясь, что грязная игра не выльется в кровавое игрище.

Пуля просвистела у самой головы, он услышал, как завизжал радист, в два прыжка оказался рядом с ним и укрылся за столом с передатчиком, крикнув глициду, чтобы он не шевелился. В окне показалось лицо, блеснул никель дула; он выстрелил, стараясь целиться ниже, лицо исчезло, послышались крики, громко переговаривались двое или трое. «Если я останусь здесь, Рауль с Атилио побегут ко мне и их перестреляют», — подумал он. Зайдя за спину глицида, он поднял его дулом револьвера и заставил идти к двери. Навалившись грудью на передатчик, радист, дрожа и бормоча что-то, шарил в нижнем ящике. Медрано громко скомандовал, и глицид открыл дверь. «Как выяснилось, не такая уж она пустая», — подумал он весело и вытолкнул вперед трясущегося толстяка. И хотя у радиста рука дрожала, оказалось совсем нетрудно прицелиться в середину спины и выстрелить три раза подряд, а потом выронить револьвер и разрыдаться, как сопливый мальчишка, каким он и был.

При первом же выстреле Рауль и Мохнатый выскочили из каюты. Мохнатый первым добежал до трапа. На уровне последней ступени он вытянул руку и начал стрелять. Три липида, прижимаясь в стене радиорубки, отползали, один — с простреленным ухом. В дверях толстый глицид поднимал кверху руки и страшно кричал на непонятном языке. Рауль, держа всех на мушке, заставил липидов подняться, но сперва отобрал у них оружие. Странно, что Мохнатому удалось так легко запугать их, они даже не пытались сопротивляться. Крикнув Мохнатому, чтобы он держал их у стены, Рауль кинулся к радиорубке, перепрыгнул через лежащего ничком Медрано. Радист хотел было подобрать с пола револьвер, но Рауль носком отшвырнул его и хлестал радиста по щекам, задавая один и тот же вопрос. И когда услышал утвердительный ответ, ударил его еще раз, подобрал револьвер и вышел на палубу. Мохнатый понял все без слов: наклонился, поднял Медрано и пошел к трапу. Рауль прикрывал его сзади, рискуя в любой момент получить пулю. На нижней палубе не было никого, крики неслись откуда-то еще. Они спустились еще по двум трапам и добрались до каюты с картами. Рауль придвинул стол к двери, криков теперь не было слышно, по-видимому, липиды не решались нападать, пока не получат подкрепления.

Атилио положил Медрано на брезент и широко раскрытыми глазами смотрел на Рауля, опустившегося на колени на забрызганный кровью брезент. Он сделал все, что положено в таких случаях, но с самого начала знал, что все бесполезно.

— Может, его еще можно спасти, — потерянно твердил Атилио. — Боже мой, кровищи-то. Надо бы позвать врача.

— Зови не зови… — бормотал Рауль, глядя в пустое лицо Медрано. Он видел три пулевых отверстия в спине, одна пуля вышла у самого горла, и через это отверстие вытекла почти вся кровь. На губах Медрано выступила пена.

— Пошли, поднимай его и пошли наверх. Надо отнести его в каюту.

— Значит, он на самом деле умер? — сказал Мохнатый.

— Да, старина, умер. Подожди, я помогу тебе.

— Не надо, он совсем легкий. А может, он выживет, может, еще не конец.

— Пошли, — повторил Рауль.

По переходу Атилио пошел медленнее, стараясь, чтобы тело не задевало за переборки. Рауль помог ему подняться по трапу. В коридоре левого борта никого не было, Медрано, уходя, оставил каюту открытой. Они положили его на постель, и Атилио, тяжело дыша, рухнул в кресло. Мало-помалу всхлипы перешли в хриплые рыдания, он закрыл лицо руками и то и дело лез в карман за платком, мычал и сморкался. Рауль смотрел на лицо Медрано, лишенное всякого выражения, и ждал, казалось, заразившись уже развеявшейся надеждой Атилио. Рана больше не кровоточила. Он пошел в ванную комнату, принес мокрое полотенце и вытер губы Медрано, поднял воротник его штормовки, чтобы закрыть рану. Вспомнил, что в таких случаях надо, не теряя времени, скрестить руки на груди; но почему-то просто положил его руки вдоль тела.

— Суки, какие суки, — причитал Мохнатый, сморкаясь. — Подумайте только, сеньор. Что он им такого сделал, скажите на милость? Мы ведь пошли из-за парнишки, только и хотели, что послать телеграмму. И вот…

— Телеграмма ушла, по крайней мере этого у нас не отнимут. Вот там, по-моему, ключ от бара. Пойди выпусти этих и расскажи им, что произошло. А с судовыми держи ухо востро, я подежурю в коридоре.

Мохнатый наклонил голову, еще раз высморкался и вышел. Невероятно, но он почти не выпачкался в крови Медрано. Рауль закурил и сел в изножье кровати. Посмотрел на перегородку, отделявшую эту каюту от соседней. Поднялся, подошел к ней и тихонько постучал, потом — сильнее. Снова сел. И вдруг подумал: а ведь они же побывали на корме, на приснопамятной корме. Что же все-таки было на этой корме?

«А какое мне теперь до этого дело?», — подумал он, пожав плечами. И услышал, как в каюте Лопеса открылась дверь.

XLII

Как и следовало ожидать, Мохнатый увидел сеньор в коридоре правого борта, все, как одна, бились в истерике, каждая — по-своему. Полчаса они предпринимали все вообразимые усилия, чтобы открыть дверь и выпустить шумных пленников, которые колотили в дверь ногами и кулаками. У трапа на палубу Фелипе и шофер дона Гало без особого интереса наблюдали за сценой.

Когда появился Атилио, донья Пепа и донья Росита, растрепанные, бросились к нему, но он, не вымолвил ни слова и собирался пройти мимо. Однако на пути у него, точно памятник попранной добродетели, встала сеньора Трехо, скрестив руки на груди и испепеляя его взглядом, до сих пор предназначавшимся исключительно собственному супругу.

— Чудовища, убийцы! Что вы натворили, мятежники! Бросьте сейчас же револьвер, я вам говорю!

— Да пропустите же меня, донья, — сказал Мохнатый. — То вопят, что надо выпустить эту шоблу, а то пройти не дают. Так что же делать-то?

Вырвавшись из цепких объятий матери, Нелли кинулась к Мохнатому.

— Тебя убьют, тебя убьют! Зачем вы это сделали? Теперь придут офицеры и всех нас заарестуют!

— Не болтай глупости, — сказал Мохнатый. — Это все — чепуха, если б ты знала, что произошло… Нет, лучше тебе не рассказывать.

— У тебя кровь на рубашке! — закричала Нелли. — Мама, мама!

— Пусти же меня, наконец, — сказал Мохнатый. — Эта кровь с того раза, когда били сеньора Лопеса, да не строй же ты из себя, бога ради, артистку.

Он отстранил ее свободной рукой и поднялся по трапу. Внизу дамы заверещали громче прежнего, увидев, что он, перед тем как вставить ключ в замочную скважину, поднял револьвер. Внезапно все разом смолкли, и дверь распахнулась.

— Спокойно, — сказал Атилио. — Ты, че, выходи первый, да не вздумай шутить у меня, не то прострелю котелок.

Глицид смотрел на него так, словно с трудом понимал, и быстро спустился по трапу. Они видели, что он направился к задраенной двери, но всеобщее внимание было обращено на выходивших один за другим сеньора Трехо, доктора Рестелли и дона Гало, их встречали криками, плачем, душераздирающими воплями. Последним вышел Лусио, бросив на Атилио вызывающий взгляд.

— А ты не залупайся, — сказал ему Мохнатый. — Тут мне не до тебя, а потом, если желаешь, пушку отложу и тебе рыльник начищу.

— Тебе бы только чистить, — сказал Лусио, спускаясь по трапу.

Нора смотрела на него, не решаясь ничего сказать. Он ухватил ее за руку и почти втолкнул в каюту.

Мохнатый заглянул в бар, где за стойкой неподвижно застыл метрдотель, и, сунув револьвер в правый карман брюк, спустился по трапу.

— Помолчали бы лучше, — сказал он, останавливаясь на последней ступеньке. — Ребенок болен, а вы галдите, как тут температуре не подняться.

— Чудовище! — крикнула сеньора Трехо, удаляясь вместе с Фелипе и сеньором Трехо. — Это вам так не пройдет! В тюрьму вас, на цепь и в кандалы! Преступники, похитители, мафиози!

— Атилио, Атилио! — ломала руки Нелли. — Что случилось, почему ты запер этих сеньоров?

Мохнатый хотел было открыть рот и сказать первое, что придет в голову, а пришло бы, конечно, крепкое словцо. Но промолчал и только уперся дулом револьвера в ступеньку. Может, потому, что стоял наверху лестницы, он вдруг почувствовал себя так высоко над всеми этими криками, вопросами, ненавистью, взорвавшейся проклятьями и упреками. «Пойду лучше посмотрю, как парнишка, — подумал он. — И надо сказать его маме, что телеграмму-то мы все-таки послали».

Он молча прошел мимо размахивающих рук и раскрытых ртов; издали могло показаться, что женщины приветствуют его, поздравляют с победой.

Персио прикорнул на кровати Клаудии. Под утро она набросила ему на ноги одеяло, с благодарностью глянув на тощую фигуру Персио, новая одежда уже помялась и кое-где загрязнилась. Она подошла к постели Хорхе, послушала, как он дышит. Теперь, после третьего приема лекарства, Хорхе спал спокойно. Она притронулась к его лбу и успокоилась. Навалилась усталость, как будто она не спала много ночей; но ложиться ей не хотелось, она знала, что не пройдет много времени, как кто-нибудь придет с новостями или же с рассказом о все тех же блужданиях по нелепым лабиринтам, по которым ее друзья мыкаются уже двое суток, не очень понимая что к чему.

В приоткрытую дверь заглянула разукрашенная фиолетовым синяком физиономия Лопеса. Клаудиа не удивилась, что он не постучал, как не обратила внимания и на крики женщин и громкие разговоры в коридоре правого борта. Она махнула рукой, приглашая его войти.

— Хорхе лучше. Спит уже почти два часа. Но что у вас…

— Чепуха, — сказал Лопес, притрагиваясь к челюсти. — Немного больно, когда разговариваю, и поэтому говорю мало. Я рад, что Хорхе лучше. Но ребята все-таки послали радиограмму в Буэнос-Айрес.

— Как глупо получилось, — сказала Клаудиа.

— Да, теперь это кажется глупым.

Клаудиа опустила голову.

— В конце концов, это дело чести, — сказал Лопес. — Скверно, что была перестрелка, те, на корме, не хотели их пускать. Просто не верится, только познакомились, всей дружбе-то — два дня, если это можно назвать дружбой, и вот…

— Что-то случилось с Габриэлем?

Вопрос прозвучал утверждением; Лопесу осталось только молчать и смотреть на нее. Клаудиа поднялась на ноги, рот приоткрылся. Сразу стала некрасивой, почти нелепой. Шагнула вперед, ноги не слушались, пришлось ухватиться за стул.

— Его принесли в каюту, — сказал Лопес. — Я побуду с Хорхе, если хотите.

Рауль, карауливший в коридоре, пропустил Клаудиу в каюту и закрыл дверь. Пистолет в кармане уже мешал, глупо было ожидать, что глициды пойдут в контратаку. Так ли, иначе — все должно окончиться на этом; не война же, в конце концов. Захотелось пойти в коридор правого борта, откуда неслись визгливые восклицания дона Гало, проклятия доктора Рестелли, крики дам. «Бедные, — подумал Рауль, — ну и плавание мы им устроили…» Он видел, как Атилио робко вошел в каюту Клаудии, и пошел к нему. Во рту стоял привкус рассветного часа. «Это действительно была пластинка Айвора Новельо?» — подумал он, силясь отогнать образ Паулы, который настойчиво возвращался. Он смирился и позволил ей явиться в том виде, в каком она пришла в каюту Медрано вслед за Лопесом — в красном халате, с красиво распущенными волосами, какой ему нравилось видеть ее по утрам.

— В конце концов, в конце концов, — повторял Рауль.

Он открыл дверь и вошел. Атилио и Лопес тихо разговаривали. Персио дышал, чуть присвистывая, что очень вязалось с его обликом. Атилио подошел, приложив палец к губам.

— Парнишке лучше, лучше, — сказал он шепотом. — Мать говорит, температуры уже нет. Всю ночь спал потрясно.

— Замечательно, — сказал Рауль.

— А я пойду к себе, придется объясняться с невестой и со старухами, — сказал Мохнатый. — Что с ними делается, мамочка родная. Как злобятся.

Рауль посмотрел ему вслед и сел рядом с Лопесом; тот протянул ему сигарету. Дружно отодвинув кресла подальше от постели Хорхе, они молча закурили. Рауль почувствовал: Лопес благодарен ему и за то, что он пришел, и за то, что дает ему возможность поговорить напрямую.

— Две вещи, — проговорил Лопес резко. — Первое: я считаю себя виновным в том, что произошло. Я знаю, это глупо, потому что все это могло произойти или случиться с любым другим, но я поступил плохо: остался здесь, в то время как вы… — У него пресекся голос, он сделал усилие, сглотнул слюну. — Дело в том, что я был близок с Паулой, — сказал он, глядя на Рауля, крутившего в пальцах сигарету. — Это — второе.

— О первом и речи нет, — сказал Рауль. — Вы были не в состоянии идти с нами, не говоря уж о том, что дело не казалось таким опасным. Что же касается второго, я полагаю, Паула сказала вам, что вы не обязаны давать мне никаких объяснений.

— Объяснений — да, — смутился Лопес. — Но все-таки…

— Все-таки — спасибо. Очень порядочно с вашей стороны.

— Мама, — позвал Хорхе. — Мама, где ты?

Персио подскочил и сразу выпрыгнул из сна к постели Хорхе. Рауль и Лопес, не шевелясь, ждали.

— Персио, — сказал Хорхе, приподнимаясь. — Знаешь, что мне приснилось? Как будто на нашей планете идет снег. Честное слово, Персио, снег, хлопья, как… как…

— Тебе получше? — спросил Персио с таким видом, будто боялся приблизиться и разрушить волшебство.

— Я уже выздоровел, — сказал Хорхе. — И есть хочу зверски, пойди скажи маме, чтобы принесла мне кофе с молоком. А кто это там? А, здравствуйте. Почему вы тут?

— Просто так, — сказал Лопес. — Пришли посидеть с тобой.

— Послушай, что у тебя с носом? Ты упал?

— Нет, — сказал Лопес, поднимаясь. — Слишком сильно высморкался. У меня так бывает. Ну, до свидания, попозже я еще зайду.

Рауль вышел следом за ним. Пора было спрятать проклятый револьвер, который все больше оттягивал карман, но он решил прежде подняться на носовую палубу, уже залитую солнцем. Палуба была пуста, и Рауль сел на ступеньку, глядя на море, на небо. Он столько часов провел без сна, только пил и курил без перерыва, что сверкание моря и ветер, дувший в лицо, причиняли боль; он терпел и привыкал, думая о том, что пора возвращаться в действительность, если это можно назвать возвращением в действительность. «Только не копайся, не анализируй, дорогой, — приказал он себе. — Принять ванну, никуда не спеша, принять ванну, в каюте, которая отныне будет только твоей, покуда длится плавание, и один Бог знает, сколько оно продлится, скорее всего недолго, если я не ошибаюсь». И хорошо бы он не ошибся, в противном случае Медрано напрасно отдал жизнь. Ему лично было все равно, продолжится плавание или все окончится еще большими неприятностями, он уже достаточно обжегся, чтобы позволить себе роскошь свободно выбирать. Может, когда он проснется после того, как примет ванну, хватит полный стакан виски и проспит целый день, может, тогда он снова будет способен что-то принимать, а что-то отвергать; а сейчас ему было все одно — и блевотина на полу, и Хорхе, который проснулся здоровеньким, и три дырки в штормовке. Как в картах: на руках покер, игра дошла до высшей точки, но ты уже выдохся и все-таки решаешься, если решаешься, и выкладываешь один за другим — джокера, туза, даму, короля… Он вдохнул глубоко, всей грудью; море было сказочно синим, того цвета, каким снилось ему иногда, когда во сне он летал на каких-то странных прозрачных машинах. Он закрыл лицо руками, спрашивая себя, вправду ли он жив. Но, должно быть, жив, раз кроме всего прочего заметил, что машины «Малькольма» остановились.

Перед тем как выйти, Паула и Лопес задвинули шторки на иллюминаторе, и каюту залило желтоватым светом, который как бы окончательно стер с лица Медрано всякое выражение. Застыв в изножье кровати, все еще с протянутой в сторону двери рукой, так будто она ее никогда и не закроет, Клаудиа смотрела на Габриэля. Из коридора доносились приглушенные голоса и шаги, но ничто, казалось, не могло нарушить абсолютного молчания, в которое вступила Клаудиа, этой ватной субстанции, из которой были и воздух каюты, и ее собственные ноги, и вытянувшееся на кровати тело, и вещи, разбросанные по каюте, и брошенные в угол полотенца.

Потихоньку приблизившись, она села в кресло, заранее придвинутое Раулем, и смотрела изблизи. Она, наверное, могла бы и говорить, и отвечать на вопросы, горло не сжимало, и не было у нее слез для Габриэля. Внутри у нее тоже все было ватным, плотным и холодным, как внутри аквариума или стеклянного шара. Вот так: убили Габриэля. Вот он, Габриэль, мертвый, этот незнакомый человек, мужчина, с которым она разговаривала всего несколько раз за время короткого плавания по морю. Между ними не было ни отчуждения, ни близости, нечего измерять и не о чем рассказать, смерть вышла на эти нескладные подмостки раньше, чем жизнь, испортив игру и лишив ее того немногого смысла, какой она могла иметь в данный момент в открытом море. Этот мужчина просидел с нею часть ночи у постели больного Хорхе, но вот круг сцены чуть повернулся, небольшая перестановка (каюта все равно очень похожа, у постановщика не было возможностей значительно переменить декорации), и Клаудиа уже сидит у постели мертвого Габриэля. При всем ее трезвом уме и здравом смысле она всю ночь не могла совладать со страхом за жизнь Хорхе, в эти ночные часы смерть представлялась почти неизбежной; держаться ей помогала и мысль, что Габриэль где-то рядом — пьет кофе в баре, или дежурит в коридоре, или ищет корму, на которой прячется врач. Круг снова чуть повернулся, и Хорхе уже снова весел и здоров, снова ее сын такой, как всегда, будто ничего и не было; одна из многих болезней, которыми обязательно переболеет ребенок, осталась только усталость от передуманных за ночь тяжелых дум; как будто ничего не случилось, как будто Габриэль просто устал после бессонной ночи и заснул ненадолго, перед тем как снова прийти к ним и играть с Хорхе.

Она видела воротник штормовки, закрывавший горло; потом начала различать выступившие на шерсти черные пятна, едва заметную запекшуюся кровь в уголках губ. Все это — ради Хорхе, иначе говоря, ради нее; эта смерть — за нее и за Хорхе, эта кровь, эта штормовка, у которой кто-то поднял и расправил воротник, эти вытянутые по швам руки, эти прикрытые дорожным пледом ноги, эти растрепавшиеся волосы, этот чуть приподнятый подбородок и покатый лоб, уходящий в низкую подушку. Она не могла плакать по нему, как можно плакать по человеку, с которым едва знаком, человек симпатичный и милый и, возможно, немного влюбленный, и уж, во всяком случае, мужчина в полном смысле этого слова, коли не мог вынести унизительности положения, в котором они оказались на этом пароходе, но для нее он — никто, всего несколько часов поговорили, эдакая виртуальная близость, чисто духовная близость, его сильная и ласковая рука на ее руке, поцелуй в лобик Хорхе, полное доверие, чашка очень горячего кофе. Жизнь — слишком медленный, слишком сокровенный процесс, чтобы проявиться разом во всей своей глубине; должно было случиться много всякого или не случаться ничего, и именно это бы и было случившимся, они должны были бы постепенно находить друг друга, должны были бы расходиться и сближаться, с непременными размолвками и примирениями, и находить общее в разных жизненных поворотах, пока они с Габриэлем не стали бы друг другу необходимыми. Глядя на него с оттенком досады и упрека, она думала, что была ему нужна и что это предательство и трусость — уйти вот так и оставить ни с чем самого себя именно в тот час, когда они встретились. Она укоряла его и, склонившись над ним без страха и без жалости, отказывала ему в праве умереть прежде, чем он вошел жизнью в нее, прежде чем по-настоящему начал жить в ней. Он оставлял ей нежное радостное воспоминание, что-то вроде воспоминания о лете, отеле, оставлял едва запомнившийся образ и память о минутах, когда правда силилась пробиться наружу; оставлял ей имя женщины, которая была его женщиной, выражения, которые он любил повторять, какие-то случаи из детства, память о худой и сильной руке на ее руке, его манеру хмуро улыбаться и не задавать вопросов. Он ушел так, словно испугался, и выбрал самый изощренный из уходов, уход в непоправимую неподвижность, в лицемерное молчание. Он отказывался ждать ее дальше, заслуживать ее, преодолевать час за часом то время, что разделяло их встречу. К чему было целовать этот холодный лоб, расчесывать судорожно сжатыми пальцами спутавшиеся липкие волосы, к чему что-то ее, теплое, падало и сбегало по его лицу, уже окончательно обернутому внутрь, и более далекому, чем любой образ из прошлого. Она никогда не сможет его простить, и пока будет помнить его, всегда будет упрекать за то, что он отнял у нее возможность прожить новое время, каждый миг которого она проживала бы в самой сердцевине жизни, возродилась бы в этой жизни заново и возвратила бы потерянные годы, и жизнь сжигала бы ее и требовала бы от нее то, чего никогда не требовало ее прежнее существование. В висках стучало, точно глухо проворачивались шестеренки, и она чувствовала, что время без него уже разворачивается, чтобы снова потянуться по бесконечному пути, подобно прежнему времени, времени без Леона, времени на улице Хуана Баутисты Альберди, времени подле Хорхе, который был лишь предлогом, эдакий обман материнством, алиби, оправдывающее унылое прозябание, чтение простеньких романчиков, днем — радио, вечером — кино, бесконечные разговоры по телефону, февральские поездки в Мирамар. На всем этом можно было бы поставить точку, если бы он не лежал здесь как неопровержимое доказательство того, что ее обобрали и бросили, если бы он так глупо не дал себя убить, только чтобы не прожить с ней по-настоящему и не дать ей прожить свою жизнь. Ни он, ни она никогда уже не узнают, нужны ли они были друг другу, как две цифры не знают числа, которое составляют; из их неуверенности и сомнений могла составиться сила, способная преобразить все, наполнить их жизнь морями, дальними дорогами, неслыханными приключениями, сладким, как мед, покоем, милым вздором и потрясениями — до последнего конца, более достойного, до самой смерти, не такой жалкой. Он оставил ее до того, как состоялась встреча, и этот его уход был бесконечно более глупым и более подлым, чем его уходы от прежних возлюбленных. Что стоила обида Беттины в сравнении с ее обидой, и какие упреки могла бы высказать она, безвозвратно обобранная, коль скоро случившееся не было актом его воли, не было делом его рук. Его убили как собаку, сделав выбор за него, и положили конец его жизни, а он не имел возможности принять это или отказаться. И то, что в том не было его вины и он лежал тут перед ней мертвый, было еще худшей, самой непоправимой виной. Чуждый всему, подвластный посторонней воле, нелепая мишень для шальной пули, своим предательством он обрек ее на ад, где его отсутствие будет вечно живой болью, где сердцу и чувствам постоянно будет гибельно недоставать его, и она всем весом своей жизни рухнет в эту бездонную пустоту. Да, теперь она может плакать, но не по нему. Она будет оплакивать его бесполезную жертву, его спокойную слепую доброту, которая привела к гибели, и то, что он пытался сделать и, возможно, сделал ради спасения Хорхе, но за этим плачем, когда плач иссякнет, как иссякает, в конце концов, всякий плач, наверное, ее опять обожжет горечью его бегство, и встанет образ друга, бывшего ее другом всего два дня и не нашедшего в себе сил умереть после того, как проживет с нею целую жизнь. «Прости мне, что я говорю все это, — думала она в отчаянии, — но ты уже начинал становиться чем-то моим, уже входил в мои двери, и твой шаг я узнавала издали. А теперь пришел черед моего бегства, очень скоро я потеряю то немногое, что было во мне от твоего лица, от твоего голоса и от твоего доверия. Ты предал меня неожиданно и навечно; а я, несчастная, буду совершенствовать свое предательство день за днем, и буду терять понемногу, с каждым разом все больше, пока от тебя не останется даже бледного, как на фотографии, воспоминания, когда даже Хорхе перестанет поминать твое имя, и Леон снова, сухим листопадом, войдет ко мне в душу, и я буду плясать с призраком, и мне будет все равно».

XLIII

В половине восьмого некоторые пассажиры, повинуясь зову гонга, поднялись в бар. Их не очень удивило, что «Малькольм» остановился; ясно было, что за безответственные ночные выходки придется расплачиваться. Дон Гало объявил это более обычного скрипучим голосом, одновременно с остервенением намазывая маслом гренки, и присутствовавшие дамы согласились, дружно вздыхая и посылая в сторону «проклятых смутьянов» взгляды, полные упрека и провидческого знания. По их адресу то и дело отпускался намек или пара глаз осуждающе вперивалась в отливавшую лиловым физиономию Лопеса, распущенные и неприбранные волосы Паулы, сонную улыбку Рауля. При известии о смерти Медрано донья Пепа упала в обморок, с сеньорой Трехо случилась истерика; сейчас они за чашкой кофе с молоком приходили в себя. Дрожа от ярости при воспоминании о часах, которые он провел пленником в баре, Лусио молча поджимал губы; сидевшая рядом Нора вроде бы входила в партию мира и вполголоса поддакивала донье Росите и Нелли, но не могла удержаться и все время, будто невзначай, поглядывала на столик, за которым сидели Лопес с Раулем, что ни говори, но все далеко не так ясно. Мэтр, всем своим видом выражая поруганную справедливость, ходил от столика к столику, принимая заказы, молча кланялся и время от времени, взглядывая на оборванные телефонные провода, вздыхал.

Никто почти не интересовался самочувствием Хорхе, жестокость одолела милосердие. Донья Пепа, Нелли и донья Росита во главе с сеньорой Трехо вознамерились с утра пораньше проникнуть в каюту покойного, дабы совершить различные обряды, на которые так падка женская некрофилия. Атилио, уже выдержавший яростное сражение с семейством, догадался об их намерении и решительно встал на защиту двери. На резкое требование сеньоры Трехо пропустить их, дабы они могли исполнить христианский долг, он ответил фразой: «Идите в баню», смысл которой не оставлял сомнений. А на жест сеньоры Трехо, как бы собиравшейся дать ему пощечину, он ответил своим жестом, таким выразительным, что достойная сеньора, уязвленная в самое святое, отпрянула, лицо ее пошло красными пятнами, и она закричала, призывая супруга. Но поскольку сеньор Трехо куда-то запропастился, дамы ретировались, Нелли — заливаясь слезами, донья Пепа и донья Росита — в ужасе от поведения своего сына и будущего зятя, а сеньора Трехо — полыхая крапивницей на нервной почве. Завтрак выглядел напряженным перемирием, пассажиры искоса наблюдали друг за другом, все время неприятно ощущая, что «Малькольм» встал посреди моря, иначе говоря, плавание прервалось, что-то должно произойти, и хорошо бы знать, что именно.

За столик к смутьянам подсел Мохнатый, Рауль жестом позвал его, едва он показался в дверях. Лицо Мохнатого осветилось счастливой улыбкой, и он поспешил к друзьям. Нелли опустила глаза так, что едва не коснулась гренок, а ее мать сделалась пунцовой. Мохнатый сел к ним спиной, между Паулой и Раулем, которых эта картина несказанно забавляла. Лопес, с крайней осторожностью жевавший бисквит, подмигнул ему незаплывшим глазом.

— По-моему, ваше семейство не в восторге, что вы присели к зачумленному столику, — сказала Паула.

— Я пью молоко там, где хочу, — сказал Атилио. — Надоели они мне, всю плешь проели.

— Действительно, — сказала Паула, передавая ему хлеб и масло. — А сейчас мы присутствуем при торжественном явлении публике сеньора Трехо и доктора Рестелли.

Надтреснутый голос дона Гало прорезал тишину, словно выскочила пробка из бутылки шампанского. Он рад, что друзьям, как видно, все-таки удалось соснуть пару часов после неслыханной ночи, когда их держали как узников взаперти. Он лично не мог сомкнуть глаз, несмотря на то, что принял двойную дозу бромурала. Но у него будет время отоспаться, после того как выявят виновных и примерно накажут нечаянных пособников этой чудовищной выходки.

— Что сейчас начнется, — пробормотала Паула. — Карлос и ты, Рауль, держите себя в руках.

— Ну и ну, — приговаривал Мохнатый, прихлебывая кофе с молоком. — Какую бодягу разводят.

Лопес с любопытством смотрел на доктора Рестелли, но тот воздерживался взглянуть ему в глаза. От столика, где сидели дамы, послышался властный окрик: «Освальдо!» — и сеньор Трехо, направлявшийся было к пустому стулу, разом вспомнил о своих обязательствах, резко переменил курс, подошел к столику смутьянов и остановился перед Атилио, который, откусив слишком большой кусок бутерброда с повидлом, трудился-пережевывал его.

— Позвольте узнать, молодой человек, по какому правы вы вздумали не пустить мою супругу в… ну, скажем, к одру усопшего?

Мохнатый наконец проглотил хлеб с видимым усилием — казалось, кадык, того гляди, выскочит.

— Мамочки родные, — сказал он. — Да им одного надо — нервы помотать.

— Что вы сказали? Повторите!

— Замнем для ясности, — сказал Мохнатый и, сложив пальцы левой руки в известную фигуру, сунул под нос сеньору Трехо. — Или хотите, чтобы я разозлился всерьез? Мало вас наказали? Зря сидели взаперти с засранцами?

— Атилио! — добродетельно увещевала Паула, в то время как Рауль еле сдерживал смех.

— Ну уж нет! Хотели — пусть слушают! — гаркнул Мохнатый так, что тарелки звякнули. — Шайка вонючек, болтуны пустые, воду в ступе толкли, а парнишка помирал, ведь помирал же! А вы — что? Хоть пальцем шевельнули? За доктором пошли? Мы пошли, чтоб вы знали! Мы, вот этот сеньор, и вон тот сеньор, которому морду разукрасили! И еще сеньор… да, тот… а после хотите, чтобы я пускал в каюту всяких…

Он замолчал — не мог продолжать от волнения. Лопес взял его за руку и пытался усадить, но Мохнатый противился. Тогда Лопес тоже поднялся и встал лицом к лицу с сеньором Трехо.

— Vox populi, vox Dei[92], — сказал он. — Идите завтракайте, сеньор. А вы, сеньор Порриньо, воздержитесь от комментариев, равно как и вы, дамы и барышни.

— Неслыханно! — возопил дон Гало, под дружный хор женских стонов и причитаний. — Давят грубой силой!

— Надо бы всех вас перестрелять до одного! — закричала сеньора Трехо, откидываясь на спинку кресла.

Услышав столь откровенно высказанное желание, публика примолкла, заподозрив, что зашли слишком далеко. Завтрак продолжался под глухое перешептывание, да иногда просверкивал гневный взгляд. Персио, который всегда опаздывал, вдруг появился у столика и подсел к Лопесу.

— Какой парадокс, — сказал Персио, наливая себе кофе. — Агнцы обернулись волками, партия мира стала партией войны.

— Поздновато, — сказал Лопес. — Теперь им бы лучше сидеть по каютам и ждать… хотелось бы знать — чего.

— Тоже не выход, — сказал Рауль, зевая. — Я вот пытался заснуть, да ничего не получилось. Лучше уж под открытым небом, на солнышке. Пошли?

— Пошли, — согласилась Паула и уже собиралась встать, но не встала. — Tiens — смотрите, кто пришел.

Сухопарый сдержанный глицид с пегим ежиком волос смотрел на них, стоя в дверях. Чайные ложечки легли на блюдца, некоторые стулья развернулись вполоборота к двери.

— Добрый день, дамы, добрый день, сеньоры.

— Добрый день, сеньор, — тихо проблеяла Нелли.

Глицид провел рукою по волосам.

— Прежде всего хочу сообщить вам, что врач только что осмотрел больного малыша и нашел, что ему гораздо лучше.

— Потрясно, — сказал Мохнатый.

— От имени капитана довожу до вашего сведения, что известные вам ограничения, вызванные соображениями безопасности, после полудня отменяются.

Никто ничего не сказал, однако жест Рауля был так красноречив, что глицид не мог не ответить на него.

— Капитан выражает сожаление по поводу того, что недоразумение стало причиной прискорбного случая, однако следует понять, что «Маджента Стар» не несет за это ответственности, тем более что, вам прекрасно известно, речь идет о в высшей степени заразном заболевании.

— Убийцы, — четко проговорил Лопес. — Да, то, что слышали: убийцы.

Глицид провел рукою по волосам.

— В подобных обстоятельствах некоторые нелепые обвинения объясняются излишними эмоциями и нервным напряжением, — сказал он и пожал плечами, давая понять, что вопрос исчерпан. — Прежде чем уйти, хотел бы предупредить вас, что, по-видимому, вам следует собрать вещи.

Под градом вопросов и криков дам глицид будто разом состарился и устал еще больше. Он сказал что-то метрдотелю и вышел, то и дело проводя рукою по волосам.

Паула посмотрела на Рауля, старательно раскуривавшего трубку.

— Какая чушь, — сказала Паула. — А я сдала свою квартиру на два месяца.

— А может, — сказал Рауль, — тебе удастся снять квартиру Медрано, если только тебя не опередят Лусио с Норой, которым, наверное, позарез нужен дом.

— Нет у тебя никакого уважения к смерти.

— И у смерти ко мне тоже уважения не будет, че.

— Пошли, — резко сказал Лопес Пауле. — Пошли посидим на солнышке, обрыдло мне все это.

— Пошли, Ямайка Джон, — сказала Паула, глядя на него искоса. Ей нравилось смотреть на него, когда он сердился. «Нет, дорогой, верха тебе не взять, — подумала она. — Так что умерь свою мужскую гордыню, поцелуи — поцелуями, а губы мои остаются при мне. Лучше постарайся понять меня, а не изменить…» И первым делом ему надо понять, что старый союз не разрушен и Рауль всегда останется для нее Раулем. Никому не купить ее свободы, никому не изменить ее, пока она сама, по собственной воле, не решит измениться.

Персио пил вторую чашку кофе и обдумывал возвращение. Улочки Чакариты проходили в его памяти. Надо будет спросить у Клаудии, законно ли не ходить на службу, если он вернется в Буэнос-Айрес раньше срока. «Тонкие юридические нюансы, — думал Персио. — А вдруг управляющий, которому я сказал, что отправляюсь в морское путешествие, встретит меня на улице…»

I

А вдруг управляющий, которому я сказал, что отправляюсь в морское путешествие, встретит меня на улице… ну и что, какого черта мне беспокоиться? Какого черта? На этом он ставит ударение. Персио, отважный и отстраненный, покачиваясь, словно пробковый поплавок, посреди бескрайнего южного океана, разглядывает осадок на дне второй чашки кофе. За всю ночь ему ни разу не удалось выйти к звездам, отвлекал запах пороха, беготня, бессмысленное чтение линий на ладонях, испорченных тальком, автомобильными рулями и ручками чемоданов. Он видел, как смерть изменила курс всего в нескольких метрах от постели Хорхе, но понимает, что это — всего лишь метафора. Он знает, что его друзья разорвали порочный круг и пробрались на корму, а он не нашел того отверстия, через которое мог бы выйти на контакт с ночью, чтобы присовокупить свои усилия к сделанному ими ненадежному открытию. Единственный, кто знал что-то о корме, уже никогда не заговорит. Поднялся ли он по ступеням посвящения? Видел ли клетки с хищниками, обезьян, висевших на тросах, слышал ли первозданные голоса, нашел ли смысл сущего и умиротворение? О, ужас прародителей, о, ночь расы, слепой и клокочущий колодец, какое мрачное сокровище оберегали драконы нордических сказаний, какая изнанка поджидала там, чтобы показать умершему свое истинное лицо? Все остальное — ложь, и другие (и те, кто вернулся, и те, кто никуда не ходил) знают одинаково, одни — потому что не видели или не хотели увидеть, другие — из-за наивности или удобной подлости, к которой склоняют время и привычки. Правда, которую добыли отправившиеся на разведку, лжива, как лжива лживая болтовня трусливых и осторожных, лживы объяснения и лживы разоблачения. Истинна и бесполезна лишь яростная слава Атилио, этого ангела с грубыми веснушчатыми руками, который, еще не зная, что случилось, сразу же встает на защиту, а потому отмечен навечно, инакий в свой звездный час, пока неминуемый сговор на острове Масиель не ввергнет его в привычное и всех устраивающее неведение. И однако же там были Праматери — можно назвать их и так, можно и представить их себе мысленно, — они воздвиглись посреди пампы, на той самой земле, что губит лик ее мужчин, гнет их спины, калечит шеи, делает тусклыми глаза, и вот уже голос жадно требует жаркого из вырезки и модного танго; там были предки-прародители, эти невидимые глазу корни истории, которая, обезумев, проносится в официальных версиях событий, в сводках: двадцать-пятого-мая-утром-прохладно-и-дождливо, в действиях Линье, загадочным образом между тридцать третьей и тридцать четвертой страницей превратившегося из героя в предателя, эти глубинные корни истории, что ждут прихода первого аргентинца, жаждущего отдать себя всего, без остатка, пройти через метаморфозу и явиться на свет. И еще Персио знает, что грязный обряд совершен, что порочные предки встали между Праматерями и их далекими детьми, и их жестокое владычество в конце концов погубило образ Бога Творца, подменив его прибыльной торговлей призраками, устрашающим городом-вертепом, ненасытным требованием подношений и ублажений. Клетки с обезьянами, хищниками, глициды в форме, эфемерные отечества или просто палуба, омытая серым рассветом, — все что угодно годится, чтобы скрыть то, что, дрожа, ожидает по ту сторону. Мертвыми или живыми, но они вернулись оттуда, вернулись со смятением в глазах, и Персио снова видит, как проступают очертания гитариста, написанного с Аполлинера, и снова он видит, что у гитариста вместо лица — неясный черный квадрат, — музыка без хозяина, слепой случай без причин, судно, дрейфующее по течению, повествование, идущее к концу.

ЭПИЛОГ

XLIV

В половине двенадцатого стало жарко, и Лусио, устав загорать и объяснять Норе вещи, которые она, похоже, не считала бесспорными, решил подняться в каюту и принять душ. Ему осточертело жариться на солнце и проклинать тех, кто испортил такое путешествие, надоело думать о том, что будет дальше и почему говорят, что надо собирать чемоданы. Ответ настиг его в тот момент, когда он поднимался по трапу правого борта: слабый стрекот, пятнышко на небе, еще одно пятнышко. Два гидроплана «каталина» сделали над «Малькольмом» пару кругов и сели на воду метрах в ста от него. Сидя один в дальнем конце носовой палубы, Фелипе смотрел на них равнодушно, сквозь полудрему, которую Беба злорадно приписывала алкогольным последствиям.

«Малькольм» дал три гудка, и с одного из гидропланов засверкали сигналы гелиографа. Лежа в шезлонгах, Лопес и Паула смотрели на отплывавшую шлюпку с толстым глицидом на носу. Время, казалось, растянулось до бесконечности, шлюпка все никак не могла доплыть до гидроплана, потом глицид вскарабкался на крыло и исчез.

— Помоги мне собрать вещи, — попросила Паула. — Все разбросано по полу.

— Ладно, но здесь так хорошо.

— Ну так останемся здесь.

Когда они снова проявили интерес к тому, что происходило вокруг, шлюпка уже отплывала от гидроплана с несколькими человеками на борту. Лопес встряхнулся и решил, что пора собираться, но прежде чем подняться в каюту, они постояли немного у борта, неподалеку от Фелипе, и узнали фигуру и темно-синий костюм человека, оживленно разговаривавшего с толстым глицидом. Это был инспектор Управления экономического развития.

Полчаса спустя метрдотель с официантом обошли каюты и палубу, приглашая пассажиров в бар, где их ожидали инспектор и пеговолосый глицид. Доктор Рестелли пришел первым, дыша оптимизмом, который портила натужная улыбка. Он успел посовещаться с сеньором Трехо, Лусио и доном Гало насчет того, как наилучшим образом представить дело (в том случае, если вскроются все подробности или надумают прервать круиз, на который все — кроме смутьянов — имеют полное право). Дамы вошли, расточая улыбки и восклицая: «Как? Вы здесь? Какой сюрприз!», в ответ на что инспектор чуть растянул губы и поднял правую руку ладонью вперед.

— Кажется, все собрались, — сказал он, оглянувшись на метрдотеля, проверявшего список. Воцарилось гробовое молчание, посреди которого вдруг с шипением вспыхнула спичка, чиркнутая Раулем.

— Добрый день, дамы и господа, — сказал инспектор. — Излишне говорить, что Управление глубоко сожалеет по поводу имевших место неприятностей. Капитан «Малькольма» послал нам срочную радиограмму, и, как вы сами можете судить, Управление не замедлило принять самые срочные меры.

— Радиограмму послали мы, — сказал Рауль. — А точнее, ее послал человек, которого убили вот эти.

Инспектор смотрел на кончик пальца Рауля, указывавшего на глицида. Глицид провел рукой по волосам. Инспектор вынул свисток и свистнул два раза. Вошли трое парней в форме столичной полиции, выглядевшие совершенно неуместно в этом баре и на этих широтах.

— Я буду вам признателен, если вы позволите мне до конца изложить сообщение, с которым я прибыл, — сказал инспектор, между тем как полицейские встали за спиной у пассажиров. — Крайне прискорбно, что эпидемия вспыхнула уже после того, как судно покинуло рейд Буэнос-Айреса. Нам известно, что командование «Малькольма» приняло все необходимые меры для защиты вашего здоровья и даже ввело строгий режим, несколько обременительный, однако совершенно необходимый.

— Совершенно верно, — сказал дон Гало. — Именно так. Я так и говорил с самого начала. А теперь позвольте мне, уважаемый сеньор…

— Нет, позвольте мне, — сказал инспектор. — Несмотря на эти меры предосторожности, имели место два тревожных случая, по поводу второго из них капитан счел себя обязанным телеграфировать в Буэнос-Айрес. В первом случае, к счастью, тревога оказалась ложной, и судовой врач считает, что занемогший ребенок уже выздоровел. Но второй случай, по вине жертвы, недозволенным образом нарушившей санитарный кордон и прошедшей в зараженную зону, окончился плачевно. Сеньор… — Он посмотрел в записную книжку, меж тем как собравшиеся начали перешептываться. — Сеньор Медрано, да, правильно. В высшей степени прискорбно, действительно. Позвольте мне, сеньоры. Тихо! Позвольте. Мы посоветовались с капитаном и с врачом и пришли к заключению, что в таких обстоятельствах находиться вам на борту «Малькольма» опасно для здоровья. Эпидемия, хотя и пошла на спад, может снова вспыхнуть, тем более что роковая развязка наступила в каюте носовой части судна. А потому, дамы и господа, прошу вас приготовиться к посадке на самолет через четверть часа. Благодарю за внимание.

— Почему посадка на самолет? — закричал дон Гало, проталкивая свою каталку поближе к инспектору. — Значит, эпидемия на самом деле была?

— Дорогой мой дон Гало, конечно, была, — сказал доктор Рестелли, живо выступая вперед. — Вы меня удивляете, дорогой друг. Никто ни минуты не сомневался, что командование борется со вспышкой тифа-224, вы это прекрасно знаете. Сеньор инспектор, дело не в этом, тут мы с вами полностью согласны, но вот нужны ли столь крутые меры, к которым вы собираетесь прибегнуть. Я далек от того, чтобы злоупотреблять тем правом, которое я, как владелец счастливого билета, имею, однако настоятельно прошу подумать, не поспешны ли действия, которые…

— Послушайте, Рестелли, хватит болтать чепуху, — сказал Лопес, отстраняя руку Паулы, которая предостерегающе ущипнула его. — И вы, и все остальные прекрасно знаем, что Медрано убили, застрелил кто-то из судовой команды. Какой тут к черту тиф. А теперь послушайте вы. После того, что здесь произошло, мне плевать, возвращаемся ли мы в Буэнос-Айрес, но я не позволю, чтобы лгали таким образом.

— Замолчите, сеньор, — сказал один из полицейских.

— Не собираюсь. У меня есть свидетели и доказательства того, что я говорю. И единственно, о чем сожалею, что я не был с Медрано, а то бы положил там с полдюжины этих сукиных сынов.

Инспектор поднял руку.

— Итак, сеньоры, мне не хотелось, но приходится указать вам на возможный вариант в случае, если кто-то из вас, потеряв ощущение реальности или из дружеских чувств, либо еще по каким-то соображениям, станет упорно искажать произошедшее. Поверьте, мне было бы в высшей степени неприятно оказаться вынужденным высадить вас в… скажем, в какой-то изолированной зоне и держать до тех пор, пока не улягутся страсти и можно будет дать информацию в правильном освещении.

— Меня можете высаживать, где вам заблагорассудится, — сказал Лопес. — Медрано был убит этими людьми. Посмотрите на мое лицо. Вы полагаете, это — тоже тиф?

— Решайте сами, — сказал инспектор, обращаясь главным образом к сеньору Трехо и дону Гало. — Мне бы не хотелось, чтобы пришлось вас интернировать, но если будут продолжаться попытки извращать факты, правдиво представленные людьми с самой безупречной репутацией…

— Не говорите ерунду, — сказал Рауль. — Давайте спустимся с вами вниз и вместе посмотрим на покойного.

— О, тело уже убрали с судна, — сказал инспектор. — Вы понимаете, что это — элементарные санитарные требования. Прошу вас, сеньоры, подумайте. Мы можем быть в Буэнос-Айресе уже через четыре часа. А там подпишем заявление, которое составим вместе, и, не сомневайтесь, руководство должным образом возместит ущерб, все прекрасно помнят, что это путешествие — законный выигрыш, и тот факт, что оно было омрачено, — не помеха.

— Прелестное окончание фразы, — сказала Паула.

Сеньор Трехо откашлялся, посмотрел на супругу и решился:

— У меня вопрос, сеньор инспектор… Поскольку, как вы отметили, тело уже убрано с судна, а эпидемия, можно сказать, пошла на спад, не представляется ли вам возможным, чтобы…

— В самом деле, — сказал дон Гало, — какой смысл тем, кто согласен… в общем, скажу прямо: те из нас, кто согласен, могли бы продолжить путешествие?

Все заговорили разом, голоса дам перекрыли неуклюжие попытки полицейских восстановить тишину. Рауль заметил, что инспектор удовлетворенно улыбнулся и знаком приказал полицейским не вмешиваться. «Разделяй и властвуй, — подумал Рауль; прислонясь к переборке, он курил ставшую невкусной трубку. — А почему бы и не остаться? Какая разница: остаться или вернуться. Бедный Лопес, как он старается, чтобы воссияла правда. Медрано был бы доволен, если бы все это видел; крутую кашу он заварил…» Он улыбнулся Клаудии, которая смотрела на все как бы из далекого далека, а доктор Рестелли в это время рассуждал о том, что прискорбные эксцессы не должны ложиться бременем на тех счастливчиков, которые честно выиграли свой отдых, а потому он верит, что сеньор инспектор… Но инспектор снова поднял руку ладонью вперед и дождался, пока стало относительно тихо.

— Я прекрасно понимаю точку зрения этих сеньоров, — сказал он. — Однако капитан и офицеры судна считают, что при сложившихся обстоятельствах, вспышка заболевания и тому подобное… Одним словом, сеньоры: или мы все возвращаемся в Буэнос-Айрес, или я буду вынужден, с болью душевной, отдать приказ интернировать вас до тех пор, пока не рассеются заблуждения. Заметьте, что угрозы тифа вполне достаточно для оправдания столь крайних мер.

— Вот он! — Дон Гало, как василиск, уставился на Лопеса и Атилио. — Вот он, результат анархии и самоуправства. Я это говорил, едва поднялся на борт. А теперь невинные будут расплачиваться за грешников, мать ихнюю. А гидропланы надежные?

— Никаких гидропланов! — закричала сеньора Трехо, поддержанная глухим ропотом, главным образом женской части общества. — Почему мы не можем продолжить плавание, скажите, пожалуйста?

— Плавание окончено, сеньора, — сказал инспектор.

— Освальдо, ты потерпишь такое!

— Детка, — вздохнул сеньор Трехо.

— Хорошо, хорошо, — сказал дон Гало. — Летим на гидроплане, пускай, только перестаньте талдычить про интернирование и прочую несуразицу.

— В самом деле, — сказал доктор Рестелли, искоса поглядывая на Лопеса, — ввиду сложившихся обстоятельств, если мы будет единодушны, к чему нас призывает сеньор инспектор…

Лопес чувствовал отвращение и жалость. Он так устал, что жалость пересиливала.

— За меня можете не беспокоиться, че, — сказал он, обращаясь к Рестелли. — Я не против возвращения в Буэнос-Айрес, а там разберемся.

— Вот так-то, — сказал инспектор. — Однако Управление должно быть уверено, что никто из вас по возвращении не станет распускать слухи.

— Выходит, — сказал Лопес, — Управление все на этот счет продумало.

— Любезный сеньор, опять вы за свое… — сказал инспектор. — Знайте, если у меня не будет полной уверенности, что вы откажетесь от извращенного толкования событий, я вынужден буду сделать то, о чем говорил.

— Только этого не хватало, — сказал дон Гало. — То три дня душа в пятки уходила, а теперь вообще засунут куда-то в задницу. Нет, нет и нет. В Буэнос-Айрес, только в Буэнос-Айрес!

— Да, конечно, — сказал сеньор Трехо. — Этого мы не потерпим.

— Давайте спокойно проанализируем ситуацию, — попросил доктор Рестелли.

— Ситуация очень простая, — сказал сеньор Трехо. — Поскольку сеньор инспектор считает, что плавание продолжать невозможно… — Он посмотрел на супругу, побелевшую от ярости, и беспомощно махнул рукой, — …то логичнее всего и естественнее — немедленно возвратиться в Буэнос-Айрес и получить деньгами… получить…

— А, — сказал Рауль. — Получить. Деньгами.

— Я со своей стороны не против того, чтобы вы получили деньгами, — сказал инспектор. — Если подпишете заявления, составленные соответствующим образом.

— Свое заявление я напишу сам от точки до точки, — сказал Лопес.

— И не ты один, — сказала Паула, опасаясь, не слишком ли высокопарно это прозвучало.

— Разумеется, — сказал Рауль. — Нас как минимум пятеро. А это — более четверти пассажиров, при демократии такими вещами не пренебрегают.

— Попрошу без политики, — сказал инспектор.

Глицид провел рукой по волосам и что-то зашептал ему, инспектор почтительно слушал.

Рауль обернулся к Пауле.

— Смотри, дорогая, чтение мыслей на расстоянии: сейчас он ему говорит, что «Маджента Стар» против этой выдумки — интернировать только часть пассажиров, это может вызвать еще больший скандал. Так что нас не повезут в Ушуайю, ничего подобного не будет. Я рад, потому что не захватил зимней одежды. Смотри внимательно, увидишь, я прав.

Он оказался прав, потому что инспектор снова поднял руку в характерном жесте — отчего-то сразу напомнив пингвина, — и решительно заявил, что если не будет достигнуто единодушие, то ему придется интернировать всех пассажиров без исключения. Гидропланы не могут лететь поодиночке и тому подобное; добавил и еще какие-то веские причины технического характера. Он замолчал, ожидая результатов старой формулы, о которой только что вспоминал Рауль, и ждать ему долго не пришлось. Доктор Рестелли посмотрел на дона Гало, который посмотрел на сеньору Трехо, а та посмотрела на своего мужа. Короткая перестрелка взглядами, и вот уже оратор — дон Гало Порриньо.

— Видите ли, любезный сеньор, — сказал дон Гало, покачиваясь на своих колесах. — Не годится, чтобы из-за упрямства и своеволия этих молодых выскочек нас, людей в высшей степени рассудительных и здравомыслящих, загнали бы черт знает куда, не говоря уж о том, что клевета в результате замарает и нас, уж я-то знаю этот мир. Если вы нам говорите, что это… этот несчастный случай — результат вспышки проклятой болезни, то лично я полагаю, что нет причин сомневаться в ваших словах, словах государственного чиновника. И не удивлюсь, если сегодняшний переполох на рассвете был, как говорится, много шума из ничего. Дело в том, что никому из нас — я ставлю акцент на последнем слове, — никому из нас не привелось увидеть несчастного… пострадавшего, который в целом пользовался у нас симпатией, несмотря на несуразности его поведения в последний момент.

Он крутанул кресло на четверть оборота и торжествующе посмотрел на Лопеса и Рауля.

— Повторяю: никто его не видел, потому что эти сеньоры, с помощью бессовестного наглеца, который осмелился запереть нас вчера ночью в баре, — и заметьте, как выглядит это бесчинство в свете событий, о которых мы говорим, — эти сеньоры, повторяю, хотя они и не заслуживают, чтобы их так называли, помешали дамам, движимым чувством христианского милосердия, которое я уважаю, хотя и придерживаюсь иных убеждений, помешали подойти к одру покойного. Какие выводы, сеньор инспектор, можно из этого сделать?

Рауль сжал руку Мохнатого, который побагровел, как кирпич, однако не смог его удержать.

— Какие выводы, пустобрех? Да я его на себе тащил, мы с этим сеньором его сюда притащили. У него кровь текла по фуфайке.

— Явный алкогольный бред, — пробормотал сеньор Трехо.

— А пуля, которую я всадил одному на корме, это что? Из него кровь хлестала, как из недорезанного поросенка! Жаль, что не в брюхо ему попал, а то, глядишь, и у меня бы тиф обнаружился!

— Не надрывайся, Атилио, — сказал Рауль. — История уже написана.

— Чхал я на их истории… — сказал Мохнатый.

Рауль пожал плечами.

Инспектор ждал, зная, что найдутся ораторы покрасноречивее него. Сначала говорил доктор Рестелли, образец скромности и здравомыслия; за ним последовал сеньор Трехо, страстный защитник справедливости и порядка; дон Гало ограничился тем, что дополнил предыдущие выступления с присущим ему мастерством словоговорения. Поначалу Лопес, поддержанный возмущенными восклицаниями Атилио и меткими колкостями Рауля, порывался возражать, упрекая их в трусости. Но потом ему стало так противно, что пропало желание даже возражать; он повернулся к ним спиной и отошел в угол. Смутьяны сбились в молчаливую группу, а полицейские не спускали с них глаз. Партия мира подбивала итоги, поощряемая одобрительными взглядами дам и меланхолической улыбкой инспектора.

XLV

С высоты «Малькольм» казался спичкой в тазу с водой. Фелипе поспешил занять место у окна и посмотрел вниз, на судно, совершенно равнодушно. Море уже не выглядело огромным, изборожденным волнами пространством, а лежало внизу мутной и непрозрачной пластиной. Он закурил сигарету и поглядел вокруг; спинки кресел были на удивление низкими. Слева другой гидроплан, казалось, завис совершено неподвижно. Багаж пассажиров летел в том гидроплане, и там же, наверное… Поднимаясь в самолет, Фелипе шарил взглядом по закоулкам салона, думая увидеть нечто, завернутое в простыню или в брезент, вероятнее всего, в брезент. А не увидев ничего похожего, решил, что его погрузили в другой самолет.

— Ну вот, — сказала Беба, усаживаясь между матерью и Фелипе. — Можно было сразу догадаться, что кончится плохо. Мне все это не понравилось с первого же момента.

— А могло быть и замечательно, — сказала сеньора Трехо. — Если бы не тиф и… и не тиф.

— Какая чепуха получилась, — сказала Беба. — Теперь придется всем подругам объяснять, представляешь.

— Ничего страшного, детка, объяснишь, и все. Ты знаешь, что говорить.

— Если ты думаешь, что Мариа-Луиса и Мерче проглотят эту чушь…

Сеньора Трехо посмотрела на Бебу и перевела взгляд на супруга, сидевшего напротив, где было всего два места. Сеньор Трехо слышал разговор и сделал ей знак успокоиться. В Буэнос-Айресе они, не спеша, внушат детям, что не следует распространять выдумки; а может, лучше отправить их на месячишко в Кордову к тетушке Флорите. Дети быстро забывают, к тому же они несовершеннолетние, их слова юридической силы не имеют. Право же, не стоит расстраиваться понапрасну.

Фелипе все смотрел на «Малькольм», пока он не пропал внизу под самолетом и осталась одна бесконечная, скучная вода — на все четыре часа до Буэнос-Айреса. Лететь-то было неплохо, как-никак он первый раз летел на самолете, так что будет о чем рассказать приятелям. А какое лицо было у матери, когда самолет оторвался от земли, и как пыталась скрыть жуткий страх Беба… С ума сойти с этими женщинами, пугаются каждой чепуховины. Да, че, что поделаешь, такая заварушка получилась, что в конце концов всех запихнули в самолет — и домой, с приветом. Одного вообще убили, так что… Нет, ему не поверят, Ордоньес посмотрит на него, как иногда — сверху вниз. Это стало бы известно, старик, для чего существуют газеты. Да, лучше об этом и не рассказывать. Но ведь Ордоньес, а может, и Алфиери наверняка спросят, как прошло плавание. Ну, это проще простого: бассейн, рыжуля в бикини, умелый бросок, а она ломается, мол, как бы не узнали, то да се, я стесняюсь, да что ты, глупенькая, кто тут узнает, ну-ка, иди сюда, дай-ка. Сперва она не хотела, боялась, но, сам знаешь, как это бывает, стоило чуть ее пощупать, она глаза закатила и дала себя раздеть на постели. Какая телка, старик, нет слов…

Прикрыв глаза, он сполз пониже в кресле. Рассказать — не поверишь. Целый день, че, все не отпускала меня, словом, присосалась, не знал, как отделаться… Рыжая, да, но внизу-то — блондинистые. Ну конечно, мне тоже интересно было, и, говорю тебе, внизу — блондинистые.

Дверь кабины пилота отворилась, и показался инспектор, довольный и почти помолодевший.

— Погода — великолепная, сеньоры. Через три с половиной часа прибудем в Пуэрто-Нуэво. Управление полагает, что, как только вы проделаете то, о чем мы с вами говорили, без сомнения, вы захотите сразу же отправиться по домам. Во избежание потери времени для всех приготовлены такси, а багаж вам выдадут тотчас же по прибытии.

Он сел на первое сиденье, рядом с шофером дона Гало, который читал журнал «Рохо и Негро». Нора, забившаяся поглубже в кресло у окошка, вздохнула.

— Просто не верится, — сказала она. — Знаешь, ничего не могу с собой поделать. Вчера еще все было так хорошо, и вот, пожалуйста…

— Да уж, — пробормотал Лусио.

— Чего не понимаю: тебя ведь тоже вначале эта корма беспокоила… Но почему они из-за нее так разнервничались, скажи? Не понимаю, такие вроде приличные сеньоры, симпатичные.

— Смутьяны они, — сказал Лусио. — Остальных я не знал, но Медрано меня просто поразил. Ты не забывай, какая обстановка в Буэнос-Айресе, эта история может нам всем здорово повредить. Представь только, кто-то сообщит моему начальству — меня могут понизить, а то и хуже. Все-таки это была государственная лотерея и официальные выигрышные билеты, об этом почему-то все забыли. Им одно надо было — устроить скандал, чтобы выставиться.

— Не знаю, — сказала Нора, поглядев на него и тут же опустив глаза. — Ты, конечно, прав, но когда заболел мальчик у этой сеньоры…

— Ну и что? Не видишь — вон он сидит, сосет леденцы? Какая-такая особенная болезнь, скажи на милость? Но этим смутьянам надо было устроить заварушку, чтобы выйти в герои. Я ведь понял это с самого начала и хотел остановить их. А они — сразу за револьверы, корчат из себя невесть что… Говорю тебе, Нора, если об этом узнают в Буэнос-Айресе…

— Я думаю, не узнают, — сказала Нора робко.

— Будем надеяться. К счастью, есть люди, которые думают, как я, и нас большинство.

— Наверное, надо подписать это заявление.

— Конечно, надо подписать. Инспектор все уладит. Может, я зря беспокоюсь, в конце концов, кто поверит их россказням.

— Но сеньор Лопес и Пресутти так разгневались…

— Надо же до конца свою роль доиграть, — сказал Лусио. — Но, помяни мое слово, в Буэнос-Айресе мы о них больше и не услышим. Что ты на меня так посмотрела?

— Я?

— Да, ты.

— Лусио, я на тебя просто посмотрела, и все.

— Ты посмотрела так, как будто я вру или что-нибудь такое.

— Да нет же, Лусио.

— Нет да. Очень странно посмотрела. Но ты разве не понимаешь, что я прав?

— Конечно, понимаю, — сказала Нора, стараясь не смотреть ему в глаза. Конечно, Лусио прав. Он так сердится, что не может быть неправ. Лусио всегда такой веселый, она должна сделать все возможное, чтобы эти дни забылись и он опять стал бы веселым. Ужасно, если он и дальше будет не в духе и если в Буэнос-Айресе вдруг что-то решит, она не знала, что именно он решит и что сделает, например, перестанет ее любить, бросит ее, хотя, конечно, глупо даже думать, что Лусио может бросить ее именно теперь, после того, как она дала ему самое большое доказательство своей любви, после того, как согрешила ради него. Не верилось, что через три часа они уже будут в центре города, и ей надо сейчас спросить у Лусио, что он думает делать, ведь если она вернется домой, Муча-то, конечно, ее поймет, но мама… Она представила, как открывает дверь столовой, и мама смотрит на нее и становится белая-белая… Где она была эти три дня? «Пропащая, — скажет мама. — Это так тебя воспитали в монастыре, пропащая, проститутка, проходимка». Муча наверняка станет защищать ее, но как объяснить эти три дня. Нет, домой возвращаться нельзя, лучше она позвонит Муче и договорится, что они с Лусио встретятся с нею где-нибудь. Да, но Лусио такой сердитый… А если он не захочет жениться сразу же, если начнет тянуть со свадьбой, снова выйдет на работу, а там, в конторе, девушки, особенно эта Бетти, и если снова начнет гулять с приятелями…

Лусио смотрел на море через плечо Норы. И казалось, ждал, что она ему что-то скажет. Нора повернулась к нему, поцеловала его в щеку, в нос, в губы. Лусио не ответил на поцелуй, но Нора почувствовала, что он улыбался, когда она снова поцеловала его в щеку.

— Красуля мой, — сказала Нора, вкладывая всю душу, чтобы то, что она говорила, прозвучало так, как должно было прозвучать. — Как я тебя люблю. Я так счастлива с тобой и чувствую себя так уверенно, знаешь, как за каменной стеной.

Она целовала его, все время следя за его лицом, и видела, что Лусио продолжает улыбаться. И она собрала все силы, какие были, чтобы начать разговор о Буэнос-Айресе.

— Нет-нет, хватит есть конфеты. Вчера ты умирал, а сегодня хочешь получить несварение желудка.

— Я съел всего две штуки, — сказал Хорхе, давая укутать себя дорожным пледом и строя мину незаслуженно обиженного. — Че, а как спокойно летит самолет. Как ты думаешь, Персио, могли бы мы на нем долететь до планеты?

— Нет, это невозможно, — сказал Персио. — В стратосфере мы превратились бы в пепел.

Закрыв глаза, Клаудиа оперлась затылком о край неудобной спинки кресла. Ее раздражало, что она раздражается на Хорхе. Вчера ты умирал… Такие слова ребенку не говорят, но она знала, что, по сути, не к нему они были обращены и что Хорхе виноват без вины. Бедняга, как это глупо — вымещать на нем то, что не имеет к нему никакого отношения. Она укутала его получше, притронулась ко лбу и стала искать сигареты. Напротив нее Лопес и Паула, играя, сплетали пальцы, мерились силой. У окошка в клубах дыма дремал Рауль. Тени сна уже побежали по его лицу, но он проснулся. В двадцати сантиметрах он увидел затылок доктора Рестелли и мощный загривок сеньора Трехо. Он мог бы почти дословно восстановить их разговор, хотя шум самолетного мотора не давал услышать ни одного слова. Наверняка они обменялись визитными карточками в намерении очень скоро найти друг друга, чтобы убедиться, что все в порядке и что никому из этих экстремистов (к счастью, севших в лужу благодаря инспектору и собственной глупости) не вздумалось связаться со злобными левыми газетами, которые облили бы всех помоями. В данный же момент, судя по тому, сколько пыла было в жестах доктора Рестелли, он, должно быть, уверял, что при ближайшем рассмотрении нет никаких доказательств того, на чем настаивают смутьяны. «Хороший-то адвокат доказал бы это в два счета, — подумал Рауль, и эта мысль его позабавила. — Но кто поверит, что на таком судне боевое оружие лежало безнадзорно, только руку протяни, и что липиды не разнесли нас в клочья через пять минут после того, как мы открыли огонь на палубе. Где доказательства того, о чем мы могли бы рассказать? Медрано, конечно. Но о нем мы прочитаем ловко состряпанный некролог в три строчки».

— Че, Карлос…

— Минутку, — сказал Карлос. — Она мне просто выворачивает руку, посмотри.

— Ущипни ее, и все дела, — сразу отпустит. Послушай, мне пришла в голову занятная мысль: а может, старички правы. Ты захватил револьвер?

— Нет, наверное, он у Атилио, — удивленно сказал Лопес.

— Сомневаюсь. Когда я собирал чемодан, то обнаружил, что кольт исчез вместе со всеми патронами. Поскольку он не был моим, я подумал, что это справедливо. Надо спросить у Атилио, но я уверен, что и у него железку тиснули. И вот еще о чем я подумал: вы ведь с Медрано ходили в парикмахерскую, так?

— В парикмахерскую? Погоди-ка, да, ходили, вчера. Неужели это было вчера? Кажется, прошло столько времени. Да, действительно ходили.

— И вот я думаю, — сказал Рауль, — почему вы не расспросили парикмахера насчет кормы? Наверняка не расспросили.

— По правде говоря, нет, — оторопел Лопес. — Нам было так хорошо, мы разговаривали о том о сем. Медрано был такой обаятельный, такой… И теперь эти типы цинично утверждают, что все было совсем иначе…

— Так вот насчет парикмахера, — сказал Рауль. — Тебя не удивляет, что, с одной стороны, мы все бились-искали, как бы выйти на корму, а с другой…

Паула почти не слушала их, она переводила взгляд с одного на другого и думала, сколько же они будут пережевывать это дело. Настоящими изобретателями прошлого были мужчины, а ее беспокоило то, что ждет впереди, если ее вообще что-то беспокоило. Каким будет Ямайка Джон в Буэнос-Айресе? Не таким, как на пароходе, не таким, как сейчас, город поджидает их, чтобы изменить, чтобы вернуть им все, что они, поднявшись на борт, отбросили от себя вместе с галстуком или телефонной книжкой. Там Лопес всего-навсего преподаватель, обыкновенный учитель, который должен подниматься в половине восьмого, чтобы идти обучать герундию с девяти сорока пяти или с одиннадцати пятнадцати. «Какой кошмар, — подумала Паула. — А еще страшнее — когда он увидит меня там, это будет страшнее, гораздо страшнее». Но зачем беспокоиться? Им так хорошо сейчас бездумно сплетать руки, переглядываться, показывать друг дружке язык, или вдруг спросить Рауля, не кажется ли ему, что они — идеальная пара.

Атилио первый различил трубы, башни, небоскребы, и, разволновавшись, пошел по проходу. Всю дорогу он изнывал от скуки между Нелли и доньей Роситой, а кроме того пришлось оказывать внимание и матери Нелли, на которую полет так подействовал, что она то разражалась слезами, то путанными семейными воспоминаниями.

— Глядите, глядите, мы уже над рекой, если приглядеться, виден мост Авельянеда! Вот дела: плыли туда целых три дня, а возвращаемся: два пинка под зад — и мы на месте.

— Такие достижения, — сказала донья Росита, смотревшая на сына с боязливым недоверием. — Как приедем, позвоним отцу, пусть приезжает за нами на пикапчике.

— Но, сеньора, инспектор сказал, что нам подадут такси, — заверила Нелли. — Атилио, пожалуйста, сядь на место, не маячь, не действуй на нервы. По-моему, самолет наклоняется, честное слово, сейчас перевернется.

— Как в той картине, где все погибают, — сказала донья Росита.

Мохнатый презрительно хохотнул, но сел. Ему трудно было сидеть на месте, не оставляло ощущение, что он должен что-то сделать. Он не знал, что именно, но энергия била через край, и он готов был сделать что угодно, если Лопес или Рауль его попросят. Но Лопес и Рауль молчали, курили, и Атилио чувствовал смутное разочарование. В конечном счете старики и фараоны своего добились, срамотища, будь здесь Медрано, уверен, им бы верха не взять.

— Какой ты весь из себя нервный, — сказала донья Росита. — Мало тебе, видать, вчерашних проделок. Погляди на Нелли, погляди. Да тебе бы со стыда сгореть — как она, бедняжка, из-за тебя вчера вся исстрадалась. В жизни не видела, чтобы столько плакали, право же. Ой, донья Пепа, дети — наш крест, уж поверьте. Как мы там хорошо устроились в каюте, и все-то из чистого дерева, и сеньор Порриньо такой забавный, и надо же было этим сорвиголовам впутаться в историю.

— Хватит, мама, — попросил Мохнатый, выдергивая волос, выросший на пальце.

— Мама твоя правильно говорит, — слабым голосом сказала Нелли. — Разве не понимаешь, — они тебя заманили, инспектор сам сказал. Внушили тебе, а ты и рад стараться…

Мохнатый резко выпрямился, как будто ему вонзили булавку.

— Дак ты хочешь со мной под венец или нет? — завопил он. — Сколько раз объяснять тебе, что случилось, балда безмозглая?

Нелли залилась слезами, но хорошо, что шумели моторы и усталым пассажирам было не до нее. Мохнатый пожалел, что вспылил, и сердито отвернулся к окну — смотреть на Буэнос-Айрес. Уже подлетали, самолет немного накренился, стали видны трубы электрической компании, порт, внизу проплывали и исчезали строения, колеблясь и дрожа в дымном, раскаленном воздухе полудня. «А какую мы пиццу закажем с Умберто и Русито, — подумал Мохнатый. — Вот чего не было на судне, того не было, надо сказать правду».

* * *

— Будьте добры, сеньора, — сказал лощеный полицейский офицер.

Сеньора Трехо с любезной улыбкой взяла самопишущую ручку и поставила свою подпись внизу листа, на котором уже значились десять или двенадцать подписей.

— Вы, сеньор, — сказал офицер.

— Я это не подпишу, — сказал Лопес.

— Я — тоже, — сказал Рауль.

— Очень хорошо, сеньоры. А вы, сеньора?

— Нет, не подпишу, — сказала Клаудиа.

— И я — тоже, — сказала Паула, улыбаясь офицеру своей особой улыбкой. Офицер повернулся к инспектору и что-то сказал. Инспектор показал ему список с именами, родом занятий и адресами пассажиров. Офицер вынул красный карандаш и подчеркнул несколько фамилий.

— Сеньоры, вы можете покинуть порт, — сказал он, щелкнув каблуками. — Такси и багаж ждут вас у дверей.

Клаудиа и Персио вышли, ведя за руку Хорхе. Густой влажный жар от реки и запахи порта вызвали у Клаудии отвращение; она отерла лоб рукой. Да, Хуан Баутиста Альберди, к семисотым номерам. Она попрощалась с Паулой и Лопесом возле такси, помахала рукой Раулю. Да, ее телефон есть в телефонной книге, на фамилию Леубаум.

Лопес пообещал Хорхе прийти как-нибудь с калейдоскопом, о котором Хорхе давно мечтал. Такси отъехало, увозя и Персио, казалось, полусонного.

— Ну что ж, нас, как видите, выпустили, — сказал Рауль. — Какое-то время, наверное, последят за нами, а потом… Они свое дело знают. Нас им опасаться нечего. Я, например, первый начну задавать себе вопрос, что я должен делать и когда это делать. И столько раз себе его задам, что в конце концов… Ну что, едем в одном такси, прелестная парочка?

— Конечно, — сказала Паула. — Я уже велела погрузить в него твои вещи.

Подбежал Атилио, лицо в поту. Крепко смял в ладони руку Паулы, звучно хлопнул по спине Лопеса, шлепнул пятерней о ладонь Рауля. Пиджак кирпичного цвета надежно возвращал Мохнатого ко всему, что поджидало его в городе.

— Обязательно надо увидеться, — сказал Мохнатый в веселом возбуждении. — Дайте самописку, черкну вам адресок. Как-нибудь в воскресенье придете, такое мясо зажарим. Старик счастлив будет с вами познакомиться.

— Обязательно, — сказал Рауль, твердо зная, что они никогда больше не увидятся.

Мохнатый, сияя и волнуясь, смотрел на них. Еще раз хлопнул по спине Лопеса, записал их адреса и телефоны. Нелли громко позвала его, и он, сникнув, пошел прочь, возможно, поняв или почувствовав то, чего не понял.

Уже сидя в такси, они видели, как партия мира разбредалась, как шофер засовывал дона Гало в большой синий автомобиль. Несколько зевак остановились посмотреть, но все равно полицейских было больше, чем штатских.

Зажатая между Лопесом и Раулем, Паула спросила, куда они едут. Лопес молчал, выжидая, но Рауль тоже ничего не говорил и глядел на них чуть насмешливо, словно ситуация забавляла его.

— Для начала можно поехать хлопнуть по рюмашке, — сказал наконец Лопес.

— Здравая мысль, — поддержала Паула, которую мучила жажда.

Таксист, улыбчивый парень, обернулся, ожидая указаний.

— Ладно, — сказал Лопес. — Поехали в «Лондон». Угол Перу и Авениды.

Примечание

Этот роман был начат в надежде соорудить некую ширму, чтобы надежно отгородиться от общительности, обуревавшей пассажиров третьего класса на пароходе «Клод Бернар» (туда) и «Конт Гранд» (обратно). Вполне вероятно, что читатель возьмет эту книгу с подобными же намерениями, так как книги по-прежнему остаются единственным убежищем, где пока еще можно чувствовать себя спокойно, и я полагаю справедливым отметить столь родственное совпадение в искусстве бегства от действительности.

И еще я хотел сказать вам, на всякий случай, что не было у меня поползновений аллегорического характера и тем более — этического. Если к концу повествования кто-то вдруг увидит в персонаже себя, а другой робко придет к заключению, что это существующий порядок принуждает его быть таким, то это не более чем повседневные диалектические игры, которые любой может наблюдать вокруг себя или же в зеркале ванной комнаты, не придавая увиденному трансцендентального характера.

Монологи Персио смутили некоторых друзей, которым нравится получать удовольствие впрямую, без лишних выкрутасов. На их возмущение могу лишь ответить, что они были навязаны мне повествованием и в том порядке, в каком идут в книге, как некий способ высшего видения того, что затевалось или шло к развязке на борту судна. Его рассуждения восходят к другим измерениям, или, проще говоря, метят в другую цель. Вот так, играя в «лягушку», бывает, забрасываешь биту четыре раза точно в цель, а на пятый она улетает на крышу; однако это не причина, чтобы… Вот оно: не причина. Поскольку именно пятый бросок, возможно, венчает игру совсем в иных, невидимых глазу параметрах, и Персио может повторить строчки, которые, я полагаю, принадлежат некоему испанскому анониму: «Никто битой не попал, / А я сразу цель достал».

И последнее: подозреваю, что эта книга приведет в замешательство тех читателей, кто полагается на своих любимых писателей, подразумевая под этим желание и чуть ли ни приказ следовать проторенным путем, а не нести всяческую околесицу. И первым в замешательство пришел я сам, потому что начал писать, отталкиваясь от основных событий, которые диктовали мне совсем другое, а потом — что приводило меня в изумление и крайне забавляло — роман стал раскручиваться сам по себе, и я вынужден был следовать за событиями, став первым читателем эпизодов, которые, я и думать не думал, что могут произойти на судне компании «Маджента Стар». Кто бы мог сказать, что Мохнатый, который не был мне поначалу особенно симпатичен, к концу так возвеличится? Я уж не говорю о том, что у меня произошло с Лусио, потому что я любил Лусио… А впрочем, не будем об этом, подобное случалось и с Сервантесом, и случается со всеми, кто пишет, не сковывая себя схемой, и оставляет открытой дверь, чтобы в нее входил воздух улицы и даже чистый свет космических пространств, как не преминул бы добавить доктор Рестелли.

Примечания

1

Полагаю (англ.).

2

Обращение-междометие, принятое в Аргентине.

3

Здесь: тяни-толкай (англ.).

4

Что и требовалось доказать (лат.).

5

Бандонеон — вид гармоники.

6

Человек, всем обязанный себе самому (англ.).

7

Дилан Томас (1914–1953) — английский поэт, прозаик, драматург.

8

Неотвратимость рока (фр.).

9

Оставим это (фр.).

10

Навимахия — искусство морского боя.

11

Ганс Арп (1886–1966) — французский живописец, скульптор, график, поэт.

12

Этим самым местом мы идем вперед (фр.).

13

В этом предательском мире, который неверен и сир, Все зависит от цвета стекла, сквозь какое смотришь на мир (исп. Рамон де Кампоамор).

14

Вы муж и жена? (англ.) Вы вместе? (фр.).

15

Скорее вместе, чем муж и жена. Вот наши паспорта (фр.).

16

Сюда, пожалуйста (англ.).

17

Недурно, правда?

18

Совсем недурно, дорогой (фр.).

19

Бюстгальтер (фр.).

20

Улица Лавалье (Лаваже) — одна из самых оживленных торговых улиц в центр Буэнос-Айреса.

21

Так быстро (англ.).

22

Метрдотель (фр.).

23

Здесь: биографическая справка (лат.).

24

Официальный справочник железных дорог Португалии (португ.).

25

Нетронутой невестой тишины (англ.).

26

Большой оперный театр в Буэнос-Айресе, где выступали многие знаменитости.

27

…небо и море соединяются воедино,

образуя подобие гитары…

Одиберти «Куат-Куат» (фр).

28

Не взрывом, но всхлипом (англ.). Заключительная строка из поэмы Т. С. Элиота «Полые люди».

29

Женские уловки (ит.).

30

Напиток из вина, соков и фруктов.

31

Боксер — профессионал, чемпион мира.

32

Мне становится страшно (когда я рассказываю об этом) (лат.).

33

«Смутная улыбка» (фр.).

34

Солнце, солнце, блистательная ошибка (фр.).

35

Погребки (фр.).

36

Вы правы (англ.).

37

По желанию (лат.).

38

Закуски различные

Суп «Императрица»

Цыпленок под эстрагоном

Салат трехцветный

Сыры

Мороженое «Мельба»

Пирожные, печенье

Фрукты

Кофе, чай, настойки

Вина, напитки (фр.).

39

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская сестра милосердия, организатор и руководитель отряда санитарок во время Крымской войны (1853–1856). Учреждена медаль ее имени.

40

Я это нутром чую (англ.).

41

Принцесса из племени североамериканских индейцев (1595–1617), крещеная под именем Ребека, вышедшая замуж за английского колонизатора Джона Рольфа.

42

И все же, все же (англ.).

43

Грустное сердце мое плюет волною в корму, солдатское жесткое сердце (фр.).

44

Милый принц (англ.).

45

Тем самым (лат.).

46

Прекрасная дама, не знающая сострадания (фр.).

47

Ваше здоровье (англ.).

48

Здесь: намеренно (лат.).

49

Суп из спаржи (фр.).

50

Суп из шампиньонов (фр.).

51

Язык с гарниром (фр.).

52

Здесь: биографическая справка (лат.).

53

Дао (Путь) — центральное понятие-символ в китайской философии, исток и закон всего сущего.

54

Лев Шестов (1866–1938) — русский философ-экзистенциалист.

55

Честная игра, игра по правилам (англ.).

56

Персонажи английского кукольного театра.

57

Так скоро (англ.).

58

Хорошая девочка, здесь одобрительное: молодец (англ.).

59

Имеется ввиду Рабиндранат Тагор.

60

Хусто Хуан Баутиста (1865–1928) — аргентинский политический деятель, один из основателей социалистической партии.

61

«Мир как воля и представление» — главный труд немецкого философа Артура Шопенгауэра (1788–1860).

62

Волтерра и Черветери — захоронения этрусков на территории Древней Этрурии (современная Тоскана).

63

Приказ есть приказ (англ.).

64

Отсутствие лишних запретов (фр.).

65

Мсье сердится? (фр.).

66

Я не стану этого говорить, малыш (фр.).

67

Сансара — одно из основных понятий индуистской религии и религиозной философии, перевоплощение души или личности в цепи новых рождений по закону кармы.

68

Маха-майя — в ведийской мифологии жена демона Шамбары, воспитавшая сына Кришны. Персонификация понятия «Майя».

69

Косьма Индикоплов — купец, монах, путешественник VI в.

70

Линга и Йони — в древнеиндийской мифологии и в некоторых течениях индуизма символ божественной производящей силы.

71

Здесь: замедленной съемки (фр.).

72

…Смотри, любовь моя,

Завистливым лучом уж на востоке

Заря завесу облак прорезает…

73

Ночь тушит свечи, радостное утро… — В. Шекспир. «Ромео и Джульетта» (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

74

Для тебя это новость? (фр.).

75

Крупный план (англ.).

76

Всенощная Венеры (лат.).

77

Печальный, но не мудрый человек (англ.).

78

Кришнадаса — индийский средневековый поэт.

79

Удар (англ.).

80

Ну-ну (фр.).

81

Манеры, дорогой (англ.).

82

В свое время (лат.).

83

Твои глаза, милый (фр.).

84

Вьющееся кустарниковое растение.

85

Переутомление (фр.).

86

Что ж, придется подождать, мадам. Пока ничего не могу сказать. Тем не менее очень странно… (фр.).

87

Ну что вы, какой тиф! (фр.).

88

У вас ведь два случая тифа, не так ли? (фр.).

89

Дело в том, что… (фр.).

90

Зиккурат — культовая башня в Аккаде, городе Древней Месопотамии.

91

Алтее, уходя на войну (англ.).

92

Глас народа — глас Божий (лат.).

Content

Хулио Кортасар
СЧАСТЛИВЧИКИ

ПРОЛОГ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ЭПИЛОГ

Примечание

Примечания