Жанна Тевлина

Жизнь бабочки

Посвящается моему мужу, самому любимому, самому лучшему на свете

© Тевлина Ж., текст, 2016

© Издание. Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Ночью она увидела маму. Та выглядела озабоченной, какой Маня привыкла ее видеть. Мама ходила по комнатам, осматривая их, как будто раньше здесь не бывала. Комнаты были темные и заставленные, как после переезда. Маня шла за ней, а сама ждала, когда та остановится. Наконец мама присела у окна. Там стоял маленький бабушкин диванчик, который давно собирались выбросить. Мама явно была настроена говорить, а Маня боялась этого разговора, но та сидела молча, о чем-то задумавшись, и этой задумчивости Маня тоже боялась. Мама подняла глаза и улыбнулась. И Маня разревелась. Она помнила, что ревела долго, и с каждой минутой становилось легче, как давно не бывало наяву.

Мама сказала:

– Ну, что ты ревешь, дурочка?

Маня хотела ответить, что ей плохо одной, но почему-то не могла.

– Ты должна говорить, не молчать.

Маня выкрикнула:

– Тебя же нет!

– Я тут, тут… Ты у меня самая лучшая, только очень глупая… Все хочешь сама, как большая… Вот я же тоже большая, а обо всем с папой советуюсь.

Голос убаюкивал, и Маня проваливалась в сладкую дрему. Она очнулась оттого, что голос стал затихать. Закричала громко.

– С кем же я буду советоваться?!

Голос становился все тише и монотоннее.

– Ты не упрямься… Все расскажи… Все по порядку… И вместе вы что-нибудь придумаете…

Потом она долго лежала и плакала и вспоминала сон до мельчайших деталей, стараясь удержать их в памяти как можно дольше. Но очень скоро ощущение последействия ушло, и осталась одна пустота.

На работе во время летучки она наткнулась на эту визитку. Летучку устроили неожиданно, посредине рабочего дня. Такое у них и раньше случалось, и никто уже не возмущался. Потом подолгу обсуждали в курилке очередную выдумку начальства, которому не живется спокойно, и эти перекуры отчасти компенсировали потерянные время и нервы.

Первые пять минут Маня пыталась слушать, а потом о чем-то задумалась, и главный персонально окликнул ее. Оказывается, все вокруг что-то писали, и она спешно вытащила из сумки записную книжку, и из нее вывалилась визитка. Антон Леонидович Градов. Психотерапевт. Она вспомнила, как две недели назад приезжала Ленка Кудрявцева, и Маня не выдержала и рассказала ей об очередном скандале с Петей и о том, что этому предшествовало. Получилось сумбурно, и стало только хуже, и она опять ругала себя за болтливость. Ленка отреагировала в своей обычной манере, сообщила, что у нее на работе уже борются с негативными жизненными проявлениями, посещают специалистов. Выяснилось, что и Мане пора обратить на себя пристальное внимание. Чем черт не шутит! Ленка порылась в сумке и вытащила эту визитку. Маня вначале подумала, что к психотерапевту следует отвести Петю, начала объяснять, что это нереально. Но оказалось, что она сама должна его посетить. Они еще немного посмеялись над уродливыми коллизиями жизни и путями выхода из них. С Ленкой ни о чем нельзя было говорить серьезно. С одной стороны, это позволяло спрятаться и не раскрываться до конца, но и облегчения не приносило.

За визитку она тогда обиделась. Сунула ее в записную книжку и забыла. Она ничего не выбрасывала сразу.

Воровато оглядевшись, она быстро запихнула ее обратно в книжку. А вечером позвонил Мансуров. Тон его был, как всегда, требовательным, и Маня хотела ответить резко, как готовилась, но опять ничего не вышло.

– А я уже думал, что вы не хотите со мной разговаривать. Третий раз набираю.

– Ой, а я не слышала. На кухне вода текла.

– Так вы еще и на кухне?!

Маня испугалась.

– У меня выходной сегодня. Но я проглядела рукопись…

– Проглядели? Мне кажется, вы много чего там проглядели.

– А что, какие-то проблемы?

Он громко вздохнул. Очевидно, что он держал ее за идиотку, и она каждый раз ему в этом подыгрывала.

– Много проблем, Манечка. Мы же с вами говорили, неоднократно говорили, что то, что я рассказываю, нельзя извращать. Нельзя! Смысл теряется.

– А я не извращаю.

Он еще долго что-то говорил, а она оправдывалась, и было невыносимо это слушать, и ей хотелось крикнуть, чтобы он замолчал и наконец услышал ее, и тогда бы она все ему объяснила.

Она достала градовскую визитку и записалась на прием без проблем.

Во сне ехали на дачу. Электричка была полупустая, и Градов даже сидел у окна. Он любил считать проплывающие за стеклами деревья, иногда что-то отвлекало, и он сбивался, а потом начинал заново. Маня о чем-то говорила с тетей Кларой, о какой-то ерунде вроде клубничных грядок на соседском участке. Градов привык к мысли, что соседские грядки особенные. Правда, были моменты, когда вдруг становилось обидно, и он просил отца, даже требовал, чтобы они посадили такие же, и отец как-то всегда путано объяснял, что такие у них все равно не получатся, но надо пытаться. И вроде бы даже пытались, но грядки так и оставались кривыми и бледными. Про себя Градов удивлялся, почему соседи, с виду люди обычные, могут сделать такие грядки, а отец, который так много знает и умеет, не может. Временами приходило тоскливое осознание, что эти мечты никогда не сбудутся. Почему, он не понимал, но знал, что это так. Настроение обычно портилось, но такое случалось нечасто, и он быстро отгонял эту мысль. Жизнь и без того хороша.

Он представлял, как расправит крылья бабочки, которую оставил засыпать в стеклянной банке на чердаке, и вдруг вспомнил, что в воскресенье в Москву не вернется, а останется дальше с Маней и тетей Кларой, и сдавило горло от подступающих слез. Теперь он не увидит маму целых семь дней.

Вот на этой мысли он проснулся, долго лежал, пытаясь разобраться с настроением.

Женщина сидела прямо и смотрела на его руки. Взгляд мешал, и Градов то и дело барабанил пальцами по столу, чего обычно старался не делать.

День сегодня был легкий: всего четыре пациентки, из них одна новенькая. В карточке значилось: Мария Лагутина, редактор, но она сразу представилась Маней, и это резануло слух. Для него существовала только одна Маня – его бабушка, все остальные казались самозванками.

Новеньких Градов любил. Каждый раз надеялся, что на этот раз что-то сдвинется, и потечет легко, и наконец появится смысл. И на первых порах он чувствовал приближение чего-то такого необъяснимого, но ощущение быстро испарялось, а беседа перетекала в обычную болтовню, и он все время боялся, что его разоблачат. Женщина неожиданно заговорила.

– Муж уже не может выносить моего состояния.

Градов оживился. До этого она с трудом отвечала на его вопросы, а тут вдруг сама что-то вымолвила.

– Вы чувствуете себя виноватой перед мужем?

Женщина задумалась. Ей явно хотелось что-то рассказать, но при этом она боялась сболтнуть лишнее.

Он произнес подчеркнуто мягко:

– Помните, как мы с вами договаривались? Вы говорите первое, что приходит в голову. Я не прошу вас называть никаких имен. Просто озвучивайте свои мысли. Ну, сами подумайте, какие такие страшные тайны у вас могут быть?

На этом месте женщины обычно начинали кокетничать, а эта опять задумалась. Может, оценивала, насколько страшны ее тайны.

– Вчера мне звонил один человек…

– Он вам нравится?

– Что вы, наоборот!

– Он вам неприятен?

– Мне неприятно, что он мной командует. Он звонил по работе.

– Он писатель?

– Нет. Приносит автору сюжеты.

– Сюжеты?! А что, у писателей нет сюжетов?

Она немного смутилась.

– По-всякому. Издательство заинтересовано в интересных сюжетах и иногда их покупает.

– Надо же! Это что ж за писатели такие, которые сюжеты не могут придумать? Я слышал, наоборот бывает. Писатель подкидывает сюжет литературным неграм, те пишут, а он потом свое имя ставит. У вас это практикуется?

Она улыбнулась, и Градов обрадовался, но тут же понял, что сильно отвлекся. Надо было срочно возвращаться к продавцу сюжетов.

– И что же вам сказал этот человек?

– У него было много претензий. Я хотела ему объяснить…

– Что именно?

– Очень многое…

– Ну, например…

– Ну, например, то, что мое мнение тоже нужно уважать…

– А зачем вам нужно, чтобы он уважал ваше мнение?

Пациентка опять задумалась, и на этот раз Градов видел, что она действительно пытается разобраться, зачем ей это нужно.

– Может, вы на самом деле боитесь неприятностей на работе? Он нажалуется, вам попадет. А это несправедливо.

Она замолчала, но тут же заговорила уже другим тоном, заносчивым:

– Кто он такой, чтобы на меня жаловаться? Он у нас даже не в штате.

Разговор заходил в тупик, и Градов не знал, как из него выбраться. Главное, что дамочка закрылась, и уже говорила не она, а ее амбиции.

– А вообще вас на работе уважают?

– Утром мне позвонил муж и сказал, что приедет поздно, потому что у него опять поездка в Тверь. Я этого очень боялась, начала скандалить, а он наорал на меня и бросил трубку.

– А что муж делает в Твери?

– У него там бизнес. Липовый.

Градов невольно улыбнулся, но тут же посерьезнел.

– Почему липовый?

– Они торгуют бормашинами и всякими креслами стоматологическими.

– И что, бормашины поддельные?

Женщина разволновалась. Она как будто бы приняла решение вывести всех на чистую воду и думала, как бы это сделать поделикатнее.

– Именно что поддельные.

– Не сверлят?

Женщина засмеялась, и Градов вздохнул с облегчением. Он уже боялся, что перегнул палку.

– У моего мужа есть друг, который на него очень нехорошо влияет…

Она уже не помнила, когда это началось, вроде бы недавно, но сейчас ей казалось, что она всегда жила с ощущением тревоги. Летом собирались с одноклассниками. Теперь это происходило довольно часто. Поначалу казалось невероятным, что после стольких лет собственной автономной жизни они чем-то могут заинтересовать друг друга. А выяснилось, что все остались такими же. Было странно до фантастичности узнавать в каждом из них прежние подростковые черты, которые по всем законам должны были измениться, но не изменились. Они были из одной жизни почти с самого рождения, самые близкие, пожалуй, после родных, но родных уже не было… Многие из этих детских черт когда-то раздражали, а сейчас умиляли своей трогательной неизменностью. При этом Маня полагала, что изменилась меньше других, и каждый из них полагал то же самое. Она это чувствовала.

Они тогда крепко напились, вернее, напилась Маня, как она потом поняла. Потому что полезла ко всем с расспросами – кто, где работает. Ее подсознание уже тогда не оставляла мысль, как бы пристроить Петю. Многие были технарями, а сейчас стали прозываться менеджерами, мерчендайзерами и прочими ругательными словами, и все, как один, что-то куда-то продвигали. Совсем недавно они с Петей вместе смеялись над этими инновациями, или это было давно? Сейчас он избегал этих тем, потому сам стал таким же. Казался таким же. Сколько времени она потратила на то, чтобы доказать ему, что он талантливый математик. И когда он наконец поверил, все стало неактуальным.

Ольга Розанова как-то говорила, что Храпов, их бывший комсорг, стал крутым, работает замдиректора в какой-то американской компьютерной фирме. Они тогда вместе поохали над тем, как люди устраиваются. Сейчас, когда сидели за одним столом, зависти не было, наоборот, было чувство родства и гордость за то, что вот с такими людьми вместе учились. Храпов слушал внимательно, или ей так казалось, при этом не забывал подливать в ее рюмку. Она хотела сказать, что Пете противопоказан бизнес, но потом передумала и только хвалила его профессионализм и всякие разные человеческие качества.

– У тебя, Мань, терпения нет. Дай человеку раскрутиться. Потом сама ему спасибо скажешь. Уж ты мне поверь, бизнес – это свое. Ни на какую работу не променяешь.

У нее опять чуть не вырвалось, что Петя не бизнесмен. Тут надо было выбирать: или говорить, что у нее все плохо, чего она позволить себе не могла, или рассказывать, как все замечательно, но тогда дальнейшие просьбы теряли всякий смысл.

– Понимаешь, он по натуре ученый.

Храпов посмотрел на нее сочувственно.

– Какой ученый?! Ты что, хочешь лапу сосать? Красиво жить, я гляжу, тебе не нравится.

– А что ты сам бизнес не откроешь?

Храпов самодовольно захихикал.

– Ленивый. Каюсь.

Надо было срочно прекращать этот разговор, но она продолжала что-то лепетать, уже понимая, что все это унизительно и бессмысленно, льстила Храпову, который все может и вовсе даже не ленивый. Как будто можно было уговорить его, как ребенок уговаривает родителей, чтобы те, ну последний раз, ну за очень хорошее поведение разрешили пойти погулять. Это были не родители, а родителей не было.

Потом они опять пили, и были еще какие-то разговоры, попытки достучаться. Подробности она постаралась поскорей забыть.

Она была уверена, что Петя сам никогда бы не решился открыть этот бизнес. Попутал Васильчук. Они вместе работали в «Сатурне», когда там еще занимались оборонкой. Петя считал Васильчука легким человеком, а Маня – никчемным. Васильчук был из тех, которым все сходит с рук. Петя этого не понимал и всегда хотел на него равняться. Маня пугалась, сажала его рядом и все по полочкам раскладывала. Какое это было счастливое время. Он тогда ее слушал, огрызался, обзывал разными словами, но это была игра. Он ее действительно слушал, и они были вместе. Только теперь она оценила те времена и пыталась вернуть их всеми силами, но у нее ничего не получалось. То ли сил не хватало, то ли они оба изменились. Она винила себя в том, что ослабила контроль. Сама она ненавидела это слово, но Петя был особенным человеком. Он не умел двигаться без контроля со стороны. Она расслабилась, и его перехватил Васильчук.

…Было уже три часа ночи. Петин телефон не отвечал, и она прилегла, потому что не было сил ни сидеть, ни ходить. К счастью, Линка была на даче с бабушкой, и не надо было сдерживаться и делать вид, что ничего не происходит. Это была уже третья поездка в Тверь, и они с Васильчуком были страшно довольны тем, как все складывается, а Маня уже тогда чувствовала, что добром это не кончится, пыталась достучаться до Пети, но это вызывало обратную реакцию. Сегодня с утра ей было тревожно. Звонок раздался в три часа десять минут. Петя даже не дал ей слова вставить.

– Нужно привезти деньги.

– Какие деньги?

– Сто пятьдесят тысяч… Ну те, которые… ты знаешь…

– Зачем?!

– Так, Мань, ты будешь идиотничать? Тут отделение милиции, прямо рядом с метро «Юго-Западная». Ты можешь это сделать?

Как будто бы у нее был выбор.

Она помнила, как ловила машину на пустых улицах. Вначале никто не хотел ехать на другой конец города, а потом повезло. Водитель спросил:

– Сколько дадите?

Она пожала плечами.

– Пятьсот подкинете?

– Я не знаю, надо посчитать. Если хватит, дам.

Она вытащила огромную пачку с тысячными и начала пересчитывать. Водитель молчал. Точно Маня не помнила, но, кажется, он взял рублей триста и предложил проводить ее до входа в отделение. В коридоре было темно и душно. Откуда-то издалека доносились приглушенные голоса. Коридор заворачивал налево. За углом, в застекленном отсеке, сидели два молоденьких милиционера. С потолка свисала тусклая лампочка. Милиционеры вяло перекидывались короткими фразами. На Маню не обратили никакого внимания. Она хотела сразу обратиться к старшему, но тут поняла, что никогда не знала воинских различий. Кроме того, было неясно, как сформулировать вопрос. Сказать, что она по поводу взятки, было как-то неловко. Но ничего говорить не пришлось. Один из милиционеров поднялся и вышел в коридор. Маня двинулась за ним. Он ключом открыл какую-то дверь, где за столом друг напротив друга сидели Петя и Васильчук. Маня молча вынула деньги. Милиционер что-то сказал, вроде того, что больше так не нужно поступать. Она еще запомнила, что Васильчук протянул ему руку, а тот отвернулся. Это особенно резануло.

Остаток ночи Петя каялся, что-то сбивчиво рассказывал и снова каялся. Сдал их, как выяснилось, сегодняшний стоматолог, хозяин клиники, куда они привезли три кресла. Его им порекомендовала врачиха с Октябрьского поля, которой они успешно сбыли маленькую бормашину. Бизнес у нее тоже, судя по всему, маленький, не то что у этого жлоба, и она была страшно довольна, что цена приемлемая. Под конец дала им телефон своего «хорошего товарища, у которого целая сеть клиник», заверив, что они явно заинтересуют друг друга.

Теперь-то они с Васильчуком не сомневались, что все было подстроено. Видно, тетка показала ему товар и тот что-то заподозрил, а потом сделал большой заказ, чтобы их хорошенечко нагреть. Когда кресла сгрузили, он вначале долго изучал документы, хотя они были на французском, потом разглядывал какие-то бирки на креслах, а потом позвонил своему другу менту, с которым, очевидно, все было заранее оговорено, и они разыграли партию как по нотам.

– Но ты хотя бы сделал выводы? Ты понимаешь, не сегодня, так завтра. Как веревочке ни виться…

– …все равно конец будет. Давай еще что-нибудь процитируешь? Я уже понял, Мань! Я очень устал…

– Это ты еще хорошо отделался. Ты понимаешь, чем это могло кончиться?

Петя замолчал, видимо оценивая возможные последствия.

– А ничем бы это не кончилось. Нас, конечно, развели как лохов. Надо было технику забрать, извиниться, и до свидания. Мы ничего не знали, нас самих обманули, приносим наши вам глубочайшие извинения. И вообще, все это еще доказать надо…

Маня закричала:

– Ты идиот?! Или притворяешься? Вас убить могли!

Он испугался ее крика, присел рядом, прижал к себе ее голову.

– Ну все… все… Я же сказал, все. Завязано. Придется переквалифицироваться в управдомы.

Она еще долго всхлипывала, а он все рассказывал, иногда что-то смешное, и она смеялась сквозь слезы и понемногу успокаивалась.

Градов слушал, и почему-то вспоминалась бабушка. В семье ее называли Маней. Почему так повелось, он не знал и даже никогда не задумывался. Она могла быть только Маней, и больше никем. В раннем детстве он даже не понимал, что она старая. Хотя какая она тогда была старая. Маня была без возраста. Почему она вспомнилась? Мало ли Мань на свете? Эта женщина сразу сказала, что на Машу и прочие клички не откликается. Так с детства пошло. Градов тогда на это внимания не обратил, а сейчас вспомнилась Маня. Тут явно дело было не в имени. Женщина рассказывала, и в какой-то момент ему стало ее очень жалко, и тогда пришло воспоминание. Он абсолютно отчетливо видел продолжение этой истории, и ее нелепые попытки достучаться и объяснить необъяснимое.

Он спросил:

– Я не понял, а в чем все-таки криминал?

– Они случайно нашли такой заводик в Твери. Официально те изготавливают металлоконструкции для офисов. А параллельно собирают какую-то списанную медтехнику, нашу, отечественную, что-то там такое переделывают и выдают за французскую фирму «Люмьер». Она очень ходовая и безумных денег стоит. А они продают за полцены, якобы у них какие-то эксклюзивные закупки, не знаю я…

Градов присвистнул.

– Молодцы какие… И что, номер проходит?

Она тяжело вздохнула.

– Вот, два раза прошел… Да и заработали на копейку, а разговоров … Да не в этом дело! Я пытаюсь ему объяснить, что нельзя начинать с подлога, что это аморально…

Она осеклась и испуганно посмотрела на Градова. Он хотел сказать, что любой бизнес аморален, но не стал. Он понимал, о чем она говорит.

– Так все-таки машины сверлят или так это?..

– Вроде сверлят.

– Ну, уже полдела. Какие клиенты пошли капризные.

Но на этот раз она даже не улыбнулась, и он пожалел, что взял неверный тон.

Мансуров выхватил у нее ручку и застрочил своим корявым почерком. Маня сказала:

– Сева, я не смогу ничего разобрать.

Он поморщился и отмахнулся от нее.

– Может быть, дома перепечатаете в спокойной обстановке и мне пришлете по электронной почте?

Он перечитал написанное, что-то поправил и только потом посмотрел на нее.

– Манечка, я понимаю, что вы хотите вывести меня из себя, но я вас, как всегда, прощаю. Скажите, вам знакомо такое словосочетание: «Муки творчества»?

– Как же, слыхала.

– Ой, ну уже замечательно! – Он сладко улыбнулся. – Так вот, когда у человека вдохновение – тоже, кстати, очень полезное слово – его не следует отвлекать. Это понятно?

– Как не понять? Только вы сейчас уйдете, а я буду разбирать эти вдохновенные каракули.

– Так это ваша работа, Манечка! Если человек сам не создает, он разбирает чужие каракули.

Здесь надо было остановиться, но не было никаких сил.

– А вы, значит, создаете?

– Получается, что так.

– Во сне?

Он засмеялся.

– Во сне ко мне приходит весть, но она может раствориться наяву. Как это и происходит у большинства людей. Моя задача не спугнуть эту весть.

Впервые Мансуров разговаривал с ней так серьезно. Она вся сжалась, боясь сказать лишнее, чтобы не нарушить ту неожиданную доверительность, которая прежде никогда не возникала. Неужели он понял, что она не та, за кого он ее принимает. То, что он не такой, каким кажется, она знала всегда. Мансурова привел главный и представил как начинающего автора. Без подробностей. На вид ему было лет сорок или чуть больше, и в курилке они не преминули отметить, что начинает он поздно. Такие авторы регулярно появлялись в издательстве и очень быстро исчезали, и серьезно к нему никто не отнесся. Странности начались с прихода Веры Клыковой.

Была суббота, и Маня приехала в издательство только потому, что Клыкова позвонила накануне и попросила ее подъехать. Якобы у той важное и срочное дело. Тащиться не хотелось, хотя и дома субботний день не сулил особого разнообразия. Линка за что-то на нее обиделась и закрылась в своей комнате, а Петя дремал под звук включенного телевизора.

Клыкова, как обычно, опоздала. Это была женщина без возраста и каких-либо особых примет. Маня даже не помнила, какого цвета у нее волосы, хотя та появлялась в издательстве часто. Только потом она сообразила, что Клыкова красится каждый раз в новый цвет. При этом все оттенки были настолько невнятными, что оставалось неясным, какова цель окраски.

Маня пришла в издательство, когда Вера Клыкова уже сформировалась как писательница и слыла набирающим обороты мастером любовного жанра. Маня сразу обратила на нее внимание, потому что внешне та очень походила на продавщицу из овощной палатки рядом с троллейбусной остановкой у ее дома. Но продавщица была наглая и крикливая, а Клыкова по большей части молчала и явно смущалась. С подробностями становления Клыковой как писательницы Маню познакомил Савелий Игнатьевич, старейший редактор отдела зарубежной литературы, который с самого начала по-отечески опекал Маню. Как выяснилось, появление Клыковой в издательстве поначалу вызвало некоторое недоумение у всего коллектива, так как она не подходила ни под одну известную категорию современных писательниц. Она не походила на женщину, имеющую богатого спонсора, который оплачивает публикацию. Наоборот, за публикацию платило издательство, а Клыкова получала гонорар. Была и другая небольшая категория писательниц, возникших из прошлой жизни, но имени Веры Клыковой также никто припомнить не мог.

Впоследствии выяснилось, что до того, как стать писательницей, Клыкова служила риелтором и как-то очень удачно помогла сестре главного разменять квартиру после развода. Там была какая-то длинная цепочка с куплей и продажей площадей самого разного размера и качества, в результате чего бывший муж сестры оказался в однокомнатной квартире в дальнем Подмосковье. Нельзя сказать, что сама сестра, которая к тому времени уже была признанным мастером того же жанра и творила под псевдонимом Анна Обухова, очень выиграла при обмене. Главной победой было то, что ее бывший супруг остался на бобах. Впоследствии в одном из романов Анна описала драматическую историю своего развода и разъезда, назвав роман одним емким словом «Обмен». Но тут вмешался Савелий Игнатьевич, который заметил, что произведение с таким названием уже имеется в классической литературе ХХ века и автор его Юрий Трифонов. Но Анна почему-то ни за что не соглашалась менять название, ссылаясь, во-первых, на то, что Савелий Игнатьевич – старый маразматик (ему действительно на тот момент стукнуло 76 лет), а во-вторых, на то, что никакую классику народ давно не помнит и предпочитает ей современность. Но Савелию удалось привести убийственный аргумент, который Анне нечем было крыть. Он предположил, что при введении названия в поисковик вместо Анниного творения может выскочить роман Трифонова, и народ, в массе своей невежественный, поведется на это и по ошибке купит и прочтет не ту книгу, что, конечно же, приведет к большим разочарованиям. В результате роман был переименован в «Моя жизнь», но оказалось, что и это заглавие в прошлом было уворовано какими-то плагиаторами. Книга в итоге вышла под названием «Моя быль», что вызвало острые дискуссии в издательской курилке.

На почве удачной сделки с недвижимостью Клыкова подружилась со своей клиенткой и даже призналась ей, что является поклонницей ее творчества, которое не раз выводило ее из женской депрессии. Для подтверждения сказанного ею было приобретено двадцать романов писательницы. Она как-то сболтнула об этом в курилке после очередной корпоративной вечеринки. Позже, правда, этот факт отрицала, утверждая, что книги всегда стояли у нее на видном месте. Кроме того, она призналась Анне, что и сама не лишена тяги к художественному слову и у нее даже имеются кое-какие наработки. Обухова, будучи человеком благодарным, представила ее брату, и дальше все пошло по накатанному сценарию. Оказалось, что Клыкова может писать быстро и на правильные темы. Сама она замужем никогда не была и детей не имела, но любовные сцены у нее выходили красивые и яркие, видимо потому, что мечта всегда ярче действительности. Народ тоже мечтать любил и поэтому скупал книги в большом количестве.

Маня как раз на прошлой неделе сдала на верстку очередную клыковскую рукопись и теперь недоумевала, зачем она так срочно понадобилась писательнице. Для создания следующей рукописи неделя была все-таки нереально коротким сроком.

Клыкова, как всегда, ворвалась с шумом и поцелуями, и комната сразу наполнилась ее собственным ни на что не похожим пронзительным запахом. Дальше начались подробные расспросы, в которые Маня зачем-то ввязывалась, хотя знала, что Клыковой ее жизнь абсолютно неинтересна.

– Вы слышали, что Павел Викторович удумал?

Клыкова всегда, даже в самых приватных беседах, называла главного по имени-отчеству. Маня отрицательно покачала головой.

– Ну, как же! Привел этого Мансурова, этого бездельника, который сам ничего не может и другим работать не дает.

Она взглянула на Маню, проверяя реакцию, но та по-прежнему молчала.

– Я понимаю. Вам всем на это наложить, а меня козлом отпущения сделали.

– В каком смысле?

Клыкова оживилась.

– В каком смысле? Да в самом прямом. Бред его записывать заставили.

– А что, правда, бред?

– Ну, неужели! А вы думаете, он в состоянии что-нибудь путное придумать?

– Я не знаю, он еще ничего не приносил…

– А что он может принести? Теперь я буду с этой ахинеей возиться…

– А что, вас главный переписывать заставляет?

– Да что там переписывать, Маня! Это детский лепет! Там начать и кончить.

– Ну, хоть сюжет есть?

Клыкова тяжело вздохнула.

– Какой там сюжет… Ловко он придумал… Мол, какой во сне сюжет?

– Во сне?!

– А где же?

– Что-то я не понимаю, Вера Ивановна. В каком сне?

– Ну, якобы он каждый день, ну там ночь, видит сон, а утром встает и его записывает…

Маня засмеялась.

– Прямо каждую ночь?

– Ну, я не знаю… Может, по четным видит, а по нечетным не видит… Один черт…

– И что? Ну, расскажите, расскажите! Интересно-то как!

– Ах, вам интересно, вот сами и пишите…

– Да куда мне, Вера Ивановна, я ж не писатель…То есть вы должны на тему сна роман написать?

– На тему бреда…

– А что ему правда это снится?

– Ой, я вас умоляю. Пиар дешевый. Непонятно только, зачем он Павлу Викторовичу понадобился…

После всего сказанного она не решилась попросить у Клыковой рукопись сна. Как можно проявлять интерес к вражеским проискам? Однако интерес остался, и она, как бы между прочим, спросила у главного, мол, ходят разговоры, и можно ли на это чудо глянуть. Но тот отказал, причем в резкой форме:

– Смотреть можно на готовый результат, а не подглядывать за чужими мыслями. Это неэтично.

Ничего себе неэтично, если человек сам продает свои сны. Все это забавляло до тех пор, пока Мансуров сам не позвонил ей.

* * *

Редакторша его сразу не узнала, и на мгновение кольнула обида, но он быстро справился. А он еще надеялся, что эта серая курица в состоянии что-то понять. Когда Витошин обмолвился, что им уже интересуются дамы, он начал допытываться, а тот шутил, издевался и наконец сознался, что редакторша, Маня Лагутина, интересовалась его творениями, вернее озарениями, и Мансуров долго пытался вспомнить, как она выглядит, и даже специально приехал в контору, вроде бы за каким-то делом.

Поняв, кто звонит, редакторша начала кокетничать, чего он категорически не выносил, и вообще вела себя вызывающе – так, будто она что-то значит в этом мире.

– Сева, а кто же вам рассказал, что я просила почитать?

– Ну, разве это имеет значение?

– Конечно, имеет. Сева, ну, пожалуйста, ну, скажите… Неужели главный?

– А кто у нас главный?

Она засмеялась, хотя он и не думал шутить.

– Главный – это главный. Витошин Павел Викторович. А вы не знали, кто у нас главный?

– Мне кажется, этого никто не знает.

Какое-то время она молчала.

– Сева, вы всегда такой серьезный?

– Что вы, я страшный шутник. Короче, чтобы вы не мучились…

– Да я не мучаюсь…

– …так вот, чтобы вы не мучились. Мне действительно сказал о вас упомянутый вами главный. Ну ладно, я прошу прощения за беспокойство. Был рад с вами побеседовать.

– Сева, а что насчет рукописи?

Она уже оправдывалась, и голос был совсем другой, и у него поднялось настроение.

– Мы как-нибудь об этом поговорим.

Она явно что-то хотела сказать, но он коротко попрощался и повесил трубку.

Слово «главный» Мансуров ненавидел. Когда-то так называли его отца, и в те времена это было его любимым словом. Он часто бывал у отца в редакции, сидел и слушал разговоры сотрудников. И каждый раз, когда в речи мелькало «главный сказал, главный просил», его охватывал необычайный трепет, и это были моменты счастья и защищенности, которые, казалось, будут с ним всегда, независимо ни от чего, просто по праву рождения. Но все изменилось, неожиданно и резко, и Сева долго и мучительно искал причины этого незаслуженного наказания, и не находил их, и, хотя говорили, что изменилось время, затронув всех, без исключения, он воспринимал случившееся, как личную обиду, жестокую, а главное, несправедливую.

Отец работал главным редактором одной из центральных коммунистических газет. Впрочем, тогда все было коммунистическим, хотя об этом никто особо не задумывался и не анализировал, хорошо это или плохо. Все знали, что главным редактором быть хорошо. Сева всегда любил профессию отца, даже когда еще не понимал, что такое редактор и каковы его обязанности. Еще он знал, что отец занимается журналистикой, и ничего притягательнее этого слова не существовало. Только в классе пятом он задумался о том, что журналист должен уметь писать, и эта мысль его обрадовала, потому что больше всего он любил писать сочинения. Газетные статьи, которые подсовывал отец, не очень нравились. Были они написаны суховато, без эмоции. Так он писать не хотел и про себя знал, что будет писать гораздо лучше.

Потом был кружок Юного журналиста во Дворце пионеров на Ленинских горах, невероятное место, существующее в параллельном измерении. Кружок посещали его ровесники, плюс-минус два года, но это были совсем другие дети. Трудно было представить, что они так же, как и все, ходят в обычную школу с ее примитивными и жестокими правилами выживания. Эти дети не были коллективом, каждый из них был сам по себе. Они не стеснялись говорить первое, что им приходит в голову, не боялись реакции окружающих на собственные слова, даже, наоборот, ждали ее. Были у них такие обсуждения прочитанного, когда, услышав чье-нибудь очередное фантастическое заявление, Сева иной раз вздрагивал, с ужасом ожидая шквала издевок, которые посыплются на голову говорившего. Но ничего не происходило. Он долго не мог к этому привыкнуть и долго не решался заговорить сам. А когда решился, с изумлением обнаружил, что его слушают так же доброжелательно и, что удивительно, обсуждают его слова, иногда критикуют. Но это звучало необидно, и радовало, что к нему и к его словам относятся серьезно.

Занятия вела Галя Брехт, очень странная женщина. Сева таких раньше не встречал. Лет ей было, наверное, сорок, а может и тридцать, она всегда ходила в джинсах и свободных кофтах, была очень худой и безгрудой. Казалось, ей безразлична собственная внешность. Девочки иногда разглядывали ее, с Севиной точки зрения, абсолютно невзрачные кофты, шумно восхищались. Галя выглядела смущенной, отмахивалась. Определив ее с самого начала как неудачницу, очень скоро Сева пришел к странному выводу: Галю невозможно обидеть. Он не мог объяснить природу этого явления, просто так чувствовал, и это рождало смесь зависти и уважения.

Поначалу было много обсуждений Галиной фамилии. Всех интересовало, не родственница ли она того самого Брехта. Сева старался в дискуссиях не участвовать, так как не очень четко представлял, о ком идет речь, хотя имя это когда-то слышал. Отец без вопросов выдал ему «Жизнь Галилея», и он старательно вчитывался, пытаясь определить признаки гениальности. История оказалась нудноватая, но главное, теперь он был подкован, хотя к тому времени тему фамилии уже закрыли.

Галя говорила глуховатым и очень низким голосом, и он любил слушать этот голос, даже не вдумываясь в смысл сказанного. Она работала в каком-то маленьком журнале, писала то ли о кино, то ли о театре, и, в общем, тоже была журналисткой. Это было удивительно, так как она резко отличалась от всех, кто работал с отцом. Много Сева об этом не раздумывал, понимая, что до отца ей далеко. Мама, однажды увидев Галю, назвала ее диссиденткой и старой девой, и Сева понимал, что она не так уж далека от истины, хотя в домашних спорах всегда Галю защищал и нахваливал. Родители снисходительно улыбались. Как теперь он понимал, они совершенно точно определили, что она неопасна. Так, мелкая сошка, которая Севку расшевелила, и на том ей спасибо. Родители вообще всегда безошибочно чувствовали опасность и никогда зря не паниковали. Но зато, когда ситуация им не нравилась, реагировали мгновенно.

Еще там была Маня Вольская, его ровесница. Они тогда учились в девятом классе. Маня была из тех, кого любят все и все восхищаются. Хотя она была скорее некрасивой. Сева старался себя убедить, что на самом деле это не так, но факт оставался фактом: она была маленькой, желтовато-смуглой, с немного плоским лицом. Когда она улыбалась, глаза уплывали куда-то внутрь, и она становилась еще некрасивей, и в такие моменты Севе было неудобно, что все это видят. Внешне она старалась во всем подражать Гале: одевалась и вела себя с той же небрежностью. Только она была резче, жестче и говорила громким и хрипловатым голосом. Она Севу сразу выделила, даже опекала его поначалу. Он пришел немного позже других и первое время чувствовал себя лишним и чужим. Поговаривали, что у нее есть постоянный мальчик, но он где-то не в Москве, на заработках. Севу эти разговоры раздражали своей надуманностью и дутой таинственностью. О каком постоянстве можно говорить в их возрасте, да и о каких заработках? Он что, голодает, этот мальчик, или сирота? При этом нельзя сказать, чтобы Маня вела затворнический образ жизни. За ней часто заезжал какой-то взрослый мужик на колымаге. Говорили, что это ее дядя, у которого она живет. Маня была приезжей. Еще Сева постоянно слышал о каких-то компаниях, чаще студенческих. Но с Маней он эти темы не поднимал. При всем ее дружелюбии был барьер, через который переступать запрещалось. Он всегда это чувствовал. У них были другие темы. Все они бредили журналистикой и постоянно это декларировали друг перед другом. Они будто принадлежали к какому-то братству и обо всех остальных говорили с иронией и некоторым цинизмом, как люди, имеющие на это право. С одной стороны, Сева сомневался в этой избранности, а с другой, очень хотелось быть таким же. Его никто и не отделял, и он изо всех сил старался поверить, что он действительно такой же, но что-то мешало.

В тот день обсуждали романы-репортажи Экзюпери. Говорили об их необычном языке, о его суперестественности, которая даже затрудняет перевод. В основном говорила Галя. Она принесла книгу на французском: репортажи и комментарии к ним. Все сидели кружком, и книга переходила из рук в руки. Было очень тихо, только звучал глухой и монотонный голос Гали. Она рассказывала о том, что читала в оригинале и что не было переведено на русский язык. Потом обсуждали принципиальные отличия жанра репортажа, ту стилистику, которой нет и не может быть в «Маленьком принце». Она всегда говорила с ними на равных, как с профессионалами.

После занятия пошли гулять в парк, к старому пруду, куда обычно ходили всей компанией. Первый раз они оказались с Маней вдвоем. Она шла молча, потом остановилась, закурила. Сева как-то пробовал курить, и ему даже понравилось, но он очень боялся втянуться, не из-за себя, из-за родителей, для которых это будет настоящей трагедией. Ему было их жалко. Однако Маня с сигаретой казалась еще более чужой и далекой, чем обычно, и он считал минуты, когда она докурит и наконец можно будет пообщаться.

– А тебе что больше нравится, «Маленький принц» или репортажи?

Он хотел спросить о чем-то совсем другом, но ничего не придумывалось, а молчание начинало тяготить. Маня улыбнулась. Она все так же смотрела перед собой и к нему не повернулась.

– Ну, разве можно это сравнивать? «Маленький принц» – это мечта, утопия, которая никогда не сбудется. А репортажи – это реальность, очень страшная реальность…. Но и то и то гениально.

– Уж прямо гениально!

Почему-то захотелось ее позлить. Она наконец повернулась к нему.

– У тебя другие фавориты?

– Нет… мне тоже очень понравилось. Очень сильно… Но говорить «гениально»…

– А кто, по-твоему, гениален?

– Ну, я не знаю… Мы же говорили об Экзюпери как о журналисте… Это, конечно, здорово, но есть много хороших журналистов.

– Кто, например?

– Ну, например, у отца в газете…

– Ах, у отца в газете! – Она хрипло рассмеялась. – Ты уж извини, но для меня твой отец не авторитет.

– Это почему это? Ты что, его знаешь?

– Твой отец – коммуняка.

Сева опешил. Он и сам иногда об этом думал. В основном после того, как на даче случались разные разборки, насмешки, ничего серьезного, да и не в Севин адрес. Просто он умел сопоставить события и сделать выводы. Хотя дома у них никто пафосных речей не произносил и лозунги не развешивал. Было известно, что отец делает свое дело, и делает его хорошо. А это не каждый умеет. Но задело другое. От Маниных слов веяло не просто холодом, а такой незаслуженной враждебностью, которую не было сил вынести.

– И вообще, надоело уже слушать про твоего отца. У моего отца то, у моего отца это…

– А про твоих мужиков, думаешь, не надоело слушать?

Она резко остановились. Глаза сузились до щелок и запали.

– А тебе завидно?

– Мне?!

– Тебе! Твое-то какое собачье дело?

– А не надо из себя чистенькую строить! А то коммуняки ей не нравятся, а сама…

– А что сама? Я никого не трогаю. Это мое личное дело. Захочу – с каждым спать буду!

Она смотрела на него брезгливо, и это было еще обиднее враждебности. Откуда-то из глубины поднялась жаркая волна, появилась невероятная легкость. И ненависть, которая не тяготила, а, наоборот, давала силу.

– С каждым?

– С каждым.

– И со мной?

Она глянула непонимающе, а потом расхохоталась. Она смеялась, сгибаясь пополам, а он стоял и ждал. Потом пробормотала сквозь смех:

– Ну, давай, попробуй.

Они стояли у какого-то белого бетонного строения, и вокруг никого не было. Хотя в тот момент он ничего не видел. Он сделал шаг к ней и легонько толкнул в сторону стены. Она послушно облокотилась, но ничем не помогала и не мешала, стояла и улыбалась. Надо было что-то делать. Он скосил глаза на застежку на ее мешковатых брюках и испуганно посмотрел ей в глаза. Она засмеялась, не пошевельнувшись. Он дернул молнию, а она еще громче рассмеялась. Молния открылась, но пуговица на поясе никак не расстегивалась. Маня хохотала, а его захлестывало отчаяние. Он ничего не чувствовал, кроме желания сделать ей больно, очень больно, чтобы она помнила, что именно он причинил ей эту боль. Сверху на ней была надета безразмерная джинсовая рубашка. Впрочем, на ней все казалось безразмерным, такой маленькой и щуплой она была. Пуговицы на рубашке были мелкие, белого цвета, будто перешитые с другой вещи. Он двумя руками схватился за обе полы рубашки и начал рвать их в разные стороны. Белые пуговицы разлетались, а Маня хохотала. Смех сделался хриплым, и он увидел, что щеки у нее мокрые. Она резко выпрямилась, но до него не дотронулась.

– А теперь пошел вон.

Он почувствовал невероятное облегчение, поднял с земли рюкзак и пошел через газон в сторону метро. На улице было темно.

* * *

После ухода женщин в комнате стоял острый запах духов, и Градов настежь открыл окно. Дождь прекратился, но все небо было серым, и оттого в комнате было темно. Когда-то в его кабинете стоял совсем другой запах. Пахло хлоркой, лекарствами, медицинским спиртом, той смесью, которую в народе ненавидели и называли больничным запахом. А Градов этот запах любил. Этот запах был так же далек от аромата духов, как терапия – от психотерапии, а лекарства – от плацебо. Первое время на новом месте он ни на минуту не забывал об этом, а со временем научился отвлекаться, и только стойкий смешанный запах духов, который до конца не выветривался, каждый раз возвращал его к этим мыслям.

На четыре была назначена встреча с Филиным, и он опаздывал. Теток всегда трудно было выпроводить после группового занятия: они никак не могли расстаться друг с другом. Каждый раз они долго и тщательно убирали за собой еду и пластиковую посуду, оставшиеся после традиционного чаепития, так что стол был чистым. Только лежала какая-то книжка в твердом переплете с яркой обложкой. Видимо, забыла наиболее читающая Лариса. На обложке значилось: Вера Клыкова. «Негаданная встреча». Градов перевернул страницу. Книга была выпущена довольно солидным издательством, которое специализировалось на современной художественной прозе. Впрочем, все издательства специализировались на том же, только одни мелькали чаще, а другие реже. Градов тоже иногда покупал продукцию этого издательства, главным образом детективы, хотя никогда не решился бы говорить об этом вслух. Как-то это считалось неприличным в его кругу, однако подобное чтиво было ничем не хуже любой психотерапии. Правда, это была палка о двух концах. Иногда текст был настолько нечитабельным, что вызывал парадоксальную реакцию, и, вместо того чтобы успокоиться, он раздражался, хотелось книгу разорвать и немедленно спросить с кого-нибудь, как могло случиться, что такое печатают и выдают за литературу. Но опять-таки спрашивать об этом нельзя было, потому что ему бы сказали «Не читай», и были бы правы.

На внутренней стороне обложки среди прочих реквизитов было написано: редактор – Мария Лагутина. Вначале он даже не осознал смысл прочитанного, хотя заранее ознакомился, где работает его новая пациентка. Но одно дело знать, а другое – вдруг увидеть на обложке знакомое имя. В какой-то момент он испытал нечто вроде гордости: вот, мол, какие люди у нас лечатся. Потом, когда ехал в метро, пришла мысль, что, наоборот, гордиться тут нечем, и это ничуть не почетнее, чем надпись «Упаковщица № 1» на бумажке, найденной в коробке из-под конфет. И ему опять вспомнилась бабушка, и опять стало жалко эту Маню Лагутину.

Филин опаздывал. Градов встал у глухой стены, облокотившись на один из выступов. Они всегда встречались у глухой стены на тех станциях, где стены были, еще с институтских времен. Филин первый пересел на машину, хотя это тоже случилось не сразу. Он и из психиатрии рвался, потому что его очень мучила тамошняя бесперспективность. Там ему не светили ни общий статус, ни машина. А он не мог обходиться ни без того, ни без другого. Как только Филин открыл фирму и еще был весь в долгах, он тут же купил машину и с первого же дня с удовольствием включился в популярную дискуссию на тему «Я уже пять лет не спускался в метро». Эта была такая тема, которая с годами не теряла своей актуальности и не надоедала.

Градов стоял и злился, Филин опаздывал на сорок минут. Филин никогда не приходил вовремя, но привыкнуть к этой ситуации было трудно, как бывает трудно привыкнуть к зубной боли.

– Ой, Антоха, а ты уже тут?

– А где мне быть? Ты, Сова, наглеешь, не по-детски!

– Антоха, ну, прости, ну, не злись! Я запутался тут, в метре этом. Ты ж знаешь, я уже забыл, где тут входы, где выходы.

Всю дорогу от метро до ресторана Филин не умолкал, рассказывал какие-то дурацкие истории, и Градов понемногу развеселился. Филин всегда действовал на него умиротворяюще. Видимо, сказывались профессиональные навыки. Стасик Филин был потомственным психиатром. Мать была практикующим врачом в одной из крупнейших психиатрических клиник, а отец заведовал кафедрой психиатрии в их меде. Так что филинский путь был определен с рождения, да и сам он не очень сопротивлялся. На него можно было обижаться, или не обижаться, тому было все равно. Сам Филин тоже никогда ни на кого не обижался и моралистом не был. Иногда это даже раздражало. Когда Градов решался поделиться чем-то сокровенным, Филин обычно предлагал не заморачиваться, и это в первый момент отталкивало, а потом успокаивало.

…Филин притащил его есть пасту в какой-то новый маленький ресторанчик на Ордынке. Неожиданно оказалось, что паста – филинское любимое блюдо. Пригласил сам хозяин заведения, который приходился личным другом мужу одной из важных пациенток. Сам Градов пасту не любил. Обычные макароны, чем-то политые, которые легко можно приготовить дома. У него вообще не было особых кулинарных пристрастий. Когда вся эта ресторанная культура только зарождалась в Москве, им было не до нее. Да и Наташа не была особой любительницей застолий. Но все же на ее тридцатипятилетие решили посетить ресторан «Пушкинъ». Накануне второго тысячелетия выяснилось, что все вокруг его посетили, а они нет, хотя Градов предупреждал, что цены там кусаются. Он специально поинтересовался у медсестры Шурочки, которая вынуждена была наведываться в подобные заведения с целью создания крепкой семьи. Но Наташа вдруг устроила истерику, что было ей совершенно не свойственно. Оказывается, жизнь проходит, а они все чего-то ждут, а скоро сорок, и если люди в тридцать пять ничего не могут себе позволить, то в сорок тем более не смогут. Градов пытался шутить, все надеясь, что это она так, несерьезно, но Наташа убежала на кухню, закрылась там и долго курила. Он тогда очень испугался. Не верилось, что она может так убиваться из-за подобной ерунды. Он даже на всякий случай денег у Филина занял.

Вначале, когда их усаживали за столик сразу три официанта, как две капли воды похожие на Пушкина, Наташа оживилась, приосанилась и всячески делала вид, что она тут завсегдатай и ее на мякине не проведешь. Потом четвертый, аналогичной внешности, принес маленькую деревянную танкеточку непонятного назначения, поставил у ее ног, почтительно наклонился и сделал шаг в сторону, явно чего-то ожидая. Наташа занервничала. Градов тоже не очень хорошо разбирался в обычаях пушкинской поры и поэтому сидел с каменным лицом, делая вид, что его это не касается. Больше всего он склонялся к версии, что это подставка для ног, но для этой цели она была все-таки высоковата. Наташа принялась разбирать свою сумку, поочередно вынимая и закладывая обратно все содержимое. Официант ждал. Периодически что-то падало на пол, и в долю секунды один из Пушкиных оказывался рядом и подавал ей упавшую вещь с молчаливым поклоном. Градов нервничал, он отчетливо понимал, что, пока не решится вопрос с танкеткой, делать заказ не следует. Создавалось впечатление, что все Пушкины сосредоточились вокруг их столика, в то время как народу в ресторане было достаточно. Зал был затемнен, и Градов судорожно вглядывался в происходящее у других столиков. Его взгляд выхватил похожий предмет, на котором сверху темнело маленькое пятнышко. Приглядевшись, он понял, что это, скорее всего, дамская сумочка. Она была размером с градовский кошелек и примерно раз в десять меньше Наташиной. Он рывком схватил полупустую Наташину сумку и опустил ее на танкетку. В тот же момент из темноты высунулась рука с тонкой вазой и стоящей в ней одинокой розой. Ваза оказалась в центре стола, а рука исчезла.

Наташа прошипела.

– Кто тебя просил это делать?!

– А что случилось?

Они зачем-то оба шептали. Наташа глазами показала на сумку.

– А все так делают. Вон, оглянись…

Наташа, не поворачивая головы, надменно произнесла.

– Я сама знаю. Просто не успела поставить…

Градов решил не спорить. Обстановка и так была накалена. Он помнил, что заказали стерлядь с икрой, которая была удивительно вкусной, и он ее быстро съел, за что Наташа его отругала. Чтобы чем-то себя занять, Градов курил одну за другой. Прикурить самому ни разу не удалось. Он даже не успевал дотронуться до пачки, как рядом оказывался услужливый Пушкин с зажигалкой. Причем Наташе прислуживал другой, или третий, понять было сложно. Интересно, что ни один из них над душой не стоял, а появлялся только в момент возникшего желания. Каждый раз он все же пытался прикурить самостоятельно. Для этого долго и расслабленно смотрел в окно, а потом резким движением выхватывал сигарету из пачки. Но появлялась невидимая рука, и он спешно и суетливо благодарил.

Наташа сказала.

– Ты можешь не курить каждую минуту? На тебя уже нехорошо смотрят.

– Кто?!

– Сам знаешь, кто.

– Я ж их не прошу. Я сам умею прикуривать.

Она делала страшные глаза, и Градов замолкал. За весь ужин они больше не сказали друг другу ни слова. Когда принесли счет, Градов даже вспотел. С учетом одолженной у Филина суммы не хватало пятисот рублей. Но оказалось, что Наташа подстраховалась и взяла денег у тестя. Воровато оглянувшись и не найдя вокруг ни одного Пушкина, она быстро нагнулась, порылась в сумке и, не вынимая кошелька, под столом передала Градову тысячу.

По дороге к метро молчали, а в поезде ее будто прорвало.

– Замечательно! Спасибо тебе за приятный вечер.

Градов рассмеялся. Он все еще надеялся превратить все в шутку.

– А я тут при чем? Их нравы.

– А ты всегда ни при чем.

– Я лично еще раз убедился: до тридцати пяти лет не жил красиво, и не надо начинать.

– А ты называешь это красивой жизнью?

– Ну, в целом… Народу нравится…

– Ах, народу! А какой это народ, ты задумывался?

Градов задумывался, но сейчас о народе говорить не хотелось. Он готовился обсудить тему безденежья, хотя и эта тема не особо муссировалась в их семье. Оба понимали, что воровать не умеют, да и негде. В Наташиной лаборатории можно было унести только пробирки с препаратами, а они на рынке как-то не котировались. У Градова в больнице было, конечно, больше возможностей, но взятки давали в основном хирургам, так как те могли отказаться оперировать, а терапевты ни от чего не отказывались и не соглашались, и больные от них особо ничего не ждали. Они оба знали, что несмотря ни на какие катаклизмы будут работать по своей специальности, и было даже смешно представить Наташу, требующую виллу на Канарах или даже простенький особнячок под Москвой. У них и до родительской дачи руки не доходили, хотя та потихоньку рассыпалась. Они были одного поля ягоды, и Градов всегда знал, что рядом с ним и не могло быть другой женщины. Конечно, она устала. Каждый месяц грозили закрыть лабораторию, от которой и так уже осталось две комнаты. Остальные помещения были сданы в аренду серьезным фирмам. Он звал ее к себе в больницу, но она все тянула. Там была рутинная работа: моча, кровь, гемоглобин, лейкоциты. Никаких серьезных исследований давно никто не проводил. Открывались какие-то международные фармацевтические фирмы, где вроде бы и делом занимались и деньги платили, и она даже пару раз отправляла туда резюме, но никто ни разу не перезвонил. Хотя Градову казалось, что делает она это для очистки совести, так как все эти фирмы такая же фикция, и никакими исследованиями там на самом деле не пахнет. Последнее время он чувствовал, что она на пределе. Особое раздражение у нее теперь вызывали его дежурные шутки на тему рабочих будней, то, над чем они всегда весело смеялись, и ничего не надо было друг другу объяснять. Сейчас она тут же принималась анализировать все, что он рассказывал, хотя там и говорить было не о чем, и неизменно приходила к глобальному выводу, что это тупик, что сделать ничего нельзя и можно только смириться и доживать. Однажды он даже предложил ей уйти с работы, отдохнуть, осмотреться, а там, может, что-то изменится. Она тогда посмотрела на него внимательно, и в ее взгляде была какая-то враждебность.

– А ты считаешь, тут может что-то измениться?

Вопрос был риторический, и он пожалел, что вообще поднял эту тему. Для себя он знал, что раз ничего изменить нельзя, то и не надо дергаться. А Наташу было жалко.

Он с самого начала чувствовал, что в ресторан этот идти не надо. Искусственное это мероприятие, а значит, и радости никакой не принесет.

Всю оставшуюся дорогу молчали, и Градову даже показалось, что Наташа успокоилась. Когда вышли из метро, она захотела пойти пешком, и он согласился, хотя понимал, что разговоры эти добром не кончатся. Уже перед самым домом она остановилась и пристально посмотрела на Градова.

– А что ты вообще думаешь делать?

– В каком смысле?

– В самом прямом.

Градов вздохнул.

– Думаю наращивать свое благосостояние, чтобы позволять себе такие невинные радости, как посещение ресторана «Пушкинъ».

– Это, по-твоему, невинные радости?

– А по-твоему, что это?

– То есть тебе понравилось?

– А что, стерлядь очень неплохая. Я давно себе не позволял стерляди. Я ее вообще, по-моему, не ел.

– Я серьезно говорю.

– И я серьезно.

– Значит, ты желаешь жить, как все это быдло?

– Натуля, чего ты хочешь? Какие у тебя предложения?

– Я не вижу здесь никаких перспектив.

– Где – здесь?

– Здесь, в этой стране…

Это было что-то новенькое, и Градов даже не нашелся, что ответить.

…На Ордынку намеренно прибыли своим ходом. У Филина было жесткое правило – за рулем ни капли алкоголя. Это правило внушили родители-психиатры еще задолго до того, как этот руль появился. Да и Градов опасался. У входа их встретил официант с беджиком в виде бутылочки с кетчупом, Филин что-то ему шепнул, и их сразу провели в маленькую затемненную нишу у самой стены. Помещение было подвальное, без окон, и Градов без всякой надежды оглянулся в поисках курящих, но из-за темноты ничего не было видно, хотя в помещении стоял явственный запах табака.

– Интересно, это зона для курящих или некурящих?

– А ты бы как хотел?

– Ясное дело, для курящих.

– Значит, это зона для курящих.

Градов поспешно достал сигареты и с удовольствием закурил. Официант принес меню. Филин для проформы пролистал несколько страничек и уверенно заявил.

– Нечего смотреть. Берем пасту «Прощай, Сорренто».

– А ты уже ел, что ли?

– Нет, но меня заранее проконсультировали.

Градов по привычке скосил глаза на цены. «Прощай, Сорренто» стоило 800 рублей.

– Немало, однако.

– Антоша, расслабься. Во-первых, это дар от заведения. Ну, а во-вторых, мы этот дар не примем. Надо держать марку. Но тебе это будет мой маленький подарок. В благодарность за хорошую работу.

Градова неприятно резанули последние слова, и он поморщился.

– Ну, а в-третьих, ты этот подарок не примешь, потому что благодаря хорошей работе вполне платежеспособен.

– Если ты еще что-нибудь скажешь, я сейчас встану и уйду.

Филин замолчал и внимательно присмотрелся к собеседнику.

– Я смотрю, Антоша, тебе самому требуется психотерапевтическая помощь.

– Мне требуется, чтобы не давили на больную мозоль.

Принесли пасту, и Филин сразу переключился на еду. Какое-то время ели молча. Официант разлил красное вино из пузатой бутылки. Вино было кислое, но уже после первого бокала Градов расслабился, и у него появился аппетит. Филин вытер губы и сказал:

– Действительно, непонятно, почему «Прощай, Сорренто», а не «Здравствуй, Москва», например. Халтурщики кругом, скажи, Антош. А процветают ведь…

Градов пробормотал что-то неопределенное.

– Но аппетит утоляет. Ты утолил аппетит?

– Утолил.

– Ну, тогда к делу. Тут Сан Саныч идею подкинул.

Сан Саныч был филинским спонсором и регулярным поставщиком пациентов. Как таковые спонсорские услуги уже не требовались, клиника давно перешла на самоокупаемость и даже давала неплохую прибыль. Однако каждый раз, когда работа налаживалась и приобретала некоторую стабильность, появлялся Сан Саныч с очередным рационализаторским предложением.

Сан Саныч Войчук владел сетью загородных пансионатов, проживал в доме на Рублевке и имел соответствующий круг знакомых. Эти знакомые и становились пациентами филинской клиники. В основном это были жены его рублевских соседей. Жены рассказывали своим подругам, а те передавали дальше по цепочке, и бизнес потихоньку расширялся. Против ожиданий выяснилось, что контингент жен достаточно широк и большинство из этих с виду благополучных дам нуждаются в психологической поддержке. Филину пришлось даже расширить штат врачей и психологов. В этот момент появился Сан Саныч и предложил ввести новые формы помощи, а конкретно – помощь на дому. Именно тогда Градов решился купить свой первый автомобиль. Все пациентки жили за городом, и добираться туда без машины было проблематично, да и несолидно. Он давно уже хотел это сделать, но было боязно. Все время казалось, что это неожиданно свалившееся благоденствие кончится и не станет денег, а машину надо содержать, да и вообще, зачем она ему тогда нужна. Да и родители подливали масла в огонь. Они в принципе относились с опаской ко всему происходящему, а уж к градовской деятельности особенно. Но теперь у него был предлог, тем более сумма, достаточная для покупки машины, имелась, и он отметил про себя с робкой радостью, что у и него могут скопиться какие-то деньги, и это, оказывается, очень приятно. Однако с самого начала с помощью на дому как-то не заладилось. Градов приезжал к пациентке, но ее не оказывалось дома. Прислуга предлагала подождать. Он ждал, периодически названивая пациентке на мобильный, но абонент был недоступен. Каждые десять минут ему приносили кофе и спрашивали, не надо ли еще чего-нибудь. Все вели себя так, как будто ничего не происходит и все в порядке вещей. Градов нервничал, он не знал, как следует поступать в подобной ситуации. Наконец раздавался звонок, и дама коротко сообщала, что у нее на сегодня был назначен стоматолог, и не могла же она его отменить. В голосе звучал вызов, хотя Градов молчал и никаких претензий не высказывал.

– Визит вам оплатят. Всего доброго.

Так повторялось несколько раз с несколькими пациентками, пока наконец ему не удалось застать одну из них дома. Дама была сама любезность. Поила его кофе, свежевыжатым соком, показывала свои любимые цветы в зимнем саду и коллекцию маленьких фарфоровых чашечек. Когда наконец уселись в кресла, она чем-то опечалилась.

– Антон Леонидович, я хотела с вами поговорить, только это между нами.

Градов еще раз заверил ее в полной конфиденциальности всех их разговоров.

– Антон Леонидович, я вам уже говорила, что в моей жизни масса проблем, с которыми мне и без того трудно справляться.

Градов понимающе кивнул. Она склонилась к нему и немного понизила голос.

– Я и так сижу здесь безвылазно, и, чтобы выехать в город, каждый раз нужно придумывать повод. И короче… блин… неужели нельзя там как-то сказать, ну… что в офисе, мол, лучше…

– То есть вы хотите сказать, что в обстановке офиса вы чувствуете себя более комфортно, вам легче раскрыться и лечение соответственно результативнее?

Она просияла.

– Точно! Один в один.

По дороге домой Градов набрал номер еще одной пациентки, которая регулярно лечила зубы во время их сеансов, и спросил, не будет ли ей удобнее продолжать занятия в офисе их клиники.

– Да не то словечко! Только в офисе клиники! Я вас прямо расцелую, Антошенька Леонидович!

Он срочно поделился своими изысканиями с Филиным, объяснил, что долго так продолжаться не может, несмотря на то что клиенты платят даже за пропущенное занятие.

– И вообще, откуда эта идея взялась, что тетки хотят заниматься на дому?

– От их мужей.

Однако Филин все же переговорил с Сан Санычем, взял правильный тон, и тот в свою очередь тоже с кем-то переговорил, и все вернулось на круги своя.

Следующей идеей Сан Саныча явилось проведение коллективных психотерапевтических семинаров с выездом на неделю в один из его загородных пансионатов. Филин как всегда не спорил и даже обрадовался явной выгоде предстоящего мероприятия.

– Видишь, Антоша, работка у тебя какая! Отдыхай, в баньке парься, ну а в свободное время дуй им что-нибудь в уши. Ну, не мне тебя учить.

В первый день занятие назначили на десять утра, и где-то к полдвенадцатого дамы собрались в отведенном помещении. К часу они уже сильно устали и договорились продолжить после перерыва на обед и последующих оздоровительных процедур. В шесть Градов отправился их искать, но все комнаты были заперты, и на стук никто не отвечал. Он нашел их в бассейне, весело резвящихся в компании молодых массажистов. Они замахали руками, призывая Градова присоединиться. В воздухе сильно пахло алкоголем. Градов сдержанно поблагодарил и вышел. После ужина он нашел их в баре. Они были уже очень веселые, и ни о каких занятиях и речи не могло быть. На следующее утро вообще никто не пришел, не было их и в бассейне. Когда он поднялся на этаж и постучал в одну из комнат, из нее бодрым шагом вышел один из массажистов, обвязанный банным полотенцем, и вежливо с ним поздоровался. Градов спешно позвонил Филину и обрисовал ситуацию.

– Антоша, не заморачивайся. Они что, маленькие? Сами знают, как им время проводить. Ты ж им не нянька, а специалист высокой квалификации. Вот и держи марку.

– Ну как ее держать? Я ж ничего не делаю.

– Как это не делаешь? Ты делаешь все, что от тебя зависит. И вообще не будь занудой. Ты сказал, они услышали. А дальше каждый сам решает, что ему важнее. У нас свободная страна.

– Но ведь они деньги платят…

– Вот они и получают удовольствие за свои деньги.

Через три дня про семинары уже никто не заикался, и некоторые дамы, случайно проходя мимо, Градова не узнавали и лишь рассеянно кивали в ответ на его приветствие. А на четвертый неожиданно приехал муж одной из пациенток и тоже застал номер закрытым. После его настойчивого стука оттуда также вышел массажист, обернутый полотенцем, а что было дальше, Градов узнал от потерпевшей лишь через неделю в своем офисе. Она уверила его, что массажист выполнял свои профессиональные обязанности, и муж будто бы тоже поверил, но все равно отобрал все бриллиантовые украшения.

– Прямо все?

– Ну, не все, конечно… Два кольца, одну диадему. Браслет платиновый, мой самый любимый, серьги в виде капли…

Градов уже пожалел, что спросил, но теперь прерывать нельзя было. Это было одним из базовых правил психотерапии.

К несказанной радости Градова, выездные семинары прекратили, причем инициатива исходила не от клиники, а от самих клиентов. Расстроенный муж вообще грозился прикрыть эту лавочку, так как бордель он не оплачивал. Его заверили, что это было недоразумение, и как раз его супруга усерднее других посещала семинары, а ее лечащий доктор крайне доволен результатами лечения. Какое-то время Филин боялся, как бы их и вправду не прикрыли под горячую руку, однако все обошлось. Но оказывается, Сан Саныч не угомонился. Суть его нового предложения заключалась во внедрении методик духовного очищения. Он даже принес для ознакомления несколько книг под общим названием «Лунный свет». Так называлась новая методика очищения души от скверны, разработанная российским гуру и внедренная как в России, так и за рубежом. Сам гуру именовал себя Луна. И от этого происходило название метода. Филин захватил с собой пару его книжек в ресторан. Оказалось, что они вышли в том самом многопрофильном издательстве, в котором работала новая градовская пациентка, но, к счастью, ее фамилии на титульном листе не оказалось.

– Сан Саныч говорит, что уже крупные нефтяные холдинги готовы башлять немереные бабки за очищение душ своих сотрудников.

– Я не понял, Стасик. Чего ты предлагаешь?

Филин неспешно достал сигарету из пачки, покрутил в руках зажигалку и аккуратно поднес ее к сигарете.

– Я предлагаю, чтобы вы, Антон Леонидович, продолжили дело великого целителя.

– А он что, умер?

– Почему умер? Жив, курилка. А что?

– Ну, ты говоришь – продолжить дело…

– Не придирайся к словам. У нас пока кишка тонка его самого заполучить. Короче, делом тебе заняться предлагаю.

Градов нервно хохотнул.

– Ты это серьезно, Стасик?

– Абсолютно. А что тебя смущает? Если есть товар и есть спрос, почему бы его не удовлетворить?

Градов разволновался. С одной стороны, он знал, что всегда может отказаться, но при этом отказаться еще ни разу не удавалось.

– Мы же с тобой договаривались…

– О чем? О том, что ты будешь искать свой метод лечения? Так ищи. Кто тебе мешает? Только параллельно надо деньги зарабатывать.

– А я не зарабатываю?

Филин скривился.

– Антоша, о чем мы с тобой говорим? Какое лечение, если девяносто процентов твоих теток – это тупые бездельницы, которые не знают, как себя развлечь. А десять процентов – действительно люди больные, которых надо лечить таблетками. Ты понял? Таб-лет-ка-ми. Ну и уколами. И никакая болтовня им не поможет.

– Ну, так тебе мало, что я как клоун развлекаю твоих теток? А насчет таблеток, я не согласен. Ты это прекрасно знаешь…

– Вот на них и тренируйся. Короче, я спорить с тобой не собираюсь… Мне дело надо делать.

– Ну и делай свое дело. Только без меня.

Филин оторвал взгляд от зажигалки и посмотрел на Градова.

– Ах, вот так вот?

– Да, вот так вот.

Помолчали. Градов судорожно соображал, что он будет делать, если останется без работы. В свое отделение точно не вернется. А главное, он впервые не был уверен, что хочет возвращаться в медицину. Получалось, что он впустую принес такие жертвы, фактически сломал себя, и ничего не понял и не до чего не докопался.

– Значит, даже с книжечками не хочешь ознакомиться?

И Филин погладил обложку одной из принесенных книг.

– Зачем мне знакомиться с этой фигней? Мне на нормальные книги времени не хватает… Стасик, подумай немного, не зарывайся! Какое духовное очищение? Какие методики?

– Это ты подумай! Это сейчас тебе кажется, что ты получаешь большие деньги. Речь идет совсем о других деньгах. Это корпоративы в больших компаниях…

Он сделал паузу.

– Ты думаешь, не найдется желающих на это место? Еще как найдутся. Все хотят жить хорошо. А ты ищи со своими тетеньками смысл жизни. Ищи, ищи…

– И буду искать…

Градов не мог поверить в свое счастье. Получалось, что его оставили в покое и при этом не выгнали. Надо было и раньше настаивать на своем, и он бы не потратил столько времени на бредовые затеи Сан Саныча.

– Только имей в виду. Человек, который боится сдвинуться с места, ничего не добьется.

– Обязательно буду иметь в виду. А ты имей в виду, что человек, который играет в опасные игры, может получить по голове. Правда, Сова, может, не надо…

Совой Филина, что называется, назначили сверху. Лекции по патанатомии вел у них довольно крепкий старикан, который плохо слышал, но зато хорошо видел и запоминал. Филин, как всегда, опаздывал минут на сорок. Он робко постучался и приоткрыл дверь. Профессор предложил войти, долго и внимательно разглядывал вошедшего, а потом спросил фамилию.

Стасик произнес с грустной обреченностью:

– Филин.

– Как, простите?

– Филин.

Профессор задумался.

– Что-то я не понял…

Валера Семушкин, сидевший на первом ряду, услужливо подсказал.

– Филин. Птица такая… Ну, как сова…

И выразительно помахал руками, как крыльями. Профессор обрадовался.

– Ах, Сова! А звать как?

Филин прокричал громко и отчетливо:

– Станислав!

– Понял, понял… Не надо кричать. И опаздывать не надо. Вот я обратил внимание, что вы еще ни разу не пришли вовремя.

Эта история имела продолжение. На следующей неделе Филин опоздал всего на 20 минут, ворвался в аудиторию, взмыленный, приготовившись оправдываться. Но профессор сразу перебил его:

– Вы меня, конечно, извините, но в списке я вас не нашел. Там есть только один Станислав – Филин.

Стасик немного растерялся, потом сказал неуверенно.

– Так это же одно и то же.

* * *

– Севчик! Ну, Севчик! В волейбол играть идешь?

Он выскакивал из калитки и мчался на волейболку по песчанке, лавируя между мамашами с колясками, с которыми на бегу здоровался, а они ему никогда не отвечали. То ли просто не замечали, то ли не слышали. Но на этот раз по дороге никто не встретился, да и волейболка была пуста. Даже сетка не висела. Он прошелся по площадке. На ней валялось много камней и строительного мусора, некоторые доски были полусгнившими. Он попробовал толкнуть ногой большой камень с неровными краями, но тот как будто врос в землю. Сева хорошо помнил, что вчера ничего такого не было, да и никогда не было. Вечером до темноты играли взрослые, так что им уже не удалось сыграть ни одной партии. Только Чижика взяли в свою команду, взрослые всегда его принимали. Он был длинный и три года занимался в волейбольной секции, поэтому игру не портил, а даже иногда вытаскивал безнадежные мячи. Чижика часто хвалили, но он делал вид, что ему это по барабану, называл всех козлами и лепилами, с которыми играть невозможно. Севу взрослые не брали никогда. Да что там взрослые, его и ребята принимали только, когда в команде было не больше трех человек. Потом долго звонили в гонг и, уже убедившись, что никто больше не придет, милостиво разрешали встать на площадку. При этом они долго морщились и предупреждали, что он играет до первого пропущенного мяча. Мячи пропускали все, но никого не ругали и никому не читали нотаций.

Сева огляделся. Вокруг не было ни души. Значит, над ним подшутили и никто играть и не собирался. Его пронзила такая боль, что он даже присел на торчащий камень. Значит, теперь не будет волейбола вообще, и он никогда не сможет доказать, что он такой же, как все. Да и кому доказывать? Нет никого вокруг. Только доски и холодный камень, на котором он сидит…

В момент пробуждения он даже не понял, где находится. Из окна пахло пряностями и свежей выпечкой. Слышалась незнакомая речь, и тогда он вспомнил, что он в Мадриде, у Славки Черенцова.

Черенцов возник из небытия, когда Мансуров о нем и думать забыл. Они не виделись около десяти лет, с момента получения диплома. Первое время перезванивались, а потом Сева потерял его телефон, вернее сменил записную книжку, а черенцовский телефон решил не переписывать за ненадобностью. Хотя в университете они дружили. Но дружба эта была вынужденной: они были единственными мальчиками в группе, и это их сближало и озлобляло одновременно. Филфаковские девочки их за мужчин не держали по определению, и это определение настолько крепко к ним прилипло, что они стеснялись друг друга, но когда оставались вдвоем, долго и желчно обсуждали соучениц и свое вынужденное присутствие в этом болоте. При девочках они делали вид, что их ничего не объединяет, так как каждый из них, хоть и был филфаковским мальчиком, себя таковым не считал.

Сева действительно попал на филфак случайно и долго не мог смириться со своей несчастливой судьбой, которая поступила с ним столь неожиданно и подло. Он уже давно видел себя на журфаке, да и все было к этому готово. Статьи на творческий конкурс готовили вместе с Галей Брехт. Он приносил ей материал на заданную тему, она правила, но никогда не давила. Подробно объясняла, почему бы она изменила данное место, хотя он и сам написал очень даже неплохо. Но все-таки… Он опять правил, она опять хвалила, но все-таки что-то добавляла или меняла. В итоге каждый материал был доведен до совершенства. Отец взялся пристроить материалы в молодежные издания. Издания тянули с публикацией, но отец говорил, что все идет по плану. Уже перед самыми выпускными отец показал опубликованные статьи. Сева читал и не узнавал. Вначале он думал, что статьи сильно откорректированные, но он точно помнил, что не писал о комсомольцах, нашедших могилы неизвестных солдат. Он вообще о комсомольцах не писал, да и о солдатах тоже. Галя в этих темах не разбиралась и помочь не могла. Отец очень деликатно объяснил, что когда Сева будет студентом, он будет писать, о чем захочет, а пока придется выполнять требования свыше. И он пальцем показал на потолок. На самом деле Севины материалы очень понравились редакторам. Очень понравились. Они даже удивились, что такой молодой, даже юный человек так профессионально пишет. Севу эти слова не очень успокоили, тем более он не забывал о Галином вкладе в его творчество. Несколько дней обида не проходила, и он думал о том, что теперь часто придется подстраиваться и играть по чьим-то правилам. Но с другой стороны, не мог же он отказываться от профессии. Он хотел быть журналистом всегда, даже тогда, когда не имел понятия, что это такое. Дальше были выпускные экзамены, после которых родители торжественно объявили, что Сева прошел творческий конкурс на журфак и допущен к вступительным экзаменам. По этому поводу приехала бабушка, они долго сидели за столом, много говорили о Севином будущем, которое без сомнения прекрасно, но многое будет зависеть и от самого Севы, но они-то знают Севины возможности и уверены, что он не подкачает. Бабушка произнесла длинный и витиеватый тост о том, насколько Сева творчески одарен, какое у него чувство слова и воображение. Она даже под конец расплакалась, и все долго и шумно ее утешали. Севе было неприятно слышать эти слова от бабушки. Сразу вспоминалась дача, то, как он прибегал красный и зареванный после очередной стычки с ребятами. Бабушка требовала подробного рассказа, слушала молча, с непроницаемым лицом и в конце заявляла, что больше он не пойдет к этим ребятам, потому что надо знать свое место. Он всегда допытывался, какое место она имеет в виду, но по всему выходило, что место это незавидное, в то время как остальные ребята по каким-то необъяснимым причинам достойны куда более престижных мест. Он допытывался, почему она так считает, но бабушка всегда уходила от ответа, ограничиваясь фразой «так случилось».

Последний месяц перед экзаменами были сплошные репетиторы, Сева уставал, не высыпался, но постоянно пребывал в радостном возбуждении. Уже совсем скоро начнется другая жизнь, где будет свобода и его наконец оценят. Ему уже сейчас казалось, что не было никогда школьно-дачной эры и все это было не с ним или приснилось в страшном и долгом сне. Он вообще плохо помнил этот месяц перед экзаменами, он пролетел как один миг и так же внезапно кончился. Были какие-то звонки, нервные переговоры отца, шепот из родительской спальни. Севе надо было к девяти на другой конец Москвы, к литератору. Он уже проснулся, но еще лежал. В комнату вошли мама и папа. Мама села на кровать, а папа остался стоять. Сева сразу испугался. Папа сказал как-то неестественно торжественно:

– Сева, тут немного изменились обстоятельства…

– Какие обстоятельства?

– Дело в том, что Павел Иванович больше не декан…

Последний год имя Павла Ивановича Стружко поминалось в их семье чаще, чем имена близких родственников и знакомых. Они с отцом когда-то учились вместе, а последние лет пятнадцать Павел Иванович был деканом журфака. Говорили, что он сам предложил помощь, и отцу даже не пришлось ни о чем просить. Вроде бы они всегда были друзьями, однако до этого года Сева даже имени такого не слышал. Сейчас Павлу Ивановичу звонили не реже, чем раз в неделю, причем к звонку готовились. Мама садилась рядом, внимательно следила за папиной артикуляцией, готовая в любую минуту подсказать что-то особо ценное и своевременное.

Сева никак не мог осознать услышанное.

– Но он же вчера был деканом?

Родители переглянулись. Папа сказал:

– Вчера был, а сегодня нет. Начинаются трудные времена, Севочка. Но мы уже все продумали. Ты идешь на филфак, на русское отделение. Там мальчики на вес золота…

На этих словах мама нервно захихикала, но отец посмотрел на нее строго, и она снова приняла скорбный вид.

– …поэтому там тебя не завалят. Это гарантированно.

– А как же творческий конкурс?

– А творческий конкурс ты прошел, и этого никто не отменял. И ты должен об этом всегда помнить. Ничего, Сева, все, что ни делается, все к лучшему.

Мама интенсивно закивала.

Потом у Севы началась истерика, все испуганно бегали вокруг него, куда-то звонили, приезжал папин доктор. А дальше были вступительные экзамены, которые он успешно сдал, но ему уже было все равно.

В комнате было накурено, и от этого запаха начинало тошнить. Голова болела с утра, и она даже попыталась уговорить Петю не идти к Хромовым, но тот возмутился, сказал, что это в принципе невозможно, и чтобы она не кисла, и ей, наоборот, надо встряхнуться и тогда все пройдет. Он прекрасно знал, что ее мигрень длится не меньше трех дней, и никакая встряска ей не поможет. Первые годы совместной жизни Петя никак не мог поверить, что ей настолько плохо, а потом проникся, очень жалел, мог часами сидеть рядом в темной комнате и держать ее руку. Она просила его что-нибудь рассказывать, и он бубнил что-то монотонное, как делают взрослые, когда убаюкивают ребенка. А Маня лежала с закрытыми глазами и думала, что мигрень пройдет и ее можно вытерпеть, а Петя останется. Навсегда. После рождения Линки около года мигрень не возвращалась. Говорили, что так бывает: гормональная встряска. Может, вообще не вернется. Маня надеялась, но каждый месяц ждала приближения ее первых, туманных симптомов. И мигрень вернулась. Это принесло какое-то парадоксальное облегчение. Вроде все стало на свои места. Жизнь продолжается.

Маня незаметно встала из-за стола и вышла на балкон. Ее окатило морозным воздухом, и на мгновение показалось, что голова прошла, но она знала, что это не так, что боль просто ушла внутрь. Дверь распахнулась, и вошел Петя. Она подумала, что он принес дубленку и сейчас будет ругать, что вышла голая в такой холод, но он сразу заговорил возбужденно и радостно:

– Манька, Хромовы сказали, что мы остаемся у них.

Она резко обернулась.

– Как остаемся? У меня мигрень, Петя!

Его взгляд сразу стал холодным и отчужденным. Она знала этот взгляд и боялась его. В такие минуты он становился непробиваемым, и это было хуже любой ругани или обиды.

– Ты, как обычно, хочешь все испортить?

– Что испортить?! У меня мигрень, Петя!

– У тебя всегда мигрень.

На глаза навернулись слезы, и она быстро вдохнула воздух. Сказала тихо:

– Мне нужно лечь спать в свою постель, ты же знаешь.

– Ты и тут можешь лечь. Я же тебе сказал: это очень важная встреча. Можно хоть раз не капризничать?

Каждая встреча с Хромовым была очень важной. Сергей Васильевич Хромов владел сетью частных лабораторий по всей Москве, которая постоянно расширялась, и Петя с Васильчуком уже три года поставляли ему оборудование. Маня была уверена, что Хромов их дурит, даже пыталась поговорить с Петей. Это были еще те времена, когда они все обсуждали. Но на этот раз он ее сразу оборвал, начал кричать, что она ничего не понимает, что Хромов – не хапуга, а мужик незаурядный, и это счастье, что он им попался. А вот она как раз любит всех грязью облить. Неважно, хороший человек, плохой, ей главное – измазать. Это было настолько несправедливо, что она даже не нашлась, что ответить. Долго с ним не разговаривала, ожидая, что он придет мириться, а потом ее вдруг осенило, что он сам все понимает, но вынужден терпеть эти унижения, потому что по-другому нельзя. И ей стало жалко Петю, до боли в груди, и она плакала, и он потихоньку оттаивал.

Сейчас, стоя на балконе, она почувствовала, что нет сил спорить. Было холодно, и раскалывалась голова. В ванной долго умывалась холодной водой. К ней зашла Лида, черновская жена, и обняла ее сзади. Маня вздрогнула от неожиданности.

– Бедняжка, что ж ты сразу не сказала?

В руках она держала комплект постельного белья. Потом они поднялись на второй этаж, в гостевую спальню. Хромов купил эту квартиру в Строгино несколько месяцев назад, и с тех пор взял моду устраивать домашние посиделки. До этого встречались только в ресторанах. Ему очень нравилось небрежно разжигать камин или шумно сетовать, как трещит гардеробная от Лидкиных нарядов. Если б он знал, спланировал бы две гардеробные, но разве ж с этими бабами можно что-то планировать. Маня кидала быстрый взгляд на мужа, но тот не реагировал, всем своим видом поддерживая чаяния хозяина. Она не обижалась. Это было что-то вроде дресс-кода. Хочешь удержаться в коллективе, играй по правилам этого коллектива.

Она помнила, как однажды ее заставили срочно править чью-то рукопись. Кто-то там не успел, уехал или заболел, а завтра надо было сдавать в типографию. Она позвонила Пете, пожаловалась, что придется сидеть поздно, они вместе обругали начальство, и ей как обычно полегчало. Добралась домой около десяти. Петя с кем-то разговаривал по телефону и не слышал, как она вошла. Пока снимала сапоги, услышала обрывок фразы:

– Да нет ее до сих пор, представляешь?… Где, где? По магазинам ходит, мало ей тряпок…

Маня замерла с сапогом в руке. Бедный Петя! Ему даже неудобно сказать, что она пашет, как проклятая. Нормальные жены его круга должны заниматься ежедневным шопингом, капризничать, чего-то требовать. А ему так хочется, чтобы она была, как все. Вернее, ему этого не хочется, но он вынужден подыгрывать, раздваиваться, притворяться. Когда она вошла в комнату, он смутился, но Маня сделала вид, что ничего не слышала…

Лида стелила постель для Мани. Руки ее быстро и ловко выворачивали наволочку, встряхивали пододеяльник. Маня так не умела. Да и вообще, если бы она так тряханула подушку, из нее бы посыпались перья. Но сейчас не было сил об этом думать. Лида сказала:

– Вот тут у тебя своя ванна, туалет. Ну, ты знаешь…

Маня кивнула. Лида присела на кровать, внимательно посмотрела на нее.

– Что, совсем плохо?

– Да у меня всегда так. Если зарядит, то дня на три. Даже таблетки пить бесполезно.

Ей хотелось, чтобы Лида скорее ушла, то та сидела и о чем-то размышляла.

– Слушай, у меня доктор есть, обалденный… Николай Иванович… Как же я забыла…

– Какой доктор?

– Я ж говорю – обалденный!

– Ну от каких болезней? Мигрень не лечится…

– Ой, не лечится! Николай Иванович все лечит.

– А как он лечит?

– Ну, таким вроде массажем…

– Массажист?

– Да нет, не массажист. Остеопат.

– Остеопат? А что это такое?

– А тебе какая разница, что это такое? Тебе надо, чтобы голова прошла.

Лида начала копаться в памяти телефона. Маня испугалась.

– Ты что, его сейчас вызывать хочешь? Уже десять часов. Он никуда не поедет.

Лида хохотнула.

– Еще как поедет. За такие бабки он на Северный полюс прискачет, только позови…

– А какие бабки? Я даже не помню, сколько мы с собой взяли.

Лида отмахнулась.

– Да оставь ты! Сергуня заплатит. Даже не заморачивайся…

Маня представила себе картину, как среди ночи врывается какой-то доктор, все суетятся, крутятся, Петя кидает на нее страшные взгляды.

– Лид, давай не будем. Я же не умираю…

– Еще не хватало, чтобы ты умирала! Себя надо любить, жалеть и холить. Ты у себя одна. Больше никто не пожалеет.

– А Сергуня тебя разве не жалеет?

Лида уставилась куда-то в пространство, и взгляд ее ничего не выражал.

– Сергуня-то? Сергуня жалеет… В общем, я звоню.

– Лид, не надо! У меня уже и голова прошла. Правда…

Лида засмеялась.

– Да врешь ты все! Как маленькая, докторов боится.

Лида выпрямилась, закинула ногу на ногу, как будто бы ее мог видеть телефонный собеседник. Ноги были длинные, модельные. Один раз Маня видела ее с неестественно отекшим лицом, но та сразу предупредила, что сделала процедуру и смотреть на нее не надо, а завтра-послезавтра все придет в норму. Маня, желая польстить, спросила, зачем в двадцать три года делать процедуры.

– А что ж их в тридцать три делать?

– И в тридцать три не надо.

– А когда же?

Петя потом ее отчитывал, что в ее тридцать восемь пора уже иметь мозги. Нашла перед кем бисер метать! И он был прав. С Лидой она никогда не знала, что можно сказать, а чего нельзя. Да и молчать было неудобно. Маня еще застала первую жену Хромова, Тамару. Та была его ровесницей. Ей уже было под пятьдесят, когда Маня с ней познакомилась, и внешности та была отнюдь не модельной, однако совсем не комплексовала, а даже, наоборот, всегда демонстрировала свое превосходство. Мане было с ней еще труднее, чем с Лидой. Вся она была такая неестественная, словно гуттаперчевая, и голос, и смех, и движения, и только неприятный и резкий запах изо рта выдавал ее живую природу. Маня даже обрадовалась, когда ее сменили на Лиду. Хотя сам поступок шокировал и удивлял. Такие люди, как Тамара, никогда не проигрывают. Петя сказал, что она и не проиграла, такой куш отхапала у бедного Хромова при разводе, что и ей, и двум ее дочерям хватит на безбедную жизнь до самой старости.

Врач стремительно вбежал в спальню, чмокнул Лиду и, не глядя на лежащую Маню, начал быстро разбирать сумку. Ориентировался он тут как у себя дома. Лида поднялась с кресла, лениво потянулась.

– Ну, ладно. Не буду вам мешать.

Врач нагнулся над Маней, улыбнулся стеклянной улыбкой.

– Ну, что, давно болеем?

– Сегодня первый день.

– И месячные, наверное, сегодня первый день.

Маня засмущалась.

– Да. Завтра должны начаться…

– Понятненько…

Он открыл какое-то масло и начал втирать в ее кисти рук. Слегка помассировал запястья.

– Давай-ка ляжем на животик.

Маня быстро и неловко перевернулась. Ее не оставляла мысль, что доктор делает ей одолжение, так как давно понял, что она из другой касты, затесалась тут случайно, и он оказывает любезность исключительно из уважения к хозяевам. Еще она все время прислушивалась к тому, что происходит внизу. Ей казалось, что все прекратили праздновать и обсуждают ее состояние. Однако оттуда доносились взрывы хохота, кто-то требовал поставить другую музыку, а остальные возражали.

– Лапонька моя, а вот напрягаться не надо.

Он двумя пальцами массировал шейные позвонки, и ей даже показалось, что становится легче, однако до конца расслабиться не получалось.

– А вы до этого каким доктором были?

– До чего, до этого?

– Ну, до этой, остеопатии.

– Анестезиологом был.

– А почему сменили специальность?

– Тихо, тихо, лапуль, не вертись.

Маня никак не могла вспомнить, как его зовут, но и тот явно не интересовался ее именем. Она чувствовала, что надо прекращать задавать вопросы, но молчать теперь было неудобно.

– Я слышала, врачам не платят совсем.

– Угу.

– Поэтому все и уходят?

– Уходят туда, где от них больше пользы.

Маня попыталась кивнуть, но он зафиксировал ее голову, так что она какое-то время не могла говорить. Потом велел повернуться на спину, и опять двумя пальцами мял какие-то точки на плечах. Во всех его действиях чувствовалась уверенность и жесткость. Она подумала о докторе Градове. Тоже занимается невесть чем, а ведь, наверное, в прошлом был врачом. А теперь все стали рвачами, надо же как-то деньги зарабатывать. Однако Градов был куда менее уверен в себе и в какой-то момент она даже почувствовала его смущение и какое-то бессилие, и ей стало его немножко жаль, но только на мгновение. Вообще с Градовым было как-то полегче, не было ощущения собственной чужеродности и ущербности. Видимо, он еще недостаточно раскрутился, чтобы почувствовать себя хозяином жизни, как этот остеопат.

Она даже не помнила, как уснула, как ушел доктор, а когда проснулась, было утро и рядом храпел Петя. Он спал одетый, и от него сильно пахло перегаром. Она прислушалась к себе: боли практически не было, но мигрень сидела внутри, как это бывало обычно на третий день перед тем, как спазм начинал потихоньку разжиматься. Теперь главное было добраться до дома и там отлежаться.

Как только сели в машину, Петя сказал:

– Ну, и зачем ты все это устроила?

– Я ничего не устраивала. Это Лида придумала.

– Ты знаешь, сколько стоит этот лекарь?

– Сколько?

– Шесть штук, как с куста.

– Ужас! Я ей говорила не звать. А кто платил?

Он оторвал глаза от дороги и посмотрел на нее.

– А ты считаешь, за тебя все должны платить?

– Я не считаю…

Она чувствовала, что сейчас разрыдается, а этого нельзя было допускать. Будет еще хуже – и Пете и голове.

– Серега ему деньги сунул, я даже пикнуть не успел. Я перед уходом подложил под бизона.

У Хромовых на столе стояла большая статуя бизона, которую снимали, когда накрывали на стол.

Петя сказал уже более спокойно.

– Я тебя прошу больше таких фокусов не устраивать. Ты понимаешь, что люди не любят проблем и проблемных. Хромов сказал, что ты затюканная.

Он засмеялся.

– Ты хочешь, чтобы я всем дебилам доказывала, что я не такая?

– Манюнь, но я же должен с ним общаться. Ну, ты согласна?

Маня кивнула.

– Подожди, будет и на нашей улице пенек гореть! Вот тогда все эти Хромовы будут к нам на поклон ездить.

В его глазах загорелся знакомый огонек азарта, который Маня ненавидела и боялась. Она-то знала, что жить, как Хромовы, они никогда не будут, да и не надо. Только бы Петя стал прежним.

Она тогда ехала в больницу к отцу. Настроение было ужасное, и тоже была мигрень. Отец настоял, чтобы она съездила в редакцию и там все узнала, хотя было ясно, что это ни к чему не приведет. Родители были уверены в ее скрытых талантах и всячески поощряли ее писательские потуги. Она каждый раз зарекалась, что не будет им ничего рассказывать, но потом не могла сдержаться, зачитывала какие-то особо полюбившиеся места, и они шумно восхищались. Потом зачем-то рассказала, что отправила рассказ в редакцию «Юности», а уже письмо с отказом достала из почтового ящика мама. Бедная, наивная мама! Она дождалась, пока пришел с работы отец, и торжественно вскрыла конверт. Потом Маня убежала на балкон и полчаса там плакала. А когда вышла, отец усадил ее и долго и убедительно рассказывал про тернистый путь, про то, что если человек хочет, он всегда добивается. Она никогда не знала, верит ли отец в то, что говорит, и никогда не задумывалась, что давали ей эти разговоры. Только потом, когда разговаривать стало не с кем, она испытала физическую потребность услышать этот голос, неважно, что говорящий, но успокаивающий. На следующий день отец ложился в Первую Градскую на обследование. Он тогда настоял, чтобы она дурака не валяла и поехала в редакцию. Пусть ей там конкретно объяснят, какие у нее недочеты и что надо исправить. В редакции ее дальше предбанника не пустили. Блондинка с типичной внешностью библиотекарши порылась в толстом журнале, нашла ее номер и сказала, что рассказ сырой и никакой новой идеи не несет.

– А какие идеи новые?

Блондинка близоруко прищурилась.

– Девушка, вот когда вы это поймете, у вас получится хороший рассказ.

Отец наверняка будет ругать ее за то, что так быстро сдалась. Скажет, что надо было не отступаться и выяснить точно, что им требуется.

В палате с отцом лежали еще три старика, и Маню кольнула обида, что он, такой молодой, уже лежит в кардиологии, месте, предназначенном для старости. Отцу тогда было около шестидесяти. Маня родилась, когда ему было сорок, но всегда знала, что он молодой. Последнее время, после приступа, он сильно сдал. Вначале ставили страшные диагнозы, мама подняла на ноги всех знакомых, искала каких-то светил. В итоге сказали, что это запущенная стенокардия, надо обследоваться, лечиться, вести здоровый образ жизни. Отец смеялся, говорил, что и раньше не безобразничал, а мама как всегда впадала в панику. Последнее время он чувствовал себя хорошо и лег в больницу только потому, что была строгая договоренность с одним из светил.

Он лежал на кровати без книжки, и вид его Мане сразу не понравился. Был он какого-то желтого больничного цвета, но при этом бодрился и нарочито улыбался. Ей показалось, что его даже не очень интересует результат Маниной поездки, и стало страшно, и захотелось убежать, а потом войти снова и увидеть его совсем другим.

– Ну, что тебе сказали?

– Да ну, пап, что они могут сказать. Рассказ сырой, пиши, ищи идеи.

– Ну, и что ты думаешь?

– А что мне думать?

– Ну, наверное, надо писать дальше…

Она скривилась.

– Кому это надо?

– Тебе надо. Неужели ты хочешь так быстро сдаться?

Она вздохнула.

– Значит, мне не дано…

– Я даже говорить об этом не хочу. Ты просто кокетничаешь. Давай садись, работай, и у тебя все получится. Вот увидишь.

– А ты-то как?

– А что я? Ничего нового пока нет.

– Чего-то ты не рассказываешь…

Он рассмеялся.

– Ты прямо как мама стала. Что тут можно рассказывать? Лежу… Сегодня эхографию делали.

– И что?

– Пока ничего не сказали.

– Как это не сказали?

Вошла сестра, недовольно глянула на Маню.

– Так, быстренько, все посетители выходят. Сейчас доктор придет.

– К кому?

– Я же сказала, все посетители выходят.

Кроме Мани посетителей больше не было.

– Пап, я в коридоре подожду.

Отец приподнялся на локте, быстро заговорил:

– Манют, ты сейчас иди домой. В другой раз придешь, ладно?

Она кивнула. На глаза наворачивались слезы. Присела на банкетку в коридоре. Там сидел какой-то парень и копался в папке с бумагами. Листы постоянно падали на пол, а он поднимал их и чертыхался. Из папиной палаты вышел один из старичков в тренировочных штанах и отглаженной рубашке, застегнутой на все пуговицы. Он выглядел не таким уж дряхлым, каким показался в лежачем положении. Парень вскочил:

– Вот, Николай Семенович, я почти все разобрал. Еще три минутки.

– Петь, ты давай мне все, как есть. Я сам посмотрю. А то тут уже ругаются.

Маня быстро спросила:

– А вы не знаете, к кому врач должен прийти?

– Не знаю, девушка. Но если вам сказали идти, идите. А то в следующий раз вообще не пустят.

Она оглянулась на парня, но тот сразу отвернулся и принялся сбивчиво и подобострастно желать старичку скорейшего выздоровления. Маня спросила:

– Ваш родственник?

– Нет, слава богу! Руководитель…

– Чего?

– Диплома…

Парень торопливо собирал оставшиеся бумаги в сумку, и ему было явно не до разговоров, а Маня тянула время, чтобы не остаться одной.

– А вы случайно не знаете, где лечащего врача найти можно?

– Понятия не имею. Но с вами сейчас никто разговаривать не будет.

– Почему?

– Потому что у них какие-то приемные часы есть… По утрам, по-моему.

Парень встал и набросил сумку на плечо. Маня быстро сказала:

– Я очень волнуюсь…

Он уже шел в сторону лестниц, а Маня семенила за ним.

– А не надо зря волноваться. Если бы было что-то серьезное, вам бы сказали.

– Вы думаете?

– Уверен. У вас кто там лежит?

– Папа…

Он глянул на нее, но тут же убыстрил шаг. Они уже вышли с территории, и она не знала, куда он пойдет дальше.

– А вы где учитесь?

– В МИРЭА. Радиоэлектроники и автоматики.

– Значит, вы математик?

– Почему математик? Инженер. Буду. Может быть… А вы кто?

Она махнула рукой.

– Не пойми кто.

Он засмеялся и внимательнее посмотрел на нее:

– Это как это?

– Я в Педе учусь.

– Ну, вот. Значит, учитель. А это звучит гордо.

– Нет уж спасибо. Не хочу быть учителем.

– А кем хотите?

– Писателем.

Он присвистнул.

– Что вы говорите? И много уже написали?

Маню подмывало рассказать историю с журналом, но эпопея получалась длинной и она боялась спугнуть мгновенно мелькнувший интерес. Но парень вдруг остановился и начал что-то искать в карманах.

– Мне позвонить надо…

– А у меня карточка есть.

– Да у меня тоже есть, найти надо…

Но она уже протягивала ему свою телефонную карточку.

Поговорив с кем-то минуты три, парень повеселел.

– Пошли вон в тот дворик посидим.

Маня обрадовалась неожиданному повороту. Когда сели на лавочку, он достал из сумки пачку сигарет, предложил Мане. Закурили. Она сказала:

– У меня сегодня такой день был. Ужасный… Ну, все плохо. Все абсолютно.

Парень кивнул.

– Вот и у меня тоже. Если Семеныча не выпишут, вообще не знаю, что делать…

– Этого твоего дедульку?

– Это он только с виду дедулька. Его б энергию, да в мирных целях.

– Слушай, а тебя как зовут? Меня – Маня.

– А меня Петя.

– Ты из-за какого-то дедульки переживаешь. А представляешь, когда папа…

– Да я из-за него не переживаю. Он только косит под больного. Манера у него такая, дело не дело – проверяться. Любит себя до безумия. Ну, ложился бы хоть не в дипломное время…

Выяснилось, что у Пети через два дня защита диплома, а Семеныч мало того что замучил претензиями, так еще за неделю до защиты лег в больницу. Видите ли, у него плановое обследование. Правда, обещал к защите выписаться. Но он и там угомониться не может. Петя ему уже третий раз что-то пересчитывает, а тому все не так. Когда он выбирал руководителя, сразу объяснил, что хочет в аспирантуру. Семеныч сказал, что обещать ничего не может, все будет зависеть от Пети, но он на Петю очень надеется. А сейчас поет, что об аспирантуре даже смешно заикаться. Работа на дипломную с трудом тянет. Если б заранее знал, сроду бы с ним не связывался. Думал, раз из деда песок сыпется, то ему уже ничего не надо. Просчитался. Правда, когда понял, что с аспирантурой облом, подстраховался, принес в деканат справку, что его берут в один НИИ. Там его двоюродный брат работает. Не совсем по его специальности, но это не принципиально. В деканате обещали дать свободное распределение. Но он уже теперь ни в чем не уверен.

– Ладно, пора. Мне тут еще его каракули разбирать.

По дороге к метро Маня судорожно соображала, как бы поудачнее ввернуть про редакцию, но сейчас это звучало как-то неуместно.

– А у меня тоже такое творится. Я уж тебе в другой раз расскажу.

Петя намек не понял и телефон не попросил.

Весь вечер Маня думала, как бы отговорить маму от завтрашней поездки в больницу. Тем более отец вечером позвонил, они долго разговаривали, в основном, как она поняла, о ее рассказе. А потом еще она взяла трубку. Отец шутил, велел не кукситься, мол, не сразу Москва строилась, главное, не сдаваться, и все получится. Маня немного покапризничала, хотя в душе радовалась, что отец сам дошел до телефона. Днем ей даже казалось, что он не встает с постели. А может быть, ей просто показалось: в больнице все выглядит страшнее, чем есть на самом деле. Однако она чувствовала, что маме не стоит видеть его в таком состоянии. Маня решила сказать, что завтра ей все равно надо быть в районе Октябрьской, и она заедет в больницу, а вдвоем ехать незачем, но все решилось само собой. Заболела Скворцова с маминой кафедры, позвонила Бабаиха, ее заведующая, и лично попросила маму приехать и принять зачет у скворцовской группы. Бабаиха обычно сама не звонила, а тут снизошла. У них с мамой вообще были натянутые отношения. Это всегда было для Мани загадкой. Мама конфликтной не была и ни на что не претендовала. Это все знали. И вообще на кафедре ее любили, хотя во время разборок с начальством всегда отмалчивались. Маму это очень обижало. После звонка она расстроилась.

– Ведь знает, что папа в больнице и мне не до этого.

Ей и здесь виделся бабаевский умысел.

В коридоре отделения она сразу увидела Петю, и от волнения забилось сердце.

* * *

– Я об этом все время думаю. Кажется – ерунда, но я-то знаю… Это был мой первый грех, или не первый, но главный. Я про папу тогда не думала. Мне было важно встретить Петю.

– Ну и что? Что тут такого грешного?

– А вы не понимаете?

– Нет, не понимаю. Это в каком году было?

– В девяносто втором.

Градов развел руками.

– Ну что ж вы хотите? Вам тогда лет восемнадцать было?

– Девятнадцать.

– Вот видите. Самый гормон. Однако вы были хорошей девочкой. Ну, согласитесь.

Пациентка задумалась. Сказала неуверенно:

– Не знаю… Не очень…

Градов рассмеялся.

– Ну, нет предела совершенству. Нельзя себя клевать постоянно. Вы не можете объять необъятное.

Было в ней что-то раздражающее. Его всегда отталкивали такие святоши, которые балансировали на грани асексуальности. Ему даже больше импонировали те, которые строили из себя святых. В таких было второе дно, до которого интересно докапываться. Правда, обычно на поверку оно оказывалось не слишком презентабельным, но увлекал сам процесс.

– А муж ваш что по этому поводу говорит?

Она немного смутилась.

– Я ему об этом не рассказывала.

Градов удивился. Она была из тех, кто делится с мужем всем, вплоть до сомнений по поводу цвета кала.

– А что ж так не рассказывали? Разве это хорошо скрывать от мужа свои переживания?

Он испугался, что она сейчас обидится и замолчит, но она сидела, задумавшись, и он не мог понять, почувствовала она его раздражение или нет.

– Я даже не знаю, как объяснить… Он обидится, верней расстроится… И вообще ему и так тяжело…

– Вам его жалко?

Она быстро кивнула.

– А почему ему так тяжело?

– Потому что он занимается не своим делом…

– Это он так считает или вы?

– Это всем очевидно. Просто он никогда об этом не скажет.

– Почему? Гордый?

Она посмотрела на него с вызовом.

– А вы, между прочим, зря иронизируете. Вы же ни его не знаете, ни меня….

– Ну, так расскажите.

Градов инстинктивно скосил глаза на наручные часы. Кажется, она не заметила. Завершение беседы ему давалось хуже всего, а дамы были все, как на подбор, разговорчивые, и обрывать их на полуслове было как-то не профессионально. Он даже с Филиным консультировался по этому поводу.

– Антоха, не заморачивайся. У тебя для чего часы висят на стене? Смотришь на стену и говоришь задумчиво: вы сейчас сказали очень важную вещь. Вот об этом мы и поговорим в следующий раз. И встаешь. Понял? Главное, не забудь встать. Иначе она будет трендеть еще два часа.

Нынешние пациенты были для психиатра Филина детскими игрушками. Вообще-то он не любил говорить о психиатрии, хотя раньше серьезно ею занимался. Он даже анекдотов про психов не воспринимал. Ему это было не смешно. До определенного момента, о котором он тоже не любил вспоминать.

Это было его дежурство. Филин занимался только чистыми больными, как он их называл. В основном это были шизофреники. Алкоголизм и прочие социальные недуги его не интересовали. Деградация не лечится. Около десяти лет после института Стасик проваландался врачом-ординатором в поисках себя, а потом Филин-старший заставил его оформить соискательство. Для очной аспирантуры было поздновато. С материалом тоже обещал помочь: филинского отца уважали и всегда шли ему навстречу. Выбор чистого материала отец также одобрил: с ним куда интереснее и поле деятельности шире. Стасик изучал связь шизофрении и артистического дара. Тема не новая, а вот выводы появлялись новые и самые неожиданные. Некоторые опровергали общепризнанные изыскания. Филин одно время дневал и ночевал на работе, только об этом и мог говорить, Градов даже немного завидовал его фанатизму.

Был у Филина такой больной, Макар Стежкин, молчаливый, застенчивый. Всегда ходил один. Прелесть – а не больной. Его весь персонал любил и другим в пример ставил. Как-то случайно выяснилось, что Стежкин пишет, но никому написанное не показывает. Это был нетипичный случай. Обычно подобный контингент тяготел к изобразительному искусству. Филин долго искал подходы, и наконец пациент показал ему свою тетрадку. Стасик пришел в восхищение, даже Градову принес почитать. Градов ожидал чего-то мрачно бессмысленного, как картины абстракционистов, но рассказ оказался весьма реалистичным. Суть сводилась к следующему. Соседка по коммуналке Мохова третировала другого соседа, а он ей дал бутылкой по голове. Она и заткнулась. И с тех пор стала тихой.

В тот день после общего обхода Филин попросил привести Стежкина к себе в кабинет. Начал расхваливать его произведение.

– Да вы знаете, Макар, что вы настоящий писатель! У вас стиль есть. Понимаете, свой собственный стиль!

Стежкин улыбался смущенно, прятал глаза.

– Я вам больше скажу. Это чистый Хармс! Вы читали Хармса?

Стежкин напрягся и мрачно глянул на доктора.

– Я вам обязательно принесу его книгу. Расскажите мне, как вам пришла в голову эта идея.

Стежкин отвернулся. В его взгляде промелькнула враждебность.

– Макар, вы не хотите об этом говорить?

– А чего говорить?

– Ну, что вас толкнуло на этот шаг?

– Сука она…

Филин насторожился:

– Кто?

– Мохова…

– Ах, это было в реальной жизни! Мохова – ваша соседка! Ну, это абсолютно не имеет значения. У всех что-то происходит, но не каждый может это описать. Вы со мной согласны?

Стежкин совсем замкнулся, сгорбился на краешке дивана и явно ждал, когда его выпустят.

– Макар, вы, наверное, меня не поняли, вы замечательно пишете. Вам нужно писать дальше, а мы с вами будем это обсуждать.

Стежкин вскинулся.

– Как я писать-то буду?

– А что вам мешает?

Стежкин показал глазами на тетрадку в руках у Филина. Филин рассмеялся.

– Ах это! Так я вам сейчас ее отдам. Все обсудим – и отдам.

– Не хочу…

– Воля ваша, конечно. Но писателю нужно, чтобы его хвалили. Но Хармса я вам все-таки принесу…

– Чего надо-то?!

Все последующее произошло быстро и непонятно. Стежкин в одно мгновение подскочил к столу, поднял бронзовую подставку для печати и быстро опустил ее на голову Филина. Дальнейшие события Филин помнил плохо. Все-таки у него была частичная потеря сознания, и врачи из отделения настаивали, чтобы он понаблюдался пару дней, так как могло быть сотрясение мозга. Что там на самом деле произошло у него в голове, никто точно не знает. Факт тот, что через три дня Филин заявил, что уходит из психиатрии. Видимо, он это как-то так заявил, что даже родители не посмели его отговаривать. Потом, когда он уже смехом об этом рассказывал, Градов с изумлением услышал в его словах настоящую обиду на этого шизофреника. Филин никак не мог понять, почему тот так ответил на его искренние и добрые намерения. Значит, Филин ошибался, он не чувствует людей, а так работать нельзя. После того как выпили, Филин заговорил немного по-другому.

– Главное, Антоха, себя слушать. Я ж давно знал, что мне эта диссертация нужна, как Стежкину писательство. Так нет: папочка, мамочка расстроятся. А надо себя слушать! Вот не послушал и получил. Это меня Боженька подтолкнул.

Через месяц Филин зарегистрировал свое предприятие, а еще через два в Центре появились первые пациенты, вернее пациентки. Сразу стало ясно, что их контингент – женщины. Филин был доволен.

– И приятнее и безопаснее.

* * *

Это уже был третий ресторан за сегодняшнюю ночь. Гремела музыка, и Мансуров постоянно напрягался, чтобы что-то расслышать. Хотя занятие это было бесполезное. Все, включая Славку Черенцова, болтали по-испански, совершенно не заботясь о том, чтобы Сева их понял. У Черенцова получалось довольно ловко, правда, Сева проверить не мог. Тот говорил быстро, но с сильным русским акцентом, однако окружающих это не смущало. С ними были еще три испанца: две девушки и один парень. Славка говорил, что девушки работают в его конторе, а парень – друг одной из них. Он предупредил, что тот гей.

– А она, что, лесбиянка?

– Почему? Нет.

– А что она с ним ходит?

– Я ж тебе говорю: он ее друг.

Севу покоробило это Славкино дутое непонимание: мол, он уже европеец, а Сева – чмо совковое. Нашел, кого удивлять. Так и хотелось напомнить ему, что он вовсе даже не европеец, а филфаковец. И тогда все остальные вопросы отпадут. Но Сева был не в том положении, чтобы ссориться с Черенцовым.

Когда они встретились в Москве после восьмилетнего перерыва, Мансуров его и вправду не узнал, хотя уже через полчаса общения с удовлетворением отметил, что Славка кем был, тем и остался. Сева был убежден, что человек не меняется. Другое дело, кто-то мог не раскрыться, и за ним закрепилось устойчивое мнение, которое очень трудно сломать. Если о ком-то по прошествии лет говорят, что он стал совсем другим, это значит, что человек сумел сбросить защитную шкурку и стал самим собой. Собственно, так и произошло с царевной-лягушкой. Это же одно и то же лицо. Просто ей удалось встряхнуться, и люди посмотрели на нее совсем по-другому. Но это был не черенцовский случай. Тут не было ни шкур, ни превращений. Сева его насквозь видел. Выяснилось, что после распределения оба завязли в школе. Сева вспомнил их тайные собрания перед распределением, когда они вырабатывали стратегию побега из школы в самые кратчайшие сроки. Севе даже больше повезло, вернее мама подсуетилась. Устроила в спецшколу, где ее подруга была завучем. Они тогда всей семьей бурно изображали радость, каждые десять минут повторяли, какая это большая удача, а то вот пошел бы в их дворовую школу – шпану гонять. Сева злился. Это был период самых крупных разочарований. К родителям он испытывал что-то вроде брезгливой жалости. Как они могли так быстро сдаться! Теперь они находили оправдания каждой ступеньке вниз, по которым тихо скатывались, и даже не пытались барахтаться. Когда-то он считал отца самым сильным и самым непотопляемым. Как, оказывается, ничтожны люди, и ни на кого на всем белом свете нельзя надеяться. С этого времени он перестал делиться с родителями, но неизменно поддерживал дипломатию, поддакивал и никогда не спорил. Они даже этого не чувствовали, хвалили его за стойкость и уверяли, что все еще будет хорошо. Он неизменно соглашался, кивал, даже когда ему хотелось их ударить.

В школе он завяз, как завязают в любой трясине. Поначалу дергался, ездил по редакциям, заводил какие-то связи. Но все было впустую. От родителей вообще никакого толка не стало, даже наоборот, превратившись в источник раздражения, они тормозили Севино движение. Пытались лезть во все дела, подробно расспрашивали, приходилось врать, а на это уходили силы. Они теперь пугались по каждому поводу, даже мнимому, и Сева, как хороший сын, вынужден был их утешать, придумывать удобные для них небылицы. Главное было уверить их, что он сидит на месте и никуда не рыпается. Тогда они на некоторое время отставали, но со следующей вспышкой подозрительности все повторялось по той же схеме.

Все началось с увольнения отца. Это случилось в девяносто первом. Сева был на пятом курсе. Он уже до этого слышал какие-то смутные разговоры о том, что отцу трудно работать. Так, как он привык, ему не давали, а по-другому он не умел и не хотел. С Севой особо не делились, да ему было не до отцовских проблем. Он выживал. К тому времени он уже смирился с тем, что студенчество далеко от свободы, а лишь новый этап выживания, который надо переждать. Это смирение давалось тяжело. Он постоянно прокручивал историю назад, к тому моменту, когда должно было случиться то, о чем он мечтал, но не случилось. Как бы развивалась его жизнь, если бы все сбылось? Иногда приходили мысли, что все было бы так же и есть что-то другое, мешающее его освобождению. Очень донимал женский коллектив. Эти девочки без единого изъяна были настолько порочны, что он ощущал это физически и иногда даже не мог долго находиться с ними в одном помещении. Они уже давно оставили его в покое. Не издевались, но и не замечали. Но всегда присутствовали рядом, с их запахами, томными движениями, ленивой беспечностью. Все это было ложью, и он купался в ежесекундной лжи. Иногда он искусственно переключался на решение серьезных вопросов. Особо мучили мысли о распределении. Совершенно очевидно, что кроме работы в школе здесь ничего не светило. Это было даже немыслимо представить, как он работает школьным словесником, то есть возвращается туда, откуда он не чаял вырваться, а когда вырвался, постарался забыть, как страшный сон. В глубине души он знал, что, несмотря ни на что, отец что-то придумает. По-другому просто не могло быть. Занятый своими мыслями, он пропустил сам момент отцовского смещения и даже не сразу осознал, когда ему об этом сообщили. Его отец – больше не главный редактор. Это невозможно было осознать, возникала тупая боль где-то внутри, в том месте, которую, наверное, называли душой. Это была первая настоящая боль потери. А может, и последняя. Потери были, но после первого пережитого разочарования он относился к ним по-другому. Слишком сильно его ударило в этот первый раз, чтобы еще во что-то верить. Первое время главное было привыкнуть к мысли, что отец – не главный редактор. А кто же он тогда? Получалось, что никто, и он всю жизнь просто обманывал. Сева подумал, что и в университете лишился последнего козыря, хотя он уже давно не декларировал, кто у него отец. Само знание давало ему внутреннюю защищенность, служило чем-то вроде охранной грамоты.

Через какое-то время отец сам пришел к нему с разговором. Сева еле сдерживался. Хотя и отец чувствовал себя неловко. Он еще по инерции пытался казаться авторитетным, сибаритствовал, а получалось жалко, как будто тот все время оправдывается. Выяснилось, что газету не закрыли, а перепрофилировали. Теперь она будет трибуном других идей. Отец негодовал.

– Каких идей?! В стране бардак, они сами не знают, что будет завтра. А все пыжатся, фарисействуют, чему-то радуются. Чему они радуются? Что завтра их сковырнут и начнется общий хаос. Подожди, Сев! Долго это продолжаться не может. Все встанет на свои места, и тогда они все у меня ответят!

Сева никогда не подозревал, что отец такой слабый и ничтожный.

– Представляешь, они мне предложили вести новостную колонку.

– А ты?

– Отказался, конечно.

Сева облегченно вздохнул. Хоть в этом ему хватило мозгов. Как ведущий новостной колонки отец ему был не нужен. Он теперь никому не нужен. Врал, обнадеживал, притворялся кем-то. А он никто, букашка, которую раздавили при первом неосторожном шаге. Уже потом, в Испании, когда в России все так стремительно менялось, он понял, что отец просто отказался от игры, где ставка была на миллионы. Именно они, его коллеги, получили настоящий пирог, а Севиному отцу не достался кусок при дележке. Вернее он сам побоялся его взять. Все эти звания, регалии были детской игрой по сравнению с той свободой, которую получили те, которые не испугались. А отец просто трус, ничтожный трус, который сделал Севину жизнь невыносимой. Теперь он должен вымаливать жалкие копейки у нынешних хозяев жизни.

И все-таки при первой встрече Черенцов его удивил. Он не ожидал от Славки такой прыти. Обычно тот хорошо болтал, а до дела никогда не доходило. В школе Черенцов продержался три года. Как продержался, вспоминать страшно. Правда, скопил немного денег на репетиторстве. Спасибо историчке, Настасье Вадимовне, наставила на путь истинный. А была такая тихая баба, казалось бы, всем довольная. Славка первый заикнулся, что ему все обрыдло, а выхода нет.

– Ну, почему нет? Ты что, клятву давал всю жизнь Пушкина и Лермонтова наизусть учить?

Слава с удовольствием объяснил, что он думает по поводу Пушкина и Лермонтова, а заодно и Гоголя.

– Ну, а чего тогда мучиться?

– Так надо ж как-то жить…

– А вот я тебе объясню, как нормальные люди живут.

Объяснение состоялось через две недели дома у Настасьи. Как раз приехал из Испании ее муж, Федор. Рассказывал о стране так, будто там всю жизнь провел.

– Меня там, Слава, каждая собака знает. Да… Чуть что, Федя объясни, Федя помоги. Ну, я тоже не железный.

Настасья степенно кивала.

– Вообще испанцы народ свой. Все понимают… Но, с другой стороны, ни хрена они, Слава, не понимают. Вот поэтому нужны такие, как мы с тобой.

Черенцов немного удивился, но решил пока вопросов не задавать.

– А наши-то чего творят! Слава… Наши-то…. Вот представь себе пачку денег. Представил?

Федор огляделся, схватил со стола толстую пачку салфеток и вложил в Славкину руку.

– А вот теперь кидай ее на пол со всего размаха.

– Ээээ! Раскидались… У нас тут прислуги нет. Чай, не в Испании…

Настасья бухнулась на колени и ловко собрала салфетки.

– Вот, представляешь, Слава, чего эти отмороженные творят!

А потом сказал чуть тише:

– А наша задача все это подобрать.

Через два месяца Черенцов уже был сотрудником мадридской фирмы по торговле недвижимостью. Фирма эта, правда, оказалась немного липовой, и поэтому он пять лет боялся выезжать из страны. А потом получил вид на жительство. Для этого пришлось фиктивно жениться. Сейчас-то они уже получили лицензию и масштабы стали другими.

В ту встречу больше ни о чем не говорили, и у Севы остался неприятный осадок, так, будто его поманили конфеткой, а потом сами съели, хотя все это было из другой жизни, о которой даже страшно и противно думать. За границей он никогда не бывал, и пока не хотел. В детстве мечтал, и знал, что это обязательно случится. Отец ездил в соцстраны. Он помнил ожидание его возвращения. Первым делом разбирали подарки, а потом слушали. Отец говорил степенно, без подобострастия, указывал на существующие недостатки. Точно так же он, наверное, вещал с трибуны. Отец всегда оставался самим собой. Сева потом много думал об этом и пришел к выводу, что никогда не знал отца, не знал, какой он настоящий.

Сейчас за границу не ездил только ленивый, да и Сева мог, но он опять выживал. Дело было не в деньгах. Тут как раз родители могли пригодиться, и они даже неоднократно предлагали. Отец до последнего года преподавал экономику в одном из новых коммерческих вузов, получал мало, но они с мамой ухитрялись копить. Мама вообще никогда не работала, где-то числилась, Сева даже точно не знал где, и очень радовалась, когда наконец оформила пенсию. Они занимались тем, что постоянно пересчитывали свой скудный бюджет, пугались, когда что-то с чем-то не сходится, и снова пересчитывали. С тех пор как отца уволили, на их лицах застыли испуг и смирение. Все их радости и горести были связаны с тем, удалось ли что-нибудь скопить. Какими жалкими они бывали, когда Сева срывался и начинал что-то или кого-то клеймить. Они даже становились похожими друг на друга. Оба бледнели, втягивали голову и начинали что-то лопотать шепотом, что-то о том, что все будет хорошо, надо успокоиться и не произносить такого вслух. Они уже ничего от жизни не ждали, лишь бы не было хуже. Даже не заговаривали, что надо бы Севе завести семью и родить им внуков. Может быть, чувствовали, что не стоит об этом заговаривать.

А Сева выжидал. Он все-таки верил, что это очередной этап, который тоже надо пережить. Не может быть, чтобы все было напрасно, так не бывает. Все, что он вытерпел, было для чего-то, только нужно продолжать терпеть. Он знал, что и за границу когда-нибудь поедет, но поедет туда в ином статусе. По-другому она была ему не нужна. Ему казалось унизительным ехать и рассказывать о том, что он школьный учитель. Кому рассказывать, он не очень хорошо представлял, важно было его собственное ощущение.

Черенцов позвонил через два месяца из Мадрида. Сразу предупредил, что надо сосредоточиться и внимательно выслушать все, что он сейчас скажет. Сева попытался пошутить, но тот перебил и еще раз повторил сказанное. Оказалось, что у Федьки уволилась какая-то баба. Вышла замуж и уехала в Марбелью. Поэтому сейчас он рассматривает только мужские кандидатуры. Черенцов, конечно, свое слово сказал, но там уж как Сева себя проявит. На следующей неделе приезжает Мария Хосе, позвонит Севе и отдаст приглашение. Сева хотел уточнить, мужчина это или женщина, но не решился, однако все очень быстро разъяснилось. По легенде Сева учил у нее испанский. Она, оказывается, какое-то время преподавала в Москве.

– Так они меня что-нибудь спросят по-испански…

– Не морочь мне мозги! Кто за месяц что-нибудь выучивает.

Всю ночь после разговора Сева не спал, мешали обида и перевозбуждение. Особенно не давала покоя фраза о том, как Сева себя там проявит. Кто сказал этому недоумку, что он хочет себя как-то проявлять? И вообще откуда такая уверенность, что все хотят куда-то ехать?

Мария Хосе оказалась женщиной, что не вызывало сомнений, однако ее возраст определялся с трудом. Говорила она на плохом русском и явно пыталась кокетничать, но Сева сделал вид, что плохо ее понимает. Потом было посольство, трехмесячная виза и неизбежный скандал с родителями. Сева зачем-то заявил, что едет работать, хотя вполне мог сказать, что его пригласили какие-нибудь школьные коллеги. Сам-то он понимал, что сделал это не только чтобы их позлить. Даже перед ними он не хотел выглядеть неудачником. В конце концов, он действительно ехал работать. В глубине души Сева не верил, что продержится там больше месяца, но не было сил об этом думать. Он решился, и теперь нельзя было останавливаться…

Одна из девушек пошла танцевать с другом геем. Они вскочили на круглую площадку вроде подиума, на которой извивалось еще человека три-четыре. Сева подумал, что девушка уже совсем не девушка и ей хорошо под сорок, а пляшет с семнадцатилетними и чувствует себя как дома, равно как и ее друг-гей. Вообще Сева их всех стеснялся. Ему казалось, что все это не совсем испанцы, а какие-то отбросы, с которыми, будь они русскими, да в родной среде, он никогда бы рядом не сел. Правда, он уже ни в чем не был уверен. Его не покидало подавленное настроение и ощущение нереальности происходящего.

…В первый день его разбудил незнакомый острый и пьянящий запах пряностей и выпечки. Запах доносился из открытого окна, и он понял, что он за границей. Он почувствовал себя таким счастливым, каким бывал только во сне. Это был первый и последний день радости и надежды. Сева прилетел в среду, и ему велели отдыхать и адаптироваться до следующего понедельника. Его временно поселили на квартире у какого-то Семена, о котором он никогда не слышал и который явно не проявлял особой радости по поводу Севиного подселения. Он же и встретил Севу в аэропорту. Самолет прилетел вечером, еще час добирались до дому. Всю дорогу Семен молчал, да и Севе было не по себе, хотелось остаться одному. А когда вошли в квартиру, вдруг стало страшно, что он останется один в чужом помещении, и придут мысли, почему он тут, и надо будет искать какие-то ответы, наверняка неверные, потому что ответов на эти вопросы не существует. Семен сгрузил его вещи в маленькую комнатку типа светелки, с низкой кроваткой, застеленной, как в пионерском лагере. Правда, над изголовьем висела фигурка распятого Христа, но она была нестрашная и походила на обычное украшение интерьера. Тогда ему еще показали кухню, холодильник с тремя йогуртами и электрический чайник на шкафчике. Сева лег и в момент уснул, а проснулся утром с теми запахами и неповторимым ощущением. Он встал и спустился на кухню. Семена не было, и без Семена квартира воспринималась совсем по-другому, по-заграничному. И йогурт был совершенно другой, с другим запахом, вкусом и даже цветом. Он навсегда запомнил вкус этого йогурта, и как он его ел, и был счастлив, и была надежда. Потом он испугался, что теряет драгоценное время, захотелось скорей ступить на улицу и почувствовать себя за границей. Он схватил пачку песет, которую вчера выдал ему Семен в обмен на сто долларов, сказав, что на первое время хватит. Всего Сева привез с собой четыреста долларов. Больше родители не дали, как он полагал, из воспитательных соображений, будучи уверенными, что через неделю-другую он вернется. Сева тогда ничего не сказал, но со злорадной радостью положил этот еще один их поступок в копилку своих бессчетных обид. Он вышел на одной из центральных станций метро и пошел по улице Алкала. Было жарко, но он не замечал жары. Все время хотелось убыстрить шаг, чтобы наконец достичь чего-то, чего он и сам не знал. В путеводителе он вычитал, что это одна из главных улиц Мадрида, что-то вроде нашей Тверской, но разве ее можно было сравнить с Тверской, по которой, опережая пыхтящие автомобили, неслись куда-то зачумленные людишки. Здесь был праздник. Он поймал себя на том, что мысленно пересказывает родителям все, что видит. Да и привычного раздражения не было. Вот он проходит длинное кирпичное здание, похожее на сталинское, но куда более ухоженное. Первый этаж занимали витрины магазинов со знойными женщинами-манекенами в купальниках всех цветов и оттенков. И цвета здесь были другие, заграничные. Вдоль здания стояли белые пластмассовые столики кафе, за которыми никто не сидел. Он бежал дальше, мимо похожих зданий с похожими витринами и кафе. По дороге ему попался трубач, игравший какую-то типично испанскую мелодию, от которой у Севы заколотилось сердце, и он суетливо вытащил из кармана купюру в двести песет и быстро кинул в шляпу на асфальте. Трубач церемонно поклонился, не прекращая играть, и Сева, смущенный, побежал дальше. Когда почувствовал, что плачет, испуганно заозирался, но прохожие на улицах встречались редко, да и те шли по своим делам и на него не смотрели. Праздно гуляющих почти совсем не было. Он незаметно протер глаза и почувствовал, что все лицо мокрое, да и весь он был мокрый от жары, и очень хочется пить. А вдоль улицы тянулись такие же столики, где белые, где синие или красные, и он подумал, что с его деньгами не может сесть ни за один из них, даже не может заказать бутылку воды. Эта мысль испортила настроение, и он отчаянно пытался вернуть прежнее состояние и из-за этого шагал еще быстрее. Однако ощущение праздника пропало, а досада нарастала, было жарко и мучила жажда. Сам не понимая зачем, он стал заглядывать в лица прохожих, те даже замедляли шаг, полагая, что он хочет что-то спросить. И всегда улыбались. Сева вымученно улыбался в ответ и быстро проходил мимо. Он еще больше разозлился на себя, что не выучил даже элементарных испанских фраз: как куда пройти, сколько что стоит. На что он рассчитывал? Он увидел витрину маленького продуктового магазина и совсем по-детски обрадовался. Почему он всегда так быстро распускается и устраивает трагедии на пустом месте? В магазине не было ни души и прямо у входа стоял холодильник с напитками. Сева быстро прошел к кассе и произнес «кока-кола», самое, с его точки зрения, очевидное для понимания название. Продавщица улыбнулась, рукой показала в сторону холодильника.

– Coge, por favor! (Возьми, пожалуйста. – Исп.)

Фраза была очень четкая и сразу врезалась в память. Он вернулся к холодильнику и неуверенно оглянулся на продавщицу. Она интенсивно замахала руками, показывая, как открывают холодильник. При этом она все время что-то говорила, но этого уже Сева не запомнил. Он боязливо дотронулся до ручки и потянул дверцу на себя. Дверца легко поддалась, и он быстро вытащил стеклянную бутылочку. Со следующей купюры в двести песет продавщица отсчитала сдачу и очень душевно, как он понял, его поблагодарила. На улице он остановился, раздумывая, куда бы пойти, хотя особых вариантов не было. Но его неотвязно преследовала одна мысль. Он прошел еще два здания с уличными столиками, а у третьего свернул и нерешительно опустился на красный стульчик с краю, у самого тротуара. Кафе было пустым. Он откупорил стеклянную запотевшую бутылочку, сделал глоток и аккуратно поставил бутылку на столик. Страшно захотелось, чтобы его увидели родители. Он представил, как степенно рассказывает им, что в России никогда ничего хорошего не будет хотя бы потому, что в магазинах запирают холодильники. Они скажут ему, ну и что, в магазинах изобилие, а он ответит, что это ничего не значит, если за человеком следят и он не может себе позволить безнадзорно выбрать то, что он хочет пить или есть. Он так ушел в свои мысли, что даже не заметил, как к его столу подошел официант в красной жилетке под цвет стула. Сева поднял на него глаза, и тот что-то произнес. Сева покачал головой, и официант сразу перешел на английский. Английский у него был паршивый, грязный, с рычащими звуками и множеством мягкого «л», которое особенно раздражало.

– Здесь сидеть нельзя.

Сева старался держаться с достоинством.

– Почему?

– Запрещено приносить свои напитки.

Сева сказал с вызовом:

– А если я хочу пить?

– Вы должны заказать у нас.

– А если я не хочу?

Официант умолк, и в его взгляде читалось брезгливое презрение.

– Выйдите, пожалуйста.

Сева резко схватил бутылку, так что часть колы выплеснулась ему на брюки, и быстро выскочил на дорогу.

Он потом много думал об этом первом дне, пытаясь разобраться, что все-таки было самым обидным. Понимание пришло уже потом, когда он более или менее подстроился под новую жизнь, которая так и не стала для него естественной, но приобрела размеренность. Первый день разрушил его мечту и разом лишил смысла все его дальнейшее пребывание в этом месте. Он потом много себя корил, что не уехал сразу, оправдываясь, что надо заработать хотя бы на первое время. На самом деле удерживал стыд возвращения. Тогда на улице Алкала он понял, что праздника нет нигде, что это такие же будни для ее пешеходов, как для него в Москве – путь из дома до троллейбуса, а потом до метро. И эти люди так же врут и притворяются, только что лживо улыбаются до тех пор, пока от них ничего не нужно. Праздника нет, и нечего ждать, и незачем терпеть…

Девушка с геем вернулись за столик очень довольные. Им налили пива, и Черенцов о чем-то пошутил, и все расхохотались. Славка продолжал корчить из себя старожила, и эта неестественность особенно раздражала. Потом он что-то предложил, и все ему зааплодировали. Он нагнулся к Севе и перевел:

– Мы решили смотаться еще куда-нибудь.

Сева опешил.

– Куда еще?! Я устал.

– Ну что ты ноешь, Сева? Ты в Испании. Здесь радуются, а не ноют.

Было смешно надеяться, что Черенцов войдет в его положение, задумается, что ему трудно, что он всего три дня в стране. Наоборот, Славка наслаждался возможностью почувствовать себя испанцем. Самих испанцев это, видимо, не сильно поражало. Черенцов еще утром объявил, что для пользы самого Севы он так уж и быть поможет тому адаптироваться и узнать местные обычаи. Часов в десять поехали в центр, зашли в какую-то забегаловку, там оказалось много знакомых, и первые пять минут все друг с другом целовались так, будто не виделись много лет. Потом заказали пиво и какие-то очень вкусные морепродукты, вроде креветок в тесте, на большой тарелке, в которую каждый лез со своей зубочисткой, накалывал кусок и отправлял в рот. Поначалу Севу даже немного отпустило, и что-то такое затеплилось очень глубоко. Славка периодически спрашивал: пиво еще будешь? Сева смущенно кивал. Черенцов раздражался.

– Ну, что ты сам не можешь сказать? Маленький, что ли?

По сравнению с Москвой, тут пили немного, и Севе хватило бутылки, чтобы расслабиться. Ему даже и громко ревущая музыка начала нравиться, и аппетит появился. Но в этот момент, о чем-то посовещавшись с остальными, Черенцов безапелляционно объявил, что они идут дальше.

– Что значит дальше?

Славка самодовольно засмеялся.

– А ты что, тут всю ночь собираешься сидеть?

– Домой, что ли, идем?

– Какое – домой, Сева? В мире еще много прекрасных мест!

После третьего ресторана Сева скис. Навалилась усталость, очень действовали на нервы чужой язык, чужие люди. Больше всего угнетала зависимость и невозможность встать и уйти. Не было денег. Его кормили, поили, возили на метро. От него ждали благодарности, а он еле сдерживался. Больше всего хотелось обругать Черенцова, унизить или даже убить. Тот периодически подбадривал:

– Сева, не кисни, научись радоваться жизни!

– А что, мы еще куда-нибудь пойдем?

– Ну неужели здесь сидеть будем?

Складывалось впечатление, что Черенцов с детства привык обходить за ночь по пять ресторанов. Но он не мог себе позволить сказать такое вслух.

Ночью он долго не мог уснуть, а потом ему приснилась белая каменная стена, стоящая неизвестно в каком пространстве. К стене привалилась Маня Вольская в широкой джинсовой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Черты ее лица размыты, и он не может понять, сколько ей лет, только знает, что это Маня и что это он стоит напротив нее, то ли сегодняшний, то ли тогдашний, шестнадцатилетний. Он делает шаг навстречу, и она начинает медленно, одну за другой расстегивать белые пуговицы. Она взволнована и смотрит прямо ему в глаза, а он все приближается и никак не может подойти вплотную. Она протягивает руку и касается его плеча, и его охватывает такая незнакомая мучительная нежность, и все становится понятным и легким. Маня ни в чем не виновата! Это он не хотел любить ее, а сейчас он так хочет, он не может без этого! Он уже не знает, где кончается ее прикосновение и начинается его рука. Соединение, нетерпение, бесконечность…

Сон кончился резко, как серия фильма, он сидел на кровати, и не было никаких эмоций, лишь абсолютный покой, как будто он наблюдал за действием со стороны, лишь память хранила пошагово, до малейших деталей все коллизии сюжета. Он встал с кровати, достал из тумбочки блокнот и перенес в него из памяти все, от первого до последнего эпизода. Теперь он знал, как и зачем будет жить. Если в реальной жизни нет счастья, он будет наблюдать жизнь мнимую. И записывать ее. А это не каждому дано.

* * *

Мансуров положил на стол рукопись и сел напротив. Маня спросила:

– Вам понравилось?

Он расхохотался каким-то мефистофельским смехом и никак не мог остановиться, а она испуганно смотрела на него и корила себя за глупый вопрос. Он неожиданно умолк и внимательно посмотрел на нее.

– Маня, а кто вам сказал, что вы Маня?

– В каком смысле?

– Ну, кто вас прозвал Маней?

– Родители, наверное…

– Это неправильно. Ну какая вы Маня? Маша, Маруся, Муся… Ну, что там еще бывает? Но только не Маня…

Она покраснела:

– А почему вы так считаете?

– Потому что Маня другая.

– По-другому выглядит?

– Человек другой. И соответственно выглядит по-другому.

– Ну, и какой человек Маня?

Он задумался.

– Прежде всего, Маня – смелая… Безжалостная…. Очень жесткая… Очень независимая…

– А я, значит, мягкая, трусливая и жалостливая… Ну, и зависимая, соответственно.

– Ну, что-то в этом роде…

Маня засмеялась.

– Вот спасибо, утешили.

– А почему я вас должен утешать? Вы, по-моему, всем довольны.

– Ну, ваша Маня тоже не очень привлекательная, как вы ее расписали.

– Очень привлекательная! Очень!

Он даже повысил голос, а Маню охватило отчаяние. Если она сейчас обидится, то все кончится, и если не обидится, все равно кончится. Он ее за человека не держит, может быть, она даже ему неприятна.

– А как выглядит ваша Маня?

Он улыбнулся, и она обрадовалась, что взяла верный тон.

– Она очень худая и очень некрасивая…

– Но она вам нравится?

– Во всяком случае, это лучшее из всего, что я видел…

Помолчали… Маня сказала:

– Ну, зовите меня, как вам больше нравится. Мне все равно.

Он лукаво улыбнулся.

– Совсем все равно?

У нее заколотилось сердце, и она испугалась, что он почувствует ее волнение.

– Нет, Манечка, я не изверг. Раз нам с вами дружить, нужно делать друг другу приятное. Вы согласны?

Он подался вперед и заглянул ей в глаза, и она непроизвольно опустила голову. Самое главное, чтобы он сейчас не ушел. Она быстро спросила, показав рукой на папку с рукописью.

– Я могу делать окончательную правку?

– А вы читали, что там написано?

Она кивнула.

– И что вы об этом думаете?

– Честно говоря, не фонтан. Я имею в виду не ваш сон… Ну, а то, что получилось…

Он поморщился.

– При чем тут сон! Я приношу идею… Я же вам объяснял…

– Я и говорю. Идея убита.

Он посмотрел на нее как-то непонятно, вроде бы одобрительно, но было во взгляде что-то похожее на снисхождение, или ей уже мерещилось. Она чувствовала невероятное напряжение, как во время шахматной партии, когда нельзя расслабиться ни на секунду и нужно просчитывать на несколько ходов наперед, и если сделаешь один неверный шаг, то все пропадет.

– Короче, я не разрешаю печатать эту рукопись.

– Ну, я не знаю…

– А вам не надо ничего знать. Я сам поговорю с Витошиным.

Он помолчал, потом спросил уже другим голосом.

– Маня, вы не знаете, тут кто-нибудь умеет писать?

Маня растерялась.

– Понимаете, те, кто умеют писать, пишут свое…

– Не факт. Я уверен, что есть масса людей, ну не масса… Но есть такие люди, которые умеют писать, но их не печатают… А Клыкову печатают. Закон жизни…

– Это правда…

Он оживился, и в голосе появилась доверительность.

– Манечка, может, вы знаете кого-нибудь, кто мог бы это нормально описать?

Она судорожно соображала, но ничего путного не приходило в голову.

– Так сразу не могу сказать… Надо подумать…

Он накрыл ее руку своей рукой.

– Давайте договоримся так. Вы подумайте, а потом мы с вами встретимся и все обсудим. Только это строго между нами.

И он приложил палец к губам.

В метро на нее навалилась какая-то толстая тетка с мешками, так что она чуть не упала, и ее поддержал какой-то парень. Он как-то пошутил по поводу тетки и откровенно ее разглядывал, и Мане было приятно, и она чувствовала, что нравится. На мгновение вспомнилась тяжесть мансуровской руки и его взгляд, когда он произнес «Вы подумайте…», а потом наклонил голову влево и провел пальцами по волосам у себя на затылке. Она помнила все его жесты, как будто знала их всю жизнь.

Из гостиной слышался звук телевизора, и в двери сразу появился Петя. Ей даже показалось, что он ждал ее, чего давно не случалось. Она уже не помнила, когда он приходил раньше нее, но даже, когда они были вместе, он все время был чем-то озабочен, а если она к нему обращалась, очень раздражался.

– Ты где ходишь-то?

– Ну, где я могу ходить? На работе сижу. А ты как?

Она почувствовала, что внутренне оправдывается, хотя не было никаких причин, и вины не было, так, какое-то неясное ощущение, что у нее теперь есть что-то свое, а не общее с Петей.

– А мы с Линкой уже поели. Ты-то ела что-нибудь?

– Неа. Чаю хочу.

Пока она умывалась, услышала, как Петя гремит посудой, и кольнула жалость. Она вошла в кухню и плюхнулась на стул.

– Ты чего телик выключил?

– А, ничего не показывают, как обычно…

– Чего у тебя новенького?

– Да фигня какая-то. Пустой день… В Красногорске нас продинамили. Васильчук сразу сказал, что там ничего не выйдет. Представляешь, Васильчук таких покупателей надыбал…

– Надоел твой Васильчук! Ну, сколько можно, Петь! Ты вообще себя слышишь? Васильчук все прознал, Васильчук все сумел! Слышать уже не могу…

Она осеклась. Петя смотрел на нее испуганно, и было столько трогательной покорности в его взгляде, что защипало в глазах и больше всего на свете захотелось пожалеть его. Она еле сдержалась. Как она могла подумать, хоть на минуту, что сможет оставить его, сможет принадлежать кому-то другому? Все чужие, чужой Мансуров, с его узкими губами и длинными пальцами. Кто он такой? Она его не знает. И только Петя родной. Он появился вместе с ней, и до них никого не было.

Сегодня Градов было хотел спросить, как прошла неделя, но Ниночка перебила его:

– Антон, вы любите культурно развлекаться?

– Кто ж не любит?

– Ну, и как вы обычно развлекаетесь?

Вопрос его озадачил. Он никак не мог вспомнить, где он последний раз развлекался, да еще культурно. Ниночка покачала головой:

– Какой вы… запущенный!

– Это точно.

Она достала из сумочки две разноцветные картонки и помахала перед его носом:

– Приглашение в одно прикольное местечко…

Градов взял из ее рук картонку. Она вся пестрела изображениями разноцветных бабочек, а по диагонали было написано большими буквами «Однодневка».

– Это что такое? Я что-то никогда не слышал…

– А что вы вообще слышали?

– Так, не смущайте меня. Мне уже и так стыдно.

– То-то же. Это самый крутой ночной клуб.

– Самый-самый?

– Самый-самый. И мы туда сегодня идем.

Градов растерялся. Он не совсем понимал, как следует поступить в данной ситуации, хотя уже давно почувствовал, куда она клонит.

– А как же муж-банкир?

– А зачем нам муж-банкир?

– Действительно, муж-банкир нам не нужен.

Потом они ужинали в каком-то ресторане на Тверской, куда она его привезла. Градов настоял, что платить будет он.

– Какой вы старомодный, Антоша… За рулем этика, за баб платите…

– Что сделаешь… Теперь уже поздно меняться.

– А вы не меняйтесь. Вы такой прикольный.

Еще перед выходом из кабинета Ниночка спросила, на машине ли он, она, дескать, отпустила шофера. При мысли о шофере стало немного не по себе, но он решил, что она знает, что делает.

– А мы пить будем?

– А то.

– Дело в том, что я за рулем не пью.

Она глянула на него с детским непониманием.

– Совсем?

– Совсем.

– А чего так?

– Мой шеф не разрешает. Корпоративная этика.

– А, ну раз этика… Тогда возьмем такси.

На самом деле Градов струхнул. Он подумал, что именно в этот раз по закону подлости его остановит гаишник, каким-то образом дойдет до личности пассажирки, а там и до мужа-банкира недалеко. В глубине души он понимал, что это фантазии, но было страшновато.

В «Однодневку» прибыли после одиннадцати. Пока проходили к столику, он увидел сцену, переливающуюся всеми цветами радуги, и в этой светомузыке каждую секунду появлялись и гасли разноцветные бабочки, на мгновение освещая извивающиеся женские фигуры. Потом принесли напитки, они болтали о чем-то и смеялись, и Градов уже совсем перестал следить за речью. Он расслабился и пребывал в счастливой невесомости, где нет забот, нет дум, а есть только бессмысленная радость. Когда ему на колени плюхнулась стриптизерша, еще больше закружилась голова, только немного смущало присутствие Ниночки. Все произошло молниеносно, и Градов от неожиданности чуть было не подогнул коленку. Девушка улыбнулась и аккуратно вытащила из его пальцев сигарету. Глубоко затянулась. Градов попытался усесться поудобнее. Девушка хрипло прошептала, вплотную приблизившись к его уху.

– Тебе тяжело?

Он улыбнулся и отрицательно покачал головой. Она спросила:

– Ты пойдешь со мной танцевать?

– Я не умею танцевать.

– А что ты умеешь?

Он задумался. Ниночка подбодрила:

– Ну давай, Градов, говори, не скромничай!

– Да все понемножку. А значит – ничего…

С одной стороны, ситуация его напрягала и надо было как-то из нее выходить, с другой, хотелось, чтобы стриптизерша еще немного посидела у него на коленях. Ощущение, как ни странно, было довольно приятное. Ниночка сделала еле заметный жест бровями и показала глазами куда-то вниз. Градов посмотрел на пол, но ничего там не увидел. Она энергично замотала головой, вытащила из своей сумочки кошелек и показала на него пальцем. Тогда до него дошло. Он начал аккуратно высвобождать свою руку. Стриптизерша совсем не обиделась и даже откинулась назад, чтобы ему легче было дотянуться до стола. Он вытащил из борсетки кошелек и достал оттуда какую-то купюру. Какую именно он не знал, ему было неудобно приглядываться. Он не совсем представлял, как эти деньги отдать, тем более руки у девушки были заняты. Она почему-то не торопилась снимать их с градовской шеи, и ему даже показалось, что она плотнее прижалась к нему. Ниночка сложила пальцы и просунула их в разрез своего платья. Градов приободрился. Он перехватил купюру двумя пальцами и аккуратно вложил ее в блестящий бюстгальтер стриптизерши. На мгновение захотелось, чтобы она еще чуть-чуть задержалась на его коленях, но на этот раз девушка, видимо, не поняла его желания. Она томно поднялась, даже не взглянув на Градова, оправила несуществующую юбку и медленно двинулась к сцене, слегка виляя бедрами.

Ниночка хохотала, запрокинув голову, и хлопала в ладоши.

– Ну, ты ходок, Градов! Ты что, никогда на стриптизе не бывал?

– Как-то не пришлось…

– А что ж ты делал?

– Да сам не знаю…

– Считай, не жил.

– Это точно.

– А сколько ты ей дал?

– А черт его знает!

– Что ты не смотришь, сколько денег даешь?

Он вдруг испугался, что сделал что-то не так.

– А сколько надо?

– Смотря за что.

Градов смутился.

– А что было?

Она засмеялась.

– А ничего не было. Ты сам-то не понял?

Он неопределенно пожал плечами.

– Ну, тебе хоть понравилось?

– Да уж, впечатляет…

Ниночка ничего не ответила, и ему показалось, что она обиделась, и от этого охватило приятное волнение.

Ниночка сегодня была на приеме последней. С ней Градову было легче, чем с другими. Какой-то она была более адекватной. Никого из себя не строила и называла вещи своими именами. В первую же их встречу с удовольствием рассказала о себе, и рассказ был вполне реалистичным, хотя и похож на все остальные. Приехала из Батуми, огляделась, увидела много банков, захотелось банкира, ну и нашла себе одного. Хотя, конечно, пришлось попыхтеть. Не без этого. И никаких тебе ночных сидений за книжками, неудачных поступлений в институт. Человек видит цель – и достигает ее. Признак здоровой психики. Они болтали долго и легко, а потом Градов вдруг опомнился и сделал строгое лицо.

– Нина, а какие детские обиды вам особенно запомнились?

Ниночка вначале не поняла, а потом захохотала. Градову очень нравилось, как она хохочет.

– Антон Леонидович, вы не парьтесь, ладно. Что, плохо сидим, разговариваем?

– Да нет. Хорошо.

– Вот и мне хорошо. Имею я право раз в недельку законно расслабиться? Ну скажите, имею?

– Без вопросов.

– Ну вот! А вы со своими обидами пристаете. Я вот сейчас обижусь не по-детски…

И она снова захохотала.

– Ниночка, а что ж вы не расслабляетесь в другом месте?

– В каком, например?

– Ну, там я не знаю… Сауна, массаж, салон красоты… Или это одно и то же?

Ниночка посерьезнела.

– Обидеть норовите? А может, мне с вами хорошо трындеть. Что, не может быть?

– Ну, почему? Может? Мне тоже с вами хорошо… Я просто думал…

– Ну, ладно, кончай базар. Так на чем мы остановились?

…Потом опять ехали на такси, и Ниночка хохотала, а Градов никак не мог дозвониться до Филина и немного нервничал. По двум номерам тот не отвечал, на третьем наконец ответил.

– Ты чего, Антоха, с дуба рухнул?

– А что такое?

– Типа счастливые часов не покупают?

Градов посмотрел на часы. Было двадцать минут четвертого.

– Как там у дедушки?

Это у них было что-то вроде пароля. Когда-то Филину досталась дедушкина однокомнатная квартира на Бауманской, в которой никто не жил. Родители и жена считали, что она сдается, и Стасик даже регулярно отдавал родителям деньги от съема. Филин говорил, что убивает двух зайцев: есть где отдохнуть и расслабиться и родителям опять-таки ненавязчивая помощь. От квартиры существовало несметное множество ключей по количеству филинских друзей, так что всегда имелась вероятность нарваться там на очередных отдыхающих. Пока была Наташа, Градов ключей не брал, хотя Стасик настоятельно рекомендовал, а потом повесил на связку и всегда носил с собой. Мало ли что в жизни случается. Иногда действительно случалось, но ничего яркого и запоминающегося так и не было. Стасик говорил, что все зависит от настроя и Градов себя неправильно запрограммировал.

Филин оживился.

– Ой, доктор, как я за вас рад! Сколько уже дедульку не проведывал! Нехорошо…

– Стасик, я, кажется, спросил…

– Да не волнуйся ты так! Все в лучшем виде. Даже прибрано… Антоша, и кто же эта счастливица…

Но Градов уже отключился.

Ниночка медленно обошла комнату, останавливаясь и разглядывая фигурки в серванте, потом зашла на кухню.

– Это твое?

– Нет. Друга моего…

– Он здесь живет?

Градов отрицательно покачал головой.

– Значит, для интимных встреч.

Она подошла вплотную и провела пальцем по его губам. Только сейчас до него дошло, какая она маленькая, наверное, на голову ниже его. Видимо, впервые сняла каблуки. Он аккуратно взял ее на руки и отнес в спальню.

Утром разбудил звонок Филина.

– Антоша, ты чего машинами раскидываешься?

– В каком смысле?

– Прихожу в офис, а тут твоя машинка стоит, как не уезжала.

– Ну, стоит, и слава богу…

– Какой ты, оказывается, продвинутый. Тебя еще и девушки возят…

– Я опоздаю немного. У меня на одиннадцать запись, ты там предложи массаж какой-нибудь…

Филин ответил не сразу, и тон у него сделался деловым.

– Да уж предложу… Расслабляться, конечно, хорошо, но на работу надо приходить вовремя.

– Я тебя что, часто подводил?

Но в трубке уже была тишина.

Ниночка сладко потянулась и посмотрела на часы.

– Хозяин квартиры достает?

– Угадала.

– Он с тобой работает?

– Вроде того.

– Какие мы конспираторы…

– Да ладно… Ты мне лучше скажи, этих теток из клуба, что, каждый день меняют?

– Почему каждый день?

– Ну, они же однодневки…

Ниночка на секунду задумалась, а потом захохотала так заразительно, что он тоже засмеялся.

– А правда! Надо было спросить. Вот что ты у своей не спросил?

– Растерялся.

– Да и вообще, какие они бабочки, скажи! Коровы жирные…

Градов улыбнулся.

– Они ночные бабочки, а те жирные.

– А что бабочки, правда, один день живут?

– Нет, неправда! Это только глупые люди так думают. А они живут, сколько живут…

Она приподнялась на локте и внимательно посмотрела на Градова.

– Ты чего так разволновался, Градов? Из-за бабочек?

Он заставил себя улыбнуться.

– Да вот переживаю, что ты банкиру скажешь.

Она поскучнела.

– А тебе-то что? Боишься, что он тебя в бетон закатает? Не бойся, он у меня цивилизованный…

Градов прижал ее к себе и уткнулся носом в ее волосы. Они пахли свежестью, как только что вымытые.

– Тебе что, совсем на него наплевать?

Она пожала плечами.

– Но он тебе когда-нибудь нравился?

Она немного подумала, а потом улыбнулась загадочно.

– Мне ты нравишься.

– А мне – ты…

Она погладила его по щеке, и в этом жесте ему почудилось какое-то снисхождение.

– Градов, а почему ты не женишься?

– А ты выйдешь за меня?

– Ну, я серьезно?

– И я серьезно.

Она недоуменно посмотрела на него:

– А как?

– Ну, как все женятся? Так и мы…

Она вздохнула.

– Я бы вышла. Правда. Мне с тобой хорошо.

– Ну а что мешает?

– Ну, а как мы жить будем?

– Как все живут.

Она перекатилась на спину.

– Как все я не могу. Отвыкла уже…

Ему даже почудилась какая-то горечь в ее словах. Потом ей что-то, видно, пришло в голову и она развеселилась.

– Вот если б можно было, чтоб был ты и у тебя бы все было… Вот ни минуты бы не раздумывала. Веришь?

– А просто я, без ничего, тебя не устраиваю?

Она обиженно отвернулась.

– Ну что ты глупые вопросы задаешь? Я ж не виновата, что в жизни все через задницу.

– Ну, прости, Ниночка, ну, прости дурака …

Он крепко обнял ее и развернул к себе. Она была еще немного обижена, но уже готова к примирению.

Ни возле кабинета, ни в массажном никого не было. Он вбежал к Филину, приготовившись оправдываться. Это было новое неприятное чувство, и он всячески старался от него избавиться. Стасик против ожидания встретил его радушно.

– Пациентку твою целый час ублажал. От водных процедур категорически отказалась. Видно – месячные. Очень, я тебе скажу, достойная барышня, хоть и не юна.

И он поцокал языком.

– Певица, что ли?

– Да не певица, и даже не балерина, а простая редакторша. Но какой розанчик! Ей-богу!

– Лагутина?!

– Она самая.

– Да ладно!

– А что тебя так удивляет?

– Она ж мышь серая…

Филин скорбно вздохнул.

– Ну куда нам с экспертами тягаться… С твоим-то успехом у дедушки…

В Мане Лагутиной действительно что-то изменилось, он даже сразу не сообразил, что именно, а потом понял, что дело во взгляде. Исчезла привычная затравленность. Они прошли в кабинет, он снял пиджак и повесил на спинку стула.

– Здравствуйте, Маня. Мне стыдно, но я готов искупить свою вину. Вот не знаю, как…

Она улыбнулась, и улыбка тоже была другой, так что он даже задержался на ней взглядом. Сказал:

– Вы сегодня хорошо выглядите.

– Да, вы тоже неплохо…

Она внимательно разглядывала что-то у него на груди. Он скосил глаза. На рубашке, в районе сердца, красной помадой была нарисована бабочка. Изображение было корявым, но вполне узнаваемым. Он испуганно глянул на Маню.

– Кошмар…

– Кошмар.

И они оба расхохотались. Маня спросила:

– Вы любите бабочек?

– Вообще-то да…

– Никогда бы не подумала…

– Это почему же?

– Ну… бабочек любят люди сентиментальные…

– А может, я сентиментальный?

– Вы-то?

Она посмотрела на него с сомнением.

– Вряд ли.

Градов поднялся, снял со спинки стула пиджак, надел его и застегнул на все пуговицы. Потом снова сел.

– Так о чем мы говорили?

– О вашей сентиментальности.

– Точно. Так вы мне объясните, почему я не могу быть сентиментальным.

– Только если вы мне расскажете про бабочек.

– Договорились. Только сначала вы.

Они опять рассмеялись одновременно, а потом Маня посерьезнела.

– Вы ведь раньше были другим врачом?

Градов напрягся.

– Ну, был…

– А каким?

– Простым терапевтом.

– Ну конечно!.. Терапевты у нас простые. И денег, наверное, мало получают?

– Да уж немного.

– Не то что сейчас…

Она посмотрела на него выжидающе, но он промолчал.

– Ведь зачем-то вы сменили работу?

– Зачем-то сменил.

– Не хотите говорить?

– Просто это долгая история…

Помолчали.

– Мне тут массаж делал один остеопат. От мигрени. Он тоже раньше врачом был, анестезиологом. А теперь пошел бабки заколачивать…

Градов улыбнулся.

– И что, он вам не понравился?

– Очень неприятный тип…

– И вы меня с ним сравниваете?

Маня смутилась.

– Нет, не в этом плане…

– Ну почему же не в этом? Очень даже в этом. Вы хотите сказать, что если два человека совершают похожие поступки, то они похожи. Так?

Маня задумалась.

– Но ведь они оба отказались от профессии. Разве это хорошо?

– Это очень плохо. Но ведь у них могут быть разные мотивы?

– А, ну понятно! Остеопат за рублем погнался, а вы, наверное, голодали…

– Не голодал, каюсь. Но не рубль был стимулом. Так бывает, требовались перемены… Ну, хорошо, я по-другому скажу. Допустим, мы оба погнались за рублем. Допустим! И может даже, мы оба люди паршивые. Но это не значит, что похожие. Может быть, мы совершенно разные.

Маня подняла на него глаза.

– А вы, правда, разные… Я это сразу заметила. С остеопатом там все ясно. А с вами… Просто я понять не могу, как такой человек, как вы… Ну, вы другой человек…

Градов засмеялся. Ее слова вызвали какую-то щемящую жалость и желание защитить неизвестно от чего, видимо, от жизни, в которую она слабо вписывалась.

– Я вам искренне благодарен за такую высокую оценку, но, по-моему, у вас в голове путаница. Ну, сами подумайте! Вот я, скажем, послал все к такой-то матери, и что же, я теперь стал другим человеком? Был хорошим, а стал плохим?

– Конечно!

– Да ну нет же! Человеческая личность закладывается в детстве. Если не с рождения… А потом он просто прически меняет, ну и макияж. Иногда пластику делает. Но сущность не меняется.

– Вы так думаете?

– Да, я так думаю.

– А мне кажется, вы ошибаетесь…

– Хорошо. Объясните, в чем?

– Я попробую… Иногда бывает, что человек, по независящим от него причинам, выпадает из привычной среды. Вы согласны?

Градов кивнул.

– Ну, вот… И эта среда его закручивает в такую воронку… Так что он забывает всех и вся. Забывает все, что раньше любил. Короче, сам себя забывает… Как будто на человека порчу навели…

Градов еле заметно поморщился, но заставил себя промолчать.

– Вы понимаете, о чем я говорю?

– Это вы мужа своего имеете в виду?

Она вздрогнула и покраснела.

– Вы говорили, что вам не нравится, что он сменил работу.

– Да ему самому не нравится…

– Эээ, минуточку. Об этом мы потом поговорим. Мы сейчас говорим о вас. Так не нравится?

– А что там может нравиться?

– Вы знаете, тут я с вами соглашусь. У меня тоже сложилось впечатление, что вашему мужу не следует заниматься бизнесом. Но исключительно потому, что этот бизнес не приносит достаточный доход, а нервотрепку приносит.

– Да не нужен мне никакой доход! Я готова с хлеба на квас перебиваться, только бы все вернуть!

– Что вернуть?

Видно было, что Маня очень нервничает, и Градова подмывало предложить ей что-нибудь выпить, но он боялся сбить ее с мысли.

– Попробуйте сформулировать, что конкретно вы хотите от мужа?

– Чтобы он стал прежним.

– А вы уверены, что он был другим? Может, это вы изменились?

Ему на секунду показалось, что эта мысль ее напугала и она уже об этом думала раньше, но что-то здесь было не то, что-то не сходилось. Впервые за время работы в новом качестве он почувствовал знакомый азарт. Когда-то давно в его отделении лежала больная, Святкина, женщина средних лет с хорошим анамнезом. Поступила она с подозрением на пневмонию, но диагноз не подтвердился. А чувствовала себя плохо: слабость, головокружение, потливость. Симптомы обычные, но беспричинные. К тому же слабость усиливалась с каждым днем. Главное, все анализы были хорошие и снимок легких чистый. Он даже тогда пошел на конфликт с начальством и выбил ей томографию всего тела, хотя заведующий поносил его по-всякому и кричал, что он разбазаривает государственные деньги, в то время как это типичная психосоматика. Тетка в депрессии, наверняка дома не все в порядке, вот и находит у себя все болезни. Самое ужасное, что томография ничего не показала. Градов чувствовал себя кругом виноватым, и перед Святкиной, и перед начальством. Тогда было его дежурство, довольно спокойное. Вечером он пошел в палату к Святкиной. Был одиннадцатый час. Она не спала, лежала с включенным ночником и открытой книжкой на одеяле. Но не читала. Он присел на кровать. О чем-то говорили, кажется о ее сыне, которому поступать в этом году. Она вроде оживилась, присела на кровати, жестикулировала, и в какой-то момент, когда она повернула к нему лицо, ему показалось, что она немного косит. Попросил ее повертеть головой, но уверенности не было. Утром первым делом побежал в неврологию, к знакомому рентгенологу. Они учились вместе, но тот был на курс старше. Потом каким-то невероятным образом уломал того сделать томограмму мозга без разрешения начальства. Он был в ударе, и у него все получалось. Томограмма показала опухоль лобной доли, как потом выяснилось злокачественную. Святкину перевели потом в другую клинику, и Градов потерял ее из вида. Но в те дни он был парадоксально счастлив. Как в детстве, когда удавалось точным движением сачка срезать с поваленного ствола долгожданную бабочку, за которой гонялся все лето, или в мгновенном прыжке поднять безнадежный мяч на волейболке. Заведующий тогда вызвал в свой кабинет, хвалил, недоумевал, как Градову такое в голову пришло. Градов произнес, скромно опустив глаза:

– Интуиция.

У них даже выражение такое вошло в обиход: включи интуицию по-Градову. Правда иногда заведующий забывался и призывал самого Градова сделать то же самое, при этом добавляя: если у самого мозгов нет.

Оказалось, что нет ничего важнее интуиции и все остальное без нее теряет смысл. Она была сродни вдохновению и, так же как вдохновение, приходила, когда хотела, независимо от его призывов, и он находился в постоянном ожидании и каждый раз боялся, что это был последний раз. Филин к его выводам отнесся скептически. Сказал, что интуиция – это закономерный итог познания. Градов настаивал, что это совершенно разные материи, никак не пересекающиеся, и что это важно понимать. Ему очень хотелось, чтобы Филин его понял, а тот то ли правда не понимал, то ли придуривался. Определить было сложно.

Градов хорошо помнил, как Филин развеселил его, когда впервые предложил перейти работать в Центр.

– Думаешь, уже пора?

– В каком смысле?

– В смысле, меня еще по голове не били.

– А ты хочешь дождаться?

– Да, у меня вроде контингент тихий…

– Во-во, и жизнь тихая… Ничего не происходит, ничего не меняется. Все чинно-благородно… Иными словами, болото.

– Ты это серьезно, Сова?

– А какие тут шутки? Ты все думаешь, что прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете… А он не прилетит, Антоша. Ни в голубом, прости господи, ни в красном… Если ты сам о себе не позаботишься, никто не позаботится.

Градов заволновался.

– Ну, я ж не психиатр!

– Ну и что? У меня в штате один психиатр, да и тот липовый. Кого это сейчас волнует? И вообще у нас не дурдом, а психотерапевтическая клиника. Пройдешь короткий курс, получишь лицензию, и дело в шляпе. Мужик ты представительный. Говорить опять же умеешь складно. Да и с дамами обходительный.

– А при чем тут дамы?

– Как при чем? Это наш контингент.

– А что, мужики не болеют?

– Болеют, но скрывают. Ну а если вдруг мужик придет, ты и его обслужишь по полной программе. Мы всем рады.

– Что значит – обслужишь?

Филин хлопнул себя по лбу.

– Ах, я забыл! Мы ж такие ранимые, такие трепетные. Не дай бог при нас грубо выразиться…. Скажем так, достойно окажешь профессиональную помощь.

Градов закурил.

– Я смотрю, тебя уже укусила очередная муха и ты завелся. Давай, мы эту тему закроем, пока мы крупно не поцапались, и больше ее никогда открывать не будем. Договорились?

И Филин действительно больше об этом не заговаривал до той памятной пьянки.

Был день рождения тестя, и все было как обычно, даже гостей пришло больше, чем в последние годы. В прошлом году справляли по-семейному, теща сказала, что нет настроения никого звать, не до праздника, все выживают. А сейчас было несколько человек с его кафедры, которых Градов никогда раньше не видел. Они постоянно приставали с вопросами, как Градову работается в нынешних условиях, остались ли в отделении еще какие-нибудь лекарства, и стоит ли болеть, или лучше сразу на погост. В обычной ситуации он бы от них быстро отделался, а сейчас старался всячески подыграть. Он не ожидал, что все будет так мило и весело, и на какое-то время отошли страхи. Наташа совсем замкнулась последнее время, и Градов каждый раз тщательно выбирал слова, прежде чем начать какой-нибудь разговор. Он видел, она тоже крепится, чтобы не сорваться, но не всегда получалось, и иногда невинный обмен репликами за ужином перерастал в тяжелую ссору, а примирение уже не давало облегчения, как бывало раньше. Градов набрал дежурств и старался бывать дома поменьше. Он понимал, что надо сесть и обо всем поговорить, но все время откладывал. Было страшно и не было сил.

Гости разошлись, и Градов вопросительно посмотрел на Наташу, мол, и нам пора, Аленка уже кемарит. Но Наташа сидела за столом и чего-то ждала. Тесть сказал:

– Антон, зайди ко мне на пару минут.

Они уселись в кабинете. Тесть за столом, а Градов напротив, как посетитель. Градов к тестю относился неплохо, и они легко ладили. Шло это больше не от духовной близости, а от уважения. Хотя и поговорить могли обо всем, и обсудить увиденное, прочитанное, и Градову было интересно, но что-то мешало раскрепоститься и говорить все, что в голову придет. Но в целом они были довольны друг другом. Тесть рассматривал записки на своем столе, открыл ежедневник, потом закрыл.

– Как у тебя дела, Антон?

– Спасибо, хорошо.

Тесть засмеялся.

– Как приятно, что в наше время кому-то бывает хорошо.

– Какие-то проблемы?

Тесть опять заглянул в ежедневник.

– Да, проблем хватает… Я, честно говоря, ждал, что ты сам со мной заговоришь, но… не дождался.

– О чем?

– Вот видишь, ты даже не понимаешь, о чем. Ну ладно, я не буду ходить вокруг да около. Ситуация такая: меня приглашают работать в Нью-Йорк…

– И что?

Он понимал, что надо спросить что-то совсем другое, но не мог себя заставить.

Тесть опять засмеялся.

– Ну, как ты думаешь, что? Я немного поломался и согласился.

– А когда?

– Ну, процедура запущена, но это, конечно, займет какое-то время.

– Какая процедура?

– Поданы документы на визы.

– Какие визы?

– Как какие? Въездные.

– На кого?

Он усмехнулся.

– Ну я же не оставлю свою семью здесь.

– То есть на Ирину Викторовну?

– И на Ирину Викторовну тоже…

– Владимир Семенович, вы можете говорить яснее?

Ему уже было все равно, обидится тесть или нет. Перед ним сидел абсолютно чужой человек, и было наплевать, что тот о нем подумает. Он от него больше не зависел. Невероятное напряжение сменилось агрессией, и сейчас он еле сдерживался, чтобы не наорать на тестя. Тот поморщился и заговорил тише.

– Антон, только, я тебя прошу, без истерик. Наташа держится из последних сил.

– А почему она мне не рассказала?

– А ты не понимаешь?

– Нет, я не понимаю!

– Вот видишь, ты сам ответил на свой вопрос. У вас, конечно, будет свой разговор, и я уверен, что имею дело со взрослым и разумным человеком.

Тесть помолчал, видимо ожидая наводящих вопросов, но вопросов не последовало.

– И в связи с этим я надеюсь, что ты не будешь чинить препятствий для Аленкиного выезда.

Градов вскочил и выбежал в прихожую. Там он долго не мог застегнуть молнию на куртке. Наташа с Аленкой выскочили вслед за ним и начали спешно одеваться, не задавая никаких вопросов. Вид у обеих был испуганный. Заговорили уже дома. Аленка сразу нырнула в свою комнату и больше не выходила. Наташа поставила чайник, а Градов сидел за столом и судорожно соображал, как начать разговор, хотя любые слова звучали бессмысленно и ничтожно по сравнению с тем, что она сделала. Наоборот, хотелось наказать ее молчанием, и он бесился от того, что не мог себе этого позволить.

Наташа сказала:

– Ты можешь успокоиться, потому что так говорить невозможно.

Он с трудом заставил себя промолчать. Наташа присела на краешек стула напротив него.

– Антоша, ты вообще можешь допустить, что чего-то не понимаешь?

– Да уж как не допустить. Я, оказывается, ничего не понимаю.

Она вздохнула.

– Значит, не можешь допустить…

Градов поднял глаза. Поразительно, как она была похожа на тестя. Раньше он этого не замечал. Нет, не внешне. Тут он всегда знал, что она папина дочка. Но по-человечески он никогда не ассоциировал ее с отцом. Даже такое в голову не приходило. Наташа была сама по себе, и в этом была ее прелесть.

– Нет, все-таки странно, что ты мне ничего не сказала…

– Но ты же ничего не слышал!

Она так громко закричала, что он испугался, что проснется Аленка. Показал ей пальцем на дверь. Она немного сбавила тон.

– Антоша, ты ничего не слышал, и не видел, что вокруг происходит.

– Давай ты тоже успокоишься и объяснишь конкретно.

– Давай…

Она очень разволновалась и говорила быстро, будто боялась, что их прервут.

– Это же хаос, Антоша… Мы все куда-то катимся… Мы превращаемся в свиней… Ты же всегда все понимал! Что с тобой случилось? Ты как глухонемой!

– А что я могу сделать?

– Ничего ты не можешь сделать! В том-то и дело! Но надо же спасаться, надо ребенка спасать…

Градов поморщился:

– А в Америке одна сплошная надежность и справедливость…

– По-всякому… По-всякому…

В ее голосе появились знакомые дидактические нотки. Так всегда бывало, когда обозначалась конкретная тема обсуждения.

– Поверь мне, у меня нет никаких иллюзий. Но ты понимаешь, там есть все. И плохое и хорошее. И там уже мы выбираем, а не нас пасут, как овец.

– Кто тебе все это сказал?!

– Но это же очевидно, Антоша! И Проскуряковы и Самойловы там устроены по специальности. Понятно, их никто не устраивал, но если человек сам хочет, он может найти свою нишу.

– Допустим, что это так. Но есть еще что-то другое…

– Ну, что, например? Ностальгия?

По большому счету, что-то такое он и хотел сказать, но теперь это звучало пошло, а главное, он сам не мог сформулировать, что его мучает. Было что-то, чего он стеснялся и никогда не мог понять до конца. Десять лет назад, в начале девяностых, одни проводы шли за другими, и каждый раз, когда он узнавал об очередном отъезде, наваливалась тоска, отчаяние и бессилие, как будто он провожал людей на тот свет. Хотя здесь могли годами не видеться. И еще он ловил себя на том, что завидует этим людям. Завидует их легкости. Он никак не мог понять, как они не боятся идти на сознательную ломку себя. Что такое там есть, что окажется ценнее их самих? Он бы много отдал, чтобы заразиться такой же одержимостью, но у него ничего не получалось. Он убеждался в этом каждый день. На днях был у родителей, и мама рассказала, что Валечка, их соседка по площадке, переехала в овощной, а эта квартира осталась родителям. Ее мужу удалось так удачно продать свою двушку на Войковской, а главное здесь нашли почти такую же практически в соседнем доме. Градов слушал одним ухом. Его мало интересовали Валечка и ее муж, и даже овощной. В овощном уже давно было какое-то турагентство, и только старожилам было понятно, о чем идет речь. И в этот момент он понял, что ни в каком другом месте не будет ни овощного, ни Валечки, а значит, не будет его самого. Можно ли привыкнуть к этой мысли, можно ли вместить ее в себя. Многим удается, и с ними даже смешно обсуждать эту тему. Возможно, он ошибался, но ничего поделать с собой не мог.

– Ты мне будешь рассказывать про русские березки? Ты же даже на даче сто лет не был.

– Не был. Но знаю, что всегда могу поехать.

– И тебя это греет?

– Да, меня это греет.

– Антоша, но это инфантильность. Ты же сам говоришь, что невозможно работать. Как можно лечить, если в отделении нет йода?

– А что я там буду делать?

– Как что? Наукой будешь заниматься…

– Я не хочу заниматься наукой.

Она глянула на него немного разочарованно.

– И не надо делать вид, что ты об этом не знаешь. Я практикующий врач и только этим могу заниматься.

– Замечательно. Ты сдашь экзамен и пойдешь в больницу.

– А если не сдам? И потом это не просто экзамен. Там еще до хрена стажировок всяких, потом еще один экзамен. Или два. Это пять лет, не меньше. А потом английский! Как ты себе представляешь, я буду сдавать на английском? И жить на английском! Мне скоро сорок лет…

– Еще не скоро… Через четыре года…

Она как-то вся обмякла, сидела с опущенной головой.

– Натуля, ну ты же разумный человек! Ну как так можно? С бухты-барахты…

Он заглянул ей в глаза, ища понимания, и вдруг увидел, что она плачет, и стало так ее жалко, и себя тоже, и накатило бессилие и злость на себя, за то, что ничего не мог для нее сделать. Да и сейчас не может. Он подошел к ней и обнял за плечи. Она произнесла тихо, сквозь слезы:

– Я не смогу без тебя…

– Ну, куда ж я тебя отпущу без себя…

Она подняла заплаканные глаза:

– Правда?

Потом, когда уже засыпали, она сказала:

– Папа тоже опасается, что ты экзамен не сдашь…

– Ему то что?

– Ну, он боится, что ты впадешь в депрессию…

– Когда это я впадал в депрессию?

Она засмеялась.

– Это правда. Ты стойкий оловянный солдатик…

А наутро он проснулся с ясным пониманием, что никуда не едет. Первые дни репетировал, как он об этом сообщит, а потом понял, что и сообщать ничего не надо. Все были заняты оформлением и сопутствующими хлопотами. Он однажды нашел на столе заполненную анкету и в графе муж увидел свое имя. Наташа вошла в комнату и застала его за чтением. Подождала, пока он дочитает.

– Нам сказали, что лучше сейчас не разводиться. Тогда с Аленкиным выездом меньше геморроя будет. А на интервью скажем, что ты приедешь позже, а сейчас заканчиваешь какие-то дела в Москве. Так все делают. Тебе же это не принципиально?

Градов отрицательно покачал головой.

– Мне это не принципиально…

– И еще, Антоша… Сядь…

Он сел.

– Понимаешь, там очень важно правильно начать жизнь.

Градов молчал.

– Папин университет находится в Нижнем Манхэттене, но в Манхэттене жить невозможно. Там цены запредельные. Самое удобное и доступное – жить в Нью-Джерси.

Она опять сделала паузу, но ответа не последовало.

– Все советуют сразу купить домик в Нью-Джерси. Это вроде и рядом, но уже не Нью-Йорк. Поэтому все подешевле. Значительно. У родителей уже есть покупатель на квартиру. Но этих денег не хватит. Короче, без нашей квартиры не обойтись. Ты же не хочешь, чтобы Аленка начинала свою жизнь на Брайтон Бич?

Градов усмехнулся.

– Да уж ни в коем случае.

– Антоша, только не надо строить из себя жертву. Ты можешь пока пожить у родителей. В конце концов, у них четырехкомнатная квартира. Ее можно разменять.

– Безусловно! Завтра же этим займусь.

Она поджала губы.

– Значит, ты не согласен?

– Я со всем согласен.

Потом все закрутилось, ежедневная череда риелторов, сто раз повторенный текст о высоких потолках и двух дешевых супермаркетах на соседней улице. Но за все время до отъезда они больше ни разу не разговаривали как родные, да и не хотелось. Он вообще жил как во сне. Единственное, помнил, как настоял на выдаче ему разрешения на неограниченные встречи с дочерью. По совету Филина бумажку заверили у нотариуса.

Из Шереметьева поехали к дедушке и напились. Филин много витийствовал, как он умел, но у Градова не было ни сил, ни желания слушать его. Потом оба рухнули на кровать, и, слава богу, удалось уснуть, даже несмотря на близкое соседство Филина. В свое время тот подбирал кровать широкую, специальную. Наутро он приплелся на кухню и увидел на столе красиво сервированный завтрак. Наташа так никогда не делала, да ему вроде и не надо было. Он и не помнил, когда они завтракали вместе. Оба перехватывали что-то на ходу. Они уходили в разное время, да еще эти постоянные дежурства, так что даже в выходные он иногда приходил утром, а она еще спала.

– Сова, я на тебе, пожалуй, женюсь.

– О! Первая здравая мысль за весь истекший период.

– Ты согласен?

– А ты что, сомневаешься?

– А жена как же?

Филин внимательно осмотрел его с ног до головы.

– Она не идет с тобой ни в какое сравнение. Завтра же разведусь.

Градов вздохнул и тяжело опустился на табуретку. Ему было нехорошо, а от вида еды еще больше замутило. Филин засуетился.

– Так, не вздыхать, а то я передумаю жениться. Сейчас кофейку….

Он налил кофе из джезвы и пододвинул чашку. Потом загадочно улыбнулся:

– А что у меня есть…

– Что?…

– А пивко!

После пива немного полегчало, и даже аппетит появился.

– Вот объясни мне, Стасик, как такое может быть? Мимикрия какая-то… Ведь он ко мне хорошо относился.

– Ты кого сейчас имеешь в виду?

– Тестя, кого еще. Ну, любил не любил, но за своего считал. Я тебе точно говорю. Я это чувствовал… И так в один момент взял и отрезал. Дело не в обиде. Я хочу понять, как это возможно… Ведь он живой человек, плохой, хороший, это неважно… А он будто тумблер в себе переключил на позицию off…

– Психопат.

– О чем ты говоришь! Он ни разу в жизни голос не повышал…

– Я ж не говорю – истерик. Я говорю – психопат.

– А в чем разница?

Филин покачал головой.

– Ой, как мне стыдно за своего коллегу! Какая профессиональная безграмотность!

– Так, не трынди, а!

– Объясняю. Психопатия – это эмоциональная глухость, недоразвитость, я бы сказал…

– Недоразвитый, значит… А Ирина? Я когда ногу сломал, она носилась со мной как мать родная. Всю Москву объездила, специалиста искала. Чтобы не дай бог я хромым не остался. Ведь правда переживала… Не могла она так притворяться…

– Тоже психопатка…

– Ну, правильно, все больными оказались…. Как все просто….

Филин почесал лоб.

– Ты тогда их был. А потом стал не их. А зачем чужого беречь и лелеять… Энергию тратить…

– Странно…

– Да ничего странного, Антоша. Просто ты так не умеешь, а кто-то умеет. Все люди разные.

Градов медленно поднял голову.

– А ты тоже меня аннулируешь, когда стану не твой?

Филин строго погрозил пальцем.

– Но-но! Попрошу без претензий. Я пока на тебе не женился.

Филин поковырялся в блюдце с орешками, выбрал один, а потом долго его жевал.

– Знаешь, Антоха, я на тебе вряд ли женюсь…. Но могу предложить другой вид воссоединения.

– Тайную связь?

– Как раз-таки явную…

– Нет, Сова, на связь я пойтить не могу…

– Ты вначале послушай, на какую!

Градов с интересом посмотрел на него.

– Прямо заинтриговал…

Филин пододвинул к себе остатки орешков и стал пересыпать их в ладонь, а потом обратно в блюдце.

– Стасик, ты что стесняешься? Что-то совсем неприличное?

Филин резко отодвинул блюдце.

– Ты меня, Антоха, вначале послушай и не перебивай…

– Да уже говори, терпежу никакого нет!

– Вот скажи, ты теперь всю жизнь с родителями жить собираешься?

У Градова сразу испортилось настроение. Уж этих слов он от Филина не ожидал. Тот обычно отличался душевной чуткостью и всегда понимал, что и когда можно говорить, а чего нельзя.

– Я чего-то не пойму… У тебя есть другие предложения?

– Есть. И ты о них знаешь.

В первый момент захотелось сказать что-нибудь такое, чтобы они поругались надолго, а может, навсегда. Но этот порыв быстро прошел, стало все безразлично, и не было сил ни спорить, ни разговаривать. Филин как будто почувствовал это его состояние и заговорил с таким жаром, что Градов его даже не узнавал. Эмоциональным тот никогда не был, особенно в разговоре. Градов даже когда-то, в студенческие годы, старался ему подражать, но у него плохо получалось.

– Ты думаешь, я не понимаю, как тебе хреново? Но именно сейчас надо решать. Понимаешь, сейчас, а не потом! Вот ты представь, как ты будешь приходить с работы, ложиться на диван и мастурбировать свои мыслишки унылые! Ты же рехнешься, Антоха!

Градов молчал.

– А так ты, во-первых, сменишь обстановку. А во-вторых… Что ты думаешь, мы совсем делом не занимаемся?

– Думаю, совсем не занимаетесь…

– Замечательно. Вот ты и займись.

– Чем?

– Делом.

– Каким?

Филин развел руками.

– Ну, тебе и карты в руки. Я тебе даю полную свободу. Для начала почитаешь литературу полезную. Ты же врач, Антоша! Терапевт. А это тоже терапия. Только психо…

– Вот именно что психо…

– Ты же сам меня доставал, что в психушке людей калечат! Что, нет? Ты же мне все мозги проел! Вот и придумай, как их спасать от душевных недугов терапевтическими методами. Это ж как интересно, Антоха!

– Я же не специалист…

– Так станешь! Кто тебя торопит. Для начала дам тебе пару рублевских девушек. Прелестные существа, я тебе доложу. Ты с ними пообщаешься, поспоришь, а в споре, как известно, рождается истина. А пока я тебе книжонок подтащу. Будешь читать, вечерами, как Ленин. А там, глядишь, и квартиру снимешь. Купить пока не купишь. Обещать зря не буду… Ну, подожди, не все сразу.

Градов собирался что-то ответить, но потерял мысль, а пока вспоминал, пришла другая, неясная, которую он изо всех сил пытался сформулировать, но она все время ускользала. Он вдруг понял, что теперь никому ничего не должен. Когда-то ему смешно было представить, что он уйдет из профессии, но точно так же он никогда не мог предположить, что уедет Наташа, что вообще такое может случиться. Значит, он во всем ошибался? Или это была игра с самим собой? Он мучительно напрягался, стараясь удержать эту мысль, без которой нельзя было двигаться дальше. Был момент, когда Аленка болела, и они столкнулись с тем, что по-настоящему нужны деньги, что это уже не шутки. Они тогда здорово испугались, и Градов впервые подумал, что пора искать заработки. Потом, когда страхи миновали и все потихоньку забылось, он удивлялся, как ему такое могло прийти в голову. Но Наташе он, конечно, ничего не сказал, ни тогда, ни потом. Она бы его не поняла, хотя теперь он уже не был в этом так уверен. Оказалось, что сейчас, без ее одобрения или осуждения, все его искания и сомнения теряли смысл. Что она скажет, если он уйдет из больницы? Да ничего не скажет, и вообще узнает ли. Все эти, казалось бы, неразрешимые внутренние проблемы вдруг разрешились в один момент, и остались пустота и тоскливое безразличие. И, хватаясь за спасительную соломинку, которую мгновение назад создал в своем воображении, Градов твердо произнес:

– Я пойду, если ты мне дашь возможность работать…

Филин, кажется, хотел пошутить, но сдержался, хотя в эту минуту Градов бы не обиделся. Он уже принял решение.

– Я пока почитаю, подумаю, а потом попробую что-то делать. Реальное. Я единственно тебя прошу не мешать мне, не понукать, как ты умеешь. Что это, мол, никому не надо, ну, ты понимаешь… Это будет не в ущерб работе.

– Заметано.

Они крепко пожали друг другу руки. Филин довольно улыбался, и в какую-то секунду Градов поймал в его глазах крошечную насмешливую искорку, которая промелькнула и тут же исчезла.

* * *

Стены приемной были увешаны портретами режиссеров и актеров. Иногда попадались сцены из спектаклей, с виду довольно знакомые, но точно сказать, откуда они, Маня затруднялась. Она уже и не помнила, когда последний раз ходили в театр. Петя вообще к этому не был приучен, но первые годы она его регулярно вытаскивала, и он не особенно сопротивлялся. Они тогда узнавали друг друга, и он во всем следовал за ней, как ей даже казалось, с удовольствием. У них игра была такая, вроде он бедный и невежественный, а она, такая умная и утонченная, его из грязи вытащила и, как может, приобщает к высокому. Петя обреченно вздыхал, и была в его согласии та очаровательная мужская снисходительность, с которой не сравнятся никакие комплименты. Маня таяла, притворно капризничала, возмущалась, а сама ждала эти моменты счастья, а иногда специально провоцировала. Сейчас это уже никак не будоражило, и Маня часто ностальгировала по тому времени и пыталась понять, почему все проходит и так ли это происходит у других. Это была такая тонкая материя, о которой стыдно было говорить вслух, и поэтому даже спросить было некого. Она и себе-то боялась признаться, что все прошло, потому что сразу становилось нестерпимо жалко Петю. Как-то раз завела разговор с Ленкой Кудрявцевой, но очень уж издалека, так что сама не знала, как и приблизиться, а потом поняла, что не сможет. И все, как обычно, было превращено в шутку. Ленка как раз разводилась и уже жила со своим новым другом, за которого впоследствии вышла замуж. Она всячески недоумевала, как могла столько времени прожить с таким ничтожеством, но делала это беззлобно. В тот период она была такой счастливой, что не могла ни на кого злиться. Маня ей очень завидовала. Правда довольно скоро Ленка снова стала обычной, да и муж на деле оказался даже хуже предыдущего. Когда уже разводилась со вторым и можно было его покритиковать, Ленка категорически отрицала, что когда-либо обольщалась насчет второго и имела претензии к первому. Она якобы всегда знала, что второй – дерьмо и в подметки первому не годится. Просто ей все надоело, а тут второй и подвернулся. Но иллюзий никогда не было. Никогда. Мане очень хотелось возразить, но она никогда не решалась. После подобных бесед она всегда давала себе зарок, что научится разговаривать так же. Подсознательно она чувствовала, что этот путь самый энергосберегающий, а она раздает свою энергию направо и налево, не получая никакой отдачи. Но все оставалось на уровне обещаний, и каждый раз, когда было плохо, она не сдерживалась и все рассказывала, а потом опять жалела и опять давала зарок. Видимо, такой как Ленка надо было родиться, а научиться этому невозможно.

На пятницу было назначено две встречи с авторами, и надо было рано встать. Он не могла уснуть. Петя читал и никак не гасил свет, и она молча злилась. Он уже привык вставать, когда захочется, но если она об этом напоминала, раздражался, мол, она тоже не на заводе пашет. Она громко вздохнула. Петя оторвался от книги.

– Тебе когда завтра?

– К десяти.

– Офигеть! Ну, чего ты не спишь тогда?

– Не спится…

– А чего тебе не спится?

Он повернулся на бок и обнял ее.

– Думы замучили…

– И о чем думы?

– Представляешь, что наш Мансуров учудил?

Она резко присела на кровати, невольно скинув его руку.

– И чего он учудил?

– Клыковскую рукопись зарубил, и теперь подавай ему другого автора.

– Ну а ты тут при чем? Пусть Витошин заморачивается.

– Петь, ну какой Витошин? У него дела государственной важности. Он об этом и знать не знает.

– Я не пойму, кого надо искать-то?

– А я знаю?

– А чего ты так распереживалась? Первый раз, что ли?

В Петиных словах ей почудилась подозрительность. Зря она так бурно возмущалась, это действительно звучало неестественно. Надо было быстро сворачивать эту опасную тему, но и обрывать разговор резко тоже нельзя было. Она совсем запуталась и почему-то никак не могла остановиться.

– А вот представь себе, первый раз. Ты когда-нибудь слышал, чтобы человек сны записывал?

– Тоже мне, Вера Павловна. Зеркало русской революции.

Маня хмыкнула.

– Зеркало – это Толстой, а Вера Павловна – Чернышевский. А вот деревня – это ты.

– А твой Мансуров – не деревня?! Я, может, тоже завтра встану утречком, какой-нибудь бред начирикаю и скажу, что это великое озарение и надо по нему срочно написать пятитомник.

– Ты вначале начирикай, а потом говори. Между прочим, в его снах что-то есть…

Петя приподнялся на локте и внимательно на нее посмотрел.

– Ты что, серьезно?

Она отвернулась и проговорила нарочито небрежно:

– Ну, конечно, не шедевр, но что-то такое…

– Какое, Мань? Скоро ты сама с этим Мансуровым рехнешься…

У нее перехватило дыхание, то ли от предвкушения чего-то, а может, от страха быть разоблаченной. Но ощущение было таким головокружительным, что перевешивало страх.

– При чем тут это? Автора искать мне по-любому… Я ж не скажу Витошину, что это бред и писать ничего не надо.

Петя молчал, и она уже раскаивалась, что начала разговор. Главное, что она никак не могла понять, зачем его начала. Ведь не собиралась, даже в мыслях не держала. А может, и держала… А потом в какой-то момент расслабилась и вот так нелепо выдала себя. И опять пронзила вина, что мучает Петю. Последние дни казалось, что все прошло, что было просто наваждение от усталости, от неустроенности, от всего вместе взятого. И вдруг сорвалась. Ей почему-то все время хотелось о нем говорить. И Ленке Кудрявцевой зачем-то проболталась, хотя когда рассказывала, казалось, это обычный обмен сплетнями. А Ленка вполне могла что-то такое почувствовать, что-то унизительное для Пети.

– Мань, а может, Вольской позвонить?

– Какой Вольской?

– Как какой? Я ж тебе рассказывал. Училась со мной. С восьмого по десятый.

– Журналистка, что ли? Театральная…

– Ну да.

Действительно, с этой Вольской Петя ей когда-то все уши прожужжал. Они смотрели какую-то передачу по телевизору, и там ведущий представил гостью, журналистку и театроведа. Петя ее узнал еще до того, как назвали ее имя. Он так обрадовался, вскочил, тыкал в экран пальцем, кричал, что они в одном классе учились. Все якобы уже тогда знали, что она страшенный талантище.

– А чего ж ее никто не знает?

– Как не знает? Видишь, даже в телевизор пригласили.

Маня тогда не поленилась и купила журнал «Современный театр». Там была статья этой Вольской о постановке польского режиссера на сцене МХАТа. Что-то в этой статье было, что вызвало даже некоторую зависть, но потом она быстро о ней забыла.

– А при чем тут Вольская? Она ж вроде при деле.

– Решетов с ней общается. Говорит, вроде у них там копейки платят, и она всюду, где может, подрабатывает.

– Как же так? Ведь она такой талантище…

– Ладно, не завидуй. Это только Клыковым хорошо платят, а она не Клыкова. Я, конечно, не знаю, может, ей это даром не надо. Но спросить можно.

Вольскую Маня узнала сразу. Она быстро шла широким мужским шагом прямо к месту, где Маня сидела. Одета она была в светло-коричневый строгий костюм с юбкой чуть выше колена, которая почему-то придавала еще большую строгость ее силуэту. Взгляд у нее был отстраненный и сосредоточенный, и Маня, приготовившаяся к обмену любезностями, растерялась и быстро убрала улыбку. Вольская протянула ей руку, спросила:

– Как дела у Пети?

– Спасибо, все нормально. Трудится в поте лица.

– Преподает?

– Почему преподает?

Вольская улыбнулась уголками губ.

– Мне всегда казалось, что он пойдет в науку.

Эти слова неприятно кольнули, как бывает, когда случайно наступают на больную мозоль.

– Да, что вы, какая наука! А семью кто будет кормить?

– Значит, я ошибалась.

– Кстати, он велел передать вам большой привет.

– Взаимно. Вы хотели узнать мое мнение о рукописи.

Она начала копаться в своей сумке. Сумка была объемной, бесформенной и очень потертой и совсем не вязалась со строгим костюмом. И лицо ее при ближайшем рассмотрении оказалось дубленым, морщинистым, немолодым, и если бы Маня не знала ее возраст, то не смогла бы его определить.

– Я тут вначале что-то пыталась выписывать…

Она вытащила какие-то бумажки и разложила их на столе.

– Ну, если в двух словах, это, конечно, бред.

– Вы имеете в виду сон?

– Нет, я имею в виду труд госпожи Клыковой. А вот в самом сне, если это, конечно, сон, что-то есть.

– Правда?!

Вольская быстро глянула на Маню и улыбнулась. Глаза ее сузились до щелочек, полностью скрыв зрачки. Маня спросила осторожно, боясь спугнуть собеседницу.

– И что вы думаете?

– Мне сложно сказать, не видя автора. Автора первоисточника…

– Так можно встретиться!

Маня запнулась, испугавшись собственной поспешности.

– …если вы, конечно, не возражаете.

– Я не возражаю. Только на следующей неделе. Если можно, в начале. Вы тогда назначьте время и сообщите мне.

Этот сон Маня уже успела выучить наизусть. После первого прочтения впечатление было странным. Она даже испытала некоторое неудобство за автора. Потом читала еще и еще, и сон постепенно становился видимым. Она представляла одинокого маленького мальчика, которого никто не любит. Мальчик вырастает и, покинув родные места, много скитается и страдает, чтобы доказать всем, что он совсем другой и тоже достоин любви. И вот, обновленный, он возвращается и идет к своим обидчикам. Теперь он выстрадал право на другое к себе отношение. Но люди остались такими же, и, значит, зря он страдал и зря надеялся, и вообще все было впустую. Она совсем не так представляла Мансурова. В нем, оказывается, был надлом, какая-то страшная тайна, которую очень хотелось разгадать, и было страшно ее разгадывать. Петя тоже много страдал, но тайны в нем не было, и ей было стыдно это осознавать, и было жалко Петю. Но когда она об этом думала, накатывала тоска и обреченность. Было обидно, что уже не суждено испытать новых ощущений, потому что единственный данный ей жизненный шанс был так бездарно использован. Она ошиблась, и нет права что-либо менять.

Они уже полчаса сидели за столиком, и за это время три раза подходил официант. Мансуров заказал минеральной воды себе и ей и периодически подливал понемногу в свой стакан, а Маня уже всю воду выпила и сидела, уткнувшись в меню. Она нервничала. Цены в этом ресторане, с виду ничем не примечательном, оказались запредельными, но что-то заказать нужно было для приличия, хотя есть совсем не хотелось. Официант подошел в четвертый раз и встал рядом с Мансуровым. Тот медленно повернул голову:

– Вы что-то хотели?

– Заказ делать будем?

– Если бы мы хотели сделать заказ, то позвали бы вас. Логично?

Официант отошел на три шага и встал за спиной у Мансурова. Мансуров резко обернулся.

– А ну, пошел отсюда! И чтоб я тебя не видел!

Потом отвернулся и пробормотал брезгливо:

– Будет тут над душой стоять.

– Сева, но он же на работе. Мы должны сделать заказ…

– Мы ничего не должны! Эти холуи как жили по совковым законам, так и живут. А вы тут, как овцы, прав своих не знаете и всем кланяетесь! Противно смотреть…

– Ну, хорошо… Но можно объяснить спокойно…

– Манечка, но нельзя же быть такой жалкой. Ну, честное слово…

Она еще сильнее, чем раньше, почувствовала их разделенность и его недосягаемость. Последние дни казалось, что что-то сдвинулось в их отношениях. Он так радовался, когда она рассказала ему о встрече с театральной журналисткой и о том, что той интересна личность автора. Эту формулировку Маня придумала сама и долго оттачивала. Это был тот самый правильный подбор слов, который должен был зацепить Мансурова. И он зацепился. Она его насквозь чувствовала, хотя это требовало постоянного напряжения. И сейчас она купалась в его благодарности, граничащей с нежностью. Появилась слабая надежда, что он ее увидел. Она часами анализировала каждое его слово, и вдруг ей казалось, что это обычная человеческая благодарность за выполненное поручение и она зря все себе напридумывала, и опять охватывало отчаяние, и боль, и бессилие. А потом выплывал из памяти какой-то его жест, странная улыбка, обращенная к ней, и в груди поднималась горячая волна, которую она боялась спугнуть. И вновь что-то укалывало, и она с грохотом опускалась на землю. Сейчас за ресторанным столиком перед ней опять сидел чужой человек, прекрасный, свободный и недосягаемый.

Она первая увидела Вольскую. Та быстро и по-деловому двигалась к их столику, не замечая ничего вокруг. На ней был уже другой строгий костюм темно-синего цвета и ни грамма косметики. Она так быстро уселась, что Маня даже не успела поздороваться.

– Вот, знакомьтесь, это Всеволод.

– Мария.

Маня была уверена, что Вольская протянет ему руку, но та не протянула. Мансуров молчал, и Маня поспешно спросила:

– Вам что-нибудь заказать?

– Нет, спасибо.

– Даже кофе?

– Даже кофе.

Мансуров по-прежнему молчал, и Маня почувствовала какое-то напряжение и тревогу. Происходило что-то, чего она не понимала, и никто не собирался ей объяснять.

– Мария, вы хотели что-то спросить у Всеволода…

– Да нет, пожалуй, мне все понятно.

– Сева, может, вы что-то хотели рассказать Марии?

Мансуров смотрел куда-то наверх, на люстру. Он медленно перевел на Маню ничего не выражающий взгляд и пожал плечами.

– Да нет…

Вольская подняла с пола сумку и встала.

– Ну, тогда я с вашего разрешения откланяюсь.

Маня вскочила со стула и попыталась схватить Вольскую за рукав, но в последний момент сдержалась.

– А как же с рукописью? Вы согласны писать?

– К сожалению, в ближайшее время я буду очень занята.

Она уже отходила, и Маня крикнула ей вдогонку:

– Может быть, потом?!

Но та покачала головой, не оборачиваясь.

Маня опустилась на стул. Мансуров сидел в той же позе, не проявляя никакого интереса к происходящему. Она спросила:

– Может, что-нибудь заказать?

– Коньяку.

Она долго махала руками, пытаясь обратить на себя внимание снующих официантов, но никто из них не останавливался, и только минут через пять появилась какая-то девочка.

– Коньяку, пожалуйста.

– Сколько?

Маня беспомощно посмотрела на Мансурова, но тот никак не реагировал. Девочка спросила:

– Графин?

– Да-да, графин.

После коньяка полегчало, и Мане даже стало радостно оттого, что Вольская ушла. Они опять остались вдвоем, и появилась надежда.

– По-моему, журналистка – слегка ку-ку…

Мансуров молчал, и было что-то тяжелое в его молчании.

– Ну, правда, Сева, так себя не ведут интеллигентные люди…

Он уставился на нее так, будто видел первый раз.

– А вы знаете, как себя ведут интеллигентные люди?

– Ну, хорошо… Вы поняли, зачем она пришла? Я – нет.

– А вам и не надо понимать.

Маня чувствовала себя обессиленной, но был один последний вопрос, который нужно было задать, иначе она не сможет жить спокойно. Она прошептала.

– Сева, а вы ее знали раньше?

Он молчал, и стало немножко легче. Потом он еле заметно кивнул, и ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

– Вы ее любили?

Теперь он отрицательно покачал головой.

– А она вас?

Он посмотрел на нее и чуть заметно улыбнулся.

– Значит, она вам мстит?

Сева задумался.

– То есть, я хочу сказать, ей неприятно…

– Все вы правильно говорите, Манечка. Женщины – существа злопамятные… Маня Вольская никогда меня не забудет. – Он печально вздохнул. – Да… Ничего не выходит… Значит, судьба у меня такая…

– Нет, Сева! Так не бывает. Вы не должны останавливаться. Мы что-нибудь придумаем, хорошо?

Она невольно заглянула ему в глаза, и взгляд получился просительный, но он улыбнулся в ответ и накрыл рукой ее руку, почти невесомо, чуть касаясь ее кожи кончиками пальцев, и она опять была счастлива, и они были вместе. Когда уже подходила к дому, в памяти всплыли его слова. Он назвал Вольскую Маней. Неужели это та самая настоящая Маня, которой он восхищался, смелая, безжалостная и независимая? Но тогда вообще ничего не сходилось. Дома она с трудом дождалась, пока Петя пойдет в душ, а потом он долго не включал воду, и эти последние мгновения были самыми трудными. Вольская ответила после первого гудка. Маня сказала без всяких приветствий:

– Я хотела извиниться, что все так вышло.

Та хрипло хохотнула.

– Все было очень мило.

– Мария, мне неудобно спрашивать, но мне показалось, что Всеволод вас чем-то обидел.

– Ну что вы, разве он может обидеть?

– Я не понимаю… В каком смысле?

– Маша…

– Лучше Маня.

– Тоже Маня! Прелестно. Его любимый размерчик. Знаете, Маня, я бы вам ничего не говорила, но вы сами позвонили. Держитесь подальше от него. Он – маньяк. А это серьезно.

– Я не понимаю, как вы можете так обвинять человека…

– Всего доброго.

Слушая длинные гудки, Маня думала о том, что так может ненавидеть женщина, которую очень сильно обидели. И которая очень сильно любила. А его нельзя любить по-другому. Ей стало даже немного жалко эту Вольскую, которая оказалась жертвой мансуровского магнетизма. Но с другой стороны, было радостно, что этот человек заметил именно ее, и, значит, она чего-то стоит.

Сева плакал. Он размазывал слезы по щекам, совсем не пытаясь сдерживаться. Наоборот, чем ничтожнее он выглядел со стороны, тем легче ему становилось, и появлялась какая-то мстительная эйфория. Человек, которого довели до такой безысходности, имеет право на все. Он повернулся на бок, и кровать скрипнула тем детским скрипом, который не издавала ни одна кровать в Испании и который вначале снился ему во сне, а потом он запретил себе о нем думать. И теперь стало так тошно от этого скрипа. Он ударил кулаком по спинке кровати и взвыл от боли. Неужели никогда ничего не изменится? Неужели он обречен всегда возвращаться на эту детскую кроватку, с которой все начиналось. Неужели на ней все и закончится?

Первое время, лежа на жестком мадридском топчанчике, он мечтал вернуться в свою комнату, на свою кровать, в собственное ощущение пространства. Самым невыносимым оказалось жить на съемной квартире. Прикасаясь к дверце шкафа, он знал, что это не его шкаф, и кресло, в которое он опускается, тоже не его, и ни к чему этому нельзя привыкать. Даже думать об этом было унизительно. Со временем, когда немного разобрался в новом бизнесе, с удивлением обнаружил, что практически все его подельщики живут на съеме. Эта мысль одновременно грела и пугала. Эти люди уже крутились там много лет и не смогли приобрести собственное жилье. Что уж тогда говорить о нем. Но тут же в душе поднималась знакомая теплая волна, и становилось спокойно и радостно. Как он может сравнивать себя с этими животными? У него свой путь, и он его пройдет.

Первым ударом было Славкино вранье, которое совершенно случайно вылезло наружу. Он был один в офисе, и Славкин компьютер не был выключен. От отчаяния даже испанский стал понятнее. Он читал страницу за страницей, забывая, что читает по-испански. Потом вернулся к началу и еще раз проверил фамилии. Там были все, кроме Севы. И Славка, и Федор, и Палыч, и даже Серхио, вонючий Серхио, который приехал всего на полгода раньше. Как они ловко все обстряпали. Сева был уверен, что тут какой-то мухлеж с папиковскими деньгами. Он тогда еле дождался субботы, чтобы съездить по указанному адресу. Он знал, что это мазохистский порыв, но не мог себе в нем отказать. Это был новый микрорайон на южной окраине Мадрида, и домики были точно такие, какие он себе намечтал: четырехэтажные с красными крышами. Крыши имелись только у двух, остальные были в стадии строительства. На площадке сидели рабочие непонятной национальности. Один из них обратился к нему на плохом испанском, но Сева сделал вид, что не понимает, и пошел дальше. Но этот парень догнал его и начал что-то лопотать, размахивая руками, что-то о том, что здесь стройка и к дому подходить нельзя. Он даже схватил его за рубашку, и Сева брезгливо дернулся. То ли от жары, то ли от напряжения сильно кружилась голова. Он не мог уехать отсюда, не зайдя в дом. Откуда-то появилась странного вида девушка, одетая в байкерский наряд: черные джинсы и жилетка с множеством заклепок. Волосы у нее были светлые, очень коротко стриженные, с каким-то нелепым чубом, и вообще вся она была нелепая, маленькая, плотная, с короткими ручками и ножками. Она что-то пыталась доказать парню, который остановил Севу, и вскоре Сева понял, что они говорят по-польски, и с удовлетворением отметил, что испанский ему куда понятнее, чем польский. Девушка посмотрела на него. Глаза у нее были голубые, водянистые, а ресниц не было видно.

– Ты здесь будешь жить?

Она говорила с тем милым акцентом, который отличал всех зарубежных актрис в старых советских фильмах.

– Может быть.

– Ты из «Виктории»?

Сева кивнул. Так называлась их риелторская фирма. Она махнула рукой, чтобы он следовал за ней, и пошла в сторону дома. Двери подъезда еще не было, и там зияла дыра. Девушка обернулась:

– Ты на какой этаж?

– На второй.

Они поднялись по винтовой лестнице, на которой местами отсутствовали перила. В этих местах девушка оборачивалась и заботливо протягивала руку, но Сева молча отворачивался. Дверь в предполагаемую квартиру отсутствовала, да и самой квартиры еще не было. Так, гулкое помещение без перегородок, но с уже встроенными окнами. Сева подошел к одному из них. Из окна открывался вид на стройку, и дальше за деревьями виднелась железнодорожная станция. Он молчал, и девушка молчала. Через некоторое время спросила:

– Тебе на поезд?

Он кивнул.

– Я тебя провожу.

Вначале шли молча, и Сева никак не мог понять, зачем она идет с ним.

– Тебе тоже в центр?

Она задумалась.

– Ну, да. Я здесь живу.

– В смысле – там.

– Нет, здесь.

– А зачем тебе в центр?

Она пожала плечами.

– Я – Ванда.

Протянула руку, и он аккуратно пожал ее.

– Сева.

– Ты из России?

Сева хихикнул.

– Ну, наверное, раз ты со мной по-русски говоришь.

– Правда.

– А ты полька?

– Да, точно.

– А что ты здесь делаешь?

– Так, немного живу, работаю.

– На стройке?

– Так, да. Тут мой друг работает.

Сева резко остановился.

– А что ж ты от друга своего ушла?

– Он мне дает жить.

– И что?

– В вагончике есть место.

Сева уже не скрывал своего раздражения.

– Я и спрашиваю, если ты тут живешь, зачем ты со мной едешь?

Она опять пожала плечами.

– Так. Погулять.

Когда подошли к кассе, Сева быстро сказал:

– У меня билет в оба конца.

– А, хорошо.

Она помахала карточкой.

– Здесь десять. Rebajado. (Со скидкой. – исп.)

– Ну и замечательно.

Сева обрадовался. Пока шли, его не оставляла неприятная мысль, что девушка попросит купить билет. Дело было не столько в деньгах, сколько в предполагаемом корыстном мотиве, который, к счастью, не оправдался. Хотя и лишних денег не было.

Всю дорогу он смотрел в окно, а Ванда тихо сидела рядом.

– Вечером обратно поедешь?

Она кивнула.

– А откуда ты знаешь про «Викторию»?

– Тут приезжают. Три человека, один человек.

– А ты давно в Испании?

– Тринадцать лет.

Сева присвистнул. Она улыбнулась, обнажив маленькие зубки.

– Ты давно?

– Восемь.

– Хорошо.

– Чего ж хорошего?

– Так. Работать…

– А что работать? Ты много за свою работу получаешь?

– Я мало совсем.

– Ну, а что тогда говоришь?

– Так. Ты ученый. Работаешь лучше?

Сева рассмеялся.

– Я – ученый? Какой я ученый? Приди, подай и выйди вон.

– Жалко.

– Да, не то слово…

Когда вышли из поезда, он вдруг испугался, что она сейчас попрощается и уйдет. Он быстро спросил:

– Пива хочешь?

– Можно.

Они зашли в первое попавшееся кафе. Черенцов никогда бы так не сделал. Ему обязательно надо было зайти в одно, другое, третье. Зайдя, он топтался между столиками, с умным видом оглядывался по сторонам. Сева как-то предложил в меню заглянуть. Славка возмутился:

– Зачем мне меню. Я и так все вижу. Тошниловка – она и есть тошниловка.

Сева спросил:

– Ты что будешь?

– Пиво.

– Понятно, что пиво. Какое пиво?

– Me da igual.(Мне все равно.)

Когда выпили по первому бокалу, Ванда сказала, что сама закажет.

– Ты что боишься, что мне денег не хватит?

– Так. Может быть.

– Не может быть.

После третьего бокала напряжение отпустило и даже настроение поднялось. Он почувствовал себя сильным рядом с этой ничтожной придурковатой полькой. Спросил:

– Что ж ты все тринадцать лет в вагончике живешь?

– Нет. Раньше работала. Стилист.

– А сейчас что же не работаешь?

– Больше места нет.

– Выгнали?

– Выгнали.

– И чего ты в Польшу не вернулась?

– Пока тут живу. А ты дом купишь?

Сева разозлился.

– Да, щас. Три дома. Расхватали все дома. Basta! (Все.)

Она охнула.

– Не дали?!

– Не дали…

– Почему?

– Скоты потому что…

Ванда вскинула белесые бровки.

– Скоты?

– Скоты. Животные…

– Животные?

– Cabrones! (Козлы).

Получилось очень громко. Ванда испуганно заозиралась. В Испании это почему-то считалось самым страшным ругательством.

– Так не говорить… Услышат.

– А как тебе говорить? Ты ж не понимаешь.

– Так. Поняла. У тебя много денег есть?

– Хватает…

Потом спохватился.

– Ну не так чтобы много…

– Мало денег?

– А что?

Ванда опустила голову. О чем-то задумалась.

– Тебе надо помочь?

– В каком смысле?

– Ну так… Ты где живешь?

– Возле Конгосто…

– Ты один платишь?

– А кто ж за меня платить будет?

– Трудно…

– Нормально. Тебя друг не хватится?

– Как хватится?

– Искать не будет?

– А, нет. Не будет. Я тебя провожу.

– А как ты потом доберешься?

– Я заплачу.

– За что?!

– За место. Сколько есть комнат?

– Спальня и сала (салон). У меня в сале есть диван.

– Так хорошо. Я там сплю.

В метро Ванда задремала. Просто закрыла глаза и застыла. Сева напряженно думал, правильно ли он поступает. Еще можно было отыграть назад, что-то сказать, придумать. А можно и ничего не придумывать. Не велика птица.

Когда подходили к дому, Ванда спросила:

– У тебя колакао есть?

Этот простой вопрос Севу поразил. Колакао, сладкий порошок, похожий на какао, в большой пластиковой банке, он полюбил с первого дня. Нашел в кухонном шкафчике у Семена. Там на банке была картинка, иллюстрирующая метод приготовления. Он выпил одну, потом намешал вторую, воровато оглянувшись, не видит ли Семен. Только внешне этот порошок походил на какао. На самом деле это была смесь горячего шоколада, крема, сливок и еще каких-то неведомых ароматов. Никогда в жизни он не пил ничего подобного. Со временем вкус приелся, но то первое, волшебное впечатление осталось навсегда.

– Ты что после пива будешь колакао пить?

– Так. Очень люблю колакао.

Сева неопределенно скривился.

– Да ну, фигня какая-то синтетическая.

Дома Ванда по-хозяйски покопалась в кухонных шкафчиках, достала две чашки и коробку с колакао.

– У тебя чисто…

– Не люблю грязь.

– Поняла.

Пили молча. Сева судорожно соображал, какое белье дать. Было у него два нераскрытых комплекта, но их доставать не хотелось. Все равно на одну ночь. С другой стороны, хотелось произвести впечатление старожила с местными привычками и местной небрежностью. В итоге остановился на выстиранном комплекте, тоже вполне сносном. Стелить она вызвалась сама, а он ушел к себе в комнату. Он лежал и слушал, как течет вода в душе, потом раздались ее аккуратные шаги в гостиной, которую здесь все называли салой. Потом все затихло, и он с тревогой слушал тишину. Расслабиться не получалось, и он уже сомневался, что уснет в такой обстановке. Проехала машина, прорезав желтым лучом темноту шторы. Тут и отсветы были другие. Никогда здесь не выстраивались на потолке светлые кубики, которые перемещались как в мозаике, создавая причудливые фигуры. Из них рождались новые, совсем непохожие, и процесс был непрерывный и каждый раз другой, как все дни в Москве. Под ту мозаику теней Сева засыпал, зная, что она появится и завтра, и послезавтра, и всегда. И был покой, и не было снов. Он не слышал, как она вошла, просто внезапно почувствовал ее присутствие рядом, на своей кровати. Первым желанием было оттолкнуть, но она неподвижно лежала на спине, не касаясь его и не обращая ни малейшего внимания. Он весь напрягся, готовый дать отпор при первой попытке прикосновения, но она, казалось, чувствовала, что этого делать не следует.

– Ты зачем пришла?

Она никак не реагировала, но он уже начал успокаиваться. Откуда-то пришло ощущение, что она неопасна. Он сам не мог объяснить, откуда оно появилось.

– Я спрашиваю, что ты пришла?

– Ты не спишь…

– А тебе-то что?

Она промолчала. Сева осторожно отодвинулся, подоткнув под себя одеяло.

– Тебе что, одной кровати мало?

– Расскажи мне что-нибудь…

От неожиданности он резко повернулся к ней лицом.

– Я тебе что, «Спокойной ночи, малыши»?

– Малыши?

– Малыши, малыши! Маленькие детки такие, знаешь?

Он слегка раздвинул большой и указательный пальцы, изображая размер деток.

– У тебя дома нет…

Он почувствовал, что твердый тяжелый комок раздувается где-то под горлом и мешает дышать. Комок стремительно набухал и вдруг взорвался криком, который он уже не мог остановить.

– Что ты от меня хочешь?! Мне и так трудно!

– Ну, маленький… Ну, миленький… Ну, не кричи…

Она шептала что-то еще, а он захлебывался рыданиями, не в силах пошевелиться. Она прижала его голову к груди, крепко-крепко, и почему-то стало легче дышать, и постепенно распустилась судорога, сковывавшая руки, ноги, все тело. Она гладила его плечи, а потом слегка коснулась губами груди, и это было совсем не страшно, а, наоборот, успокаивало. И было жалко себя, и хотелось капризничать, и он знал, что его не заругают, не оттолкнут, а пожалеют. Она спросила:

– Ты пить хочешь?

Он кивнул.

– Я принесу.

– Подожди! Нет ничего, кроме воды.

– Я пойду вниз? Куплю колы?

Внизу, прямо в его доме, работал круглосуточный магазинчик, в котором Сева никогда не отоваривался из-за дороговизны. Только сигареты были по обычной цене, на них цены были всюду одинаковыми.

– Не надо никуда ходить. Неси воду.

Она долго гремела чем-то на кухне, а потом принесла два стакана, в которые было налито что-то непрозрачное. Из-за темноты трудно было разглядеть цвет, а свет в комнате не включали.

– Пей. Джем.

Он сделал один глоток. Улыбнулся.

– Гадость редкая.

Она тоже улыбнулась, устроилась поудобнее, прикрывшись концом его одеяла.

– Где ты его разыскала?

– Кого?

– Джем.

– Там. В шкафчике.

Сева поморщился.

– Он же старый, несъедобный.

– Хороший. Я сняла верх. Пей.

– А ты не командуй.

Она замерла на секунду, будто испугавшись.

– А ты кулинарка, оказывается.

– Нет. Так.

– Что так? Джем какой-то дерьмовый разыскала, с водой смешала, льда добавила: а вполне сносное пойло.

– Хорошо.

– Ванда…

– А!

– А что ты другую работу не ищешь?

– Трудно…

– Понятно, нелегко. Но надо искать. Тут такие придурки работают, а у тебя язык хороший.

Захотелось сказать, что он может поговорить в своей конторе, но он тут же осекся. Это было недипломатично во всех отношениях. Во-первых, нельзя нарушать дистанцию, да и потом все равно не взяли бы. У них работали русские и пара проверенных испанок. Чужаков не брали, боялись утечки информации. Она как будто услышала его мысли. Спросила:

– У тебя нехорошая работа?

Он усмехнулся.

– У меня работа хорошая, только люди нехорошие. Скоты одни.

Он тут же пожалел о скотах, и стало тоскливо от того, что она чужая, что все надо объяснять, и от этого теряется весь смысл и прелесть беседы. Да и все вокруг чужое. Суррогат. Суррогатное существование.

– Я помню. Скоты.

– Памятливая…

– Ты продаешь квартиры?

– Дома…

– Много денег…

– Да, уж немало.

– Кто же купит?

– Находятся папики.

– Папики?

– Такие жирные вонючие дядьки из Москвы. Вернее, они из всяких Урюпинсков вначале понаехали в Москву. Там все разворовали. Теперь принялись осваивать другие территории.

Он специально говорил сложно, с мучительным злорадством ожидая вопросов, но она кивнула.

– Здесь море. Тепло.

– Во-во. Они любят, где тепло.

Он неожиданно разволновался. Захотелось выплеснуть все, что копилось столько времени, обличить, уничтожить.

– Понимаешь, они вроде хитрые, но глупые. Им эти миллионы на голову свалились нежданно-негаданно, а считать они не научились. Их обуть ничего не стоит. И языка не знают, и в банках ничего не понимают. Наши их за ручку водят, все объясняют, типа, шаг за шагом. Проценты там разные, а сами себе в карман часть денежек отсыпают. Бизнес, называется.

– А ты?

– А что я?

– Почему не отсыпаешь?

– А меня, понимаешь, не взяли в тусовку. Я, так, приди, подай и выйди вон. Да еще спасибо скажи, что жалкую зарплатку платят.

Она вздохнула.

– Что делать хочешь?

– Вот жду.

– Чего?

– Когда возьмут.

– А если не возьмут?

– А если не возьмут…. Я их сдам со всеми потрохами, к чертовой матери!

Он прекрасно понимал, что говорит ерунду, что никого не сдаст, потому что он здравомыслящий человек, но так хотелось выпустить пар, хотя бы на словах.

Потом он уснул, и ему приснилась дача. Они идут по поселку, и все там так же, как было в детстве: некоторые участки заросли бурьяном, а за бурьяном мелькают облезлые щитовые домики неопределенного цвета. Есть пара участков с ровными грядками, где под листьями краснеют клубничные ягоды, но даже на этих участках людей не видно. Ну, какое же это убожество. Сева с трудом скрывает злорадную улыбку. Разве все это можно сравнить с испанскими домиками? Он будто бы попал в прошлый век, где люди даже не нюхали заграницы. Однако где же люди? Впрочем, это неважно, они его не волнуют. Теперь он смотрит на них с высоты своего опыта. Они заходят в какой-то домик, с виду нежилой, и Сева никак не может вспомнить, кто здесь жил раньше. Посреди застекленной террасы с выцветшими занавесками стоит прямоугольный стол, покрытый зеленым сукном. Все рассаживаются, и Чижик достает из потертого портфеля большой мешок. В нем фишки. На них номера участков. Сева ищет глазами свой, 24-й, но их быстро смешивают, а потом складывают ровными кучками и начинают раздавать. Сева жадно следит за рукой раздающего, но до него никак не доходит очередь. И вот уже все фишки розданы. Всем досталось: и Носу, и Полю, и даже Доктору. Всем, кроме него.

Севу охватывает такая обида, что даже голос пропадает. Он напрягается изо всех сил и шепчет:

– А как же я?! Мне ни одной не дали.

Чижик поворачивает голову и смотрит на него с брезгливым непониманием, потом прокашливается и произносит громко и торжественно, глядя в пространство:

– Деньги сделаны, господа. Денег больше нет!

* * *

Градов уже пятнадцать минут смотрел передачу, тщетно пытаясь вникнуть в происходящее, однако суть постоянно ускользала. По вечерам он обычно вел прием и почти никогда не попадал на это ток-шоу с одним из самых популярных светских ведущих, хотя много о нем слышал. Да и сейчас просмотр был вынужденным. Родители уехали на дачу, и мама взяла с него торжественное обещание, что он придет пораньше и встретит сантехника. Градов для приличия поотнекивался, хотя с самого начала понимал, что сидеть придется. Передача считалась желтой и изобиловала душераздирающими сюжетами. Сам ведущий проявлял сильную нетерпимость к уродливым жизненным проявлениям и каждый раз кого-то очень гневно разоблачал. В сегодняшнем сюжете обсуждался некрасивый поступок школьницы, которая убила своего родного дедушку. У данного события была предыстория. Девочка, брошенная собственными родителями и воспитанная дедушкой, переезжает в другой город. Почему их туда понесло, Градов как-то упустил и теперь волновался, что это была важная деталь. В дальнейшем выяснилось, что папы у девочки в принципе не существовало, а вот мама имелась, что явилось сюрпризом, как для девочки, так и для самой мамы. Дотошный ведущий не поленился и разыскал ее в каком-то богом забытом селении, и под общее ликование зала двое работников канала ввели ее в студию и усадили рядом с девочкой. Пару минут они молча разглядывали друг друга, и мама, взятая крупным планом, явно испытывала огромное напряжение, пытаясь сфокусировать взгляд на дочери. Девочка слегка отодвинулась в сторону. Ведущий потребовал тишину в зале и, указав пальцем на девочку, гневно спросил:

– Татьяна, вы ничего не хотите сказать дочери? Второго такого шанса может и не быть.

Мать быстро заморгала и заозиралась. Зал молчал.

– А чего сказать…

Зал недружелюбно загудел. Героиня явно была нетрезва.

Ведущий спросил:

– Татьяна, вы употребляете алкоголь?

Женщина энергично замотала головой.

– Не-а…

Тогда ведущий обратился к одному из гостей, депутату Государственной Думы, который по совместительству являлся главным и почетным наркологом какой-то больницы.

– Как вы считаете, доктор, Татьяна страдает алкоголизмом?

Депутат приосанился.

– Понимаете, какое дело… Есть определенные признаки, но мы не можем огульно ставить диагнозы до того, как пациент не пройдет полное обследование в нашем центре…

В это время камера зафиксировала какое-то оживление в районе диванчика, где сидели Татьяна с дочерью. Видимо, мать попыталась обнять дочь, что вызвало у последней крайне негативную реакцию. Причем девочка отреагировала молниеносно и со всего размаха заехала маме локтем в живот. То, что удар был сильным, можно было судить по реакции пострадавшей, та резко согнулась и выдала громкую и витиеватую матерную тираду, которую тут же профессионально запикали. Зал неистовствовал, зрители требовали слова. Ведущий грациозно подскочил к какой-то старушке в ярко-рыжем парике и сунул ей микрофон.

– Не, ну вы поглядите, дрянь какая! К ней мать пришла, а она и тут дерется! Как ее с людями оставлять?! Порешит только так!

Зал одобрительно загудел.

Ведущий метнулся в другую сторону, приблизив микрофон к лицу еще одной старушки, с виду очень похожей на первую. Зрительница заголосила:

– А чего девке делать-то? Она, может, тоже хорошо жить хочет! И вкусно есть, и сладко спать!

По реакции зала можно было судить, что какая-то часть приглашенных разделяет и эту, не совсем понятную Градову, точку зрения.

Ведущий привычным жестом усмирил аудиторию. Обратился к девочке:

– Полина, сегодня тебя ждет еще один сюрприз. Поддержать тебя пришли твои подруги-одноклассницы: Галя и Валя.

Полина что-то пробормотала, и на ее лице отразился явный скепсис по поводу предстоящего сюрприза. Ведущий не счел нужным обратить на это внимание, тем более что под грохот аплодисментов в зал уже входили две девочки нестандартной внешности. На них был минимум одежды, волосы раскрашены в яркие цвета: у одной – в желтый, у другой – в фиолетовый. Также у желтенькой вся рука от предплечья до ладони была разрисована какой-то сложной, змеевидной татуировкой, без начала и конца. Внешне Полина явно выигрывала по сравнению с одноклассницами, и Градов на секунду представил себе, что бы стало с дедушками двух подружек, если бы те ненароком разозлили своих внучек. Одноклассницы, как выяснилось, пришли не просто так. Причиной столь нелицеприятного Полининого поступка явились непростые отношения в новой школе. Класс негостеприимно принял новенькую, и началась настоящая травля, хотя, по заявлению очевидцев, сама Полина была не из робкого десятка, что еще раз подтвердила фиолетовая Галя.

– А че она, типа, крутая самая?

Ведущий неопределенно пожал плечами.

Драма, имевшая столь трагические последствия, разгорелась в школьной раздевалке. Причем все это происходило на глазах у дедушки, который работал в школе охранником. Полина, обидевшись на какое-то Валино заявление в ее адрес, вцепилась в ее желтые волосы и резко повалила на пол. Оседлав ее, она начала остервенело бить Валю головой об пол, безнадежно портя недешевую прическу. Тут и вмешался дедушка, оттащив внучку и тем самым порвав ее любимую кофточку. Но не это возмутило девочку. Она не смогла простить «как он, падла, стал на чужую сторону». Рядом с местом событий, прислоненный к стеночке, стоял ломик, которым дедушка обычно подпирал дверь своей бытовки, когда обкуренные подростки «уж слишком озоровали». В порыве справедливого гнева Полина схватила ломик и изо всей силы ударила дедушку по голове. Дедушка упал на живот, и, несмотря на то что лежал тихо и не подавал признаков жизни, она размахнулась и еще три раза врезала ему по самому темечку.

– Я все-таки не понимаю, Полина, почему тебе не хватило одного удара?

Полина смотрела куда-то вдаль отсутствующим взглядом. Ведущий явно волновался.

– Ты должна ответить, Полина. Посмотри, сколько народу пришло, чтобы разобраться в этой непростой истории.

Взгляд Полины стал более осмысленным, она сменила положение ног и поправила прическу.

– А он любил понты всякие, попридуриваться типа…

– В каком смысле?

– Ну, чтоб его пожалели…

– То есть ты не была уверена, что он уже… умер?

– А то!

– То есть ты намеренно желала его смерти?

Зал возмущенно загудел, и другой депутат, по совместительству правозащитник, гневно потребовал дать ему микрофон.

– Вы провоцируете ребенка! Вы не имеете права этого делать! Девочка напугана, деморализована, а вы пытаетесь поймать ее на оговорках!

Временно затихшая мама, видимо ожидавшая удобного момента, воспользовалась суматохой и ловко столкнула дочку с дивана. Та от неожиданности упала на бок. Пока девочка не очухалась, те же два работника канала, которые в свое время привели гостью, спешно схватили ее, упиравшуюся, и увели из зала. В зале началось что-то невообразимое. Все кричали, перебивая друг друга.

– Это жертва домашнего насилия! Ее мать с детства избивала!

– Какая мать?! Она ее в глаза не видела!

– Вот она тосковала по мамке-то…

– В школе девчонку обижали. Она, бедная, тепла и ласки искала…

– Бедная… Таких бедных в детстве расстреливать надо!

– Дедушка проявил душевную черствость. Он знал, что у него проблемный ребенок!

В градовском детстве был популярен похожий сюжет про рыжего конопатого мальчика, который убил дедушку лопатой, но тогда отношение к этому поступку было более спокойное и почему-то никому не приходило в голову столь детально анализировать этот сюжет. Видимо, потому что гласности не было и свободы слова. Может быть, правильно увезла Наташа Аленку из этой страны, хотя кто знает, что у них там в американских школах творится. Где-то он читал, что там строго блюдут права подростков в семье, и если родители или же дедушки их чем-то расстраивают, подростки моментально стучат на них, куда следует, и этот стук всячески поощряется государством. Зазвонил телефон, и Градов стыдливо выключил звук телевизора. На экране высветился Ниночкин номер. Последнее время они общались реже, что, с одной стороны, радовало, так как Градов временами боялся ее напора. Правда, иногда он скучал по ней. Было в ней какое-то природное очарование, которое не замылилось даже в ее непростых жизненных обстоятельствах.

– Градов, у меня проблемы.

– Психологические?

– Градов, мне сейчас не до шуток. Ты должен мне помочь!

– Ну, ты же знаешь, я всегда готов.

– Дедушка сейчас свободен?

– Какой дедушка?

– Градов, ты заболел?

Он рассмеялся.

– Прости, я вначале не понял, о каком дедушке речь?

– А у тебя что, их несколько?

– Да нет, у меня один. Тут я триллер смотрел по телику, о том, как девочка своего дедушку убила ломом.

Ниночка спросила подозрительно:

– А почему ты дома?

– Сантехника жду.

– А что, больше некому?

– А кому? У меня прислуги нет. Извини.

– Ты правда заболел. Короче, плюнь на своего сантехника. Я тебя жду у дедушкиного дома через полчаса.

И отключилась.

Градов тупо смотрел в экран. Передача кончилась, и ему так и не удалось узнать развязку.

В телефонной книге в прихожей он быстро отыскал телефон домоуправления. В этом отношении мама была аккуратисткой. Попытался настроиться на нужную волну и набрал номер.

– Инженер Крюкова, добрый вечер!

– Здравствуйте! Вот скажите, пожалуйста, как такое получается. Я специально отпросился с работы, жду уже три часа, а сантехника нет, и даже звонка нет.

– Какого звонка?

– От сантехника.

– А он что, вам звонить должен?

Градов замешкался.

– А как вы думаете, должен поступать человек, если он задерживается?

– Мужчина, ему, по-вашему, чего, делать нечего?

Ответа у Градова не было, и он предпочел промолчать.

– Адрес какой?

Градов продиктовал.

– Сантехник на объекте с самого утра и неизвестно когда освободится.

– А он что, у вас один?

– А сколько, вы думаете, у нас их? Десять?

– А что вы тогда адрес спрашиваете?

– Мужчина, не скандальте!

– Я не скандалю. А что значит, на объекте? А я разве не объект?

– Вас залило?

– Нет еще.

– Вот видите, а других залило.

– Так что, не придет сантехник?

– Нет.

– Точно?

– Абсолютно.

Градов вздохнул с облегчением.

Ниночка выглядела озабоченной. Как только вошли, сразу потребовала зеленого чая.

– Нет. Иди, отдохни. Я сама заварю.

В комнате был жуткий беспорядок. На полу валялось скомканное покрывало, а на столе стояли грязные чашки и блюдца с присохшими остатками шоколадного торта. Видимо, Филин накануне спешно принимал партнеров и, как обычно, не предупредил, хотя договоренность такая была.

Ниночка вплыла в комнату танцующей походкой с подносом в руках. Все-таки она была стопроцентной женщиной, умела в любом настроении преображаться. Градов подумал, что олигархи абы как женщин не выбирают, у них во всем нюх, не только в накоплении капитала.

– Ну, что сказал сантехник?

– Ничего не сказал.

Ниночка на секунду застыла, широко раскрыв глаза.

– Так прямо молчал всю дорогу?

– Увы, не явился сантехник.

– А почему ты ему не позвонил?

– Да он мне телефон забыл оставить.

Ниночка оторвалась от чая и внимательно посмотрела на Градова.

– Градов, если к тебе не пришел твой сантехник, то не надо на мне вымещать. Я в этом не виновата. Значит, уволь его и найми другого.

– Обязательно уволю без выходного пособия. Вначале только надо узнать, как он выглядит. Ниночка, о чем мы говорим? Ты сказала, у тебя какие-то проблемы.

Ниночка сидела надутая и молчала.

– Ну, скажи, чем я тебя обидел? Мать вызвала сантехника из ЖЭКа или ДЭЗа, как он сейчас там называется. Я понимаю, что люди, живущие в частных домах, этого не знают. Ну, так или иначе, у меня нет собственного штата сантехников.

Ниночка явно почувствовала себя увереннее. Сказала деловым тоном:

– А ты сам так захотел жить. С твоими способностями, мог бы уже иметь свой штат сантехников. Просто ты не хочешь, а люди, которые хотят, тебя раздражают.

Градов улыбнулся:

– Умная ты у меня не по годам. Тебе б на моем месте работать.

– Нет уж. Я не хочу работать ни на каком месте.

– Тоже правильно. Прости, как обычно, глупость сморозил. Ну, говори уже, не томи.

Ниночка как-то сразу сникла, и Градов подумал, что у нее правда случилась неприятность.

– Ты Луника хорошо знаешь?

– Да нет… Видел пару раз, но ничего вразумительного от него не слышал.

Градов знал, что Ниночка регулярно посещает семинары великого гуру по имени Луна, которого Филину все-таки удалось заполучить для регулярных тренингов. Она с самого начала прозвала его Луником, хотя это уменьшительно-ласкательное прозвище мало ему подходило. На самый худой конец, Градов назвал бы его Акуленок.

– Градов, это такой отстой оказался.

– Что ты говоришь?!

– Я тебе отвечаю.

– Халтурит?

Ниночка криво усмехнулась.

– Я даже не понимаю, Градов… Это гипноз какой-то…

Чувствовалось, что рассказ дается ей с трудом.

– Ну как он меня затащил?!

– Куда?

Она сидела, опустив голову, и Градов никак не мог поймать ее взгляд. Сказала негромко:

– В гостиницу, куда еще… Да еще за мои деньги. У него дедушки нет…

– Сочувствую.

Сразу навалилась усталость и безразличие, и захотелось тут же немедленно прекратить этот вязкий, бессмысленный разговор. Хотя ничего особенного не произошло. Он неделями не видел Ниночку и даже не вспоминал о ней, он никогда не обольщался по поводу ее морального облика, и было в этом что-то притягательное. Но вдруг разрушился образ, упала пелена, и очертания оказались другими. Он не мог понять, куда разом подевалась ее фирменная, ни с чем не сравнимая легкость, которая манила и расслабляла. Ее присутствие тяготило, и он судорожно пытался придумать повод, чтобы встать и уйти.

– Градов, это было какое-то наваждение! Ведь он урод, сморчок недоделанный! Ну, согласись!

– Я что-то не пойму: у тебя неразделенная любовь?

Она захохотала, и даже хохот был другой, искусственный, и это особенно резануло слух. Он никогда не встречал людей с таким смехом, как у Ниночки, или все это ему казалось.

– Ты издеваешься, Градов? Он мне говорит: у вас есть лунная сущность. Это очень редкий дар. Только ее надо извлечь. Прикинь!

– Извлек?

– Щас!

Она мстительно улыбнулась.

– Градов, он ничего не может, реально! А строит из себя гиганта. Прямо не пойму, чем он заводит… Я-то думала: ну вообще! Лунный Свет, блин! Из него говно сочится, а не лунный свет! Ощущение, будто мной как туалетной бумагой попользовались. Веришь? Убила б гада!

Она вдруг посерьезнела.

– Но не это самое страшное… Градов, у меня задержка…

Она замолчала, ожидая реакции, а он не знал, что сказать. В голове путались даты, которые он безуспешно пытался сопоставить. Они встречались последний раз на ноябрьские праздники, то есть два месяца назад. Он точно помнил. Он тогда еще спросил, почему она не празднует дома, в кругу семьи, и оказалось, что муж за границей по бизнесу или по какой-то еще нужде. Она никогда не вникала. Не говоря о том, что они всегда предохранялись.

Он спросил с деланым безразличием:

– И сколько задержка?

– Неделя… Я уже восемь тестов извела. Все время положительный… Градов, может, он меня заразил чем-нибудь?

– Это интересная трактовка…

– Ну ничего же не было!!!

Она уже кричала:

– Ты что, мне не веришь?

– Верю.

– Ну, и что же тогда?

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Как я могла залететь, если ничего не было и быть не могло! Я даже не уверена, есть ли у него прибор.

– Ты так тонко на меня намекаешь?

Она безнадежно махнула рукой.

– Мы с тобой уже два месяца не виделись…

– Ниночка, я, конечно, извиняюсь за бестактность, но вообще-то ты еще и замужем.

Ее взгляд стал осмысленным, и она заливисто захохотала, так, как только она умела.

– Точно! Как же я не подумала! Градов – ты гений!

Она резко прижала его к себе и крепко поцеловала в губы. Он попытался отстраниться как можно деликатнее, но она почувствовала, посмотрела на него долгим взглядом.

– Градов, ты обиделся? Как тебе не стыдно? Я же к тебе, как к родному.

– Я очень ценю твое доверие.

Она аккуратно опустилась на колени напротив и сжала ладонями его лицо. Зашептала.

– Ну, Антошенька… Знаешь, как я скучала? Я так боялась этой встречи… Веришь? А тем более сегодня все можно…

Он резко встал на ноги, так, что она чуть не завалилась вперед, на его ноги. Быстро прошел в прихожую и начал одеваться. Там висело большое старое зеркало. Видимо, еще дедушкино. В нем он видел, как Ниночка встала, медленно двинулась к дивану, открыла сумочку, достала оттуда косметичку и начала неспешно наводить красоту. Наконец вышла в прихожую. Вид у нее был загадочный. Градов быстро спросил:

– Ну, и что ты решила?

– В каком плане?

– С беременностью.

Она пожала плечами.

– Мне она не нужна.

– А муж что скажет?

– Ничего не скажет. Зачем человека зря нервировать.

Она долго, какими-то сложными узлами завязывала шарфик, обернулась к Градову, и он поспешно сорвал с вешалки ее короткую шубку. Руки не слушались, и шуба два раза выскальзывала у него из рук. Ниночка хохотала. Потом она резко умолкла, посмотрела на градовское отражение в зеркале. Сказала рассеянно:

– Как ты думаешь, мне мужу пожаловаться на луниковский беспредел?

– Это тебе решать.

– Ну да… Ну да… Подумаю… Время есть.

И как-то странно улыбнулась Градову.

Когда-то у него была похожая ситуация. Он ужинал, Наташа вошла на кухню и села напротив. Она была очень бледная. Он помнил свой мгновенный испуг, поэтому, когда она сообщила, что у нее задержка, он даже обрадовался. Аленке было тогда десять, и они оба периодически заводили разговоры о том, что сейчас или никогда. Трудно было представить, что уже никогда не будет второго ребенка, но решиться на него было еще труднее. Время было такое, хотя теперь ему казалось, что дело было не во времени. Они оба чего-то боялись, но никогда не объединяли свои страхи. А вот страх аборта объединил. Они тогда сидели полночи на кухне и просчитывали возможные варианты практически на всю жизнь. Каким нелепым теперь это казалось. Но они были такие родные в тот момент. Наташа всегда зависала на проблемах и, в отличие от Ниночки, с большим трудом выходила из этого состояния, даже несмотря на то, что ее положение было значительно более выигрышным: она твердо знала, кто отец ребенка. Неужели теперь всю жизнь придется балансировать с чужими женщинами между эйфорией и брезгливостью? Да и Наташа уже давно перестала быть родной. И была ли когда-нибудь? После их отъезда Градов отчетливо понял, что не бывает приобретенного родства. Люди искренне верят в это и всегда обманываются. Некоторым удается обманываться до конца жизни, и это счастливые люди.

Главным препятствием тогда казалось безденежье и какое-то хронически подвешенное состояние с работой: нежелание поменять ее и невозможность оставаться на старом месте. Но так можно прождать всю жизнь и ничего не дождаться. Аленка так мечтала о братике. Ей это несомненно пойдет на пользу: она наконец станет самостоятельной. Через десять лет она уже будет взрослой, со своей жизнью, а они останутся одни со своими проблемами. А через двадцать лет дети практически сравняются и будут помогать друг другу. Так важно иметь родного человека. При этом оба понимали, что не те и не другие бабушки с дедушками в няньки не годятся, и Градов был уверен, что даже его родители будут против этого шага. Мама скажет, что, конечно, не ей решать, но все это надо очень серьезно обдумать. Градов с детства боялся таких разговоров. Они возникали перед принятием любого решения и при видимой свободе выбора, предоставленной взрослыми, оставляли ощущение морального давления. Он всегда сначала спорил, что-то доказывал, но уже тогда знал, что против них не пойдет. Да и мама всегда расстраивалась, и ему было жалко маму. Маму он жалел за то, что обидел, а Маню – за то, что ее нельзя обидеть.

Когда не стало Мани, все в семье постепенно разладилось, хотя внешне ничего особенного не происходило. Просто ушел покой, и пришла суета. Никогда больше ни в родительской ни в его собственной семье не было того состояния ненавязчивой гармонии, которое царило в их доме при Мане. Хотя и тогда случались и болезни и скандалы, но настоящего горя не было, оно было как бы понарошку. Манино присутствие служило охранной грамотой их большой семьи. За счет чего это происходило и что такого было в Мане, чего не было в других родственниках, тоже очень добрых и родных, он не понимал.

Маня была маминой теткой, родной сестрой бабушки. Когда-то они все жили вместе, а потом бабушка с дедушкой отселились, а Маня осталась с ними. Она всегда была рядом, сколько Градов себя помнил. Своей семьи у нее не было, да и не могло быть. Для этого она была слишком добрая. Это он потом уже понял. А тогда он знал, что это самая любимая его бабушка, настолько любимая, что даже не может называться бабушкой. Бабушек много, а Маня одна. Помнилось ее ворчание, когда она подавала обед. Она всегда была недовольна курицей, из которой пришлось варить бульон, или мукой, которую даже невозможно просеять, настолько много в ней комочков. То ли дело было в Турищеве, маленьком городке на Украине, откуда она была родом. Там продукты были совершенно другими. Если курица, так это курица, приятно в руки взять, а какая там картошка росла, во рту рассыпалась без малейших усилий со стороны жевательного аппарата. Все уже к этому привыкли, необидно смеялись и даже подзуживали. «Маня, а как печенка сегодня?» «Печенка… – язвительно повторяла Маня. – Разве это печенка? У нее же вкуса нет! Вот у нас в Турищеве печенка была, так она во рту таяла, как сахар». При этом Маня была образованным человеком. Говорили, что она всегда хотела стать учителем биологии, а пошла в педагогический на математику, себе назло. Правда, потом началась война, эвакуация, и в итоге проработала она мало. Всюду следовала за семьей сестры, и так в ней и осталась. Она вообще все делала себе назло. Вроде бы до войны был у нее жених, ухаживал сильно, замуж звал, а она не вышла себе назло, раз он так сильно ухаживал. Градов помнил, как мама ее ругала за разные выверты. За то, что по десять раз ходила в булочную, пока туда не завозили свежий хлеб. Мама кричала, что это абсурд, что надо себя жалеть, а Маня молча раскладывала покупки и в следующий раз делала по-своему. Мама злилась, она всегда чувствовала себя ответственной за Маню, как за человека не от мира сего.

Маня никогда его не ругала и не хвалила, с ней было просто спокойно, даже не с ней, а от осознания, что она есть. Он помнил ранние зимние пробуждения, когда было темно и весь дом еще спал. С кухни тянулась узкая полоска света, и раздавались какие-то приглушенные, кухонные звуки, и Градову сразу становилось спокойно и радостно. Он сонно шлепал в ванную, предварительно заглянув к Мане, и она при виде его тихо охала:

– Антошенька, ты что ж так рано-то?

– Мне к контроше готовиться надо…

Маня сокрушенно качала головой. Она всегда жалела его.

Уже потом, когда он сменил работу и утопал в бесчисленных томах по психологии, приходя в отчаяние от бессмысленности этой затеи, ему все чаще вспоминалась Маня, и он уже по-другому думал о ней и о ее жизни. Он и раньше задавался вопросом, была ли она счастлива, потому как по всем женским канонам счастливой она быть не могла. Он не помнил, чтобы она когда-нибудь жаловалась или проявляла бурную радость, и было как-то неудобно спросить, что она сама думает о своей жизни. Теперь ему казалось, что Маня была счастливым человеком. Она хотела жить для них всех, и она жила. Ее не раздирали сомнения, правильно ли она жила. Каждый день она намечала дела и по возможности их выполняла. Он любил смотреть, как старательно она заносит в тетрадь то, что ей нужно сделать, купить, приготовить. Несуетность и покой, вот что ее отличало от других. Градов авторитетно внушал своим несчастливым женщинам, как важно полюбить себя, как будто бы можно заставить любить. Маня не умела любить себя, она себя не замечала. Зато она любила их всех: его, маму и даже отца, который был ей никем. Но он был под ее опекой, поэтому она его тоже любила. Градов всегда чувствовал ее любовь, хотя и не помнил ни одного ее ласкового прикосновения. И еще она всех жалела. Получалось, что у Мани в принципе не могла сложиться личная жизнь, не могла возникнуть сексуальная любовь. Такая любовь предполагает стремление к взаимности и собственному наслаждению, которое эгоистично и в какие-то моменты несовместимо с жалостью к партнеру. Напротив, жалость губительна. Партнер должен добиваться твоего расположения. Его не возбуждают скромность и самоотречение, он ждет твоего желания, чтобы ответить на него и осчастливить взамен. А Маня не могла позволить себя осчастливить, и уж тем более, если для этого надо кого-то утруждать. И дело тут было не в стыдливости, ее самоотречение возникало естественно, без всяких усилий с ее стороны. Маня не смела брать и не могла позволить, чтобы ей отдавали. Отдавать – было ее делом, и ей ничего не нужно было взамен.

Ночная дорога была пустой, и езда привычно успокаивала. Он думал о предстоящем разговоре с Филиным. Периодически охватывал испуг от мысли, что Филина не удастся убедить. Он позвонил ему, как только сел в машину, и Филин явно обрадовался звонку. Даже не спросил, почему так поздно, а велел не телиться, а быстро гнать к нему. Жена с сыном где-то отдыхали, и ему не терпелось с кем-нибудь разделить свою свободу. Он даже не спросил, в связи с чем такая спешка, хотя Градов всячески придавал голосу серьезность. Получалось, что в сложившейся ситуации есть его вина. Если бы он сейчас не отказал Ниночке, она бы успокоилась и спустила все на тормозах. Может, это и чистоплюйство, но он не мог ничего с собой поделать. Воистину, страшна месть отвергнутой женщины. С другой стороны, Луник действительно опасен: сегодня Ниночка, а завтра кто-нибудь другой, вернее другая, которая непременно пожалуется мужу. А там неизвестно, кто у нас муж! Да и у Ниночки настроение может поменяться, и совсем необязательно из-за Градова. Мало ли какая муха ее укусит, она девушка переменчивая. А муж ее – Хлопов, вице-президент банка, который спонсирует их контору и деятельность самого Луника. Проблема состояла в том, что он не мог говорить Филину о своих отношениях с Ниночкой, а без этого история выглядела неубедительной, а если он не убедит Филина и что-то случится, он будет чувствовать себя кругом виноватым.

Когда он вышел из лифта, дверь в квартиру уже была открыта и Филин стоял в прихожей, веселый и раскрасневшийся, и от него пахло недешевым алкоголем.

– Слушай, вискарь – вещь! В жизни такого не пил! Больной подарил. Верней муж больной… Сам тоже не очень здоровый.

Филин радостно загоготал, а Градов сдержанно улыбнулся.

– Ты чего такой смурной?

– А что мне радоваться?

– Счастья ты своего не видишь, Антоша, потому как холостой, неженатый. У тебя вся жизнь праздник. Это мы, люди отягощенные, умеем ценить каждое мгновение свободы.

Филин уже разливал виски из большой пузатой бутылки, наполовину опустошенной. Градов было подумал перенести разговор на завтра, но тут же испугался, что завтра может быть уже поздно. Филин загадочно прищурился:

– А я тебе, между прочим, подарочек приготовил.

– Мне?

– Тебе…

– С какой радости?

– А с той радости, что я добрый и хороший человек, которому небезразлична судьба друга.

Градов выпил и закусил какими-то заморскими консервами, не то рыбными, не то печеночными, было лень всматриваться. Но настроение заметно улучшилось.

– А что это ты вдруг о моей судьбе забеспокоился?

– Обижаешь, Антоша…

Филин погрозил ему пальцем.

– Я всегда о твоей судьбе беспокоился и изыскивал всякие разные возможности, и вот изыскал…

Градов оторвался от тарелки, внимательно посмотрел на Филина. Тот, конечно, уже сильно набрался, и с этим надо было что-то делать.

– Что, не веришь?

– Что ты обо мне беспокоишься? Верю, конечно.

– Не веришь… Я же вижу… Короче, Градов, можешь оформлять ссуду. Первый взнос у тебя есть.

Филин торжествующе улыбался, изо всех сил стараясь сфокусировать взгляд на Градове.

– Какой взнос?

– Семьдесят тысяч зеленых баксиков.

– Откуда?

– От верблюда. Скажи спасибо Лунному Свету. А ты еще пренебрегал очищением! Неблагодарный!

– Что-то я не понял… Ты бредишь?

– Сам ты бредишь. Объясняю. Гуру успешно прошел испытательный срок, и банк «Колизей» в лице господина Хлопова оценил его услуги в миллион зеленых.

– В месяц?

– Пока в год.

– За что?!

– Как за что? За очищение их собственных душ и душ членов их семей… Извини, трудный текст…

Филин снова поднял бутылку, но Градов ловко выхватил его рюмку и передвинул на свой край.

– Подожди минутку, потом продолжишь.

Филин икнул.

– А чего ждем?

– Объясни толком, при чем тут я?

Филин захихикал и потянулся к бутылке, но Градов быстро переставил ее на пол, себе под ноги. Филин проследил за его движениями и горестно вздохнул. Градов нервничал.

– Ты говорить в состоянии?

Филин откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

– В состоянии, в состоянии… Изувер ты, Градов… Короче, гуру, конечно, все не получит. В конце концов, это мы его нашли, и нам тоже что-то полагается…

Филин задумался. Градов терял терпение.

– А получит он 600 тысяч…

По выражению филинского лица Градов понял, что гуру получит гораздо меньше, но уточнять не стал.

– Я, Антоша, своих обещаний не забываю. Обещал я тебе, что на квартирку ты заработаешь? Обещал. Вот при первой возможности обещание выполняю. Премия тебе причитается… За хорошую работу и любовь наших дорогих клиентов… А теперь давай за это выпьем.

Градов достал бутылку и налил в обе рюмки. Чокнулись.

– Сова, а ты деньги уже взял?

– А что?

– Боюсь, их придется отдать…

– Это почему это?

– Извращенец твой гуру. К женщинам пристает… А они грозятся своим мужьям высокопоставленным пожаловаться.

– Чего это вдруг? Ни на кого не жаловались, а тут вдруг жаловаться собрались…

– Не устраивает он их.

Филин поглядел на него мутным взглядом:

– Никого?

– Думаю, никого…

– Странно, все вроде довольны были…

– Это пока каждая из них думала, что он ее из толпы выделяет. Он же недосягаемый! Вот они и суетились, понравиться хотели. А он их надежд не оправдал.

– Почему?

– Импотентом оказался. Да еще с психологическими проблемками.

Филин моментально протрезвел, и со стороны можно было подумать, что он только притворялся пьяным. Но Градов знал эту его особенность еще со студенческих времен и не слишком удивился.

– Чего они хотят?

– Сатисфакции.

– Градов, я серьезно. Мне только маньяка не хватало… Тут такое могут раздуть… По инстанциям затаскают. Черт его знает, кто он есть на самом деле, этот Свет хренов… Может, он сидел… Ну, как я лоханулся! Недосягаемый гуру! Невозможно заполучить! Надо было не лениться, проверить, а я его к таким людям допустил!

– А я о чем. Для начала надо убрать его с глаз долой, чтобы никто его не видел и не слышал.

Филин задумался.

– Его-то убрать нетрудно. Завтра и духа его не будет. Но что я спонсорам скажу? Что гуру евнухом оказался… И денег как жалко, Антоха…

Он виновато посмотрел на Градова.

– И ты с квартирой пролетаешь…

– Переживу…

Филин молчал, нервно постукивая ножом о край тарелки. Резко спросил:

– Это Хлопова?

Градов опустил глаза.

– Можешь не отвечать. Вижу, что Хлопова… Паршиво это, Антоха. Хлопов больше всех за него ратовал… Вроде бы даже сам его сеансы посещал. Ко мне как-то заходил, восторгался. Очень, говорит, своевременное дело. Мы в банке тоже возьмем курс на очищение… Видишь, теперь будут неочищенные ходить… Прямо даже не знаю, что делать…

– Ничего, в баньку сходят. Им не привыкать.

– Тоже правильно. Завтра же с утречка Егорыча к этому козлу лунному отправлю.

Егорыч служил у них охранником. Когда-то Филин переманил его из своей психбольницы. Ему нравилось, как тот работал: психов никогда пальцем не трогал, а они его боялись как чумы. Егорыч был фанатично предан Филину и умел хранить тайны.

Филин протянул руку к кухонному шкафчику и включил чайник.

– Кофейку надо выпить.

Градов никак не мог привыкнуть к перепланировке в филинской квартире, хотя ей уже было около десяти лет. Когда тот решился на покупку собственного жилья, Градов тоже принимал активное участие в его поиске. Искали старый московский дом, так как оба выросли в сталинских домах, и другие варианты даже не рассматривались. Жена Филина, Рита, родом из Молдовы, первое время настаивала на новостройке, но потом поняла, что это бесполезно, и успокоилась. Эта квартира в сталинском доме на Профсоюзной выскочила случайно, и Филин долго не мог нарадоваться, какая она московская, и район московский, и двор московский, как будто и не переезжал от родителей. Ремонт, конечно, сделали, и ремонт серьезный, но дух и архитектура остались. Очень скоро оказалось, что Рита просто затаилась и ждала момента, когда уже ничего нельзя будет повернуть назад. Вот тогда она и выступила с идеей европейской гостиной. Филин сдался быстро. Градов же негодовал, а тот, путаясь, пытался что-то объяснить. Все произошло молниеносно: сломали перегородку между кухней и гостиной, навесили какие-то мудреные потолки, приварили хайтековские скамеечки, и старый московский дом стал похож на добротный номер какого-нибудь европейского хостела. Рита была в восторге. Градов почему-то долго не мог принять эту перемену, как будто это случилось с ним самим. Потом вроде свыкся, но каждый раз, когда оказывался в этой кухне-гостиной, переживал момент неузнавания.

Филин засыпал кофе в большие кружки и залил кипятком.

– Градов, ты меня разоришь?

– Я?

– А кто же? Или в тюрягу посадишь. Вот интересно, почему они все тебе рассказывают? Мне почему-то никаких жалоб не поступает.

– А ты хочешь, чтобы пришли к тебе в кабинет и сказали: господин Филин, примите меры! Услуги вашего мага оплачены, а маг не может меня удовлетворить.

Филин погрозил пальцем:

– Но-но, эти услуги в прейскурант не входят.

– Вот ты это им и объяснишь.

– Но тебе-то они не стесняются такое говорить.

Градов тяжело вздохнул.

– Ты же сам меня назначил лекарем человеческих душ…

– Ну вот и скажи спасибо… А ты меня вместо этого под статью подводишь… Как прикроют нас, ты мне будешь работу искать?

– Легко. Вот вариант навскидку. Тебе по ночам сны снятся?

– Снятся… Теперь еще чаще будут сниться. И все страшные.

– Вот и чудненько. Утром встаешь, за стол садишься и аккуратненько свой сон записываешь. Потом кладешь в папочку и относишь в издательство, и там тебе за него дают бешеные бабки.

Филин закурил, посмотрел на часы.

– Сам придумал, или кто подсказал. Ты вообще, Антоша, береги себя. Наши пациенты тоже заразные. Я тебя с самого начала предупреждал. Ты мне все-таки дорог, как память.

– Напрасно иронизируешь, между прочим. Кстати сказать, человек, который это проделывает, не наш пациент.

– Значит, будет. А я что-то не пойму, зачем издательству сны?

– А по ним книги пишутся охренительного таланта.

– А, ну это многое объясняет. Теперь я понимаю, почему у нас так много интересных книг выходит…

Филин задумался, вздохнул тяжело.

– Антоша, куда мы катимся?

– А что такого? Люди ж их читают. Каков спрос, таково предложение.

– Ты меня прямо расстроил… И много мужик на снах зарабатывает?

– Точно не знаю, но, видимо, немало. Я смотрю, ты заинтересовался моим предложением.

– Не, у меня не получится. Мне спать некогда…

– Ну, скоро у тебя появится много свободного времени.

Филин застучал костяшками пальцев по столу и несколько раз поплевал в разные стороны.

– Ты докаркаешься.

Филин позвонил на следующее утро. Голос у него был довольный.

– Ты один?

– Один. Но через пять минут придет пациентка.

– Молодец. Труженик. Ну все, Антоха, спонсор вошел в положение.

– Какое положение?

– Форс-мажорное. Великому гуру срочно требуется зарядиться энергией, и он отбывает на Тибет, на неопределенный срок.

– Почему на Тибет?

– Вот и он спросил. Потому что там Луна ближе. А ты не знал?

– Как-то подзабыл…

– Помнить надо. Короче… Он подзарядится и примется очищать с новыми силами. Ну, и мы, конечно, тут же возобновим наш эксклюзивный контракт.

– А он что?

– Понимаю, говорит, энергия вещь необходимая. Понятливый оказался…

– Ну, ты молодец, Сова. Виртуоз!

– А то! Теперь твоя очередь.

– Какая очередь?

– Успокоить даму.

У Градова пересохло во рту.

– Но она же сама увидит, что гуру больше нет. Зачем опять ворошить?

Филин насторожился.

– Я что-то не понимаю: тебе трудно? Женщина должна знать, что зло наказано и что мы приняли самые строгие меры. Ну, не мне тебя учить.

Градов уже десять минут сидел неподвижно, тупо уставившись в экран мобильника. Очередная пациентка не пришла, и было ясно, что уже не придет, хотя он всячески пытался убедить себя, что она опаздывает и надо еще немного подождать. Он не станет звонить Ниночке, когда каждую минуту могут зайти. Палец сам нажал на привычную кнопку. В первый момент была еще надежда, что абонент недоступен, но Ниночка оказалась доступна со второго аккорда песни «Girl».

– Кого я слышу?

– Доброе утро! Я тебе звоню сказать, что твой Луник здесь больше не работает. И вряд ли где-нибудь еще будет работать….

Градов постарался вложить в голос побольше таинственности.

– Кроме того, он потерял весьма крупную сумму. Действительно крупную… Даже по меркам твоего супруга.

– Как мило… Так ему и надо… Градов, значит, мы снова друзья?

– А мы разве ссорились?

Она захохотала, и Градов инстинктивно отставил трубку подальше от уха.

– Так когда мы увидимся?

– Дело в том, что я уезжаю на Новый год.

– Да ты что! Куда рванешь?

– В Америку.

– В Америку? Там же холодно.

– Ничего, оденусь потеплей.

– А с кем ты едешь?

– Один.

Ниночка замолчала, и Градов понял, что она не поверила, хотя какое это имело значение. Он уже злился, что позволил втянуть себя в дискуссию, хотя с самого начала собирался быть кратким и говорить только по делу. И все-таки в последний момент сорвался.

– Дочь пригласила. Мы давно не виделись.

* * *

Она хорошо помнила тот день, когда Петя первый раз позвонил. Она поругалась с мамой. Повод был какой-то ничтожный, надуманный, и, как обычно сработала мамина обидчивость. Маня с первого слова знала, что все кончится руганью, и был момент, когда ее можно было остановить, но она не сделала этого, потому что хотела доказать свою глупую, никому не нужную правду, и, значит, она опять виновата, потому что думает только о себе. Мама молча оделась и ушла, хлопнув дверью. А Маня сидела в своей комнате и каялась. В этот момент и раздался звонок. Она его даже не узнала, а может, наоборот, узнала, но не могла поверить, что это случилось. Последний раз они виделись двадцать шесть дней назад в больничном коридоре. Она считала дни. Встреча была никакой. Она вышла из папиной палаты и села на банкетку. Он появился минут через пятнадцать, кивнул ей, как давно знакомой, и скрылся за дверью палаты. Маня ликовала. Раз предчувствие ее не обмануло и они снова встретились, в этом есть высший смысл. Значит, их знакомство будет продолжено. Его не было долго, и с каждой минутой волнение нарастало. Потом дверь распахнулась, и он вышел. Огляделся, увидел ее и улыбнулся. Подошел и сел рядом. Он был явно в хорошем настроении.

– А твой папашка бодрячком!

– Да, вроде получше. А как твой дедок?

– Слушай, дедулька вроде одумался. Сменил гнев на милость. Обещает, что все пойдет по плану.

– Значит, останешься в аспирантуре?

– Тфу, не каркай!

Он начал озираться в поисках деревянной поверхности, но не найдя ее, постучал себя по лбу.

– С моим дедом надо ухо востро. Сегодня он так, а завтра по-другому. Вон, надавал замечаний, за год не исправишь. А у меня через неделю защита…

Он потряс перед собой увесистым портфелем.

– Так что я побежал трудиться…

Он поднялся, и Маня вскочила вслед за ним.

– Петь!

– А…

Он утрамбовывал что-то в своем портфеле и на нее не смотрел.

– У меня соседка, ну, со мной в одном доме живет…

– Ты покороче можешь, а то я правда горю…

– Да, ну вот. Она в твой институт поступать собирается. И ей сказали, что хорошо бы хоть месяц до августа позаниматься с репетиторами оттуда… Ну из твоего института…

– Ну…

– Ну, вот я подумала. Может, ты можешь кого-то посоветовать?

– Может, и могу, только так сразу в голову не приходит…

Маня обрадовалась. Глубоко вздохнула и выпалила:

– А ты дай мне свой телефон. Ты узнаешь, и я тебе позвоню.

Петя на секунду задумался.

– Давай лучше ты мне свой дашь.

– Хорошо. Пиши.

– Ну, вот, только все уложил…

Он открыл портфель, вытащил оттуда лист с напечатанным текстом, перевернул обратной стороной.

– Диктуй.

Она продиктовала, не забыв еще раз указать свое имя. Не хотелось ставить его в неловкое положение.

– Ну, давай, Маня! Всех благ тебе! Я побёг.

Он помахал рукой и быстро пошел к выходу. А Маня осталась стоять. Она стояла уже несколько минут, глядя в одну точку и никак не могла заставить себя сдвинуться с места. У нее было тяжелое ощущение. В какой-то момент, когда уже казалось, что все потеряно, фантазия выдала спасительную историю про соседку, и на секунду мелькнула надежда. Но только на секунду. Потом опять навалились отчаяние и пустота. У него своя жизнь, наполненная событиями и впечатлениями, а у нее нет ничего, кроме фантазий и несбывшихся надежд. Хотела писать, но ее рассказы никому не интересны, да и сама она никому не интересна, кроме собственных родителей. Вдруг захотелось вернуться в палату отца, но она пересилила себя. Отец испугается, начнет расспрашивать, что она тут так долго делала, а ему нельзя волноваться. На секунду обжег страх от мысли, что будет, если с папой что-то случится, но она даже не позволила себе додумать эту мысль.

И все равно она ждала. Каждое утро в момент пробуждения появлялась мысль, что сегодня он позвонит. При этом она понимала всю абсурдность таких надежд. Иногда казалось, что он ее давно забыл, но тут же охватывала странная эйфория, будто она всегда знала о предопределенности их встречи. Она даже к гадалке сходила. Ленка Кудрявцева подала идею. Сама она уже несколько раз пользовалась ее профессиональными услугами, и каждый раз оставалась довольна. Маню смущало, что раз от раза предсказания разнились, но у Ленки на это было какое-то мудреное объяснение, мол, не предсказания разнятся, а их трактовка. Даже сейчас, по прошествии многих лет, Ленка настаивала на верности тех давних предсказаний. Например, гадалка утверждала, что Ленке суждено иметь троих детей, но пока к 39 годам ни одного еще не намечалось. По мнению Ленки, ошибки тут не было: считалось количество абортов. Однажды Маня аккуратно намекнула, что число абортов несколько не совпадает с предсказанным, но оказалось, что остальные были не абортами, а типичными выкидышами, так что все верно, и права была предсказательница. Мане гадалка объявила, что встреча с ее любимым уже предсказана на небесах. Маня деликатно поинтересовалась, не встречалась ли она уже со своим суженым, и гадалка, посидев несколько минут с закрытыми глазами, сообщила, что в некотором роде встречалась, но они оба пока об этом не знают. Заявление было не совсем понятным, но обнадеживающим.

Маня и в те годы не верила в гадалок, это был типичный акт отчаяния. Она не могла сидеть на месте и все время чувствовала, что надо что-то делать. О том, что однажды она даже съездила к зданию Петиного института, она даже Ленке не рассказывала. Там было пусто: вдоль здания слонялись унылые абитуриенты, а внутрь никого не пускали.

Она навсегда запомнила интонацию того первого Петиного телефонного приветствия. Он сказал «Здорово» так интимно, будто между ними не было никаких неясностей. Она сразу почувствовала, что ему плохо, и с этого момента уже знала, что отвечает за него. Она спросила:

– Ты где?

– На Пушкинской.

– Иди к памятнику. Я сейчас приеду.

Он выглядел несчастным и абсолютно ручным. На секунду мелькнуло что-то похожее на разочарование, но в тот же момент его вытеснила пронзительная жалость, и Маня поняла, что только она сможет утешить его и сделать счастливым. Это была любовь. Он потом сам говорил, что пропал бы без нее, что тогда ему казалось, что все кончено и дальнейшая жизнь не имеет никакого смысла.

Дедулька-руководитель оказался лицемером и предателем, и притом очень подлым. Это был чудовищный спектакль, где все было разыграно, как по нотам. После дипломного доклада слово дали научному руководителю, и Петя вначале даже подумал, что тот придуривается. А говорил дед, что ему больно смотреть на нынешнюю молодежь, которая даже не задумывается, зачем идет в вузы. Они думают, что можно пять лет провалять дурака, потом набрать книжек, вырвать из них по куску, ничего при этом не понимая, и получить диплом инженера. Деду было очень тяжело за этим наблюдать. Он даже приболел на нервной почве. Хорошо, если попадаются одаренные ребята, им, по крайней мере, можно что-то втолковать. Петя, к сожалению, к таким не относится. А зато сколько амбиций! Но ему жалко Петиных родителей, которые сил не жалели, работали, чтобы их сын мог выучиться и стать специалистом. На этом месте дедок криво усмехнулся. Так вот, исключительно из-за того, что дед – человек сострадательный, он поставит ему тройку. А дальше уж, сможет работать – хорошо, а нет, так пойдет двор мести. При этом те, что в комиссии, мерзко захихикали. Как будто они видели хоть одного, который пошел двор мести!

– И что, даже про аспирантуру не сказал?

– Ни слова.

Маня сказала задумчиво:

– Я думаю, он заранее все продумал. Ему надо было своего протолкнуть…

– Сто процентов!

– Ты, главное, не заморачивайся. Если ты чувствуешь, что можешь многое, значит – можешь. Они хотят тебя сломать… Чтобы ты поверил, что ничего не можешь. У меня тоже такое было… Я написала рассказ и отвезла его в журнал…

Она говорила и боялась остановиться, потому что он не хотел, чтобы она останавливалась. Она физически ощущала его внимание и его взгляд, который просил, чтобы она говорила дальше. И еще она чувствовала, что ему уже легче. Потом они целовались в подъезде, в котором беспрерывно открывались двери и кто-то шел с ведром к мусоропроводу. Они хохотали и перебегали в другой подъезд.

Позднее, когда он уже работал в «Сатурне» и каждый день добавлял ему новые разочарования, она упустила момент, когда он сошелся с Васильчуком. Он отдалялся, она нервничала от бессилия помочь ему, но основной причины не понимала. К этому времени как раз совсем сдал отец, и это тяготило и отвлекало от основной проблемы. Но это было потом.

В памяти почти не остался предсвадебный период: он слился в один день счастливого выживания. Просто тогда они вынуждены были расставаться, а после свадьбы наконец соединились навсегда. В том, что это навсегда, ни один из них не сомневался. Петя с удовольствием переехал к ней. У него были сложные отношения с родителями, и Маня его понимала. Они казались мрачными и абсолютно безразличными к его судьбе, и также безразлично приняли Маню, что ее обижало. Уже потом свекровь неожиданно взяла на себя воспитание Линки, что было удобно, но радости не приносило. С внучкой у нее были свои отношения, отделенные от отношений с сыном, и уж тем более с Маней.

Манины родители Петю приняли сразу, что несколько удивляло и тоже обижало поначалу. Как будто бы они сомневались в ее способности выйти замуж и с радостью сбыли первому встречному. Конечно, она понимала, что это не так, но в то время ей хотелось так думать. Это был период переоценки ценностей. Ей постоянно нужны были подтверждения своего одиночества и непонятости во всем мире, окружающем их с Петей. По большому счету и не существовало никакого мира вокруг них. Все было вторично, а главное, им никто не нужен был, кроме них самих. Вот только надо было что-то делать с Петиной работой. Это было не его место, оно его убивало. Она даже пересилила гордость и попыталась поговорить с отцом. Ей было почему-то неприятно говорить с родителями о Пете. С самого начала она прочертила невидимую грань между ними. Это произошло естественно, помимо ее воли, но она откуда-то знала, что по-другому нельзя. Она не могла позволить никому влезать в их с Петей жизнь, в которой нет и не может быть проблем. А если они есть, она решит их сама. Любое признание унизительно, оно открывает путь для сочувствия и критики. А этого она не могла допустить. Маня уже была другой, принадлежала другому миру, Петиному миру. Ей бывало даже жалко родителей, но что она могла сделать. Так случилось, и она была счастлива.

Реакция отца была странной, и она еще раз убедилась, что не надо было начинать разговор. Отец начал что-то говорить о смутном времени, о том, что все стало с ног на голову, и, прежде чем что-то менять, надо все тщательно обдумать.

– Ты что, не понимаешь?! Ему там плохо! Каждый день для него пытка.

В папином взгляде промелькнула жалость, и Маня еще раз с мстительным удовлетворением отметила, что все вокруг чужие.

– А что он хочет делать?

– Он математик, папа! Он хочет заниматься математикой.

– Математика – это очень общо. У него есть какая-то конкретная тема?

Маня уже теряла терпение.

– Пап, ты как с неба свалился! Какая тема, если ему не дают ничем заниматься! В этом его НИИ ничего не делают, а скоро вообще грозятся закрыть.

Отец вздохнул.

– Да, сейчас нелегко…

– А я тебе о чем говорю. А главное, там всем на это наплевать. Они все торговать пойдут…

– А кстати, ты никогда не думала, почему так происходит?

– Что происходит?

– Почему люди сейчас идут не в науку, а в торговлю. Ты сейчас отбрось нервы и попробуй на секунду об этом задуматься.

– Потому что эти люди – быдло.

– Нет, Манечка. Это те же самые люди, что были вчера. Просто они не хотят воевать с ветряными мельницами. Что ты можешь сделать, если наука сейчас не востребована? Ты можешь биться головой об стенку, но систему не изменишь. Да, это очень плохо, это ведет к большим потерям. Может быть, когда-нибудь все сбалансируется, но не скоро. Но ты не можешь ждать. Ты сегодня должна жить. Поэтому люди разумные идут туда, где платят. Им же нужно выживать и семьи свои кормить. А рефлексировать и на весь мир обижаться – только силы тратить впустую…

Маня узнавала папин учительский тон, которым он всегда объяснял ей задания по математике. Тогда этот тон ее успокаивал, а сейчас злил. И еще он нарочно не упоминал Петиного имени, как будто бы обсуждалась Манина проблема. Ей слышалось в этом что-то унизительное.

– Значит, ты считаешь, что Петя рефлексирует?

Она еле сдерживалась, чтобы не закричать на него.

– Я только вижу, что он мается и злится, а это проигрышный путь. Надо успокоиться и подумать о чем-то реальном.

– Что ж ты сам не уходишь из института?

У отца еле заметно дернулась бровь, и он поспешно отвел глаза. Мане на секунду стало страшно, но она подумала о Пете, и все прошло.

– Мне уже поздно что-то менять, а тебе надо серьезно подумать о своей жизни.

Шел девяносто третий год. Многие папины аспиранты подались в бизнес, но некоторые все-таки остались. Приходил неизменный Дорожкин. Сколько Маня себя помнила, он всегда крутился у них в доме. Был он чудной, пугливый и неряшливый. Каждый раз по сто раз извинялся, когда Маня открывала ему дверь, и она с трудом сдерживала смех. Родители между собой тоже над ним подтрунивали, но папа всегда его привечал, хоть и ругал часто. Они его жалели. В детстве Маня была уверена, что Дорожкин гений. Именно так, по ее мнению, должны выглядеть гении. Однажды она спросила отца, почему Дорожкин никак не защитится, если он такой гениальный.

– А с чего ты взяла, что он гениальный?

Она растерялась.

– Ну, как же! Он такой чудик…

– Увы, не все чудики гениальны.

Это было одним из первых детских открытий.

На этот раз дверь Дорожкину открыл Петя. Папа звонил, сказал, что задерживается на кафедре, и велел встретить Дорожкина. Верней, с тех пор, как появился Петя, он не велел, а просил. Вот и теперь он просил по возможности напоить Дорожкина чаем.

Петя вернулся в комнату, многозначительно посмотрел на Маню.

– Там гений пожаловал.

Маня понимающе улыбнулась. Нехотя поднялась с дивана. Они полдня провалялись в постели. У Пети на работе морили крыс, а Маня прогуляла институт. Там все равно ничего важного не было, одни лекции.

Дорожкин стоял в прихожей, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

– А папа звонил, что задерживается…

Дорожкин застыл с приоткрытым ртом, не зная как реагировать…

– Пойдемте на кухню…

Она пошла вперед и махнула ему рукой. Маня никогда с ним не церемонилась. Дорожкин аккуратно сел на край табуретки, прижимая к себе портфель доисторического дизайна. Маня поставила чайник, облокотилась о кухонный столик.

– Папа говорит, у вас скоро предзащита?

– Да-да… Вот принес тут…

Он начал открывать портфель.

– Вы поставьте портфель-то на пол, вам же неудобно…

– Да-да…

– Значит, все готово…

Дорожкин затараторил. Когда он говорил, казалось, что у него каша во рту.

– Владимир Данилыч тему немного изменил…

– Надо же… И что?

– Там расчетов много… Боюсь, не успею… Хочу студента-математика нанять, а я пока текст напишу… Пришел посоветоваться с Владимир Данилычем…

И в этот момент Маню как током ударило.

– А какие расчеты?

Дорожкин испуганно уставился на нее.

– Мы там эксперимент поставили… А теперь надо все рассчитать… Это несложно… Но у меня времени не хватает. А без этого нельзя проект представлять…

Он уже оправдывался.

Маня строго сказала:

– Как это несложно? Что ж это за эксперимент такой, если расчеты несложные… Не может папа дать несложный эксперимент.

– Нет, эксперимент интересный, очень интересный…

Маня налила чаю и поставила его перед Дорожкиным.

– Я на минутку…

Он услужливо закивал.

Она вбежала в комнату и плотно закрыла за собой дверь. Она помнила, что взволнованно и путано что-то объясняла Пете. Упор она делала на то, что невероятно важный проект не получится без математических расчетов, которые никто не в состоянии сделать. Петя слушал молча и скептически, но под конец сдался.

– Это, конечно, мура, я в этом не сомневаюсь. Но если надо помочь человеку…

Дальше она всеми доступными средствами убеждала Дорожкина, что отец явно не одобрит его желание отдать кому-то расчеты и не надо его даже волновать. Поэтому их по-тихому сделает Петя, а отцу Дорожкин скажет, что все сделал сам. Дорожкин долго и навязчиво благодарил.

С расчетами тоже все оказалось не так просто. Петя злился, а Маня мучилась оттого, что не может ему помочь. Петя, конечно, мог посоветоваться с кем-нибудь с работы, но она знала, что он ни за что не будет этого делать. Терялся весь смысл его внутреннего эксперимента, а эксперимент состоял в том, чтобы доказать себе, что он многое может. В итоге все получилось, и Петя какое-то время ходил окрыленный, а потом опять скис. А очень скоро она узнала, что беременна, и Петя опять был счастлив. Она подозревала, что у него на этот счет были свои комплексы, совершенно необъяснимые. Он не верил, что сможет быть отцом. Он, конечно, об этом не говорил, но она чувствовала.

Когда появилась Линка, как-то все разом усложнилось. От мамы толку никакого не было. Или она была на работе, или сидела на телефоне, дозваниваясь разным врачам, назначая все новые консультации для отца. Однажды Маня не выдержала. Она зашла на кухню помыть детскую бутылочку. Мама сидела за столом в какой-то прострации и даже не отреагировала на Манин приход. Раковина была забита посудой. Маня долго смотрела на раковину, потом резко обернулась.

– Мам, скажи, тебя Линка вообще не интересует?

Мама медленно повернула голову и, казалось, только сейчас ее заметила.

– Ну что ты глупости говоришь?

– Глупости?! А почему же ты ее не замечаешь? Она всю ночь орала, ты ни разу не подошла даже. Мы не спим вообще, а Пете потом на работу тащиться.

– Папе что-то нехорошо было… Потом отпустило…

– Что ты придумываешь? Ты его затюкала совсем. Если бы ему было плохо, он бы не смог работать…

Мама вздохнула и отвернулась. Маня выждала пару минут, сказала тихо, но твердо:

– Короче, с сентября я беру академ. Это решено.

Мама опять повернула голову, рассеянно посмотрела на Маню и пожала плечами.

А потом пропал Петя, и все забылось. Маня целыми днями рыдала. Приходили мысли, что Петю убили и она никогда больше его не увидит. Бог наказывал их за такое невероятное счастье. Родители испуганно суетились, папа все время звонил, пытаясь найти какие-нибудь связи в милиции. Вроде ему что-то обещали, но потом все срывалось. А Линку забрала свекровь. Просто приехала, молча и деловито собрала ее вещи и увезла. Никто не спорил, не до того было. Маня целыми днями лежала в комнате, иногда робко стучалась мама, спрашивала, не хочет ли та чаю. Маня не отвечала или грубила. Тогда было не до обид, у них была общая беда, и они были вместе. На четвертый день в дверь позвонили. Открыла мама. За дверью стояли два крепких мужика неопределенной наружности. С двух сторон под руки они держали Петю. Сам Петя обвис как мешок. Одежда была в грязи, и на его подбородке Маня сразу заметила большой кровоподтек. От Пети сильно пахло алкоголем. Не сказав ни слова, мужики занесли его в комнату и так же молча удалились.

Наутро было тяжелое пробуждение. Он лежал и молча смотрел в потолок, а она боялась прервать молчание, но все-таки не выдержала первая.

– У тебя что-то случилось?

– У меня давно все случилось.

– Что именно?

Он повернулся вполоборота, усмехнулся:

– А ты не знаешь?

– Знаю, конечно… Ты не представляешь, как я испугалась!

Оказалось, что у Васильчука был день рождения. Вначале праздновали на работе, потом вдвоем сидели в скверике на Цветном. Васильчук встретил какого-то одноклассника с большой компанией. Поехали на чью-то дачу. Пили, бегали в магазин на станцию за вином. У Васильчука кончились деньги. Петя хотел добавить, но кошелька на месте не оказалось. Начались разборки: они вдвоем против всей компании одноклассника. Потом, правда, помирились. Пили за мир и дружбу. Пете было плохо: водка, видно, была паленая. А вот как добирались до дома, он уже не помнил.

– А у тебя же денег совсем не было.

Петя замялся.

– Мне отец накануне дал пару сотен.

Мане стало неприятно, но она взяла себя в руки. После того, что он пережил, не следовало выяснять отношения.

– Петь…

– Ну…

– У меня молоко пропало…

– Поздравляю. А я тебя предупреждал.

– Я сцеживалась! Только один раз забыла.

– Ну чего ты тогда удивляешься.

Он огляделся:

– А Линка где?

– Мама твоя забрала.

Петя повеселел.

– Ну, слава богу! Будет при деле.

Он долго отходил, был колючим и немногословным, а потом вдруг что-то изменилось. Он стал активным, доброжелательным, но каким-то чужим. Маня уговаривала себя, что ей кажется, что она сама не знает, чего хочет, и на какое-то время уговоры действовали.

Линка теперь жила у свекрови всю неделю, а на выходные они ее забирали. В тот вечер она поехала к свекрови сразу после института. Петя задерживался на работе. У них был какой-то очередной, никому не нужный аврал, и она сказала, что сама заберет Линку. Свекровь спросила:

– Котлету хочешь?

– Нет, спасибо. Мы побежим. Мне до Петиного прихода еще много всего сделать надо. Коллоквиум в понедельник, а в выходные Линка ничего делать не даст.

Свекровь поджала губы:

– Так оставь.

– Нет, что вы! Петя ее неделями не видит.

– Он и завтра ее не увидит…

– Почему это?

– В Беляево обещал поехать. Там рабочие придут.

Она уже почувствовала, что что-то случилось, но сумела сдержаться. Спросила с нарочитой небрежностью:

– В воскресенье тоже поедет?

– Хочется верить… Сегодня должны договориться.

– С кем?

– С рабочими. Они с трех там.

– А Петя уже там?

– Сидит…

У нее было мгновение на принятие решения, и она его приняла.

– А может, я правда Линку оставлю… А то Петя уставший придет…

Свекровь начала молча распаковывать сумку с детскими вещами.

Два месяца назад они похоронили Петину бабушку. Все прошло буднично, как запланированное мероприятие. Манин отец был в больнице на очередном обследовании и очень переживал, что не будет на похоронах, а свекровь не проронила ни слезинки. С первого дня начала готовиться к поминкам, писала всем записки, что кому купить. От бабушки осталась двухкомнатная квартира в Беляево, о которой Маня деликатно не заговаривала, да она ее по большому счету и не интересовала. В последние дни, правда, проскакивала мысль, что Петя придет в себя, если они будут жить отдельно. Но с другой стороны, она не представляла жизни, отдельной от родителей. Манина бабушка умерла чуть больше двух лет назад, но Маня до сих пор не могла осознать этот факт, а мама никак не позволяла выбросить старый бабушкин диванчик, который стоял в углу гостиной и загораживал выход на балкон. С мамой не спорили, сами не представляли, как его можно выбросить.

Она вышла из лифта и сразу услышала громкую музыку за дверью квартиры. Позвонила. Сердце колотилось так, что было трудно дышать. Музыка резко умолкла, и стало совсем тихо, как будто в квартире никого нет. Маня позвонила еще раз. Тишина. Она нажала на кнопку звонка и не отпускала ее. Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь резко открылась. Петя вышел на площадку и плотно прикрыл за собой дверь. Глаза у него были холодные, и сам он был чужой, как оборотень в Петином обличье. На секунду даже поверилось, что это не Петя и его подменили. Он стоял и молчал.

– Почему ты не открываешь?

– Зачем ты приехала?

– Мне твоя мама сказала…

– И что? Я тебя просил приезжать?

– Я хотела…

– Скажи, я тебя просил приезжать?

– У тебя рабочие?

– Рабочие…

– А почему ты не открывал?

– Потому что ты там совершенно не нужна.

Она не собиралась плакать, но слезы полились сами. Надо было сдвинуться с места, но она не могла.

– Все-таки ты истеричка.

– Дай мне зайти в квартиру.

– Зачем?

– Я хочу в туалет.

– Перехочешь.

– Дай мне зайти в квартиру.

Она попыталась сдвинуть Петю, но он стоял, как стена. Сказал зло:

– Иди вниз. Я сейчас спущусь.

Она выждала секунду и резко нырнула под его руку, которой он опирался о дверной косяк. Он сгруппировался и оттолкнул ее назад.

– Я сказал, иди вниз. Я сейчас приду.

Она повернулась к лифту. Лифт стоял на их этаже, за это время его никто не вызвал. Она нажала на кнопку первого этажа. Выйдя из лифта, прислушалась. Наверху было тихо. Она пошла по лестнице вверх. Хотелось бежать, но она боялась шуметь. Квартира находилась на третьем этаже. Она как раз подходила к двери, когда оттуда выскочила какая-то короткостриженая девица и боком, чтобы не задеть Маню, грациозно скользнула вниз по лестнице. Маня обернулась, но та уже исчезла из поля зрения.

Петя сидел в прихожей на пластиковом ведре с краской. Надо было что-то говорить, но слова не шли. Петя сказал устало:

– Если ты хочешь разборок, то их не будет.

– Я не хочу никаких разборок, и так все ясно.

– Ну раз ясно, замечательно.

– Кто это такая?

– Какая разница?

– Ты давно ее знаешь?

– Нет. Слушай, отстань, а? Мне надо дверь закрыть.

Он встал с ведра, подошел к двери и распахнул ее. Выжидающе посмотрел на Маню. Маня вышла на площадку. Когда подходили к метро, Петя сказал:

– Я к матери поеду.

– Ты уходишь?

– Мань, не требуй от меня ничего. Я пока ничего не знаю. Мне первый раз за долгое время хорошо. Я почувствовал, что начинаю жить. И не хочу знать, что будет дальше.

Когда она вошла в квартиру, родители стояли в прихожей. С двух сторон пытались заглянуть ей в лицо. Папа спросил:

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось.

Не было сил говорить.

– А где Линка?

– У Пети.

Она прошла в их комнату и сразу подумала, что теперь это ее комната. Хотелось исчезнуть, раствориться, а потом прожить этот день заново. Но такой возможности не было, а по-другому жизнь казалась невыносимой. Вошла мама, села на край кровати. Не было сил ее выгонять.

– Ты сейчас ни о чем не думай и ничего не решай. Пройдет время, все перемелется, мука будет.

– Послушай, чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты успокоилась. Глупая ты у меня… Маленькая еще…

– Ты можешь меня не трогать?!

– Ну, все, все, успокойся…

Она погладила Маню по голове, но Маня резко высвободилась, отодвинулась.

– Покушать хочешь?

– Мама, ты издеваешься?!!! Я жить не хочу!

– Ну, Манечка, ну перестань, это сейчас все тебе кажется таким страшным… Он кого-то нашел?

– Нашел!!! Нашел!!! Рада? Вы всегда этого хотели!

Ей хотелось кричать еще громче, чтобы до них наконец дошло, что они виноваты во всем, что случилось. Они не приняли Петю, и он это чувствовал, не мог не чувствовать. В душе поднималась и росла мстительная радость за то, что до них наконец дошло, что они сделали с ее жизнью. Папа уже стоял рядом и тыкал ей в рот рюмочку с валерьяновыми каплями. Она машинально выпила. Еще помнила, что долго всхлипывала, а потом заснула. Первым, что почувствовала вслед за пробуждением, была боль. Она не представляла, что может быть так больно, как будто потеряла самого близкого человека, как будто бы его уже не было на земле, а значит, она никогда его не увидит. Даже, когда умерла бабушка, такого не было.

Весь день прошел как в тумане. Родители делали вид, что ничего не происходит, и ей было противно от их жалости. Мама лишь сказала, что звонила свекрови, что у Линки все хорошо, чтобы Маня не беспокоилась.

– А что ты еще у нее спрашивала?

– Ничего не спрашивала. Манюша, ну я же не буду делать тебе назло.

Маня не была в этом уверена. На секунду мелькнула предательская мысль, уже совсем нереальная. Как было бы хорошо, если бы родители между собой все уладили, и все вернулось на круги своя. Но она тут же отогнала от себя эту мысль. Она бы никогда не приняла такую помощь. Что бы ни случилось, она никому никогда не позволит вмешиваться в свою жизнь и жалеть ее. И никто никогда не сможет попрекнуть ее, что столько для нее сделал, а она этого не оценила. У нее все будет хорошо, и это будет ее личная заслуга.

Следующую ночь она почти не спала, считая минуты до рассвета, а в девять утра уже была у свекрови. Она рассчитала так, что в восемь еще рано, а в девять все уже точно встанут и Петя не успеет никуда уйти. Свекровь открыла дверь. Маниному приходу не удивилась. Маня быстро сказала:

– Я хотела на Линку посмотреть.

Свекровь пожала плечами и ушла на кухню.

Линка сидела в манеже и грызла кубик. Увидев Маню, рассмеялась. Маня нервничала. Кольнула неприятная мысль, что без Пети ее и Линка не так радует.

Маня зашла на кухню, села у окна так, чтобы коридор просматривался.

Свекровь мыла посуду. Сказала, не оборачиваясь:

– Нет его.

– А где он?

– Откуда я знаю. Сырник будешь?

– Не хочу.

Свекровь обернулась к Мане, вытерла руки передником.

– Да ладно, не умирай. Куда он денется? Нагуляется и придет. Не догулял в юности, вот теперь добирает свое.

– Вы его одобряете?

– А при чем тут я? Он, что, у меня спрашивает? Сам не знает, чего хочет. Институт окончил. Работает. Вон дочка у него растет. А ему, понимаешь ли, все неймется!

Маню она не упомянула в ряду Петиных достижений.

– Еще пару дней погуляет, и мы его с отцом вытолкаем под зад коленкой. Хватит дурью маяться. А ты уж с ним построже там. Нечего его нюням потакать. Загрузи его так, чтобы вся блажь из головы вышла.

– Вы так говорите, будто это не ваш сын.

– А как мне о нем говорить, если он таким дурным уродился.

– А если я его не приму?

Свекровь усмехнулась:

– А куда ты денешься? Все так живут. У тебя вон ребенок… Будешь одна его растить?

Маня, как таковая, ее не интересовала. Она сбыла сыночка, и так ей было удобно. Особенно унизительно было ощущать ее уверенность, что Маня уже в капкане и ей оттуда не вырваться.

Ей вдруг остро захотелось к родителям. Она уже не понимала, что делает в этом доме, рядом с этой чужой женщиной, которая воспитывает ее ребенка, хотя своего воспитать не сумела. Да и Петя сейчас казался каким-то другим, и она уже не была уверена, что на самом деле знает его. Она предала свою семью, единственно родных людей, и за это хотела быть счастливой.

В квартире было тихо, хотя родители были дома, но к ней тактично не вышли. Ее комната показалась пустой и безжизненной, и вдруг навалилась такая тоска, так захотелось увидеть Петю. Она поняла, что уже не сможет жить так, как жила до него.

Вечером, первый раз за все это время, захотелось чего-нибудь съесть. Она зашла на кухню. Папа пил чай. Чайник был горячим, она сделала себе кофе и села за стол.

– Манюнь, хочешь, я тебе яичницу пожарю? Мама сегодня целый день в бегах была, ничего не приготовила.

– Пожарь…

В детстве Маня любила, когда папа жарил яичницу. Это случалось нечасто. В их семье считалось, что много яиц есть вредно, и Маня ждала момента, когда обеда в доме не было и можно было законно затребовать у папы яичницу. На этот раз вкуса она не почувствовала, но после еды нервное напряжение стало отпускать, и она никак не могла встать и уйти. Папа тоже не уходил.

– Мань, а может, плюнешь на все. Заберем Линку… У меня в этом семестре лекций мало, у мамы три дня свободных. Справимся как-нибудь все вместе… А ты пока отдохнешь немного, успокоишься, подумаешь… Такую жизнь ты всегда сумеешь вернуть…

– Ну, понятно. Вам хочется, чтобы я стала матерью-одиночкой… Но зато при вас.

Папа засмеялся.

– Ты уж как твоя свекровь заговорила.

– Вот видишь! Вы меня сейчас облагодетельствуете, а потом всю жизнь попрекать будете.

– Никто тебя не будет попрекать. Что ты глупости говоришь? Будет у тебя время свободное, может, еще рассказ напишешь…

– Не хочу я ничего писать.

– Ну, не хочешь – не надо. Главное, успокоиться, а потом и желания вернутся. Ты же молодая совсем, у тебя столько всего в жизни будет.

А вдруг правда все еще можно вернуть, а потом начать все заново с чистого листа, где есть ее дом, родители, и ничего не было, ни Пети, ни его семьи. И все будут любить друг друга и понимать с полуслова, как она всегда понимала родителей, даже когда они ссорились. И появится другая Линка, которую все будут любить, и она всегда будет рядом. Но когда это будет и будет ли вообще? А пока она будет жить здесь приживалкой в унизительном сочувствии, и все вокруг будут говорить, что у Мани Лагутиной не сложилась личная жизнь. Это было во вторник, а в среду она вышла из института и увидела Петю. Она даже не поверила вначале, что это он, а потом с трудом заставила себя не ускорять шаг.

– Здорово…

Ее обожгло горячей волной, и она поняла, что они снова вместе. Они долго куда-то шли, сами не зная куда. Уже давно миновали метро, посидели на лавочке в каком-то дворике, а потом опять шли, и Петя все время говорил. Ему надо было выговориться. Девушку звали Леной, она была приезжей, снимала комнату в Черемушках, работала на какой-то фармацевтической фирме торговым представителем и приехала к ним в институт рекламировать какие-то новомодные лекарства. На нее Васильчук запал, а она запала на Петю, хотя теперь он уже не был в этом уверен. Они стояли в курилке, и она жаловалась ему на свою тяжелую жизнь. Мать с новым мужем выжили ее из дома, и ей пришлось уехать в Москву.

– Значит, ты ее пожалел? А меня ты не жалеешь?

Петя улыбнулся.

– Тебя я не жалею. Тебя я люблю.

А потом эта Лена узнала, что освободилась квартира в Беляево, предложила помощь с ремонтом. Ему уже тогда было с ней некомфортно, но она оказалась настойчивой. Выяснилось, что ее выгоняет квартирная хозяйка и ей негде жить. Тут уж Петя все понял и резко дал ей от ворот поворот. Уже потом, случайно, Маня узнала, что от ворот поворот ей дала свекровь, как только вникла в ситуацию. Но это уже не имело значения.

– Понимаешь, я как с ума сошел. И дело не в этой хабалке. Мне она на фиг не нужна была. Просто сил уже не было бороться с беспросветностью. Я как за соломинку ухватился… Манька, зато я понял, что не могу без тебя, совсем… Я без тебя умру…

Она гладила его по голове и опять была счастлива.

Ехать домой он наотрез отказался.

– Я понял, что мы должны жить одни. Твои родители давят. Ты сама это чувствуешь, просто ты вся из себя такая благородная…

Маня не возражала.

– А с ремонтом как?

– А все тип-топ. Неделька и все готово. Предки проспонсировали.

Неделька вылилась в месяц, и за все это время Петя ни разу не виделся с ее родителями. Даже вещи забирали, когда никого дома не было. Он сказал, что ему неприятно сейчас их видеть. Маня его понимала. Иногда она оставалась у свекрови, но какие-то дни все-таки ночевала дома, хотя родители ничего от нее не требовали. Они и на новой квартире практически не появлялись, но на это уже были другие причины. Отца опять положили в больницу. Предлагали операцию. А может быть, не в болезни было дело. Маня и сама чувствовала себя в Беляево некомфортно. Не оставляло ощущение времянки, как будто бы она поживет здесь немного, а потом поедет домой. И еще ее тревожило Петино стремительное сближение с Васильчуком. Они теперь практически не расставались, тот даже иногда ночевать у них оставался. Мане он был неприятен. Ей казалось, что именно он является источником всех Петиных бед. Он как будто поработил Петю и пользовался этой Петиной зависимостью.

Неожиданно позвонил Дорожкин. Начал возбужденно тараторить, как он благодарен Мане, Пете, а уж Владимиру Даниловичу он по гроб жизни обязан. Тот для него как отец. Оказалось, что Дорожкин защитился. Отец для этого даже сбежал из больницы. Маню это неприятно удивило: родители ничего ей об этом не сказали. Она с трудом дождалась прихода Пети. Выпалила, как только тот зашел в дверь:

– Дорожкин защитился!

– Да ты что!

– Клянусь! Сам звонил, с тобой хотел поговорить. Так благодарил. Сказал, что все благодаря новому проекту, который ты рассчитывал, что без тебя он бы опять пролетел.

Она видела, что Петя млеет от ее слов.

– Представляешь, Петька! 13 лет не мог защититься! Папа уже не верил. Он ему, конечно, не говорил…

Петя прошел в комнату. Обернулся. У него горели глаза, Маня никогда не видела его таким счастливым.

– За это надо выпить.

На следующий день Маня поехала к отцу в больницу. Говорили ни о чем. Последнее время им было трудно вместе. Оба старались избегать опасных тем, и это делало общение неестественным.

– А Дорожкин-то каков! Ты мне ничего не сказал…

Отец неожиданно оживился, и Маня обрадовалась, что завела этот разговор.

– Да, отмучился бедолага! Я б ему за одно упорство кандидата дал…

– Ну, какой он молодец! Я слышала, он какие-то трудные расчеты сделал…

Отец удивился.

– Расчеты? Какие расчеты?

– Ну, проект ты ему какой-то новый дал…

Отец отмахнулся.

– Какие там расчеты. Это как раз самое простое было. Эти расчеты любой школьник сделать может, если постарается… А ты-то как?

Маня отвернулась.

– Нормально.

– Как Линка?

– Упрямая, сил нет. Вчера с соседской девчонкой в песочнице подралась из-за какой-то формочки. В глаза ей песку насыпала…

– Линка?!

– А кто ж еще! Еле разняли.

– Хулиганка…

Отец улыбался.

– Ты ее береги… И себя береги… Не нервничай по пустякам… Жизнь – штука непростая. Бывают черные полосы, а потом приходят белые… У тебя еще все будет…

– А у меня уже все есть.

– Ну и замечательно… Ты у меня хорошая девочка.

Петя стал часто задерживаться на работе. Труднее всего было считать минуты до его прихода. Свекровь как-то сказала, что в жизни труднее всего ждать и догонять. Она уже не помнила, к чему это было сказано. К рассуждениям свекрови она обычно не прислушивалась. А эти слова запомнила. Сейчас она ненавидела свекровь. Это из-за нее Петя стал неприкаянным, и теперь так трудно сделать его счастливым. Позвонила мама.

– Завтра у папы операция.

– Почему же ты мне не сказала?!

– А что тебя зря волновать. Ты же ничего изменить не можешь. Будем надеяться…

Утром она помчалась в больницу. Мама уже была там. Сидела в коридоре, и вид у нее был безучастный, и это почему-то раздражало Маню.

– Уже забрали?

Мама кивнула. Так они просидели часа четыре, а может, больше. Этот день полностью стерся из Маниной памяти. Она помнила, что они о чем-то говорили, но о чем, не помнила. Еще в памяти остался момент, когда к ним подходил врач. Мама медленно встала с кушетки, а Мане не хотелось вставать. Ей казалось, что, как только она встанет, случится что-то непоправимое. Врач что-то говорил, но его слова не доходили до ее сознания. Потом они ехали домой. Мама всю дорогу молчала. Дома она сразу прилегла, а Маня пошла звонить Пете.

– Папа умер.

Петя молчал какое-то время.

– Все-таки зарезали…

– Нет… Врач сказал, что операция прошла нормально. Он не вышел из наркоза.

– Они тебе скажут…

– Петь, я тут останусь… Приезжай…

Петя опять умолк.

– Зачем я тебе там?

– Мне так легче будет.

– Сомневаюсь. Вы там с мамой. А я только раздражать буду.

– Не будешь ты раздражать. Ну я тебя прошу!

– Мань, не начинай! Я сказал: так будет лучше. Я знаю, что говорю.

– Кому лучше?

– Так, все. Давай, отдохни там, и ни о чем не думай. Все наладится.

И он отключился.

Потом уже Маня узнала, что именно в тот момент Пете было ни до чего. Уже появилась эта женщина, которая вертела им, как хотела. Ей было сорок пять лет, и она занималась траволечением. Это вскрылось случайно и невольно заставило отвлечься от мыслей об отце. А может быть, сработал инстинкт самосохранения, когда хватаешься за любую соломинку, чтобы не думать о потере. Хотя это нельзя было назвать соломинкой. Это был крах. И здесь уже ухватиться было не за что. И просто так сидеть было невозможно. Надо было что-то делать. Главное, невозможно было поговорить с Петей. Он был рядом, и был недоступен. Вот когда она поняла, что такое «вселился бес». В бесов, как таковых, она не верила, но какое-то энергетическое влияние со стороны женщины явно присутствовало. Она его чувствовала на расстоянии, и тогда охватывало бессилие. Она долго крепилась, но все-таки поехала к Кудрявцевой. Постаралась обрисовать ситуацию с максимальной достоверностью. Ленка сказала:

– У тебя самолюбия нет.

– Самолюбия… А что это такое, ты знаешь?

– Да и ты знаешь. Это когда человек себя уважает.

Маня все больше раздражалась, но это был тупиковый момент, когда обсуждать невозможно, а думать в одиночестве еще хуже.

– И в чем это выражается?

– Как в чем? Вот тебе нужно, чтобы муж тебя уважал?

– Мне нужно, чтобы он стал прежним.

– Тьфу-ты, опять за свое! Ну при чем здесь он?!

– Ты меня спрашиваешь, я тебе говорю. Если мне ничего другого не нужно!

– Значит, у тебя нет самолюбия.

– Значит, нет.

– Ну, вернется он к тебе, и ты вот так прямо его примешь? Даже не обидишься?

Маня поморщилась.

– При чем здесь обиды… Понимаешь, я сильнее его… Он не ведает, что творит. Это все равно что на ребенка обижаться, причем больного…

– Ну и на фиг тебе больной ребенок? У тебя здоровый есть. Лучше им займись.

– А больного на помойку выкинуть?

– Ну, зачем сразу на помойку. Пусть живет как хочет. Сразу выздоровеет. Я тебе отвечаю.

Маня представила себе, как Петя остается один, и навалилась тяжесть, и она подумала, что уже никогда от нее не освободится. Эта мысль сама по себе была крамольной. Иногда в моменты покоя, когда Петя был с ней, ее посещала мысль о том, что, может быть, у нее есть второй шанс, но она ее тут же отгоняла, потому что знала, что не оставит Петю.

И еще надо было ездить к маме, хотя та ничего не требовала, как ей казалось, нарочно, чтобы Маня всегда чувствовала свою вину. Когда все-таки до нее добиралась, они обе молчали, сидя рядом на диване, и не было никакого облегчения от этого молчания. Мама спросила:

– Как Линка?

Она специально не спрашивала о Пете, как будто его не существовало, и это было особенно обидно, хотя Маня ни за что не стала бы рассказывать о том, что у них происходит.

Петя не пришел ночевать, и именно этого она больше всего боялась. Пока они жили вместе, пускай как чужие, была хоть какая-то надежда. Она могла видеть его по вечерам, и, хотя он все время молчал, ей казалось, что она контролирует ситуацию. Сейчас он был под полным и безграничным влиянием этой женщины. А на следующий вечер он появился, и по его виду она поняла, что он принял решение и ему стало легче. У нее началась паника. Она очень боялась разговора с ним и знала, что он неизбежен.

Они сидели на кухне, беззвучно работал маленький телевизор. Петя сказал:

– Ты же сама видишь, что так не может продолжаться.

– И что ты предлагаешь?

– Я ждал, потому что тебе было тяжело из-за папы…

– Вот спасибо тебе за доброту!

Петя отмахнулся.

– Мань, мы все равно не сможем жить вместе…

– А с ней ты сможешь жить?

– А с ней смогу.

– Ну это же скоро кончится! Ты же сейчас ничего не соображаешь! Ты как зомби! Это она тебя зомбировала! А потом ты очнешься и увидишь что она старая! Но будет поздно… Будет поздно, Петя!

Он усмехнулся.

– Ну и пусть. Зато сейчас я ее люблю.

– Да не любишь ты ее! Как ты не понимаешь!

– Может, ты не будешь сегодня истерить?

Она захлебывалась слезами, и ей было все равно, как она выглядит. Он встал со стула, сказал:

– Пока ты не успокоишься, я разговаривать не буду.

– Сядь, я успокоилась.

Она всхлипнула, и он неприязненно на нее глянул. В голове потихоньку прояснялось, и она поняла, что только раздражает его своим поведением. Он никогда не выносил ее слез. Он им просто не верил.

– Что ты хотел сказать?

Он медленно прошел к окну, открыл форточку, закурил.

– Ты можешь сесть?

– Зачем?

– Я тебя просто прошу. Ты можешь выполнить мою просьбу?

Он пожал плечами. Сел.

– Так получилось, что нам негде жить.

– А что она на улице до тебя жила?

– Какая тебе разница? Я сказал. Значит, это так.

– И что?

– Ты можешь пожить у мамы?

– Нет. У мамы я пожить не могу. И ты это прекрасно знаешь.

– Хорошо, тогда поживи у моих.

– У твоих?! Может, ты сам поживешь у своих?

– Я бы пожил, но они не согласны.

– Ах, они не согласны? Что, тетенька им не нравится?

– Мань, я же предлагаю временно.

– Временно? А что будет потом?

– А потом все уляжется и ты сможешь переехать к своей маме.

– А ты не боишься, что я действительно перееду к маме и заберу Линку? И ты ее больше не увидишь.

Она тогда не забрала Линку и не переехала к маме. Она собрала минимум вещей и переселилась к свекрови. Маня плохо помнила то время, помнила только, что все делала механически и вела ее интуиция. Позже она удивлялась, как могла, находясь в таком состоянии, принять единственно верное решение. И свекровь ее не трогала. Маня уже начала работать в издательстве, каждое уро уходила, вечером приходила, гуляла с Линкой. Переживания не остались в памяти. Она ждала. Видимо, срабатывал инстинкт самосохранения. Только появилась привычка, немного мазохистская, выходить по вечерам, когда Линка засыпала. Однажды надевала сапоги в темной прихожей. Вышел свекор в трусах. Он обычно ложился рано. Посмотрел на Маню осоловело:

– Ты куда в такую поздноту собралась?

Но выскочила свекровь и молча увела его в комнату.

Она выходила в темноту и шла по улицам, заглядывая в чужие окна. Эти окна ее манили. Ей казалось, что там идет другая жизнь. Горели люстры, похожие на ту, чешскую, что родители повесили в гостиной, когда она была маленькой, и девчонки из класса ходили смотреть на эту люстру. Люди привычно двигались, отработанным жестом задергивали занавески, пили чай или ели. Вот мелькала тень, а за ней появлялся мужчина в тренировочных штанах. Издалека было непонятно, какого он возраста, но ей хотелось думать, что он молодой и счастливый. И женщина, к которой он обращался, была спокойной и довольной, и все у них было хорошо и стабильно. Эти люди жили, у них было пристанище, и они воспринимали его, как данность. И в эти моменты нарастала зависть и обида. Почему именно с ней такое случилось, а не с ними? Почему у них есть счастье, которого у нее уже никогда не будет, даже если все вернется на круги своя? Теперь она хотела только покоя, но и его не было.

Маме она сказала, что в Петином доме ставят новые трубы и они временно перебираются к свекрови. Мама не удивилась. Ее ничего не интересовало. А потом появился Рачинский. Она правила его рукопись. Работать было трудно: она не могла сосредоточиться на написанном, но он не подгонял, и Маня была ему за это благодарна. Однажды сказал, что на машине и может ее подвезти. По дороге разговорились. Он расспрашивал про Линку. У него тоже была дочь, на год старше. Про Петю она ничего не рассказывала, а он намекнул, что у него с женой непростые отношения. Мане было все равно. Потом был какой-то бардовский концерт, после которого сидели в кафе. Как-то еще он подвозил их с Линкой в поликлинику. Как она оказалась в той квартире и чья это была квартира, то ли его друга, то ли съемная, Маня так и не узнала. Этот эпизод не хотелось вспоминать, хотя она помнила, что поехала туда сознательно. Рачинский был очень ласков, настойчив, и чем больше говорил, тем отчетливее она понимала, что он чужой и все теперь будут чужие, кроме Пети. Самое обидное, что он казался неплохим человеком. Она путано объясняла, что не может, думала, сможет, но ничего не получилось, и она не хотела его обижать. Он сидел угрюмый, то ли злой, то ли расстроенный, в расстегнутой рубашке, и вид у него был несвежий, и она не понимала, как могла оказаться здесь, рядом с ним. О нем Маня никому не рассказывала, даже Ленке…

Когда вошла в прихожую, сразу увидела Петины ботинки, а через минуту он появился сам. Стоял и смотрел, как она раздевается. Сказал виновато:

– А мы тут с Линкой порисовать решили.

Она молча прошла мимо него. Долго переодевалась в комнате, хотелось плакать. Он стоял на кухне и смотрел в окно. Спросил:

– Может, поедим?

Она пожала плечами.

– А что мама тебя не покормила?

– Они сериал смотрят про очередных придурков.

Ели молча. Заходила Линка, показывала рисунок, Петя важно критиковал.

Потом она опять пошла в комнату, и через минуту к ней вошел Петя. Сел на кровати.

– Я больше так не могу.

Она посмотрела удивленно.

– Как?

– Вот так, без тебя.

– А как же любовь?

– Нет никакой любви. Ты прекрасно знаешь. И раньше знала. Просто ты мудрая, а я у тебя идиот.

– А… Вообще странно… Что ж вчера была любовь, а сегодня уже нет?

– Давно ничего нет. Я уже неделю один живу.

Маня мельком взглянула на него, но он сидел, опустив голову.

– Мань, я тебя прошу, давай ничего не будем здесь решать, просто поедем в Беляево и там все обсудим.

Он быстро вышел, и из комнаты свекрови доносились приглушенные голоса. Потом долго объясняли Линке, что мама с папой едут встречать дядей маляров, которые что-то не докрасили.

– А спать приедете?

– Если дяди уйдут рано, то приедем.

– А вы их там оставьте. Там брать все равно нечего.

Маня удивилась:

– Почему ты так решила?

– Бабушка сказала.

Очень не хотелось видеться со свекровью, но та и не вышла, и они ушли, не прощаясь, и этот побег был особенно унизительным. Мане казалось, что свекровь всегда знала, что все будет именно так. А ночью она проснулась от мысли, что совсем не хочет быть с Петей. Все ее страдания казались надуманными и бессмысленными. Все уже давно случилось, и так будет всегда.

Позвонила Лебедкина, мамина сослуживица, спросила, ищет ли Маня доктора.

– Какого доктора?

– Как какого? Для мамы. Это же нельзя запускать. Надо обследоваться.

Маня постаралась поскорее закруглить разговор и на следующий день после работы поехала к маме. Та лежала на диване и смотрела телевизор. Увидев Маню, улыбнулась.

– Мам, что происходит?

– А что такое?

– Мне звонят чужие люди, лепечут что-то невразумительное, с понтом дела, они такие заботливые! Тоже не надо из меня идиотку делать!

– Да кто из тебя идиотку делает? Кто ее просил… Она меня заменяла, вот и пришлось рассказать. Знаешь, какая она въедливая, клещами все вытягивает. А сама о себе помалкивает…

– Мам, меня твоя Лебедкина не интересует! Ты можешь сказать, что случилось?

Оказалось, что мама сидела в очереди в поликлинике, чтобы сдать анализ крови. То ли там душно было, то ли она не ела ничего, но у нее вдруг стянуло голову, и она потеряла сознание.

– Ты знаешь, обморока не было… Я все видела как в тумане… Такое сумеречное состояние… Потом все прошло. Они меня хотели домой проводить, но, когда выяснили, что дома никого нет, вызвали зачем-то «скорую». Я тоже, дура, согласилась.

– А мне ты не могла позвонить?

– Куда? Это ж утром было.

– Ну, на работу бы позвонила.

– Ну зачем? Ты что, ушла бы?

– Может, и ушла.

– Пошли чаю попьем. Ой, и бульон у меня есть!

Мама встала с дивана и слегка качнулась, и Мане на мгновение стало страшно. Ну, что она могла сделать?! Что они все от нее хотели? Как она могла стать счастливой, чтобы радовать всех вокруг? Она не виновата, так случилось.

Ели бульон, как в детстве. Она представила, что было бы, если бы она привезла Линку и они стали жить как раньше. Но раньше не было Линки, и она была другая, а сейчас так много нужно сломать. Главное, себя сломать. Она не сможет.

– Меня на кафедре хотят в санаторий отправить.

– Вот и езжай.

– А ты тут как?

– Можно подумать, ты моими делами занимаешься.

– Я бы занималась… Ты сама не даешь.

– Как тебе давать? Вот хочешь, возьми Линку.

– Так привози. Я как раз на больничном. Она и так уже совсем чужая стала. Только ту бабушку любит. Звонит ей всегда, все рассказывает… А со мной как волчонок.

– А что ты хочешь? Она ее растила. А потом тебе вечно все кажется… Вот эта твоя обидчивость…

Маня тут же пожалела, что сказала про обидчивость, так как за этим последует неминуемая ссора, но мама думала о чем-то своем, как будто не слушала.

– Это было твое решение. Мы могли бы жить здесь, все вместе.

– Мы уже жили здесь все вместе. И ты помнишь, что из этого вышло.

Помолчали. Маня сказала:

– Бульон вкусный…

– Тебе понравилось? Ты, наверное, голодная ходишь. Когда тебе готовить.

Потом пили чай с пирожными, которые Маня купила по дороге. Мама повеселела, хвалила пирожные.

– Ой, Манюш! Ты знаешь, кто объявился? Угадай!

– Ну, мам…

– Дорожкин!

– Да ты что!

– Он же теперь в Алма-Ате работает. Кафедрой заведует. Уважаемый человек! Привез огромную корзину с фруктами. Рыбы разной соленой. Я тебе с собой дам. Часть уже на кафедре раздала. Ты не приезжала, а все портится.

– Ну, и что Дорожкин?

– Все папу вспоминал… Это, говорит, главный человек в моей жизни… Про тебя спрашивал. Он уж как член семьи стал. Хороший он парень…

– Тоже мне парень…

– А что ты думаешь? Ему еще пятидесяти нет.

– А, ну тогда другое дело…

Маня расхохоталась, и мама улыбнулась.

– Все хихикаешь, а тебе уже тридцать…

– Ну, правильно. Я старая, а Дорожкин молодой.

– Да какая ты старая! Ты еще девочка совсем. У тебя вся жизнь впереди, а ты уже столько успела. Только ты – дурочка, все сама хочешь, как большая, а надо советоваться. Вот я тоже большая, а всегда с папой советовалась. Знаешь, как мне без этого трудно. Один человек не может всего знать, для этого есть родные. И нет ничего стыдного, если что-то не получается…

Мане хотелось плакать, но ее будто замкнуло, и вместо слез вылезла обида за всю ее бездарную жизнь, как будто в этом была виновата мама, отпустившая ее в эту жизнь.

– У меня все получается! И закроем эту тему.

– Ну и хорошо, раз получается…

Уже в прихожей Маня спросила:

– А с днем рождения что?

– На работе спрашивали, но я звать никого не хочу. Посидим по-домашнему…

А уже на следующий день выяснилось, что путевка горящая и надо срочно выезжать. Мама расстроилась.

– Что я там одна буду делать?

– Мам, ты, правда, как маленькая. Тебе сейчас подлечиться надо. А день рождения на следующий год отпразднуем.

– Ты представляешь, мне уже 62 года.

– А что такого? Ты чуть постарше Дорожкина.

– Глупая ты…

Голос у мамы был довольный.

По вечерам Петя садился за телефон и долго и возбужденно обсуждал что-то с Васильчуком. Их институт несколько лет назад перепрофилировали, и теперь это был уже не институт, а торгово-промышленное объединение. Чем они там занимались, Петя толком объяснить не мог. Тестировали какие-то товары народного потребления. Платили мало, народ был недоволен. Васильчук вовремя подсуетился и перешел на какую-то фирму, торгующую медицинским оборудованием. Поначалу Петя ему завидовал, но потом оказалось, что это тоже не вариант. Васильчук считал, что они оба зря теряют время, вместо того чтобы зарабатывать реальные деньги. Каждый день у него появлялись новые идеи, которыми он тут же делился с Петей, а Петя потом подробно и не без ехидства пересказывал их Мане. После ухода Васильчука Петя как-то от него отдалился, и Маня боялась радоваться наступившему покою. Когда они вели беседы по вечерам, Маня слушала, не перебивая, а потом не оставляла камня на камне от очередного проекта обогащения. Петя был доволен. Она чувствовала некоторую его зависимость, но никогда не злоупотребляла этим. Она знала его ранимость.

– Петь, а может, тебе преподавать пойти, в университет какой-нибудь коммерческий. А что? Там теперь, говорят, неплохо платят. А главное, ты будешь на своем месте…

Петя отмахивался.

– Какой институт? Ликбез этот преподавать… Там науки не осталось. Принимают экзамены за бабло, вот и все образование.

Маня пугалась. Опять она сказала, не подумав. Еще не хватало ему вляпаться в историю со взятками. Он из тех, кого делают крайним.

Мама приехала из санатория посвежевшая и какая-то ожившая. Показывала фотографии.

– Представляешь, там у всех телефончики такие переносные. Так удобно!

– Ты что, первый раз увидела? У Пети тоже есть труба от работы.

– Труба?

– Так их называют.

– Мань, а они дорогие? Может, тебе купить? Это ж так удобно. И я тебя всегда найти смогу.

– Посмотрим…

– Ты знаешь, там врачи неплохие… Даже удивительно. Здесь таких внимательных нет… Советуют немного пообследоваться.

У Мани пересохло во рту.

– Зачем? Я не понимаю, ты что-то скрываешь?

Мама рассмеялась.

– Да ничего я не скрываю. Просто, знаешь, любят перестраховаться… Говорят, за неделю могут все сделать. Только в больницу надо ложиться. Так не хочется.

Положили ее так быстро, что Маня узнала об этом только на второй день. Они вышли в коридор, и Маня достала коробочку из сумки. Мама испугалась.

– Это что?

– Труба. Будешь мне отсюда звонить.

– Ты с ума сошла!

Мама как завороженная разглядывала коробку, которая казалась космическим предметом на фоне больничного интерьера.

– Сколько он стоит?

– Неважно, это тебе подарок на день рождения.

– Ой, Манечка, спасибо! Я его не освою.

– Как это не освоишь? И это говорит ученый человек, доцент кафедры истории. Стыдно, буквально…

– А помнишь, ты маленькая всем рассказывала, что родители у тебя наученные работники…

– Помню…

– А помнишь, как ты заставляла папу делать полоску света, и он каждый вечер мучился с этой дверью, чтобы не закрывалась?

Она все помнила, но обсуждать это не было сил. Воспоминания обычно засасывали, и потом было трудно возвращаться в собственную жизнь.

В детстве отец намаялся с этой полоской света. Маня боялась засыпать в темноте. Она тогда спала в смежной с родителями комнате, которую потом превратили в гостиную. Когда у нее гасили свет, она требовала, чтобы родители закрывали свою дверь неплотно, так чтобы виднелась полоска света из их комнаты, не слишком широкая, но и не узкая. Дверь не слушалась, захлопывалась, или, наоборот, распахивалась. Маня капризничала, папа вскакивал с кровати, виновато суетился, стараясь поскорее зафиксировать дверь разными деревяшками. Он не хотел, чтобы Маня нервничала. Так она и засыпала, глядя на полоску света.

Маму действительно выписали через неделю, не сказав ничего определенного. Маня сама разговаривала с врачом, но тот практически ничего не сказал. Нервное истощение, организм ослаблен, и всякие прочие возрастные изменения.

– Она не такая старая.

– Но и не такая молодая.

– И что делать?

– Больше отдыхать, витамины поколоть…

– Может, ей с работы уйти?

– Я бы не советовал. Работа держит в тонусе. Ничего такого страшного у вашей мамы нет. А вот сядет дома, начнет болячки искать.

Петя ходил раздраженный, ему казалось, что теща специально придумывает разные болезни, чтобы отвлечь Маню от семьи. Ей скучно, она и мается. А Маня наивная, ее легко напугать. У Пети как раз был трудный период на работе, и она знала, что сейчас ему особенно нужна Манина поддержка, но она не могла разорваться. Главное, чтобы он подождал, и скоро все встанет на свои места.

– Конечно, ее же не волнует, что с ребенком некому сидеть. Она с ней сроду не сидела. Даже не знает, что это такое.

Линка училась в школе в Беляево и жила с ними. Днем приезжала свекровь, часами мыла посуду, как будто бы у них квартировал полк солдат. Маню всегда раздражала эта ее способность находить грязную посуду. Создавалось впечатление, что она ее специально загрязняла, мыла, а потом опять грязнила. Как будто заняться больше нечем.

– Петь, я твою маму не критикую…

– Ха-ха-ха! Теперь это так называется.

Петя никак не мог простить того, что ее родители не сидели с Линкой, когда они жили вместе.

– Ты знаешь, я к твоим всегда хорошо относился… Чего нельзя сказать о них…

– Петь, я не хочу это обсуждать.

– Вот видишь! Ты оттуда чужая приезжаешь, накрученная…

Он резко встал и ушел в комнату. Она услышала звук телевизора. Позвонила маме, сказала, что доехала. Голос у мамы был хороший.

– Манюшь, ложись пораньше. Ты уставшая какая-то… И перестань нервничать. Все перемелется, мука будет…

Спала она плохо и опоздала на работу. Там, оказывается, началась планерка. Заходить было неудобно, и она сразу пошла в курилку. Туда постепенно стекался народ. Все пребывали в радостном возбуждении. Клеймили главного, перебивая друг друга. У Мани зазвонил мобильник, прервав кого-то на полуслове. Все недовольно оглянулись. Номер был мамин, а голос чужой.

– Але, это Маня?

– Да, а кто это?

– Здравствуйте, это сестра из поликлиники. У больной в телефоне только ваш номер записан. А вы ей кто?

Маня произнесла четко, чуть не по слогам:

– Это моя мама.

Главное, чтобы тетка поняла, с кем говорит, и тогда уже ничего не случится. Медсестра молчала.

– Ей плохо?

– Я пришла делать укол… Сегодня моя смена… Еще позвонила вчера, напомнила, что приду в двенадцать. Сменщица заболела, и на мне два участка. Она еще поблагодарила, сказала, что ее все устраивает. А тут прихожу, она лежит. Будто спит. Я окликнула – не отвечает. Тогда уж я пульс проверила…

Сестра тяжело вздохнула. Маня спросила:

– И что?

– Не было пульса… Я «скорую» вызвала… Вы уж приезжайте…

– Зачем «скорую»?

– Так положено.

Маня закричала:

– Подождите! А как вы вошли?!

– А дверь открыта была.

– Не может быть!

– Я сама удивилась. Звоню, звоню – никого. Ну, я дверь толкнула легонечко, она и открылась… Хорошая женщина была, ученая. Конфеты шоколадные всегда дарила. Я отказывалась. Я ж вижу, женщина не из этих, что воруют. Живет скромно. А она мне: «Шурочка, не переживайте, мне их студенты дарят».

Мама лежала на кровати, чуть-чуть повернув голову. Маня, не дотрагиваясь, слегка нагнулась, чтобы заглянуть ей в глаза. Ей показалось, что они неплотно прикрыты. Все это было нереально, будто случилось не с ней. Мама не могла умереть. Папа – мог, он долго болел, а мама всегда была здорова. Главное, она не собиралась умирать. Маня это чувствовала.

Маня до последнего не теряла надежды, что ее нынешнее, нереальное существование когда-нибудь закончится и они опять окажутся дома, вместе с мамой, как будто бы никогда не разлучались. Получается, она не успела, и теперь уже ничего нельзя переиграть.

Ее переполняло желание кого-то обвинить. Ведь должен быть кто-то виноват в том, что случилось!

Врач «скорой помощи» торопливо заполнял какие-то бумаги. Маня хотела его о чем-то спросить, но боялась помешать, как будто что-то зависело от того, что он напишет.

На тумбочке возле кровати лежала книга, заложенная на тридцатой странице. На закладке было написано маминым почерком: «Маня, если что, дверь открыта». Она взяла закладку и пошла на кухню. Там милиционер беседовал с Петей. Вид у Пети был основательный, и вел он себя по-хозяйски. Маня протянула закладку милиционеру. Тот пробежал ее глазами, оживился:

– Вы почерк узнаете?

– Узнаю.

Милиционер радостно потер руки.

– Вы даже не представляете, как это здорово!

– Что здорово?

– Правда, доктор и так не нашел признаков насильственной смерти. А теперь еще и документик имеется. Вы точно все вещи посмотрели? Все на месте?

Маня кивнула. Петя встал, обнял ее за талию. Слегка подтолкнул к выходу. Сказал ласково, но строго:

– Иди, иди, Маняш! Мы тут все решим. А ты отдохни пока.

Его тон покоробил, но не было сил реагировать. Она не понимала, что он здесь делает. Молча вернулась в комнату и села на диван. Кругом сновали какие-то чужие люди, и даже Петя был рядом, а мамы не было. У нее теперь никого не было. Она осталась одна.

Врач вышел в прихожую. Она вскочила с дивана и догнала его.

– Вы мне можете сказать, что произошло?!

Доктор поморщился:

– Что вы хотите узнать?

– Ну, должна же быть какая-то причина?!

– А какую особенную причину вы ищете? Пожилой человек… Сердечная недостаточность, гипертония…

Маня закричала:

– Не было у нее никакой гипертонии!

Врач вздохнул:

– Вот видите, вы все лучше меня знаете.

Рядом уже крутился Петя, пытаясь оттеснить ее в комнату. Маня вырвалась и схватила доктора за рукав халата:

– Вы обязаны сказать мне диагноз!

– Я так думаю, что тромб оторвался. Очень похожая картина. А вы, девушка, должны быть благодарны, что ваша мама не мучилась. Заснула и не проснулась. О такой смерти мечтать можно.

– Вы специально так говорите, чтобы снять с себя ответственность!

Доктор вырвал локоть и молча вышел за дверь.

Когда ей было лет шесть-семь, она все свободное время проводила с Риткой, девчонкой со двора. Риткина мама работала кассиршей в соседнем гастрономе, а папа был таксистом, обоих целыми днями не было дома, и Ритка была предоставлена сама себе. Для Мани она была источником познания и житейской мудрости. В частности, именно от нее она узнала, откуда берутся дети, в прямом смысле слова. Правда, она не поверила и поделилась своими сомнениями с родителями, поставив их в трудное положение. Каждое лето Ритка проводила у бабушки в поселке городского типа. Основной достопримечательностью этого поселка был роддом, который находился через забор от бабушкиного дома. Здание было деревянное, двухэтажное, ворота на территорию никогда не закрывались, и все дети бегали, как в кино, смотреть в окна родильного зала, который и залом-то назвать было трудно. Все увиденное подробно пересказывалось Мане.

С Риткой они постоянно о чем-то мечтали. Прежде всего о свободе от родительской опеки, хотя, по мнению Мани, Ритке было грех жаловаться. Маня хорошо запомнила один такой разговор. Они обсуждали, как поступит каждая из них, если им вдруг позволят выбрать, где жить дальше. Ритка сказала:

– Я уйду из дому и буду жить одна.

– Всегда?

– Всегда. А ты?

– А я уйду и три дня поживу одна.

Ритка удивилась:

– А потом?

– А потом к родителям вернусь.

– А навсегда не уйдешь?

– Не-а… Я буду всегда жить с родителями.

– Всегда ты не сможешь.

– Почему?

– Ну, они же умрут.

Маня помотала головой. Сказала твердо:

– Они будут всегда жить… Пока я живу.

Ритка покрутила пальцем у виска и убежала.

Пару лет назад она встретила Ритку в торговом центре на Киевской. Маня ее вначале не узнала. Ритка расплылась, носила короткую прическу, и волосы у нее были ярко-рыжего неестественного оттенка. Ритка обрадовалась, бросилась целоваться, долго ахала. Маня спросила:

– Родители как?

– Ой, как огурцы! Круглый год на даче живут, мы им там все обустроили. Батя – орел! Из тачки не вылезает. Мой ему джипушник подарил… Ну, не новый, ясный пень! Вот он и рассекает. Довольный, как слон! А твои-то как?

– А моих нет.

Ритка посерьезнела.

– Значит, ты сирота?

Маня не ответила. Родителей не было давно, но она впервые примеряла на себя это слово…

На поминках народу было немного. Всю организацию взяла на себя свекровь. Она сразу заявила, что готовить будет в родительской квартире, так как возить еду с места на место ей неудобно. Маня было заартачилась, но поняла, что совсем нет сил ни с кем спорить. Все это уже не имело никакого значения. Она с трудом заставила себя обзвонить тех, кого нельзя было не позвать. Очень хотелось перевалить на кого-нибудь эту обязанность, и никак не удавалось осознать, что переваливать не на кого. Единственный человек, кому она обрадовалась, была тетя Ната, мамина школьная подруга, которая давно жила в Питере. В свое время мама очень переживала, что та вышла замуж за ленинградца, и они действительно стали редко видеться, хотя тетя Ната при каждом удобном случае приезжала в Москву и останавливалась у них. Вот тогда дома был праздник. Она не просто не стесняла, а служила чем-то вроде батарейки для часов, замедливших ход.

Тетя Ната прилетела на следующий день после маминой смерти. Позвонила из аэропорта. Маня была у свекрови и ее даже сразу не узнала. Она сдержалась, чтобы не закричать от радости, и лепетала что-то невразумительное. Рядом была свекровь, и при ней не хотелось радоваться. Тетя Ната сказала:

– Вот что, Манюш! Давай руки в ноги и домой. Не буду же я тебя во дворе караулить!

Маня обрадовалась. У нее появился легальный повод вырваться. Свекровь спросила подозрительно:

– А почему она к нам не может приехать? Уж как-нибудь разместим, не выгоним.

– Она хочет туда. Она всегда у нас останавливалась.

Тетя Ната действительно уже поджидала во дворе, и вид у нее был такой родной, что даже появилась шальная мысль попроситься жить к ней. Та вела себя с Маней строго и по-деловому, и Маня начала понемногу успокаиваться. Теперь можно было переложить хоть часть того, что над ней висело. Они перебирали родительские бумаги в мамином секретере.

– Мать у тебя, Мань, как была дурная, так и осталась. Вот сколько ее помню, у нее вечно все в творческом беспорядке… Вот смотри, тут какие-то курсовые работы ее этих неучей, а в них счет телефонный. Вот зачем здесь счет телефонный?

Маня пожала плечами. Она была такая же.

– Хорошо хоть оплаченный…

– Мама платила в срок, и меня ругала всегда.

Тетя Ната внимательно посмотрела на Маню, покачала головой.

– То есть ты еще хуже?

Маня рассмеялась.

– Все с вами ясно, девушка. Придется брать дела в свои руки.

Маня взяла в руки очередную папку, и из нее посыпались какие-то записки. Она присела на корточки и начала быстро их собирать. «Манюша, если дверь открыта, не пугайся. Я иногда не слышу звонка. Телевизор включен». «Маня, дверь открыта, может прийти сестра». «Маня, дверь открыта, я в комнате». Под каждой запиской стояла дата. Маня сказала:

– В тот день тоже была. «Маня, если что, дверь открыта». Я не понимаю… Если что?

Тетя Ната отвела глаза.

– Пошли чаю попьем, а то нам еще копаться и копаться.

Сидели на кухне, как в былые времена, только тогда за столом были папа и мама.

– Мань, ты только себя не казни. Так всегда бывает, когда родной человек уходит, начинаешь себя казнить. Ты должна твердо знать, что ты ничего сделать не могла. Я не знаю, что там у тебя в жизни происходит, и не мое это дело. Мать твоя переживала, конечно… И это тоже естественно…

Маня выкрикнула:

– Нет, это неестественно!

– Так. Ты давай успокойся, а то я с тобой разговаривать не буду. Ты хочешь сорваться, заболеть? Так вот… Даже если ты своей жизнью мать расстраивала, то это тоже не твоя вина…

– А чья?

– А ничья! Это беда. Ты такая девка золотая, тебя на руках надо носить… Но увы… Не все получается, как мы хотим… Но и не в этом дело… Матери без папы тяжело было… Я ее к себе звала пожить, она не поехала… Но последнее время она как-то ожила… Вот только пожаловалась мне, будто фобия у нее началась… Боится по ночам одна оставаться. Сказала, что дверь не запирает. Так ей спокойнее. Строго-настрого запретила тебе говорить. У нее, говорит, своих забот хватает. Ходит, как натянутая струна – тронуть страшно.

– А чего она боялась?

– Да в том-то и дело, что сама не знала чего. Говорит, как свет гашу, мне воздуха не хватает. Будто задыхается. А утром самой смешно бывало от своих страхов.

– Что ж она мне не сказала?

– А что бы ты сделала?

А ничего б она не сделала. Это сейчас ей казалось, что все бы изменила, только бы вернуть время назад.

На поминках гости четко разделились на две группы: с одной стороны, свекры и Петя, с другой – мамины знакомые. С маминой стороны помимо тети Наты было пять женщин с кафедры, во главе с заведующей. Свекровь хозяйничала молча, неодобрительно поглядывая на другой край стола. Тетки тоже косились на нее испуганно и о чем-то шушукались. На Маню смотрели сочувственно.

Перед уходом все обнимали ее, велели держаться. Заведующая спросила шепотом:

– Все-таки тромб?

– Говорят, да.

Она шумно вздохнула.

– Вот так живешь – не знаешь. А потом – раз! Без всяких тебе предисловий.

Тетя Ната тоже куда-то засобиралась.

– Пойду пройдусь полчасика…

Маня испугалась.

– Зачем?

Та нагнулась, прошептала:

– Пусть твои уйдут, и мы с тобой спокойненько посидим.

Когда остались одни, свекровь начала деловито паковать сумки. Все-таки какие-то кастрюли пришлось привезти, мамины ее не устраивали. Линка вытащила книжки из дедова шкафа и листала их, забравшись в кресло. Свекровь вышла из кухни.

– Я уж посуду помыла, а вы до сих пор не собраны.

Петя сидел испуганный и забитый и боялся поднять на Маню глаза. Маня сказала:

– Я тут остаюсь.

Петя вздрогнул. Свекровь спросила:

– Как это ты тут остаешься?

– Так. Я с тетей Натой ночую.

– Она что, маленькая? Переночевать одна не может. Ну-ка давай, нечего тебе тут оставаться, беды пережевывать. Не по-людски это…

– Не по-людски? А что с вами там по-людски?

Петя подскочил к ней, но она так на него глянула, что он тут же сел на место. Она знала, что надо остановиться, но ничего не могла с собой поделать.

Свекровь тихо сказала:

– Ты чего раскричалась? Ребенка-то пожалей!

– Я вас всех жалела, а вы никого не пожалели! Я вас ненавижу, вы изверги!

– Ну ты, полегче!

Вмешался свекр. Крепко взял Маню за плечи, усадил за стол. Глянул на свекровь.

– Отвяжись от нее… Не время сейчас…

Налил в кружку водки, поднес к Маниным губам.

– Ну-ка выпей, давай… Вот так… Молодец…

Больше от этого вечера ничего не осталось.

Утром приплелась на кухню. Тетя Ната пекла кефирные блинчики. Оглянулась на Маню, расхохоталась.

– Пьянству – бой! Стыдно, девушка.

Они провели с тетей Натой три дня. Говорили ни о чем, и она была ей благодарна за это. К ней вернулся покой и уверенность, и она приняла решение. К свекрови приехала вечером, проводив тетю Нату в аэропорт. Все уже легли. Петя сидел на кухне и не слышал, как она вошла. Вскочил:

– Чаю будешь?

Он смотрел на нее затравленно, и вид его ей был неприятен. Она сказала:

– Мы переезжаем к моим.

Петя так явно обрадовался, что даже не смог этого скрыть. Маня поняла, что он ожидал совсем других слов. Как бы она хотела произнести «Я переезжаю», но она не смогла.

* * *

Градов подошел к окну и распахнул до конца фрамугу. Певица ойкнула:

– Вы чего это, Антон Леонидович, заморозить нас решили? На улице минус пятнадцать!

– Я на секунду… Душно что-то…

Певица прищурилась:

– Что это вам душно, доктор? Уж не влюбились ли вы?

Градов вздохнул:

– Если бы…

Не мог же он ей сказать, что иногда надо менять духи, хотя следующие могли оказаться еще ядренее. Надо сказать Филину, чтобы доплачивал за вредность. Даже на химическом производстве доплачивают. Или пусть разрешат работать в противогазе. Певица так точно не обидится, скажет, что очень даже прикольненько. Он закрыл окно и сел на место. После перерыва было трудно возвращаться к работе, и иногда он даже не понимал, что он тут делает. Певица уже успела рассказать, что поругалась с продюсером и теперь не имеет права петь свои песни. Градов помнил только одну ее песню, вернее припев из нее: «Прыг-скок, ты моя мечта, прыг-скок, ты моя судьба».

Градов спросил:

– А кто ж эти песни петь будет?

Он тут же испугался сказанного, но певица с удовольствием подхватила тему. Сказала задумчиво:

– Я точно не знаю, но есть у меня кое-какие подозрения… Скорей всего, Милка Васнецова. Вы думаете, она такая белая пушистая?

Градов неопределенно пожал плечами.

– А она стервь, каких поискать…

– Что вы говорите?

– Я вам отвечаю. Может, конечно, еще Дианка нарисуется, но Степик ее не очень любит.

– Прямо даже не знаю, что вам сказать… Может, адвоката хорошего найти. Есть же какая-то возможность защитить свои права.

– Ой, ну вы наивный такой! Вы что, Степика не знаете? Он любому адвокату глотку перегрызет и не подавится. А потом еще меня в бетон закатает…

– Ну, может, не надо тогда с ним дело иметь?

Певица глянула на него подозрительно:

– А с кем иметь?

– Ну я не знаю, с кем-нибудь погуманнее…

– Погуманнее, это как?

– Ну, чтобы не закатывал в бетон…

– А где ж таких взять?

– Слушайте, какая у вас опасная профессия…

– И не говорите.

Певица закурила, и Градов радостно бросился открывать окно. На этот раз она даже не заметила.

– А может, вам его очаровать?

– Кого, Степика?

– Ну да…

– Это как же?

Градов смущенно хмыкнул:

– Ну, не мне вас учить…

– Переспать, что ли?

– Вроде того…

– Надо ему очень по второму кругу! Ему теперь свеженьких подавай… А сам-то, смотреть противно… Пузо отрастил, ниже колен… Рожа лоснится… Он ведь раньше совсем другой был. Такой, знаете, обаяшка… Я сама тогда на него повелась. Клянусь!

– Так вы хотите его вернуть как мужчину?

– Я ж вам объясняю, на кой мне этот боров нужен? Мне нужно, чтобы он контракт продлил.

Градов посмотрел на часы. До прихода следующей пациентки оставалось двадцать минут, а тут еще конь не валялся: ни проблема не выявлена, ни пути ее преодоления. Как было бы здорово, если бы ей сейчас кто-нибудь позвонил и позвал на какую-нибудь тусовку. Но телефон у певицы был выключен, как он сам требовал на первом сеансе.

– А может, с другой стороны зайти? Поразить его какой-нибудь новой песней.

Она на секунду задумалась.

– А где я ее возьму?

– Как где? Ну, где-то у вас эти песни берут… А может, самой написать.

– Вот еще, мне делать больше нечего. Это ж такое бабло надо пробашлять, чтобы мне песню написали. На кой мне тогда Степик? Надо спонсора искать…

Градов обрадовался.

– Вот! Мы определили фронт работ. Надо начать искать спонсора. У вас есть представление, где его можно искать?

– Представление-то есть, а спонсора нет…

Она тяжело вздохнула.

Совсем недавно они с Аленкой тоже обсуждали проблему спонсора. Аленка училась на втором курсе факультета биологии Принстона. Себя она называла студенткой второго года. Градов пошутил:

– Типа второгодница?

– Что значит второгодница? У меня второй год обучения.

– Ты что, забыла, что такое второгодница?

– Я не знаю, что ты имеешь в виду?

– Ален, ну дурочку из себя не строй! Что у вас в школе второгодников не было?

Градов изо всех сил пытался скрыть раздражение.

– Я точно не помню. Те, которые, не продолжали?..

– Во-во! Не про-дол-жа-ли! Как это будет по-русски?

– Папа, я не понимаю, чем ты недоволен? Здесь Америка, здесь все по-другому.

– Что, и люди другие? Из другой материи сделаны?

– Ну, я не знаю про материю, но живут здесь по-другому.

– Я так понимаю, гораздо лучше.

– Правильнее.

– И ты в Москве жила неправильно?

– Неправильно. Без цели.

– И какая у тебя сейчас цель?

– У меня цель закончить бэчелор с хорошим джи пи эс, ну средней оценкой, и потом взять мастер.

– И где его взять?

– Лучше у нас в Принстоне, но есть и другие хорошие школы.

– А потом?

Она засмеялась, как взрослые смеются над детскими вопросами.

– Сейчас у меня только эта цель. Надо решать проблемы по мере их поступления.

– Обалдеть! У нас в России говорят «Я в шоке!». Ты, оказывается, все знаешь! У тебя и проблем-то, наверное, нет.

– Это плохо?

– Это замечательно.

– А тебе нравится, когда много проблем. Да?! Ну, скажи, да?!

– Ну, Аленка, ты что? Я не хотел тебя расстраивать!

Она уже захлебывалась слезами, мелко вздрагивая всем телом, и он узнавал ее, маленькую. Она всегда начинала рыдать внезапно, без всякого перехода.

Он осторожно обнял ее, и она не отстранилась.

– Ну, скажи, почему это плохо, когда человек знает, чего он хочет?

Она все еще всхлипывала, и он гладил ее по голове.

– Да это очень хорошо, правда! Я совсем другое хотел сказать… Я даже не знаю, что я хотел сказать…

Она посмотрела на него и улыбнулась. Внезапно всхлипнула, и они оба засмеялись.

Потом пили какой-то мудреный фруктово-ягодный коктейль, Градов так и не запомнил его название. Аленка рассказывала об университете, о том, что нежданно-негаданно получила стипендию. Они уже не надеялись, собирались брать кредит. От Принстона не отказываются. А тут пришло письмо, мол, мы рады сообщить и так далее. Она пока училась в последнем классе, участвовала в опытах в дедушкиной лаборатории. Вот та бумажка, наверное, и сыграла роль.

– Надо же, и тут блат.

Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но, посмотрев на Градова, передумала. Улыбнулась.

– Я знаю, ты меня специально провоцируешь.

– Точно. Догадливая ты у меня.

– Ну, правда, пап! Ну ты можешь представить, что не блат это. Если бы я в лабораторию не ходила, а просто так числилась, мне бы никто справку не дал. И дедушка бы даже просить не стал.

– Да, он всегда был принципиальным.

Вот этого говорить не надо было, но он не смог сдержаться. Тесть так и остался в его сознании главным врагом. Хотя сейчас это уже не имело значения.

Оказалось, что проблема у Аленки все-таки есть, и сейчас она занимается ее решением. Она решила принять участие в студенческом проекте по микробиологии, но на этот проект нужны деньги. Сейчас они пытаются найти спонсора, пишут письма в разные фонды.

– А много денег надо?

– А что, у тебя деньги есть? Мама говорит, что ты теперь богатенький Буратино.

– Ну, раз мама говорит…

– Сто двадцать тысяч.

– Долларов?! Нет, таких денег у меня нет…

– Конечно, ты же не новый русский. Ну ничего, мы найдем. Тут науку поддерживают.

Потом они поехали на Бродвей, вначале на автобусе до Центральной станции, а потом на сабвее. Сабвей произвел мрачное впечатление. Он не шел ни в какое сравнение с московским метро, ни по удобству, ни по эстетическому восприятию. Градов даже удивился, что в Нью-Йорке что-то может быть хуже, чем в Москве. Аленка снимала студию в Нью-Джерси, недалеко от университета. Переселилась она туда несколько месяцев назад, а до этого снимала квартиру с еще тремя соседями, тоже студентами. По выходным ездила домой. Дом, который они купили три года назад, тоже находился в Нью-Джерси, но далеко от университета. Правда, Аленка сказала, что в любом случае жила бы одна. Здесь, как только становились студентами, отделялись от родителей. Градов подумал, что до сих пор не отделился, хоть уже давно не студент, но эта тема была сложная и неподходящая для обдумывания на отдыхе.

При каждом удобном случае ездили в Нью-Йорк, сидели в кафешках, ходили по магазинам.

– Сейчас новогодние сейлы. Мама хочет тебя одеть.

– А я что, раздет?

Она повисла у него на руке, как в детстве, заглянула в глаза.

– Ну, пап, ну не спорь с ней! Ну, пусть оденет…

Он засмеялся.

– Да пусть одевает. Кто б возражал, а я не стану.

Еще она обожала Бродвей, выискивала в Интернете дешевые билеты и пересмотрела почти все шоу.

– Ты знаешь, какой Бродвей красивый! Тебе обязательно понравится.

В итоге он даже не понял, что они уже на Бродвее. Они долго шли по каким-то улицам, с виду мало отличающимся друг от друга. Каждый раз на светофоре он смотрел на табличку с номером и, видимо, зазевался и нужный поворот пропустил. Они уже какое-то время шли по этой улице, когда Аленка остановилась и показала рукой на какое-то здание.

– Ты видишь этот театр? Здесь идет самое популярное бродвейское шоу.

Они двинулись дальше. Кое-где переливались неоновыми буквами афиши, но он не успевал прочитать, что там написано. В витринах магазинов сверкали украшенные елки и веселые санта-клаусы.

– А вот этот режиссер входит в тройку лучших на Бродвее.

Градов замедлил шаг.

– Так мы уже на Бродвее?

– Ну, конечно, пап, ты что, не видишь?

Он даже немного расстроился. Бродвей был обычной улицей, мало отличавшейся от тех, что они только что пересекали. Он столько слышал об этом месте, что ему казалось, что должно произойти что-то необыкновенное, как только он ступит на эту улицу. И тогда он поймет, что он на Бродвее. Но ничего такого не произошло, хотя, если приглядеться, все было очень нарядно, даже чем-то напоминало Старый Арбат после перестройки, может быть своей неодушевленностью. Аленка что-то еще комментировала про популярных и всемирно известных режиссеров и продюсеров, а он все время ждал, что она скажет, а вот это круто, а вот это прикольно, но, видимо, так говорили только невоспитанные россияне.

За шесть лет, прошедших после Наташиного отъезда, он виделся с Аленкой только один раз. Они приезжали вдвоем в Москву три года назад. Наташе нужно было собрать какие-то документы. Он плохо помнил их встречу. Аленка рассказывала про успехи в школе, про то, что решила заниматься биологией, как дедушка и мама. Она была веселой и, казалось, радовалась их встрече, но радость ее была ровной, без эмоциональных всплесков. Градов объяснял это переходным возрастом и тем, что отвыкли друг от друга. Договаривались, что теперь он приедет в Америку. Потом от нее регулярно приходили мейлы, но прямого приглашения не поступало. А сам он не напоминал. В октябре она написала подробное письмо, что переехала в отдельную студию и теперь может принять его. Далее следовали подробные инструкции, как получать визу, что говорить, что не говорить. Градов действовал на автомате. Не было страха, что ему откажут в визе, хотя многие пугали. Если откажут, так тому и быть. Но визу дали легко и без проблем.

Наташа предупредила, что в субботу у них званый ужин и Градову приготовили сюрприз. Будет один человек, с которым ему очень полезно и интересно пообщаться.

Первые полчаса показывали дом. Главным экскурсоводом выступала теща. Градова она приняла как родного, забросала комплиментами, и вообще вела себя так, как будто ничего не произошло. Дом был двухэтажный с четырьмя спальнями, одна из которых гостевая. Когда они вошли в нее, теща сказала:

– Вот, Антоша, ты всегда можешь приехать и здесь остановиться.

– Большое спасибо, Ирина Викторовна.

– И без всяких экивоков. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Наташа говорит, ты сейчас неплохо зарабатываешь, так что можешь себе позволить.

Тесть предложил выпить аперитива, пока гости не пришли.

– А много гостей ожидается?

– А тебе надо много гостей?

– Мне? Да нет. Мне вообще никого не надо.

– Да ты, Антон, и не изменился совсем. Тебе никогда никто не нужен был. Вечно сам по себе. Вот поэтому так жизнь и складывается. Все проблемы в нас.

– А как она складывается?

– Ну, это ты сам знаешь как. Каждый человек должен жить для кого-то и для чего-то. Вот ты для кого живешь?

– Для себя. Вы же сами сказали.

Тесть вздохнул.

– Увы… И еще гордыня твоя дурацкая… Она тебя до добра не доведет.

Влетела раскрасневшаяся Наташа. Они с тещей зачем-то суетились вокруг стола, хотя всю еду заказали в ресторане.

– Что за диспут?

– Да вот учу родственника уму-разуму.

Они встретились взглядами, но та быстро отвела глаза. Градов сказал:

– Совершенно бесполезное занятие. Я необучаем.

Наташа замахала руками.

– Не хочу ничего слушать. Гости уже паркуют машину.

Гостями оказался моложавый мужчина в черном костюме и белой рубашке, по имени Алекс. Градов уже успел заметить, что костюмы тут почти не носят, а одеваются достаточно свободно. Аленка рассказывала, что даже ее профессора ходят в майках и джинсах. Костюм – это одежда клерков с Уолл-стрит, а так это даже моветон. Все равно что летом носки под босоножки надевать. Здесь все знают: если летом в носках – значит русский.

Алекс спросил:

– Ну, как там жизнь в Союзе?

– В Союзе? А Союза уж двадцать лет как нет. Теперь Россией называется.

– Ну, это одно и то же. Мы-то с вами понимаем. Я просто так давно там не был. И честно говоря, не рвусь…

Он оглядел присутствующих, ища понимания, и все захихикали.

– Ну, хорошо, а как Москва?

– Стоит пока…

– И то слава богу…

Все опять засмеялись, уже громче. Наташа сказала:

– Антон, ты, наверное, не знаешь… Алекс известный в Нью-Йорке психотерапевт. Вот… вам, наверное, есть о чем поговорить.

Градов мельком глянул на Алекса, тот неспешно накладывал крабовый салат.

– А вы здесь учились?

Алекс улыбнулся, немного снисходительно.

– Вы знаете, я всю жизнь учусь…

– Я имею в виду, вы… откуда родом?

– Я сам с Киева…

За столом установилась тишина. Градов попытался поймать Наташин взгляд, но она смотрела сквозь него.

Алекс продолжил.

– Я вам скажу, это еще большой бонус, что в Союзе КГБ разрешил психотерапию.

Теща быстро перегнулась через стол и положила Градову маринованных грибов.

– Антоша, почему ты ничего не ешь? Вот попробуй грибов. Ты таких никогда не ел. Это фирменные, от Настены.

– А кто такая Настена?

– Это у нас русский магазин тут, на соседней улице.

Алекс оживился.

– А вы слышали, Айрина, что мы поимели в том месяце?

– Нет.

– Наш Елисеевский на восемьдесят третьей закрыли.

– Что вы говорите?! Куда ж вы теперь ходите?

– Или к Семе, или в «Черное море».

Теща всплеснула руками.

– Да у Семы все просроченное! И дорого там невозможно…

– Да ладно, дорого! Мне это не проблема. Я в Елисеевском рыбу брал, так это рыба. Приятно покушать.

Градов снова глянул на Наташу. Та сосредоточенно расправляла салфетку ребром ладони. Он обратился к Алексу.

– А вы работаете в каком-то медицинском центре?

Наташа обрадовалась, отвлеклась от салфетки.

– У Алекса свой офис.

– Правда, а где?

Алекс произнес тихо, но с достоинством:

– На Кони-Айленд. А что?

– Нет, просто пытаюсь разобраться в географии. А это где?

– В Бруклине.

Аленка пробормотала, не поднимая глаз от тарелки:

– На Брайтон Бич.

Он быстро глянул на нее, и она, не удержавшись, прыснула. Наташа посмотрела осуждающе.

Градов спросил:

– Чтобы офис открыть, надо, наверное, какое-то специальное разрешение получать?

– А как вы хотели! Надо получить лайсенс, а как без этого… Я работаю со всеми видами иншуренса, ну, кроме медикера, конечно…

Он усмехнулся. Добавил:

– Но им и не нужен психотерапевт…

– Кому им?

– Ну тем, у кого медикер… Они ж все на велфере сидят, работать не желают…

– А может, не могут работу найти?

– Ой, я вас умоляю! Зачем им проблемы. А так получают велфер, и на кеш подрабатывают. Чем плохо?

– Может, им как раз нужна психологическая поддержка?

– Милости просим! Оплата по биллу. Я даже могу дискаунт сделать.

– И много у вас пациентов?

Наташа сказала:

– К Алексу со всего Нью-Йорка приходят.

Алекс вытер губы салфеткой, посмотрел на Градова.

– А у вас что же, бесплатно принимают, как при коммунизме?

– К сожалению, нет…

– К сожалению?! Вы коммунист?

– Да не то чтобы коммунист…

– Сочувствующий?

– В чем-то да. Жалко, что те, кто нуждаются в помощи, как раз попасть не могут.

– А кто может?

– Ну, скажем так, люди весьма обеспеченные, которые в основном валяют дурака…

– Странная у вас позиция… У нас считают, что каждый человек должен иметь своего психотерапевта. Это как семейный доктор. А у вас получается, что у богатых проблем нет. Разве это плохо, что человек обеспеченный?

– Да, это замечательно! Просто мои обеспеченные все больше дурью маются. Я сам радуюсь, если у кого проблема возникает. А то прямо чувствую себя обманщиком.

– Я же говорю, как был Советский Союз, так и остался. Во всем мире стремятся к достатку, а у вас стесняются быть богатыми…

– Ой, что вы, далеко не все стесняются… Да и я не стесняюсь… Просто пока не выходит.

– Ну, это другое дело! Хороших специалистов мало. А лайсенс у вас требуется?

– Что-то вроде того. Сертификат специалиста называется.

– И что, экзамены сдают?

Градов махнул рукой.

– Так, формально…

Алекс оживился.

– Ну, естественно! В Союзе все формально. Поэтому такая медицина… А по какой методике вы работаете?

– Я? Методика называется «Интуиция по Градову».

– Градов – это кто?

– Это я.

Алекс повернулся вполоборота, прищурился:

– Имеете лайсенс на метод?

– Чего нет, того нет.

Алекс расслабился, усмехнулся:

– А другие методики вы не признаете?

– Почему, признаю. Только у меня с ними не очень получается.

Алекс многозначительно посмотрел на Наташу, и та ответила ему взглядом.

Когда он выходил из туалета, столкнулся с Наташей. Она удивилась.

– А что ты на первом не пошел, там целых два.

– Что-то я запутался. Помню, вы мне все семь показывали…

– Шесть…

– А ну, шесть… Но где они на первом, убей, не помню. Поплутал, поплутал… Думаю, не до жира, надо хоть какой-нибудь найти. Нам уж с Аленкой ехать пора, наверное…

– А мы решили, что вы сегодня здесь переночуете.

– Как здесь? А этот?

Он скосил глаза вниз.

– Алекс поедет домой. Ночью трафик поменьше, а ему завтра отдохнуть надо, перед рабочей неделей. Тебе мама гостевую спальню показывала?

– А как же? Высокий класс!

– Пойдем я тебя провожу.

Она достала белье из шкафа и начала стелить постель. Делала это неспешно и с удовольствием.

– Какая ты основательная стала. Раньше всегда ненавидела постель стелить.

– Это раньше. Здесь жизнь другая…

– Какая?

Она присела на край кровати.

– Неспешная. Но при этом все успеваешь. Потому что знаешь, что хочешь… А там мы все время на рефлексии тратили.

– Но мы ж такими уродились… Рефлексирующими… При чем тут страна? Натуру не изменишь…

– Ошибаешься. Нас такими сделала именно страна. У нас выбора не было! И так и так оберут.

– Может быть… Ты, наверное, права… Но я не могу это понять. Пытаюсь, но не могу! Там была ты, и тут ты, один и тот же человек…

Наташа засмеялась.

– Я уж отвыкла от таких разговоров. Ты даже не представляешь, сколько сил они отнимают. Конечно, можно рассуждать о вечном, когда все равно делать нечего. А здесь ты занимаешься делом и видишь результат…

– Дело – это хорошо. Но ты ж еще и живешь… Приезжаешь домой, смотришь в окно… И тебя это радует… Еще по улицам ходишь… И чувствуешь, что ты дома… Ты чувствуешь?

– Ты не понимаешь, что мне некогда об этом думать. Мне хорошо, оттого что у меня все получается, оттого, что мне не ставят палки в колеса, что со мной вежливо разговаривают. А главное, я ничего не боюсь, потому что знаю, что здесь будут соблюдены мои права. И от этого всего мне радостно.

– Вот так прямо утром просыпаешься с радостной мыслью, что здесь соблюдаются твои права?

– Представь себе, да.

– Вот, хоть убей, не могу представить! Я бы сам хотел, мне бы полегчало… Может, я моральный урод?

– Скорей всего. Ты кайфуешь от того, что живешь в дерьме, что тебя унижают, не дают делать то, что ты хочешь.

– Да у меня у самого не получается то, что я хочу…

– Просто ты уже загнан в угол, у тебя ориентиры потеряны. Неужели тебе ничего не нравится? Аленка сказала, вы на Бродвей ездили?

– Ездили…

– И что, тебе не понравилось?

– Интересно…

Он уже думал на эту тему, но так и не смог разобраться в своих ощущениях. Что такое Бродвей? Косая безжизненная магистраль, пересеченная множеством номерных улиц. Скорей всего те, кто здесь вырос, возмутятся от слова «безжизненная». Но здесь прошла их жизнь, и потому эта улица одушевлена не громким названием, а памятью их детства, их ассоциациями. Для Градова она была пуста. Он задавался вопросом, можно ли полюбить место, прожив в нем долго, но не имея детских ассоциаций. И вообще, что такое любовь? По какой ассоциации он полюбил Наташу, и любил ли он ее вообще? В книгах по психотерапии четко определялось, что мужчина выбирает женщину, похожую на мать. Наташа совсем не походила на мать. А может быть, как раз и есть у них что-то общее, та часть, которая Градова раздражала в обеих, и он, повторив образ, пытался изжить это постыдное раздражение. Отсюда все эти рассуждения казались такой теорией, не имеющей ничего общего с порывом, эмоцией, мгновенным отчуждением.

– Ладно, Антош, каждому свое. Я вот с тобой сейчас говорю и думаю: какое все-таки счастье, что я смогла сделать выбор. Да и ты свой сделал.

– И не говори! Мы оба счастливые люди.

– Антош, а как твои бабочки?

Градов вздрогнул.

– Ну, ты вспомнила! Какие сейчас бабочки. Если я с сачком начну бегать, не поймут…

– А при чем тут сачок? Бабочками можно заниматься профессионально. Например, создать коллекцию, составить каталог.

– Что-то не тянет… Азарт прошел…

– Вот ты весь в этом! Сегодня тянет, завтра не тянет… Помнишь, я сделала аборт?

– Как не помнить.

– Вот я считаю это самым разумным моим решением. Детей надо не только рожать, но и за них отвечать.

– Да мне кажется, у тебя не бывает неразумных решений.

– Ну как же я забыла! По-твоему разумность – это порок. Знаешь, как ты на Алекса смотрел? Как солдат на вошь!

– Правда? А мне показалось, это он так на меня смотрел…

Наташа глянула на него с неприязнью.

– Он не такой дурак, как ты думаешь.

– Да? А какой он дурак?

– Вот ты всегда умничал, и чего добился? А с ним удобно. Человек знает, чего он хочет.

– Смотри, как у вас тут хорошо! Все знают, чего хотят.

Он никак не мог отделаться от неприятного осадка после утреннего разговора с Аленкой. Говорили о лаборатории, в которой она собирается делать опыты. Она рассказывала увлеченно и, как ему показалось, профессионально. Градов спросил:

– А что у вас там и подопытные кролики есть?

– Мышки.

– Мышки? И что вы с ними делаете?

– Всякие вещи интересные… Вакцины вводим и смотрим, как они себя ведут…

– И как они себя ведут?

– По-разному. Вот мой любимый мыш Алан такой смешной был, самый хиленький, а после одного препарата просто стал расцветать на глазах… Я каждое утро к нему бежала, проверяла… Он меня тоже узнавал, ждал…

– А потом что?

Она вздохнула.

– Потом ему другой препарат дали. Его он не выдержал. Хотя тоже долго держался. А потом все-таки умер. Этот препарат сейчас на доработке.

– А тебе его жалко?

– Конечно… Что поделаешь?

– А я бы не мог с животными работать.

Она посмотрела на него удивленно.

– Пап, ты же врач. Ты же наверняка трупы вскрывал. Ну, и люди у тебя умирали…

– Это правда. Но людей почему-то не так жалко. Они знают, что смертны. А животные тебе доверяют и не ждут подвоха.

– Но ведь люди тоже участвуют в клинических исследованиях.

– Только по доброй воле.

Аленка задумалась.

– Нет, пап. Я с тобой абсолютно не согласна. Это слюнтяйство.

– Какие ты слова помнишь!

– Или ты занимаешься наукой, или ты мышек жалеешь. Главное, понимать, для чего ты это делаешь.

Сколько он себя помнил, в их доме были кошки. Ухаживала за ними Маня, и ее даже называли кошатницей, но без кошек уже жить не могли. Все началось с сиамского котенка. У соседей окотилась кошка, и они предложили котенка градовской матери. Серьезно она это не восприняла, а когда обмолвилась, Градов загорелся.

– Антон, это же сиамская кошка!

– Ну и что?

– Да они злые и дикие. Говорят, на людей бросаются. Если уж брать, то нормального котенка.

Градов взмолился:

– Ну давай просто посмотрим.

– Нет уж! Ты как вцепишься, тебя не отдерешь.

Маня молчала. Три дня он уговаривал, а потом они все-таки пошли смотреть на котят. Их было двое. Соседка сказала, что у породистых кошек большого выводка не бывает. Один котенок был рыженький, а другой типично сиамского окраса. Мама спросила:

– А почему рыжий? Вы же говорите, она породистая.

У соседки забегали глаза.

– Да это папаша… Когда уж они снюхались, выяснилось, что папаша там нечистый. Я ему, конечно, все высказала…

– Кому?

– Борьке, кому. Это он мне мальчика сосватал. Себе-то он только породистых выбирает. Чего о нем говорить! Бизнес устроил! Я-то Мусечке своей хотела жизнь украсить…

Она схватила дремлющую кошку и принялась ее жадно целовать во все места. Кошка вяло сопротивлялась. Весила она килограммов десять и характер имела флегматичный. Трудно было представить, что она бросается на людей. Мама сказала:

– Может, рыженького возьмем?

Соседка обрадовалась.

– Правильно, как его не взять! Пусечку такую!

Она схватила рыжего и прижала его к губам. Он помещался у нее на ладони. Градов испугался, что она его задушит. Осторожно поднял светленького котенка. Тело у него было кремовое, а мордочка, уши и хвостик коричневые. А глаза ярко-голубые.

– Я этого хочу.

Мама посмотрела на котенка критически.

– А это мальчик?

– Девулечка это. Пусечка такая…

В порыве чувств соседка попыталась вырвать у Градова беленького, но он увернулся.

Ее назвали Китти, по-домашнему Китька. Когда ей было месяца четыре, появилась Мурка, серый дворовый котенок, который час орал под их дверью, пока его не пустили в квартиру. Мурка быстро освоилась. Все боялись, что своевольная Китька ее не примет, но она неожиданно отнеслась к ней по-матерински. Перед сном, после того как они вдвоем укладывались на Манину кровать, Китька часами мыла Мурку, хотя та была всего месяца на два моложе. Когда они подросли, начали орать в два голоса, и мама объясняла, что они хотят замуж. Мурка решила проблему замужества проще. После дачного сезона она родила 12 котят, которых на семейном совете было решено временно оставить вместе с Муркой в соседней с дачей деревне, у доброй бабки Настасьи. Ну не топить же их. Маня молчала. Видимо, она понимала, что нельзя держать дома двенадцать кошек. Да и потом не она была хозяйкой. Мурка так и не вернулась.

С Китькой было сложнее. Расклеили объявления по дворам, и откликнулся сосед, живущий через улицу. У него была такая же проблема с сиамским котом, и он искал породистую невесту. Сосед настаивал, чтобы сватовство произошло на их территории. Потом Китька ходила с большим животом, хотя ветеринар уверял, что больше трех котят сиамские не рожают. Градов уехал в пансионат на зимние каникулы, а когда вернулся, Китьки уже не было. Потом ему казалось, что он что-то такое предчувствовал. Родители часто шептались, а он боялся спросить, что будет с котятами. Он помнил свою истерику и родительские уверения, что она в надежных руках и они не имеют права брать на себя такую ответственность. Котята должны жить с мамой минимум три месяца, а они не могут себе этого позволить. Да и потом не факт, что их удастся пристроить. И что тогда делать? Маня молчала.

Он долго горевал, хотя иногда казалось, что все к лучшему. Он не представлял себе Китьку без Мурки. Они могли существовать только в паре. В душе он верил, что обязательно появится кто-то новый, и так и случилось. Герка, приятель из соседнего подъезда, принес маленького котенка. Сказал, что нашел во дворе, а родители велели отнести туда, где взял. Котенка оставили, и даже уговаривать не пришлось. Родители чувствовали свою вину за ту историю. Он опять стал Маниным, целыми днями ходил за ней по пятам и спал у нее под боком. Но и Градова признавал. Он был маленьким и очень любил играть, гонять по полу все, что находил или сбрасывал, и за ним так и осталась кличка Малыш.

Был майский день, и все готовились к открытию дачного сезона. К Градову пришел Герка, и они расставляли на столе новых оловянных солдатиков. Маня сидела в кресле и читала журнал «Здоровье». Малыш гонял на балконе каштаны, которые Градов обычно там сушил. Все произошло мгновенно. Балкон был огражден пластиковыми щитами, но они не доставали до пола. Малыш погнался за каштаном, тот вылетел за ограждение, и котенок прыгнул за ним. Все застыли. Первым опомнился Герка. Он выскочил за дверь и сбежал вниз. Градов не мог себя заставить выйти на балкон. Через пару минут Герка вернулся. Градов помнил, что тот очень подробно рассказывал, как поднял Малыша и тот даже успел посмотреть на него, а потом у него закатились глаза. Еще он помнил, как Маня раскачивалась в кресле и монотонно повторяла: «Я – убийца». Они потом похоронили Малыша под деревом на стадионе. Дом опустел. Градов не мог себе представить жизнь без Малыша. Он как безумный целыми днями бродил по двору, бессмысленно шаря глазами во всех закоулках. За помойкой сидел большой грязно-белый кот с черным хвостом. Градов подошел к нему, нагнулся. Кот не шелохнулся. Он осторожно взял его на руки. Кот был тяжелый, раз в пять тяжелее Малыша, и Градов почувствовал к нему легкую неприязнь. Он тут же устыдился этого чувства, прижал кота покрепче и побежал к подъезду. Маня встретила его на пороге. В ее глазах промелькнуло смятение, но она ничего не сказала, повернулась и пошла на кухню. Кот посеменил за ней. Маня достала миску и наполнила ее рыбой. Кот подошел, понюхал содержимое и начал неторопливо жевать. Когда миска опустела, он обернулся и с достоинством посмотрел на Маню. Маня снова открыла холодильник и достала кастрюлю с рыбой. Кот терпеливо ждал в стороне, пока она наполнит миску, и так же неспешно ее опустошил. Когда он доел, Маня убрала миску.

– Все, больше нельзя. Вредно сразу.

Градов отнес кота в свою комнату. Кот покорно висел на руках, не проявляя никаких эмоций. Градов смял фантик от конфеты и бросил на пол.

– Киска! Фас! Давай! Гоняй!

Для наглядности он сам побегал вокруг фантика. Кот внимательно следил за его движениями.

– Ну, ты что, не хочешь играть? Ну, давай спать…

Градов поднял кота и посадил к себе на кровать. Кот лениво соскочил на пол и пошел обследовать помещение. Градов упал на кровать и разрыдался. Малыша нет, и теперь никто не сможет заменить его. А это чужой кот, и Градов никогда его не полюбит. Вокруг суетились родители, что-то говорили, успокаивали. Он ничего не слышал. Потом он уснул, а когда проснулся, кота уже не было. Родители сказали, что тот запросился на улицу и они его выпустили. У Градова как камень с души свалился.

Пару лет кошек не заводили, а потом появилась Джулька, которая уже пережила Маню.

Еще запомнилось, что Маня не любила цирк за то, что там мучают животных. Градов этого не понимал, животные в цирке не казались ему измученными. Он даже спорил с Маней, но та сказала:

– Их подчиняют чужой воле.

Градов принял это как данность, но в цирк ходить не перестал…

Проводы были легкие. Наташа все-таки ухитрилась купить Градову кожаную куртку, которую подсунула, когда приехали в аэропорт. Заставили мерить. Аленка хохотала, а Наташа осталась довольна.

– Мейсис – это фирма. Без примерки можно брать.

– А она дорогая?

– Антон, ну какая разница. Это наш рождественский подарок.

– А Новый год тут не популярен?

– Ну, это же не Россия! Там Новый год – суррогатный заменитель Рождества. Рождество запрещено было, вот и придумали.

Аленка сказала:

– А мне нравилось. Помнишь, пап, как мы с тобой елку выбирали, а она в лифт не влезала? А ты сейчас елку ставишь?

– А как же.

– Да ты что? У бабушки? А для кого?

– А для всех. Жизнь-то продолжается…

– А я думала, ее только для детей ставят.

Наташа застегнула верхнюю пуговицу на градовской куртке. Оглядела скептически:

– А папа у нас вечный ребенок.

Аленка улыбнулась.

– А это, кстати, не так плохо.

В самолете он пытался подремать, но, как только засыпал, его будили и настойчиво предлагали поднос с едой. Потом собирали грязные подносы. Он складывал столик и делал новую попытку, но его опять будили и предлагали выбрать напиток. За восемь часов пути кормили три раза, и также три раза полагалось смочить горло после еды.

За границей он был всего несколько раз. Два раза в Турции. Туда вытаскивал Филин. Ему очень нравились отели, где все включено. Там Филин чувствовал себя барином, для которого по первому щелчку выполняют любые капризы. С территории отеля практически не вылезали, и поэтому в памяти осталась только жара. Как выглядит сама Турция, он так и не понял. Еще была поездка в Швецию. У него тогда был бурный и стремительный роман, который постепенно сошел на нет. От Швеции остался серый галстук в косую полосочку и еще два слова: «кака» и «пуко», означающие соответственно пирог и шоколадный напиток, которые надолго вошли в его московский обиход.

Вспомнился разговор с отцом этой осенью. Похолодало, и мама ехать на дачу не захотела. Градов бы тоже не поехал, но отец переживал, что что-то не закрыл, не проверил, и так нельзя оставлять дом на зиму. Градов помалкивал, хотя с трудом представлял, что еще могло грозить их дому, в котором развалилось все, что могло развалиться. Отец вначале пытался что-то поддерживать, а теперь вроде бы стало не для кого. Да и стоило все недешево. По этому поводу у Градова был непреходящий комплекс вины, который то затухал, то возрождался с новой силой. Главное, он понимал, что на него никто и не рассчитывает.

Они по-походному пили чай на террасе. Отец сидел озабоченный. Обнаружилось, что у них подтекает водопроводная труба. После перестройки соседнего участка часть трубы оказалась за забором, вне пределов досягаемости. Градов пять раз ходил в сторожку за водопроводчиком, но тот никак не мог опохмелиться, а когда пришел, чинить наотрез отказался. Показал рукой в сторону соседей.

– Не, с этими сами разбирайтесь…

Градов попытался купить его туманными обещаниями, но тот отмахнулся и ушел.

Отец сказал:

– Надо к Гордеевым идти.

Градов замахал руками:

– Это без меня.

– Я на зиму не оставлю участок в воде.

– В какой воде? Через неделю воду отключат. Сколько там накапает?

– Антон, я сказал. У нас и так фундамент подгнивает.

Градов засмеялся.

– Какой фундамент? Там уже гнить нечему.

– Я понимаю, тебе все равно. А мне жалко, я это строил, думал, пригодится. Не хочешь, я один к Гордеевым пойду. Но имей в виду, страусовая политика – это не выход.

Их участок граничил с гордеевским. Те всегда были гордостью дачного товарищества. Когда он был маленький, все соседи ходили смотреть на их грядки. Ни у кого в поселке не было таких грядок и таких сортов клубники. Градов им даже завидовал, приставал к отцу, чтобы они сделали такие же. Отец ничего не обещал, он никогда не раздавал пустых обещаний. Градов по этому поводу сильно не заморачивался. Нет – так нет. В жизни и без того есть много хорошего. С Вовкой, Гордеевым-младшим, они были ровесниками, хотя близко никогда не дружили. Он был нормальным парнем, не зазнавался и свои грядки воспринимал как нечто собой разумеющееся. Папаше нравится, так пусть себе возится. Теперь Вовка был полновластным владельцем имения, которое начиналось от градовского забора и тянулось еще на несколько гектаров бывшего леса. Теперь вместо забора их участки разделяла высокая крепостная стена, за которой ничего не было видно, кроме неба, но Градов подозревал, что грядок там уже нет. После перестройки он там ни разу не бывал и с Вовкой не разговаривал. Как-то, когда шел по песчанке в сторону шоссе, мимо пролетела красная машина с тонированными стеклами в сопровождении кортежа из менее броских машин. Оттуда высунулся Вовка и приветственно помахал Градову. Он в ответ тоже помахал рукой.

С Гордеевым в поселке не связывались. Никто толком не знал, какой пост он занимает, и версии постоянно менялись. Градов мало этим интересовался, да и на даче бывал нечасто.

– Пап, а ты Вовку давно видел?

– Давно. Вот будет повод повидаться.

Градов скривился.

– У меня лично особого желания нет. Я даже не знаю, как с ним сейчас разговаривать.

– Как разговаривал, так и говори. И не завидуй ты, Антоша!

– А я не завидую… Просто не понимаю, как так могло получиться.

Отец усмехнулся:

– Каждому – свое. Jedem das Seine.

– Это как же понимать? Он достоин, а я нет.

– Чего достоин? Вот этой стены кирпичной? Каждый получает то, что хочет… Но и цену платит соответствующую. Ты готов заплатить такую цену?

– За что? За стену?

– И за то, что за ней находится.

Эта гордеевская стена и вправду действовала на нервы. Рядом с ней Градов чувствовал свое ничтожество. Он не сомневался, что Вовка не случайно построил свое имение здесь, на месте стандартной щитовой лачуги, среди тех, с кем он рос, но кто не смог подняться. Когда строительство приобрело небывалые масштабы, многие недоумевали, почему он не стал строиться на Рублевке или в каком-нибудь еще гламурном месте. При таких-то деньжищах. Но там было неинтересно, там все были такими же и никто не мог оценить его величия. В принципе он Вовку не осуждал, а даже немного восхищался. Каждый самоутверждался по-своему. Он бы, например, так не смог. Он пытался представить, что бы было, если бы деньги вдруг свалились ему на голову. Хотя на его голову они вряд ли бы свалились, не та у него голова. И все же, что бы он делал, а главное, что бы чувствовал, если бы такое случилось. Вот на этом месте запал обычно пропадал. Даже страшно становилось от того разочарования, которое его ожидало. Он понимал, что главная причина в том, что он недостаточно этого хочет. Трудно было представить, что человек на полном серьезе может мечтать о богатстве. Когда-то и он умел мечтать, не спал ночей и был счастлив, когда мечта сбывалась. Но тогда он был ребенком, а значит, умел абстрагироваться от жизни и играть. А потом он вырос и понял, что это была игра. Это было одним из величайших разочарований, которые приходят вместе с возрастом. Получалось, что страстно мечтать о деньгах могут или очень невинные, или очень глупые люди. А может быть, они глупели, заразившись мечтой. Все казалось логичным, однако, если сравнивать его жизнь и Вовкину, по всему выходило, что дурак здесь не Вовка. Да и невинным Вовку трудно было назвать.

– Пап, не в цене дело. Просто есть врожденные неудачники. Им бесплатно дай, они все потеряют.

Отец хитро прищурился:

– Ну, дурачком-то не прикидывайся!

– А я и есть дурачок…

– Да нет, Антош… Был бы дурачком, шел бы напролом. Бесплатно такое не дают. Тут можно жизнью расплатиться. А уж сколько чужих жизней положить придется, и не сосчитаешь. Причем не со зла. Начал игру – так не останавливайся. По-другому нельзя. А ты-то знаешь, что на первом же шаге придется через себя переступить, а позволить себе ты этого не сможешь. Значит, забудь и не думай об этом. Каждому – свое.

– А может, я просто боюсь?

– Храбрость – тоже своего рода глупость…

– Да?! А как насчет того, что «трусость – самый страшный порок»?

– Это другая трусость… Когда изменяешь себе, боясь не угодить толпе. А ты, наоборот, боишься себе изменить. Это трусость правильная, умная. Ну еще можно рисковать ради идеи. Да и то не всегда. Одержимость идеей – тоже в конечном счете глупость. Только это не сразу понимаешь… А ты идешь своей дорогой, вот и иди. И не оглядывайся все время, как там у других. И не надо себя обманывать, и ломать не надо. Ты сам свою дорогу выбрал. Знаешь ведь, что не разрешишь себе с нее сворачивать… А если сомнения одолеют, сядь и подумай. Ты плохого не надумаешь. Уж я-то тебя знаю.

– Ой, чайник-то пустой!

Собственный голос прозвучал неестественно громко, и Градов смутился. Пока возился с чаем, оба молчали. Отец заговорил первым.

– Мы с мамой думаем, может, дачу продать?

Градов вздрогнул от неожиданности.

– Зачем?

– Ну, тебе она не нужна, а за ней постоянный уход нужен. Иначе она развалится.

– А почему сейчас? Вам что, денег не хватает?

Отец посмотрел укоризненно:

– При чем тут деньги? Деньги тебе пойдут. Лучше уж квартиру купишь, жизнь начнешь устраивать. Чего ждать? А так ни себе ни людям.

– Мне ничего не надо.

– Ну, это поня-атно! Тебе никогда ничего не надо. Все это ностальгия по прошлому, Антоша. Вот это все…

Он обвел рукой пространство вокруг себя.

– Ну что ж теперь сделаешь, если все хорошее осталось в прошлом. А настоящего нет.

– Но его не вернуть, Антоша! Как бы ты ни старался, сколько бы себя к этим стенам ни привязывал. Все. Оно ушло. Надо сдвинуться.

– Куда?

– Если б знать… Вот ты и подумай… Нет пока семьи, займись работой. Только займись серьезно.

Градов засмеялся.

– Пап, у меня работа несерьезная…

– Так не бывает. Ты, главное, займись, и все сдвинется… Вот увидишь.

Градов тяжело вздохнул.

– Пока все больше другие двигаются, а я сижу на том же месте.

Какое-то время отец молчал. Потом спросил осторожно:

– Ты что, хотел с ними ехать?

– Да в том-то и дело, что не хотел! А надо было наступить на все эти сантименты!

– Ну и как бы ты там жил?

– Не знаю… Даже представить себе не могу. Смысла не могу найти, который все перевесит… Но все же едут, и ничего. А для меня это как на каторгу…

– Все люди разные…

Градов раздраженно отмахнулся.

– Да ладно тебе! Это я – дебил.

– Вот любишь ты это самобичевание. Тоже, между прочим, мешает двигаться. Ну если ты так устроен, если тебе здесь хорошо, почему ты должен ломать себя ради какой-то туманной цели? Надо оценивать свои силы. А то и себе навредишь, и другим… И потом, кто сказал, что это плохо? Опять оглядываешься, на других равняешься. Ты себе побольше верь. Нельзя сидеть на двух стульях.

Объявили посадку. Градовская соседка, проспавшая всю дорогу, мгновенно ожила. Вытащила из-под сиденья свою сумочку и быстро начала выкладывать на столик парфюмерно-косметические принадлежности. Их было столько, что Градов сбился со счету. Она случайно толкнула столик, и маленький золотистый футлярчик скатился на пол.

– У вас помада упала.

Соседка глянула на него и расхохоталась.

– Помада! Какая же это помада?

Градов смутился.

– А что это?

– Подводка.

– А ну это меняет дело! А что ею подводят?

Соседка снова захохотала. Отсмеявшись, спросила кокетливо:

– А как вы думаете?

– Ну, я думаю… глаза.

– Какие глаза! Для глаз совсем другая. Губы!

– Слушайте, я совсем отстал! Просто даже неудобно.

Соседка коротким жестом поправила волосы.

– Я б вас, конечно, просветила… Но меня муж встречает…

– Какая досада! Значит, не судьба…

У него поднялось настроение, и он понял, что он дома. За все время в Америке он ни разу не мог расслабиться так, как с этой незнакомой хохотушкой. Конечно, он и сам зажимался, но и люди, с которыми он общался, тоже были зажатыми и не очень естественными, хотя всячески демонстрировали западную раскованность. Здесь была своя среда и свои люди, и он подпитывался от них и без этого не мог. Но тут же пришла другая мысль, и настроение мгновенно испортилось. Получалось, что он выбрал не ту профессию. По всем законам жанра он сам был призван подпитывать людей, а он лишь умело красовался, а наивные люди ему верили. Он не успел додумать эту мысль, так как все повскакивали со своих мест, и оказалось, что он мешает выйти раскрашенной соседке.

* * *

…Пропущенных звонков не было, и Сева снова выключил мобильник. Так было спокойнее. Встал с кровати и спустился на кухню. На столе стояла неубранная банка колакао, и он со всей силы грохнул ее об стол. Надо было как-то успокоиться. Она явно делала ему назло. Мстила за что-то. Он давно чувствовал, что она изменилась, хотя и уговаривал себя, что ему кажется. А надо было сразу реагировать. Такие вещи нельзя оставлять безнаказанными. Это он всегда знал: любая мягкотелость оборачивается злом. Первый раз он позволил себе так расслабиться. Потому что поверил. А верить никому нельзя. Никому. Он опять включил мобильник, но там по-прежнему ничего не было. Самое лучшее сейчас – поспать, но он знал, что не уснет.

Он лежал и слушал ночные звуки. Вот проехала одинокая машина, в ночном магазинчике напротив кто-то перекрикивался. Скрипнула входная дверь, и он услышал ее тихие шаги в сале. Он не пошевельнулся. Прошло минут пятнадцать, и она, неслышно ступая, зашла в спальню. Легла на спину и замерла. Он знал, что она ждет его реакции, и специально никак не реагировал. Она плавно перевернулась на бок, на секунду застыла над ним и коснулась губами его груди и дальше привычным движением сделала дорожку к его животу. Руки двигались вдоль его бедер. Она каждый раз любила его теми же движениями, и он знал их наизусть. И сейчас он неподвижно лежал и понемногу успокаивался.

Много времени прошло, пока он ей поверил. Она не торопила, каждую ночь лежа рядом, и от нее не исходило никакого давления. Потом, когда он допустил ее к себе, долго не мог избавиться от напряжения, готовый каждую минуту дать отпор. Она чувствовала его состояние, и он постепенно начал успокаиваться, а потом привык к ее еженощной любви, и даже ждал ее. Она его расслабляла. То, что он позволял ей, он никогда никому не позволял. Никого он не подпускал так близко. Она знала об этом и ценила его доверие. Он чувствовал малейшую фальшь, и об этом она тоже знала.

Сегодня она впервые нарушила его требования. Они были простыми, но без этого они бы не смогли существовать рядом. Он их в самом начале изложил, и она сразу поняла их и приняла. Ей всего-навсего нужно было приходить домой сразу после работы, и если так случилось, что она задерживается, ей следовало позвонить. Они жили вместе уже около года, и все было спокойно, насколько вообще жизнь может быть спокойной, и вдруг сегодня она сорвалась. Он не собирался ей звонить, и все-таки не выдержал и в девять вечера набрал ее номер. Аппарат был закрыт. Потом он ругал себя, но было поздно, он уже завелся. Периодически выключал телефон, чтобы не знать, звонила она или нет, а потом опять включал и проверял пропущенные звонки. Никто не имел права так с ним обращаться, и он уже знал, что завтра выгонит ее из дома. Но эта мысль тоже не успокоила.

Она уже три месяца работала в маленькой фирме, торгующей нижним бельем по каталогу. Каталог распространяли в Восточной Европе, в том числе в Польше. Ванду взяли из-за польского в сочетании с неплохим испанским. Она писала короткие рекламные объявления в их интернетовском сайте. Иногда отвечала на телефон. Ванда была молчаливой и патологически исполнительной, и это сразу оценили. Даже оплатили недельный курс по маркетингу.

Сегодня ее отправили на презентацию в Аранхуэс, небольшой городок в часе езды от Мадрида. Презентация была назначена на одиннадцать с обязательным ланчем и выступлениями до пяти. На фуршет она никогда не оставалась.

…Ее губы сделали виток и медленно поползли вверх, едва касаясь кожи, и тут ему почудилось, что ее касания стали излишне требовательными. Голову затопило горячей волной, и он уже ничего не чувствовал, кроме распирающей ненависти, которую не было сил сдерживать. Ее тело превратилось в синюю светящуюся точку, которая неумолимо приближалась, грозя в какой-то момент ослепить его своим светом, и надо было немедленно потушить ее… И в это мгновение она отпрянула от него и невесомо перекатилась на спину. Он с силой вдохнул воздух, невидимый обруч, сдавивший голову, стал потихоньку разжиматься, и напряжение начало отпускать. Какое-то время лежали, не двигаясь. Он прошептал еле слышно:

– Уйди…

Она легко соскочила на пол и вышла из комнаты.

…С появлением Ванды жизнь его сильно изменилась. Конечно, он ей не верил, потому что всегда был реалистом, но со временем убедился, что она смогла принять его правила. Каждую ночь она исполняла придуманный ею ритуал, никогда не переходя грани дозволенного, которую безошибочно чувствовала. Она любила его, не получая любви взамен. До ее появления Сева не верил, что в мире найдется женщина, согласная принять эти правила, но постепенно расслабился и иногда даже баловал ее, потакая каким-то ее странным капризам. Он знал, что дорог ей.

Рядом со станцией метро находилась школа испанского для иностранцев. Сева каждый день проходил мимо нее по дороге на работу. Как-то Ванда обмолвилась, что один из учителей там – ее хороший знакомый и, если Сева хочет, она может с ним поговорить по поводу уроков.

– Ты же знаешь, у меня нет денег.

– Без денег.

– А какого черта ему это надо?

– Я прошу. Мы помогаем друг другу…

– Это чем же вы помогаете?

– Он учил, я стригла… Он и подруга…

– Чья подруга?

– Его…

– Ты стригла его и его подругу?

– Так.

– А он тебя испанскому учил? По бартеру, значит?

Сева развеселился.

– Ну, ты молоток! Я и не думал, что ты такая бизнесвумен!

Она улыбнулась.

– Слушай, а он тебя качественно обучил! Ты-то его поди так себе стригла! Скажем честно, парикмахер ты средненький.

Он посмотрел на нее выжидающе, но она никак не отреагировала.

– И что, ты его опять стричь будешь?

– Мне не трудно…

Хоакин ему сразу понравился. Он был сдержанным, с разговорами не лез, но часто давал дельные советы. В группе, в которой Сева занимался, было восемь человек. Русских не было, и это радовало. Занимались по вечерам, все были люди работающие. Их уровень назывался базовым, но база у всех была разная. Уже через месяц Сева значительно опережал остальных, и Хоакин предложил перейти в продвинутую группу. Там народ был не такой примитивный, но Сева ни с кем не сближался. Как-то Хоакин принес ему книги. В основном это были стихи поэтов «поколения 98-го года». Для испанцев они были чем-то вроде русских поэтов Серебряного века. Сева хотел сказать, что ему рано читать поэзию, но в последний момент передумал и книги взял.

Он и сам не ожидал от себя такого рвения. Сидел до поздней ночи, делая подстрочники. Ему даже сны стали сниться реже, хотя были такими же четкими, и он не забывал их записывать. Он нашел кое-какие переводы в Интернете. Многие были неточными. Ванда несколько раз предлагала помочь с испанским, но он довольно резко попросил не вмешиваться. Она не обижалась. Разве она могла понять, что стихи – дело интимное. Над первым переводом он бился около месяца. Несколько раз собирался все бросить, но потом в вагоне метро приходило какое-то слово, и он нетерпеливо рылся в сумке в поисках бумажки или записывал фломастером на руке. Потом он уже стал возить с собой блокнот. Он помнил то утро, когда перевод сложился. Он разбудил Ванду и прочел его. Ванда кивала в такт ритму.

– Ну, как?

– Очень красиво.

Его охватило раздражение, и он уже пожалел, что прочел ей перевод. Она испугалась. Сказала тихо:

– Я правда говорю…

– Правда говорю… Что ты понимаешь!

Она согласно кивнула.

Был порыв почитать перевод Черенцову, но он тут же устыдился своего порыва. Даже непонятно, как ему такое могло прийти в голову. Сама мысль вызывала брезгливость. Это все равно что попросить, чтобы тебя унизили.

В дальнейшем он так и писал в стол, и постепенно сама потребность кому-то показывать исчезла. Был автор, и был он, и им было достаточно друг друга. И, копаясь в чужой душе, он все чаще чувствовал, что имеет на то позволение. Сам автор его туда пустил.

Как-то открывая входную дверь, он услышал голос Ванды, доносящийся из спальни. Она с кем-то говорила по мобильнику, и голос у нее был взволнованный. Сева прислушался.

– Деньги будут во вторник… А сегодня не могу… Нет, не надо ему говорить! Я обещаю. Во вторник точно.

Впервые Сева пожалел, что так хорошо понимает испанский. Он уже все понял, и с трудом сдерживался. Присел за кухонный стол, пытаясь успокоиться. Минуты через две она спустилась. Села напротив.

– Значит, у тебя денег нет?

Она молчала.

– Отвечай, когда тебя спрашивают!

– Так.

– Что так?! Что так?! Тебя просил кто-нибудь заниматься благотворительностью?!

– Нет…

Он вскочил и побежал наверх. Долго принимал душ, потом лег и стал ждать. Через некоторое время дверь открылась, она вошла и легла рядом. Потом она заглаживала свою вину, а он милостиво позволял ей это. Как раз сейчас ему никак нельзя было бросать испанский. Хоакин очень помогал с переводами. Объяснял некоторые идиомы, которых не было ни в одном словаре. Да и не в словаре было дело. Есть вещи, которые может понять только носитель языка, а кроме Хоакина ему не с кем было посоветоваться. Была еще бухгалтерша, Тереса, которую недавно взяли, так как поняли, что с финансами не шутят и только местный может по-свойски разобраться с банками и налоговой. Она совмещала работу в нескольких местах и появлялась у них два раза в неделю. Севе очень нравилось смотреть, как она работает. Все у нее всегда было под рукой, и она всегда могла ответить на любой вопрос. С ее приходом он впервые почувствовал разницу между тем, как работают на Западе и в России. Русские только делали вид, что работают, а в критические моменты паниковали и беспомощно суетились. Противно было смотреть и стыдно, что она за этим наблюдает. Их контора держалась только за счет того, что клиенты тоже были русскими, сами ничего не понимали и только раздували щеки и разбрасывали бабки. Тереса первая заметила и оценила Севин прогресс в языке. Другие тоже болтали, но он говорил чисто, а если сомневался в чем-то, то молчал или заменял более простым выражением. Он не мог себе позволить говорить неправильно. Она это сразу оценила. Сева любил разговаривать с ней, лучшей практики нельзя было придумать. Как-то ей надо было в район Конгосто, и она предложила подвести его на машине. Первые пять минут восхищались городом, она рассказывала, где родилась, где училась. Он тоже рассказывал о Москве, об университете. Тереса шумно восхищалась.

– Сева, у тебя есть вид на жительство?

– Да. Давно уже. А что?

– Я работаю на мебельной фабрике в районе Пласа де Торос, ты знаешь. Там сейчас нужен менеджер по продажам. Появилось много клиентов из России. С ними надо общаться, в основном по телефону. Ну и документацию разную вести. Я подумала, ты умеешь работать… И человек грамотный… Ну, и потом Россия…

Она рассмеялась.

– Спасибо, Тереса… Я даже не знаю… А может, я не подойду?

– Ну, если ты не подойдешь, то тебя не возьмут. Я тебя познакомлю с директором, вы поговорите, а там будешь решать. Мне кажется, материально ты выиграешь. Тебе же нужны деньги?

Сева хмыкнул. Ему было тревожно. Если его оттуда погонят, обратно уже точно не возьмут. Из принципа. Наши такого не прощали.

Ванда разделяла его опасения, но все-таки посоветовала рискнуть. Потом была встреча с директором, знакомство с фабрикой, тяжелое увольнение, во время которого каждый высказал Севе, что он о нем думает. О его никчемности, черной неблагодарности и славных перспективах, которые его ждут. Сева смолчал. Он никогда не отвечал в таких ситуациях, но всегда все запоминал.

Поначалу он не слишком серьезно отнесся к новым правилам, но, когда освоил их, еще раз убедился, что то, что он делал раньше, работой не называется и ему только казалось, что он работает за границей. Здесь была система, определенный порядок действий, который следовало выполнять четко, ничего не забывая и не оставляя на потом, и если выпадало хоть одно звено, весь процесс рассыпался и его трудно было восстановить. У него был наставник, Патрисьо, который все объяснял подробно и терпеливо. Чувствовалось, что ему льстит роль наставника, и Сева с удовольствием ему подыгрывал. У Патрисьо за плечами был какой-то колледж, вроде нашего ПТУ, но оказалось, что от него куда больше практической пользы, чем от Севы с его университетским образованием и широким кругозором.

Севе нравился сам процесс, было приятно осознавать, что он что-то умеет и от его фактических действий зависит результат. Да и в зарплате он многократно выиграл. Он еще раз убедился в том, что, в общем, знал всегда. В течение всех лет его нещадно дурили, а он позволял себя дурить. Эта мысль была неприятна. Первым порывом было похвастаться Ванде новым окладом, но, подумав, он решил не торопиться и назвал сумму, на порядок меньшую, хотя она его и не спрашивала.

И теперь, когда выяснилось, что Ванда тайно платила Хоакину за Севину учебу, ему надо было принять важное решение: или начать платить самому, или оставить все как есть. Он представил, как было бы приятно швырнуть ей все ее подачки, но, с другой стороны, она не заслужила такого обращения. Она хотела как лучше. И потом, раз помогала, значит, могла себе позволить. С самого начала они договорились копить на мифическую Севину квартиру, хотя каждый понимал, что никакой квартиры не будет, так как с их суммами придется копить лет тридцать. Пока он работал на старом месте, она предложила, что будет сама оплачивать аренду, а он откроет сберегательный счет и будет откладывать. Сева согласился. Когда он перешел на фабрику, то стал платить 30 процентов от суммы. В конце концов, ее зарплата все равно была больше. Во всяком случае, она так думала. И еще она отправляла деньги в Польшу, а он ничего такого не делал. Слава богу, родители сами справлялись, а ему было не до баловства. И потом неизвестно, как жизнь повернется. Сегодня он на фабрике, а завтра на улице, а так он сейчас разбазарит последние заначки на испанский, а в трудную минуту останется ни с чем. Сева решил подождать, что скажет Ванда, но она так и не вернулась к этому разговору, как будто ничего не было. И постепенно все возвратилось на круги своя. Он занимался, она платила. Только Сева стал чаще присматриваться, насколько регулярно Хоакин стрижется. В конце концов, это уже слишком – получать деньги да еще бесплатно стричься. Иногда его подмывало все выяснить у Ванды, но все время что-то сдерживало…

В ту ночь он так и не уснул. Сжимало сердце, и он все время отпивал воду из маленькой пластиковой бутылки, стоящей на тумбочке. В голове прояснилось, и он мучительно пытался вспомнить тот момент, с которого все началось. Вспоминать было трудно. Сразу появлялась необъяснимая тревога, и он снова пытался успокоиться. Он помнил очертания нависшего над ним тела, свой мгновенный испуг, перешедший в панику, а дальше все поглощала тяжелая наркозная муть. Он не знал, как сможет теперь с ней общаться, что будет говорить, да и будет ли она с ним разговаривать. По большому счету ему было все равно, просто он не любил неопределенность. Когда он утром спустился вниз, Ванды уже не было. Пока ехал в метро, вспомнился вчерашний вечер, как он ждал ее, проверял пропущенные звонки, а она все не приходила. Может быть, поэтому он завелся. Он переволновался, и это дало такую реакцию. Но что-то ему подсказывало, что его ночной приступ не связан ни с ее поздним приходом, он вообще с ней не связан. Он связан только с ним. Закружилась голова, и он запретил себе думать об этом. Объявили его станцию, и он наконец вышел на воздух. К вечеру он полностью пришел в себя и даже поймал себя на мысли, что ему безразлично, придет Ванда сегодня или нет. Но она пришла. И была такой же как всегда, может быть даже слишком спокойной. Он всегда чутко улавливал все оттенки ее настроения. Ночью она пришла к нему, как обычно, и легла рядом. Но ничего не было, и он знал, что так будет, и был рад этому. Так продолжалось неделю. Пока она не позвонила ему с работы и не позвала в какой-то новый клуб, о котором он первый раз слышал. По ее голосу он почувствовал, что она очень хочет, чтобы он согласился. Встретились в центре Пуэрта дель Соль и пошли пешком. Клуб располагался в десяти минутах ходьбы от станции метро. Они и раньше посещали клубы, но обычно договаривались заранее. После того как Сева сменил работу, он чувствовал себя там комфортнее, и даже платил за Ванду, и видел, что ей это приятно.

Они спустились по каменной лестнице и попали в темное помещение. Громко играла музыка, и в районе сцены мелькали разноцветные лампочки. Ванда уверенно направилась к какому-то столику. Он последовал за ней и даже не успел разглядеть публику в зале. За столом сидели трое молодых мужчин, которые сразу повскакивали с мест и бросились целоваться, сначала с Вандой, потом с Севой. Здесь было принято целоваться легким касанием щек со всеми, независимо от степени знакомства. Потом все уселись. Заказали коктейли. Ванда представила их как друзей с работы. Двое из них были испанцами. Третий тоже говорил свободно, но с легким акцентом. Его звали Марио. Ванда с двумя испанцами ушли танцевать, и Сева остался за столом с Марио. Первое время оба молчали, и это сильно тяготило Севу. Он проследил за взглядом Марио. Тот смотрел на его руки.

– У тебя красивые руки…

Сева покраснел и стыдливо спрятал руки под стол. Марио спросил:

– Ты живешь с Вандой?

Сева кивнул.

– А ты любишь кого-нибудь?

Сева подумал, что неправильно понял или, может быть, тот неправильно выразился. Марио повторил:

– Ты в кого-нибудь влюблен?

Сева хотел ответить что-то язвительное, но почему-то не нашелся и отрицательно помотал головой.

– А ты хочешь кого-нибудь любить?

Сева нервно хохотнул.

– Что значит хочу? Ты или любишь, или нет.

Марио разволновался.

– Нет! Ты неправ! Иногда человек боится полюбить… Хочет, но боится.

– Нет, я не боюсь…

Марио резко придвинул свой стул вплотную к Севиному, так что их локти соприкасались, и приблизил к Севе свое лицо. Сева хотел отодвинуться, но как будто прирос к стулу. Это был какой-то гипноз. В следующий момент он почувствовал руку на своем подбородке. Рука задержалась на секунду и плавно скользнула вниз, под майку, и там застыла в области сердца. Рука у Марио была горячая, и Сева услышал стук своего сердца. Марио слегка нагнул голову и коснулся губами Севиного уха. Он ощутил шероховатость щетины на своей щеке и вздрогнул от мгновенного отвращения. Тот, казалось, ничего не замечал и еще плотнее прижимался губами к его уху. Сева с силой оттолкнул его и вскочил на ноги. Марио смотрел на него и часто моргал. Сева произнес тихо, но внятно:

– Пошел вон. Vete por la pinga! (Грубое ругательство. – исп.)

Марио, казалось, только сейчас осознал, что произошло. Сказал обиженно:

– Ну, ты сволочь…

– Ты сам дерьмо!

Сева залпом допил коктейль и быстро пошел к выходу.

Ванда появилась часа через два. Он сидел на кухне и ждал ее. Она молча прошла к шкафу и начала собирать свои вещи. Сева заволновался.

– Куда ты собралась? Я тебя не выгонял!

Она присела на краешек стула. Взгляд ее ускользал.

– Прости меня. Я хотела делать тебе хорошо…

– А я тебя просил?!

– Я думала, ты хочешь, но боишься…

– А спросить меня ты не могла?

– Я боялась…

– Боялась? А к педикам вести не боялась?!

Она опустила голову. Сказала тихо:

– Прости меня…

И в этот момент он заплакал. Он вздрагивал всем телом, а слезы лились, а она сидела напротив и ждала. Такой ситуации еще не было, и она не решалась подойти. Сева поднял на нее глаза. Он знал, что выглядит жалко, но ему было все равно.

– Я не знаю, кто я…

Она приблизилась к нему и осторожно погладила по голове.

– Тебе надо отдохнуть.

Он кивнул.

– Там новое белье. Я постелила…

Он медленно встал и пошел наверх. Он знал, что больше ее не увидит.

На следующий день он уволился с работы и заказал билет в Москву на конец недели. Сева торопился. Ему казалось, что если он сейчас промедлит, то уже не сумеет вырваться. У него как будто шоры упали с глаз, и он не понимал, что он тут делает. Собирался в спешке, ему было плевать, если что-нибудь забудет. Все эти вещи были свидетельствами нереальной жизни. Но то, что она все-таки была, доказывали две тетради. В одной были переводы, в другой – сны.

* * *

Хлопнула дверь, несколько раз повернулся снаружи ключ, и стало тихо. Маня присела на кровати. Она едва сумела дождаться ухода Пети. Вот уже казалось, что он уходит, а потом опять слышались его шаги в гостиной. Она испуганно закрывала глаза, боясь, что он войдет в спальню и увидит, что она не спит. Сегодня у нее был выходной. Она сильно волновалась. Ей казалось, что от сегодняшнего дня зависит ее дальнейшая жизнь. Хотя что она может успеть за один день, но ей не терпелось начать. Ее озарение было наградой за все страдания. Недаром оно явилось сразу после ее унизительной беседы с главным. Конечно, она понимала, что главный ей ничем не поможет, и это, наоборот, может кончиться крупными неприятностями, но, с другой стороны, она бы не простила себе, зная, что не использовала все возможности. Сейчас она недоумевала, как могла на это решиться. Видимо, отчаяние придало ей храбрости. Витошин принял ее очень любезно, шутил, расспрашивал о Петином бизнесе. Хвалил за предприимчивость. В наше время не многие решаются заниматься бизнесом. Люди боятся, но тот, кто не боится, выигрывает. Маня скромно опускала глаза, сдержанно кивала. Витошин бодро спросил:

– Ну, как у самой-то жизнь?

– Да ничего вроде…

– Что-то не слышу оптимизма.

– Да проблемы замучили…

– Какие могут быть проблемы у молодой интересной женщины?

– Ну, не такой уж молодой.

– Ой, вот только не надо скромничать! Вам же еще сорока нет, по-моему?

– Через год будет.

– Ну, во-первых, это только через год, а во-вторых, в сорок жизнь только начинается… Помните классику?

Маня поспешно кивнула.

– А что за проблемы, Манечка? Может, я чем помогу?

Во рту пересохло. У нее начисто вылетела фраза, с которой она собиралась начать разговор.

– Павел Викторович, я хотела с вами посоветоваться насчет клыковской рукописи.

– Это какой же?

– Последней. «Проигравший платит дважды».

– А! Это по мансуровскому сну… Мрачный он, конечно, тип… Его послушать, так хоть сейчас ложись и помирай. Хорошо, наша Веруша оптимистка, из всего конфетку сделает.

Маня молчала.

– Вы там особо не тяните. У нее уже следующая на подходе.

– Правда, я не знала…

– Не знали… Вы что, нашу Верушу не знаете? Она у нас как перпетуум мобиле, ни дня не простаивает…

– Это да… Ну тут необычная рукопись…

– А что в ней необычного?

– Ну как же… Сюжет задан.

– Так еще лучше, что задан. Голову не надо ломать. Я не пойму, что-то вы крутите…

– Просто Мансуров запрещает отдавать ее в печать…

Глаза у Витошина сузились и лицо стало красным.

– Ах запрещает… А кто он такой, чтобы запрещать…

– Он ссылается на договор, там такое условие есть…

– Ах, на договор… Грамотный, значит? А где он раньше был?

Главный вскочил и нервно зашагал взад-вперед.

– Он и раньше говорил… Клыковой… А потом они разругались. Она сказала, что разговаривать с ним не будет, и пусть он со мной общается.

– Значит, раньше все нравилось, а сейчас разонравилось!

– Раньше с ним Сидоркина работала…

– Ну и что? Она лучше его бред переписывала?

– С ней он как-то договаривался. Она все его замечания принимала…

– А Клыкова, значит, не принимает. Молодец, баба! Да что он вообще из себя строит, продавец снов хренов! Выгоню его к чертовой матери!

Маню охватила паника. С каждым словом ситуация ухудшалась, и при этом она уже не имела права согласиться, встать и уйти. Получалось, что она его предала. Витошин начал успокаиваться. Сел на место, закурил.

– А я вам скажу, почему раньше ему все нравилось. Раньше он никем был, ходил всем кланялся, руки целовал. А тут решил, что крутым стал, что ему все можно, вот и начал характер показывать…

– Павел Викторович, но его тираж за два дня раскупается. А если он сейчас возьмет и к другим уйдет?

Витошин задумался.

– А чего он хочет, ясновидец этот?

– Просит автора поменять…

– Автора?!

Главный даже привстал на стуле, но сразу сел на место.

– А где я ему автора возьму? У меня все авторы заняты. Не Аньке же мне предлагать, честное слово!

– Ну что вы!

Маня прикрыла глаза в знак почтения к Анне Обуховой.

– Вы ж сами понимаете, не ее это уровень. Она и так вся на нервах. У нее рукопись на выходе. Ее уже четыре издательства заказали на перевод.

– Что вы говорите!

– В общем, так сделаем… Я с Веркой сам поговорю. Пусть они сядут, еще раз все посмотрят где надо, она подправит, ничего, корона не упадет!

Маня уже открыла рот, чтобы сказать, что дело тут не в правке, что все не то и все не так, но тут же поняла, что от Витошина она ничего не добьется, а только сделает еще хуже.

Первый раз она не ждала звонка Мансурова, а боялась его. А ночью ее осенило. Она напишет сама, она должна написать, так как она знает Мансурова, как не знает никто. Даже не знает, она чувствует его. И потом она же когда-то писала, и ей даже нравилось, и наверное она бы писала дальше, если бы так не повернулась жизнь. К сожалению, пришлось выбирать, и она выбрала семью. Она решила, что Севе ничего не скажет. Она потянет время, а потом пришлет ему рукопись, как бы между прочим, и тогда он поверит ей и снимет тот защитный барьер, который их разделяет. Она с трудом дождалась выходного. Он выпадал на среду, когда никого не бывало дома.

Компьютер никак не загружался, а в голове путались мысли и фразы. Важно было написать первое предложение, но оно как раз давалось труднее всего. Она несколько раз перечитала сон, который помнила наизусть. В Севином пересказе все было очень просто. Герой в компании друзей детства идет по дачному поселку и разглядывает дома. Домики старенькие, покосившиеся и не идут ни в какое сравнение с домами в Испании. Это сравнение вызывает в герое сложное чувство, похожее на злорадство. Но героя ни в коем случае не следует осуждать, он очень многое пережил. Было не совсем ясно, владел ли герой недвижимостью в Испании, и если нет, что именно у него вызывает злорадство. Маня давно хотела спросить об этом Мансурова, но боялась показаться глупой. Очень важно, что поселок безлюдный. Маня точно не знала почему, но была уверена, что это важно. Дальше они заходят в какой-то дом, и герой силится вспомнить, кому он принадлежал во времена его детства. Там стоит стол, похожий на игровой, который никого не удивляет, и все рассаживаются вокруг этого стола. Похоже, все знают, что им предстоит игра. Некий Чижик, человек малосимпатичный, достает мешок с фишками и начинает раздавать их сидящим. Главный герой очень волнуется. По всей видимости, в детстве он всегда проигрывал и теперь тоже ждет подвоха. Так и случается. Фишек ему не достается. Ему обидно до слез. Он пытается объяснить, что это несправедливо, но его никто не слушает. Тот же Чижик безапелляционно объявляет: деньги сделаны! Денег больше нет! Это не случайная оговорка. В ней кроется глубокий смысл. Все уже разворовано, и честный человек всегда остается ни с чем.

К сну прилагалось довольно схематичное описание современной жизни в Мадриде, что-то вроде путеводителя, которое следовало переработать и вставить в виде флешбэка в середину композиции. То, что сделала из этого Клыкова, действительно было чудовищно. Сплошные красоты Мадрида, бессмысленные посиделки в ресторанах и других питейных заведениях, неземная любовь к роковой красотке с последующим горьким разочарованием. Красотка оказалась с гнильцой, и герой, не колеблясь, изгнал ее из своей жизни.

Маня задумалась. «Было тревожное утро». Она вдруг засомневалась. А вдруг окажется, что это было совсем не утро, а день или вечер. Сева очень строго относится к деталям. Она написала себе в блокнот: спросить, какое было время дня. Также не давало покоя слово «тревожное». Она не была уверена, что утро бывает тревожным. Все это очень мешало, и не давало идти вперед. Она решила, что начало придумает позже, а пока будет писать о том, что не вызывает никаких сомнений. В клыковском варианте героя звали Роман, и Сева вроде не возражал, так что она решила имя оставить прежним. «Роман с болью разглядывал старые домики, которые совсем не изменились по сравнению с тем, какие они были, когда он был маленьким». Она перечитала предложение. Оно было длинным и громоздким, но этим она хотела подчеркнуть мрачное настроение героя. Не нравилось выражение «с болью». Сюда так и просилось «с болью в сердце», но это было уже очевидным штампом. «Старые домики вызвали у Романа неприятное чувство». А здесь явно было что-то не то, что-то очень простое, о чем она знала, но никак не могла ухватить строчку. Она огляделась, на стене напротив висела картина с видом Коктебеля, которую когда-то покупали родители. Настроение мигом поднялось, и она бодро застрочила. «Вид старых домиков вызывал у Романа неприятное чувство». В этом сочетании ей не нравилось прилагательное «старых». А что бы было, если бы они были новыми, и вообще непонятно, эти домики не нравились вообще или из-за своей старости. Она чувствовала, что это важная деталь, которую ни в коем случае нельзя извращать. «Роман был расстроен, что вид у старых домиков был неизменившимся». А вот тут определенно «вид» был лишним. «Роман был расстроен, что домики были такими же старыми и неизменившимися». Предложение уже вызывало легкое отвращение, и она решила пойти дальше и потом опять вернуться к нему. «Было непонятно, где были все люди». Подумав, она зачеркнула «все». «Роман радостно подумал, что домики в Испании были намного красивее дачных домиков». Домики, домики! Она заменила «домики в Испании» на «дома». Теперь это резало слух своей очевидностью: каждый ребенок знает, что дома в Испании красивее старых подмосковных домиков, и совершенно непонятно, зачем об этом писать. Также вызывало сомнение выражение «радостно подумал». Можно ли радостно думать? Человек или думает, или не думает. И потом непонятно, откуда взялась радость, он же только что грустил. Этот момент следовало как-то обыграть или просто опустить. «Роман с товарищами зашел в нежилой домик, вспоминая, кто здесь жил». Ее первым вариантом были «друзья», но по сюжету никакими друзьями они не были, даже наоборот, поэтому она заменила «друзей» на «товарищей», но и «товарищи» ни с какого боку не подходили. Это вообще было из другой эпохи. «Роман со всеми зашел в нежилой домик, вспоминая, кто здесь жил». Кто жил в нежилом домике? Понятно, что когда-то он был жилым, но все равно сочетание звучало коряво. Она все больше раздражалась. Встала из-за стола и пошла на кухню. Там в шкафчике стояла начатая бутылка коньяка. Она налила рюмку и выпила залпом. Внутри сразу потеплело, и она немного успокоилась. Взяла бутылку и вернулась к компьютеру. Перечитала написанное. Разом охватила такая безысходность, что захотелось что-то разбить или кого-то ударить. Это был тупик, и больше нечего было ждать. С чего она взяла, что умеет писать! У нее никогда ничего не получалось: не получилась семья, не получилась любовь с Мансуровым. Если человек бездарен, то бездарен во всем. На столе, рядом с клавиатурой, стояла пустая кофейная чашка. Она схватила бутылку и налила полную чашку. Глотнула, поперхнулась и сильно закашлялась. Из глаз полились слезы, и она вытирала их ладонью. Откашлявшись, глубоко вдохнула и разом допила всю чашку. Голова работала четко. Она подошла к шкафу, сняла с вешалки брюки. Важно было выбрать подходящий свитер. Ее любимый синий сильно пах духами, а она знала, что Сева не выносит посторонние запахи. Он об этом не говорил, но она чувствовала. Надела белую кофту, почти не ношенную. На ней были не очень красивые пуговицы, маленькие, будто перешитые с другой вещи, но дальше выбирать не было сил. Она больше не могла находиться дома. Прямо во дворе поймала частника, назвала адрес. Этот адрес был в мансуровской анкете, и она давно выучила его наизусть. Он жил на Пятницкой, недалеко от набережной. Он как-то обмолвился, что его отец когда-то был большой шишкой и получил эту квартиру от работы. Живет ли он там один или с родителями, она не знала. Сейчас это не имело значения, она больше не могла ждать. Если окажется, что дома кто-то есть, она попросит его выйти. Он не сможет ей отказать. Все равно она не уйдет, пока не поговорит с ним. Машина остановилась у подъезда, Маня расплатилась. Волнения не было, только нетерпение. Сейчас решалась ее судьба.

Кода она не знала, а в домофон звонить не хотела. Она чувствовала, что нельзя заранее обнаруживать себя. К подъезду подошел мальчик лет десяти, ловко набрал код и побежал наверх, перескакивая через ступеньки. Маня вызвала лифт. Мансуров жил на четвертом этаже. У квартиры остановилась, прислушалась, но оттуда не доносилось никаких звуков. Она нажала на кнопку звонка. Через минуту дверь открылась. В проеме стоял Сева в спортивном костюме. Он показался ей совсем другим, родным и домашним, без привычного панциря. Минуту они молча смотрели друг на друга, потом Сева спросил, немного растерянно:

– А как вы узнали мой адрес?

– Он в анкете есть.

– А что случилось?

– Мне надо с вами поговорить.

Не дожидаясь ответа, она прошла в прихожую, немного потеснив его в сторону. Сняла куртку и сапоги. Тапочек он не предложил.

– Куда я могу пройти?

Он повернулся и пошел вперед, Маня двинулась за ним. Они оказались на кухне. Он первый сел на табуретку, и она присела напротив. Он молчал и ничего не предлагал, и надо было что-то говорить.

Она сказала излишне громко:

– Я больше так не могу.

– Как?

Тон его не оставлял никаких надежд, и она внутренне взмолилась, чтобы случилось какое-то чудо, которое поможет растопить его сердце. Есть какая-то тайна, которая мешает ему поверить ей, но она заставит его. Она заставит… Она перегнулась через стол, чтобы быть ближе к нему, и закричала:

– Я не могу без тебя! Не могу! Ты можешь понять?!

На его лице появилась улыбка.

– Манечка, да вы пьяная…

– Я не пьяная! Я все соображаю! Ну, пожалуйста, ну поверь мне, я больше не могу!

Он продолжал улыбаться, немного иронично. Потом поднялся из-за стола и налил ей воды прямо из-под крана. Маня послушно выпила.

– Манечка, если вы хотите чего-то добиться, надо вести себя совсем по-другому…

– Хорошо. Как? Скажи мне, как?

– Это нельзя объяснить. Это надо чувствовать…

Самым трудным было то, что он никак ей не помогал. От него не исходило ничего, ни тепла, ни холода, она как будто бы разговаривала сама с собой. Может быть, он ждал инициативы от нее, так как не смел брать на себя такую ответственность, и поэтому ставил барьер. Он прекрасно знал, что она не свободна. Маня встала, отошла к кухонной стене и прислонилась к ней спиной. Посмотрела на Севу. Он наблюдал за ней внимательно, немного тревожно. Отыскала на ощупь верхнюю пуговицу, расстегнула. Спустилась пальцами к следующей. Там была узкая петля, и пуговица никак не расстегивалась. Она дернула с силой и сразу две пуговицы полетели на пол. Она не заметила, как он оказался рядом с ней. Она встретилась с ним взглядом. В его глазах была паника. Он схватил ее за локоть и больно сжал.

– Уходи! Ты слышишь? Быстро уходи.

Она пошла, наступая на пуговицы. Кое-как оделась. За ее спиной хлопнула дверь. На улице сразу почувствовала холод. Оказывается, она не застегнула куртку и так и шла с голой грудью. Застегнувшись, она огляделась, пошла в сторону Ордынки. Остановилась у первого попавшегося ресторана. Картонный гном настойчиво предлагал попробовать дешевые бизнес-ланчи. Зал был почти пустым: какой-то парень с ноутбуком у окна и двое мужчин в деловых костюмах. Она присела за дальний столик, заказала 200 грамм коньяку и орешки. Коньяк подействовал быстро, и стало немного легче. Домой она идти не могла, ей было даже противно об этом думать. Теперь, когда разрушилась последняя надежда, она вообще не представляла, как будет жить дальше. Без любви ее существование превращалось в пресную рутину, в которую не было сил возвращаться после того драйва, который она пережила. Если бы можно было хоть с кем-нибудь поговорить, но такого человека не было. Она подозвала официанта и заказала еще 200 грамм коньяку…

– А мне хоть миллион приплати, со старпером жить не буду. Будет ходить и смердеть… Оно мне надо?

Лариса была единственной незамужней в градовской группе. У нее был богатый папа, который ее содержал, и замуж она не собиралась. Она вообще себя считала интеллектуалкой, и в ее сумочке всегда лежала какая-нибудь книга.

Лида сказала:

– А миллион зелеными, или как?

Все засмеялись. Лида Хромова была похожа на щучку, мелкую, но цепкую, хотя роста она была модельного. Пришла она по рекомендации Мани Лагутиной. Сказала, что их мужья сотрудничают по бизнесу. На первой встрече пожаловалась на неуверенность в себе. Замуж она вышла всего полгода назад. Муж был человеком солидным, раза в два старше ее. Нет, претензий к мужу не было, он был добрым и щедрым. Но у него осталась старая семья, дети, те все время чего-то от него хотели. Муж нервничал, и в эти моменты ей было тревожно. Она не знала, как точно вести себя в такой ситуации. Градов спросил:

– А вы мужа любите?

Она всплеснула руками с тонкими пальцами:

– Конечно!

– Может, с ним стоит поговорить, отвлечь как-то…

Она заинтересовалась:

– Отвлечь? Это круто. Я обязательно так и сделаю.

Она наклонилась над столом, заговорила интимно:

– А у Манечки-то как дела?

– Все в порядке. Вы разве ее не видите?

– Очень редко. Мужики наши задуренные. А ее одну никуда не вытащишь. Какая-то дикая она.

Лида хихикнула. Градов не реагировал. Лида внезапно помрачнела.

– Мне кажется, что у нее действительно большие проблемы. Как вы думаете, Антон?

– А в чем проблемы?

– Вы знаете, она совершенно замучила своего мужа. Вы с Петенькой знакомы? Нет? Он такой очаровашка. Таких поискать. А ей все время что-то надо, все время ей неймется. Так жалко мужика, честное слово. Будь моя воля, я бы ему нормальную бабу подыскала. Честное слово!

Градов прокашлялся.

– Вы знаете, Лидочка, у нас есть тут одно правило, которое следует неукоснительно соблюдать. Это моя вина, что я сразу вам не объяснил. Мы обсуждаем только свои проблемы. Чужие проблемы – табу. Вы меня понимаете?

Лидочка поскучнела.

– А если у меня нет проблем?

Градов улыбнулся.

– Это же замечательно. Тогда и я вам не нужен.

Она задумалась, явно пытаясь принять какое-то решение, а Градов сразу вспомнил об указаниях Филина любым путем сохранять клиента.

– Лидочка, из того, что вы мне о себе рассказали, я понял, что вам необходима социализация.

– Точно!

– И у меня к вам есть интересное предложение. У нас раз в неделю проходят групповые семинары по психологической поддержке. Все участники – очень милые, симпатичные дамы. И темы у нас всегда интересные. Если хотите, можете прийти разок, посмотреть. Понравится – останетесь, не понравится – уйдете. Вас это ни к чему не обязывает.

Лида не пропускала ни одного занятия, оказалась страшной язвой, но в коллектив вписалась легко.

Градов любил групповые занятия. Там всегда было весело, и тетки ходили с удовольствием. Там они расслаблялись и вели себя естественно. У них были традиционные чаепития посреди занятия, на которые все приносили разные сладости, часть из которых Градов видел впервые. Складывалось впечатление, что они выбирают их не по вкусу, а по цене. Чем дороже, тем лучше. Градов вспомнил, что у него с собой есть ванильные сухари, которые он купил по дороге на работу.

– Ой, наконец-то я тоже не с пустыми руками. А то вы меня кормите и кормите!

Он выложил пакет с сухарями на стол.

Леночка, молодая мама троих детей с Рублевки, радостно воскликнула:

– Ой, я знаю такие! Мы ими лошадок кормим, когда с детьми на конюшню ездим. Им так нравится!

Оля сказала:

– Ой, мне так жалко менеджеров!

– Каких менеджеров?

– К нам вчера Костин одноклассник приезжал. Он в каком-то банке работает менеджером. Каждый день с утра до ночи там сидит. Вообще завал… Так жалко его…

Лариса спросила:

– Лен, а твой Мерс починили?

Леночка разволновалась.

– Нет, прикинь! Каждый день обещают. Мой уже им пригрозил, что нашего Коляна подошлет. Ну, реально! Не могу же я вечно на этой вонючей Тойоте ездить!

– Вообще, беспредельщики…

У Градова на столе затренькал мобильник. Номер был незнакомый.

– Это Маня…

Было плохо слышно, и мешали какие-то шорохи.

– Але! Кто это?

– Это Маня…

Он почему-то сразу узнал ее, хотя голос у нее был странный.

– Вы откуда говорите?

– Из ресторана.

– Какого ресторана?

В комнате установилась тишина.

– На Ордынке… Вы сейчас где?

– В офисе.

– Я к вам приеду.

На принятие решения было три секунды.

– Как ресторан называется?

– «Шоколадный рай»…

– Сидите там и никуда не уходите. Я сейчас приеду. Только я вас прошу, никуда не уходите!

Она отключилась. Он обернулся. Девушки молча смотрели на него.

– Милые дамы, я вынужден прервать занятие. У меня срочный вызов.

– Ну, это понятно.

Все захихикали.

Пробок не было, и он добрался до Ордынки за пятнадцать минут. Он сразу увидел Маню. Она дремала за столом, положив голову на руки. Он сел напротив. Она подняла голову, посмотрела на него мутным взглядом. Сказала:

– Он меня не любит…

– Кто? Продавец снов?

Она кивнула.

– Он вам так сказал?

– Он не хочет со мной разговаривать…

– Ну и черт с ним!

– Нет! Я не могу без него!

Она капризничала, как маленький ребенок, который требует, чтобы ему дали куклу.

– Ну, так переспите с ним.

Она опустила голову.

– Он не хочет…

– Не хочет? А вы предлагали?

Она раскрыла полы куртки, под ней был лифчик, и больше ничего.

Он с трудом сдержал улыбку.

– Да… Тяжелый случай… А почему он не хочет, как вы думаете?

– Наверное, что-то во мне не то…

– Да? А может, в нем что-то не то?

Она задумалась. Взгляд стал более осмысленным.

– Нет… Он всем нравится… Просто я его недостойна…

– Мань, а я голодный. Может, что-нибудь поедим?

Вначале она отказывалась, но после супа ей явно полегчало.

– Надо пуговицы пришить… А где я такие сейчас найду?

– Сейчас поездим, поищем…

– Антон…

Она впервые назвала его по имени, и он обрадовался.

– А у вас бывают в центре вечеринки какие-нибудь корпоративные?

– Вы хотите на вечеринку?

Она хмыкнула против воли.

– Я хочу сказать мужу, что была у вас на приеме, а там как раз была вечеринка…

– …и разбушевавшиеся психи оборвали пуговицы с вашей кофточки…

Они хором засмеялись.

– Нет, пуговицы я пришью. У вас в машине можно?

– Конечно! У меня там все пришивают пуговицы. Ох уж эти женщины!

– Я не женщина…

– Правда, а кто вы?

Она безнадежно махнула рукой.

Они объездили три магазина, но похожих пуговиц нигде не было. Градову пришла идея.

– А может, купим другую кофточку и скажем, что на вечеринке всем больным дарили по кофточке.

Она обрадовалась.

– Зачем мне дарить? Что я сама себе кофту не могу купить! Петя знает, что я периодически что-то покупаю.

Затем спросила неуверенно:

– А можно я белую кофту у вас пока оставлю? А потом заберу…

– Все-таки заберете? А я-то уж губу раскатал…

– Вы ж не фетишист…

– Да вроде бог миловал.

Он отвез ее домой и еще минут пять постоял у подъезда, периодически поглядывая наверх. С балкона ничего не падало. Он завел машину и поехал домой.

Сева никак не мог уснуть. В голове стоял голос Клыковой, ее беспрерывное стрекотание, все эти рюшечки, подушечки. А может, она этого и не говорила, а он просто насмотрелся на них за три часа. Рюшечки были повсюду, на столе, под компьютером, на тапках, которые она достала из закутка, прикрытого кружевной занавесочкой, на вышитой подушечке, которую она ему подложила на стул, хотя он ее об этом не просил. Интересно, как можно любить такую женщину, а впрочем, кажется, ее никто и не любил, хотя она постоянно намекала на какую-то неземную любовь, которую она с трудом пережила. Лучше бы не пережила. Тогда бы он не оказался сейчас перед этой унизительной дилеммой. Он и так стерпел дважды, когда позволял курочить свои рукописи. Но та, первая писательница, хотя бы не так раздражала. Кивала испуганно и конспектировала все, что он ей диктовал. А Клыкова и вправду возомнила себя классиком. Вот уж воистину нет ничего страшнее глупости. И еще бездарности. К сожалению, ему не оставили выбора. По витошинскому тону он понял, что тот сменил милость на гнев и больше церемониться с ним не будет, как будто бы Сева виноват в чужой бездарности.

Сева три часа пытался ей что-то объяснить, она замирала, глядя на него остекленевшим взглядом. Оживала, как только он замолкал, и начинала с безумной скоростью листать распечатанную рукопись и с выражением зачитывать ему особо полюбившиеся ей отрывки.

– Вера Ивановна, а при чем тут «двуглавый купол мадридского собора»?

– А какой он? Трехглавый?

– Я вообще не знаю, о каком соборе вы говорите?

– Ну, как же …

Она схватила путеводитель и начала его листать.

– Я сама видела…

– А при чем тут моя рукопись?

– Ну, как же, Сева? Вы же хотите, чтобы было красиво?

– Я хочу?! Я не хочу. Я хочу, чтобы было достоверно.

Она опустила глаза. Произнесла сдержанно:

– Вы, наверное знаете, Сева, что я не первую книгу выпускаю… И пока никто не жаловался…

– Вера Ивановна! Но это же ваши книги! А здесь мой сюжет! И вы сознательно пошли на то, чтобы обработать мой сюжет.

Клыкова вздохнула.

– Севочка, вы мне спасибо должны сказать. Я пока все это читала, аж мозги сломала! У вас тут вообще ничего не поймешь… Вот, например, я до сих пор не пойму, какого черта этот Роман поперся на какую-то дачу обветшалую в казино играть? На что ему эта рухлядь сдалась? У него вон в Испании дома шикарные… Вот и сидел бы себе там! И потом, вы когда-нибудь видели на даче казино? Хорошо, я тут все углы сгладила, что не надо выкинула. Народ, знаете, тоже не дурак…

Она понизила голос:

– А у вас, кстати, дачка-то осталась? А то у меня одна приятельница хочет недорогую дачку купить. У нее брат умер, и она осталась одна с двумя собачками. Самое милое дело пожить на свежем воздухе… А что еще одинокой женщине делать?

Недавно он невольно подслушал разговор родителей. Речь шла о маминой двоюродной сестре Антонине, которую мама терпеть не могла. Пока у отца была власть, та лебезила перед ними, чуть не полы приходила мыть, а когда его всего лишили, возгордилась и даже звонить перестала. После того как Сева уехал в Испанию, родители очень быстро продали дачу. Сева был этому рад, он бы все равно туда не ездил. Стыдно было показываться там, ничего не достигнув. Пусть лучше о нем ничего не знают. Это было его прошлое, которое он отрезал.

Дачные деньги быстро кончились, и родители стали думать о каком-нибудь доступном летнем отдыхе. Вот тогда и появилась Антонина и предложила снимать у нее флигель. Мама поначалу и думать об этом не хотела, она даже Севе писала, жаловалась. Она всегда ухитрялась в самые трудные моменты вешать на него свои проблемы. Потом она поостыла, и они сторговались на какую-то приемлемую сумму. Сейчас как раз было время вносить залог за следующее лето. Это было Антонининым условием. Сева брился в ванной, родители о чем-то шептались на кухне. Он убавил воду, прислушался. Мама говорила о том, что нет для нее большего унижения, чем снимать этот флигель. Отец предлагал поездить, поискать что-то другое. Мама молчала. Они оба знали, что это просто разговоры и ничего более дешевого им не найти. Здесь у них хоть был собственный вход, и они могли днями не видеть Антонину.

Сегодняшний разговор с Клыковой напомнил ему об этом флигеле. Он каждый день собирался поговорить с родителями, чтобы они отказались от Антонининой дачи. Ему было неприятно думать об их унижении. Теперь ему было все равно. Этот дурацкий флигель не шел ни в какое сравнение с тем унижением, которое он терпел, общаясь с Клыковой. Но что он мог сделать?

Он вообще мало общался с родителями. Это было не трудно. Со временем они стали совсем нелюдимыми, и к тому же хорошо чувствовали Севино настроение. Только один раз случайно у него возник этот разговор с отцом. По телевизору шли новости, какой-то думский деятель гневно кого-то клеймил. Отец вздохнул, и у Севы все внутри перевернулось от жалости и отвращения.

– Ну, что? Получил, что хотел?

Отец пугливо обернулся.

– Что ты от меня хочешь?

– Что я хочу? Я много чего хочу! Только толку хотеть… Кто мне это даст? Ты?

Отец молчал.

– Плевать тебе на меня было! Если бы обо мне думал, не то бы сделал.

– Что я мог сделать?!

– А все мог! Все тогда в твоих руках было, но ты все отдал, пусть другие пользуются! Испугался он… А другие не испугались…

– Я за тебя испугался… Тогда такая игра шла…

И он беспомощно махнул рукой.

…Сева не заметил, как уснул, и ему приснилось, как он входит в свою квартиру на Пятницкой, в которой вырос, и сейчас вернулся вновь. Он идет по коридору. Коридор длинный. Отовсюду доносятся знакомые детские запахи. Но ему грустно. Откуда-то он знает, что это уже не та квартира, что в ней чего-то не хватает, и он с этим давно смирился. Он поворачивает направо, туда, где открыта дверь в большую комнату, заходит в нее, медленно обходит по периметру и, сделав почти полный круг, вдруг видит маленькую дверцу, которая ведет дальше, в следующую комнату. Сева застывает на месте. Здесь всегда была сплошная стена, и этой двери никогда не было, он это твердо знает. Он толкает ее и входит в маленькую захламленную комнату, и в этот момент вспоминает, что эта комната была в другой счастливой жизни, что он все забыл, потому что уже не надеялся в ней оказаться. И его охватывает детский восторг, ни с чем не сравнимый. Восторг обретения чего-то потерянного, почти невозможного…

* * *

Градов только что миновал светофор и вдруг увидел справа на тротуаре знакомую фигуру. Женщина уныло брела, о чем-то задумавшись, не замечая ничего вокруг. Он посигналил. Она рассеянно оглянулась и, видимо решив, что это не ей, пошла дальше. Он подъехал вплотную, замедлил ход и еще раз посигналил. Она посмотрела на машину невидящим взглядом, отмахнулась. Градов открыл правое окно:

– Девушка, вас подвезти?

– Нет, спасибо…

И только тогда она его узнала.

– Ой, Антон… А я думаю, что за козел…

– Какие вы, оказывается, грубые слова знаете, Манечка… Может, все-таки подвезти?

Она уселась рядом, улыбнулась.

– Вы прямо как черт из табакерки.

– Вот так. Делай людям добро после этого.

Она засмеялась. Тряхнула головой.

– А давайте куда-нибудь поедем!

– Ну, куда, например?

– Я не знаю…

– В «Шоколадный рай»?

Она покраснела.

– Только не туда!

– А куда же? У меня с фантазией плоховато…

Она посмотрела на него новым взглядом и откуда-то вылезла фраза «если женщина просит», и он про себя добавил «а мужчина не возражает». После того, что с ней произошло, он не мог себе позволить усугублять ее комплексы.

У дедушки было непривычно чисто. На столе лежал листок бумаги, на котором филинским почерком было написано: «Сыночек, береги себя. Не переутомляйся». Он воровато оглянулся, скомкал записку и сунул в карман. Маня с интересом разглядывала помещение.

– Очень мило.

– Я рад, что вам нравится.

– А зачем вам дом свиданий, вы же не женаты?

Градов смутился.

– Стыдно сказать, живу с родителями.

– Правда? Вы счастливый человек.

– Вы так думаете? Странно, обычно все рвутся жить отдельно…

– Это по глупости.

– А вы с родителями живете?

– Мои родители умерли.

Он поднял на нее глаза.

– Давно?

– Да. Папа умер, когда мне было 25, а мама через пять лет. Вы не обижайтесь, что я рассказываю. Ставлю вас в дурацкое положение. Теперь вы должны охать, сожалеть. Я, правда, не для этого. Мне просто все время хочется о них говорить. Знаю, что надо сдерживаться, но каждый раз срываюсь.

– Они были совсем молодыми?

– Да нет, но и не старыми. Я поздний ребенок.

Они сидели на кухне и пили кофе. Неловкость, которой Градов с самого начала боялся, куда-то исчезла, и он расслабился. Потянулся к шкафчику, достал две рюмки.

– Ой, у нас в серванте такие же стоят! Еще дедушкины.

– Эти тоже дедушкины. Вы что пьете?

– А что дадут…

– Мартини?

– Супер!

– Может, на брудершафт?

Она махнула рукой.

– А, давайте!

Выпили.

– Мань, а кем были ваши родители?

Она хитро прищурилась.

– Во-первых, твои. А во-вторых, не надо меня жалеть. Знаешь, я много об этом думала и поняла такую странную вещь. Неудобно требовать сочувствия по поводу смерти родных. Что в этом такого особенного? Это случается со всеми людьми на Земле.

– Это правда… Но когда тебе плохо, ты не думаешь, удобно это или неудобно…

Она смущенно улыбнулась.

– А я думаю… Это диагноз?

– Не диагноз…Но нельзя же быть такой хорошей. Всем не угодишь.

– Когда я была маленькая, мы с мамой часто ссорились. Она хотела, чтобы я надела теплую кофту, я отказывалась. Начиналась ругань. Она меня стыдила, а я стояла на своем. Потом она убегала в свою комнату, а я начинала себя ругать. Ведь так просто было согласиться. И ничего бы тогда не было.

– Было бы что-нибудь другое. Некоторые люди специально провоцируют ссору.

– Ты хочешь сказать, что моя мама плохая?

– Ни в коем разе! Я думаю, что она замечательная, иначе бы у нее не получилась такая дочь. Просто ей тоже плохо было, и она так компенсировала свои комплексы. Тфу ты черт! Я уже по-человечески говорить разучился!

– А чего! Красиво излагаешь. Это я разболталась. Почему-то с чужими я не стесняюсь, а с мамой всю жизнь стеснялась. Не то что я скрывала что-то… Просто боялась выражения эмоций. Вот, казалось бы, самый близкий человек, а я стесняюсь быть собой… Из-за этого все вышло…

– Что вышло?

– Я когда замуж вышла, сразу отдалилась. Мне так плохо было, и я все думала, потом, потом все расскажу, и они меня пожалеют и все устроят. Но так и не рассказала… А они ждали…

– И сейчас плохо?

Она пожала плечами.

– А развестись страшно… Это понятно…

– За него страшно…

– За мужа?

– Он беспомощный. Его жалко.

– А чего его жалеть? Он же не животное.

– А что, людей нельзя жалеть?

– Можно, но по-другому. Они и сами себя пожалеть могут. Если б меня так жалели, я бы обиделся.

– На что?!

– Получается, я ущербный какой-то, и мне даже не дают права самому решать, как жить.

– Ты не такой… А он пропадет…

Градов опрокинул рюмку и даже не заметил. Он начинал злиться.

– Как ты лихо всем диагнозы ставишь! Муж у тебя убогий, этот твой баснописец – великий! Лучше бы о себе подумала.

– Так я только о себе и думаю. Петю предала ради какой-то любви неземной.

– Ну и что, ты счастлива?

– К сожалению, меня не любили…

– Ой, я сейчас заплачу. Ты, конечно, на меня не обижайся, но я тебе скажу с точностью до девяноста процентов: твой клиент – типичный импотент. Причем с иезуитскими наклонностями.

– Да ты ничего не знаешь! У него были женщины.

– Это он тебе сказал?

Маня промолчала.

– Он тебя заводит, великого из себя строит. А на самом деле просто мстит за свою улепость. Он притворяется, что ты его недостойна, а ты из себя выходишь, чтобы завоевать его, и постепенно уверяешься в своей ущербности. Мужской силой завоевать он тебя не может, и признаться в этом тоже не может. Ему удобнее самоутверждаться за твой счет. Самое интересное, что ты тоже догадываешься, что с ним что-то не то, и жалеешь его еще больше. Если бы он правда великим был, ты бы на него и не посмотрела. Тебя хлебом не корми, дай пожалеть. У тебя это любовью называется. А жалость – страшная сила. Вот он и вампирит, а у тебя невроз обожания возникает. Такие люди знают, какую жертву выбирать. С твоей Лидочкой Хромовой он бы в эти игры играть побоялся! Ты подумай сама, что хорошего он тебе дал? Никакого удовлетворения, ни морального, ни физического. Одни иллюзии. Ты все делала, чтобы ему было хорошо. Почему ты не хочешь, чтобы тебе было хорошо?

Он подумал, что вопрос риторический. Его родная Маня прожила всю жизнь, так и не узнав, что это такое. Видимо, с этим надо родиться.

– И вообще я тебе советую держаться подальше от неудачников.

Маня улыбнулась.

– А ты удачник?

– К сожалению, нет.

– А почему же ты не вампиришь?

– Потому что я не импотент.

Он встал со стула, подошел к ней, молча взял за руку и повел в спальню.

Она лежала без сна, Петя спал крепко, смешно посапывая. Она смотрела на него и думала, почему все так несправедливо. Она никогда не была так счастлива, как сегодня. Она думала, что уже все прошла в этой жизни и ее уже ничем нельзя удивить. Оказывается, она ничего не знала, самой жизни не знала, и себя не знала. Сегодня ее не просто удивили, она сама себя удивила. Самое удивительное было то, что после такого незаслуженного счастья осталась только легкость, никакого шлейфа обид, долга и прочих заморочек, без которых она жизни не представляла. Не случись этой встречи, она бы так и не узнала этих мгновений, и, значит, счастье в бесконечности выбора. Человека заковывают узами брака, не разрешая ему взлететь, и именно это в народе называют счастьем. Теперь получалось, что если она счастлива, несчастен Петя. А она и ему желала счастья. Брак – это жертва, которую она должна была принести ради Петиного счастья. А может быть, наоборот, следовало давно отпустить Петю, и тогда бы он не прятался и не делал все тайком, потому что получил бы свое разрешение на взлет. Интересно, был бы он от этого счастливее?

Утром позвонил Градов.

– Ну, ты жива там?

Она улыбалась.

– Что ты лыбишься?

– А Петя в Тверь уезжает.

– Когда?

– Через два дня.

Она почувствовала, как он расстроился.

– Значит, подождем два дня…

– А хочешь, не будем ждать?

– Хочу…

В сторожке было тесно и душно. Градов опоздал, и какая-то сердобольная старушка принесла ему табуретку. Предполагалось, что бабушку он должен знать с детства, потому что она все время умильно охала и говорила, как он вырос и возмужал. Градов неопределенно кивал. На дачу он приезжал редко и обычно ни с кем не общался, да и сейчас поехал вынужденно. Мама беспокоилась, что остались какие-то задолженности по оплате коммунальных услуг. Было у него еще одно дело, о котором он решил заранее не распространяться.

Народу было много. За столом перед аудиторией сидел председатель товарищества. Градов его не знал, он был из новых. Председатель что-то монотонно бубнил о нововведениях, но его никто, кроме Градова, не слушал. А Градов боялся пропустить что-то важное.

– У Ваксмана задолженность по электричеству.

Вскочил взъерошенный Ваксман.

– Я извиняюсь. У нас оплачено вперед. По август включительно.

Председатель лениво перелистнул страницу.

– Ну, я имел в виду Ваксина.

– Так это же большая разница!

Председатель тяжело вздохнул.

– Вот тут я с вами согласен.

Послышался смех. Градов понял, что ничего интересного уже не будет. Стал осторожно протискиваться к выходу. Была середина мая. В Москве стояло лето, а здесь еще было по-загородному прохладно.

Он уже подходил к калитке, когда его окликнули:

– Доктор!

Он вздрогнул от неожиданности, обернулся. Перед ним стоял Сева Мансуров, сильно постаревший, но совсем не изменившийся.

– Севчик!

– Неужто узнал?

Они обнялись как старые друзья.

– А мне говорили, вроде вы дачу продали.

Сева кивнул, а Градов не стал расспрашивать.

– Пошли ко мне. Погреемся.

Участок зарос бурьяном, так что надо было протаптывать себе дорогу к крыльцу. Следовало, конечно, покосить, прежде чем звать гостей, но Севчика он почему-то не стеснялся.

Севчик остановился на пороге. Огляделся.

– О! Знакомая аптечка… На том же месте висит. Помнишь, Маня твоя мне всегда коленки зеленкой мазала… Вот из этой аптечки доставала. Мне всегда казалось, что у вас там литр зеленки.

– Да, с зеленкой у нас всегда хорошо было…

– Доктором-то стал?

– Типа того…

Сева хохотнул.

– Кто бы сомневался.

Градов уже не помнил, когда к нему прицепилась эта кличка. Ему казалось, что он задумался о медицине, когда первый раз заболела Маня. Это как раз случилось на даче. Сколько он помнил дачу и себя маленького, родителей никогда рядом не было. Они или работали, или уезжали куда-то в отпуск. Рядом всегда была Маня. С ней было спокойно и легко, но он очень скучал по маме и по субботам часами просиживал на крыльце, ожидая, когда появится на дороге их голубой «Москвич». И Нос, и Чижик, и даже Севчик вечно мечтали, чтобы «предки наконец свалили», но Градов подозревал, что они просто болтают, стараясь казаться взрослыми и независимыми.

Маня никогда не болела, и в первый момент он даже не понял, что произошло. Она стояла у плиты к нему спиной и вдруг начала оседать. Помнил мгновенный испуг, и как он силой подавил его. Дальше он действовал автоматически. Достал из аптечки упаковку нитроглицерина и аккуратно вложил ей таблетку под язык и после этого накапал 40 капель валокордина. Если бы его спросили, почему он так сделал, он бы не ответил. В семье сердечников не было. После этого он побежал в сторожку и вызвал «скорую».

Приехавшему врачу он подробно описал, что случилось и какие действия он предпринял.

– Что, сам додумался?

– Ага…

– Голова! Доктором будешь…

Родители тогда перепугались, попытались уложить Маню на обследование, но она наотрез отказалась. Обследовалась амбулаторно. Таких приступов у нее потом долго не было. Градов строго следил, чтобы она вовремя принимала лекарства. Это стало его бессменной обязанностью. Она не умела заботиться о себе. Когда задерживался после школы у друзей, звонил:

– Ты приняла?

– Да приняла я, Антоша!

– Точно?

– Да, точно. Отдыхай ты спокойно.

– Смотри. Я приду, проверю.

Градов зашел на кухню. Лампочка горела тускло, и он никак не мог найти приличные тарелки. Все были щербатые. У мамы была дурацкая привычка свозить весь мусор на дачу. Подошел Севчик, встал за спиной.

– Маня у тебя хорошая была…

Градов обернулся.

– Ты помнишь?

– А то! Я таких людей больше не встречал. С ней спокойно было.

– Она тебя тоже любила…

Севчик рассмеялся.

– Да ладно врать! Она меня жалела. Она всех жалела. Но у нее необидно получалось… Вот в чем дело…

– Это правда… Она так любила… Севчик, ты водку пьешь?

– Кто ж ее не пьет?

– Только с закуской плоховато.

– Доктор, кончай свои экивоки!

Градов развернул приготовленные мамой бутерброды. Разлил водку. Выпили. Какое-то время сидели молча. Не покидало ощущение дежавю, что придавало ситуации некоторую нереальность.

– Хочешь угадаю, какой ты доктор?

– Валяй…

– Терапевт.

– Почти.

– Что значит почти?

Градов засмеялся. Обсуждать эту тему с Севчиком казалось абсурдом.

– Тут в двух словах не объяснишь…

– А ты меня уже прогоняешь?

– Да ни боже мой!

Он вспомнил детский испуг, что Севчик сейчас обидится и надо будет долго оправдываться, что ты не хотел, что все получилось случайно.

– Доктор, ты расслабься и чувствуй себя как дома. Я так рад, что тебя встретил. Правда… Вот именно тебя… Больше никого видеть не хотел.

Градов разлил по второй.

– Ты будешь смеяться, но я психотерапевтом заделался… Работаю в одной частной лавочке. А до этого пятнадцать лет в больнице оттрубил, в терапии. Так что угадал ты…

Севчик глянул на него недоверчиво.

– Ты? Психотерапевтом. Не верю. С твоей-то основательностью…

Градов развел руками.

– Се ля ви.

– За рублем погнался?

– Можно и так сказать.

– Жена поди заставила…

Градов хмыкнул.

– Как раз наоборот. Развелся и пошел вразнос.

– Доктор? Ты? Развелся? Я в шоке! Может, и детей малых бросил?

– Ну, не так однозначно… Дочь уже не малая и совсем не брошенная. Учится в Принстоне.

– Да ты что? А жена?

– А жена – микробиолог. Работает в лаборатории. Живет в Нью-Йорке.

– Нашла тебе замену?

– Да нет вроде…

– А что ж ты с ними не поехал?

– Что-то не захотел… Не могу из Москвы уехать и все тут.

Какое-то время Севчик сидел молча, переваривая услышанное, и Градов примерно представлял, что тот о нем думает.

– А ты молодец, доктор. Я тебя уважаю…

Градов посмотрел на него недоверчиво.

– Шутишь?

– Да нет, не шучу. Сделал, как хотел. Ни под кого не подстраивался… Я вот так не смог…

– Что ты не смог?

– Да ничего не смог! Захотел всем доказать, какой я крутой!

– И что?

– Что? Поехал в чужие страны киселя хлебать!

– Да ты что? Куда?

– В Испанию…

– В Испанию?! Давно?

– Десять лет назад.

– То есть ты у нас туристом?

– Какой турист? Я уже почти два года тут…

– Вернулся?

– Хорошенького понемножку.

– И обратно не тянет?

– Да мне вообще кажется, что это не со мной было.

– Севчик, так ты герой! Один девять лет там продержался… Я бы не смог! За это надо выпить.

Градов почему-то был уверен, что Севчик живет один, и еще он чувствовал, что спрашивать об этом не стоит.

– И какие впечатления от родины?

– Сюр… Живут так, как ни одному испанцу не снилось. И все им плохо. Всем недовольны. Каждый день одну и ту же песню слышу: в этой стране жить нельзя! Вначале наворовали, а теперь им свободу и демократию подавай. И соблюдение прав человека, само собой. Очень их раздражают лица кавказской национальности. Даже больше, чем еврейской. Ну, это как раз исторически сложилось. Ну не любят они эти лица, ну что с этим поделаешь! А на самом деле они себя не любят, Доктор! Откуда-то втемяшили себе, что там хорошо, а у нас плохо. Дебилы! Ну, ладно, у нас плохо… Ну почем они знают, что там хорошо? Они там жили? Я там с одним папиком разговорился… Он меня угощал в честь удачной покупки… Так гулял, что весь кабак в центре Мадрида разбежался. Одни мы с ним остались… так он мне говорит: Сева, как можно в России жить? Там одно дерьмо. Вот здесь, Сева, жизнь! Я ему, козлу, конечно, ничего не сказал, но подумал… Чтоб ты понимал, он домишко под Малагой за три миллиона евро отхватил… Ну, с участочком, понятно… Так вот, подумал я: денежки-то ты в той дерьмовой стране срубил! Был бы ты рядовым испанцем, даже с неплохим доходом, так всю жизнь бы трехкомнатную квартирку выплачивал. Ну скажи ты хотя бы спасибо за награбленное! Ну так, без фанатизма… Права им подавай и свободы… Вы поживите там без русского бабла, тоже станете несвободными и бесправными… Чего тут говорить… Вон испанцы, знают, что почем, и не ищут Эльдорадо. А нашим, сколько ни дай, все равно будут соседям завидовать. Вся беда, Доктор, в самоуничижении…

– А с испанцами ты как? Ладил?

– Да ты знаешь, они ребята неплохие, но я их ненавидел. Я у них там нацменьшинством был, лицом русской национальности. Хотя они не виноваты… Не обижали. Жалели, бывало, как придурка косноязычного. А это еще хуже обиды.

Он поймал Севкин взгляд и даже протрезвел. Он и в детстве чувствовал в нем какой-то странный надлом, но особо не задумывался. Правда, это мешало в общении. Постоянно приходилось сдерживаться. Он всегда знал, что Севчика нельзя обижать, но все равно обижал и всегда потом раскаивался. Его невозможно было не обидеть. Он будто сам просился, чтобы доказать, какие все вокруг плохие. И жаль его было, но брезгливой жалостью.

Как-то тот поджег шалаш, который все лето строили на участке у Чижика. Так он отомстил Чижику за то, что его куда-то не взяли, в какую-то игру. Потом прятался у Градова и долго боялся выйти. Градов спросил:

– А ты прощать умеешь?

Севчик посмотрел на него твердым непроницаемым взглядом:

– А нельзя прощать. Никогда.

У Градова он всегда ассоциировался с диккенсовским Урией Хиппом, самым загадочным персонажем, о котором он в детстве много думал, но так и не смог до конца понять. Как-то не получалось назвать этого Урию просто мерзким человечком. Было там что-то еще глубинное, может, не менее мерзкое, то, чем сам герой тяготился и что его в какой-то мере оправдывало. Эта загадка была и в Севчике. Иногда его подмывало поговорить с самим Севчиком, но каждый раз решившись, чувствовал какой-то запрет, который исходил от самого Севчика, и он тут же умолкал. Он боялся случайно навредить Севчику, будто тот был дитем неразумным. Хотя с головой у Севчика всегда было все нормально. Он был куда смышленее других дачных. Но это были совсем другие материи.

– Значит, ты недвижимостью торговал?

– Торговал… Только сам как был без штанов, так и остался…

– Да уж ты не преувеличивай… Я твои штанцы сразу отметил. А до этого где работал? В Москве?

– В школе… Учителем словесности.

И Севчик шутливо поклонился.

– У меня, Доктор, что так, что эдак, денег никогда не будет…

– Значит, Севчик, ты не так любишь деньги… Какие-то у тебя другие приоритеты… Может, профессиональные? Подумай…

– Типа в школу вернуться? «Горе от ума» с ребятишками разбирать?

– Ну, почему обязательно в школу? Ты ж филолог, а филология вещь интересная. Или тебе не нравится?

– За то, что мне нравится, денег не платят…

– Прямо заинтриговал.

– Я пока в Мадриде жил, дурью маялся. Переводить стишки начал…

– И как? Получалось?

– Трудно сказать… Я их никому не показывал…

Он хитро прищурился.

– Хочешь, тебе покажу?

– С удовольствием. Только я не специалист.

– А мне не нужен специалист. Скажешь, что думаешь…

Градов достал из кармана визитку и протянул Севе.

– Там мой мейл. Шли. Буду ждать.

Севчик долго разглядывал визитку, хотя читать там особо нечего было.

– Ты посмотри какие люди… Антон Леонидович… Психотерапевт… А скажи мне, Антон Леонидович, как ваша наука трактует сны?

– Сны? В каком смысле?

– В самом прямом. Что они означают? Я вот Фрейда на досуге почитывал. Очень занимательно.

– Как-то Фрейд у меня большие сомнения вызывает. Очень уж он безапелляционный. Несколько это наукообразием попахивает. Доказательств нет, и закономерностей нет. Одни предположения. Мало ли что ему привиделось. Слишком он серьезно к себе относится. И вообще, в психотерапии нет никаких истин. С кем-то одно срабатывает, с кем-то другое.

– То есть это профанация?

– Почему? Нет. В других областях медицины тоже нет четких следований инструкциям. Они когда-то кончаются. А дальше вступает интуиция…

– То есть ты на интуиции работаешь?

– Пытаюсь, но у меня плохо получается. Есть у меня мечта – реально помочь хоть одному пациенту, чтобы у того на деле изменилась жизнь, а не только была бы болтовня, о том как мама недолюбила в детстве. А кого она долюбила? Ну, выяснили, и что теперь. Воз и ныне там. Муж, как издевался, так и издевается, а она как терпела, так и терпит.

Он мельком посмотрел на часы.

– Слушай, Севчик. Время уже не детское. У меня, конечно, не испанские хоромы, но отдельную светелку со своим разбитым окошком и скрипучей дверкой я тебе предложить могу. Переночуешь, а завтра я тебя отвезу. У меня тут одно дело небольшое есть, и все – я свободен. Куда ты в такую поздноту поедешь.

– Нет, Доктор, спасибо тебе. Мне в Москву надо. Правда.

Он тяжело поднялся, начал надевать куртку.

– Севчик, не дури. Я тебя даже до станции подвезти не могу в таком состоянии. В первый столб врежемся. Тут еще огни на песчанке не горят ни хрена, хотя за электричество все исправно платят, как я сегодня узнал.

– Доктор, не дергайся. Сказал, поеду, значит, поеду. Ты вот мой телефончик запиши. Визиткой не обзавелся, извини. Может, позвонишь когда… А не позвонишь, тоже не обижусь. Хорошо мы с тобой посидели, душевно.

Он стоял на крыльце. Севчик уже почти скрылся в темноте, и вдруг он вспомнил.

– Севчик!

Тот остановился.

– Ну…

– А как по-испански будет бабочка?

– Mariposa.

– Марипоса… Как точно… Куда точнее, чем баттерфляй…

– А в испанском все точнее…

Когда он проснулся, было уже одиннадцать, и он испугался, что все проспал и уже никого не застанет. Голова гудела. Он с трудом влил в себя чашку кофе и побежал к сторожке. Там никого не было, и на двери висел замок. На вчерашнем собрании говорили, что сегодня целый день будет сидеть техник-смотритель и отвечать на вопросы населения. Он подергал замок и пошел в сторону второй улицы. В поселке их было всего две, и они так и назывались первая и вторая, почти как в Нью-Йорке. Только Бродвея не было, хотя во времена детства они пытались так окрестить песчанку, даже не подозревая об аналогии с номерными улицами и выделившимся Бродвеем. Но название почему-то не прижилось. Градов думал о том, как странен мир. Самые близкие люди смеялись над его рассуждениями о загранице, так что он давно перестал говорить с кем-либо на эту тему. И именно Севчик парадоксальным образом озвучил его мысли. Хотя они пришли к этому разными путями. На одном из участков он увидел женщину. Она сидела в шезлонге и качала коляску с ребенком. Подошел к забору. Женщина увидела его, приложила палец к губам. Он жестом показал в сторону сторожки и поднял руки в немом вопросе. Она оставила коляску и подошла поближе.

– Здравствуйте. Извините, пожалуйста. Я ищу техника-смотрителя, а сторожка закрыта.

– Да он так рано не придет…

– А когда придет?

– А кто его знает? К ним вчера сноха приезжала с мужем, сваты… Ну, посидели, ясное дело… Так что сегодня он часам к трем поправится, не раньше…

– Ясно… А вы не знаете, где новый председатель живет?

Женщина удивилась.

– Там и живет… Я ж вам только что рассказала, что он спит еще…

– Мы ж про техника-смотрителя говорили.

– Так он и есть техник-смотритель.

– Председатель?

– А что председатель не человек? Чего деньги разбазаривать? А что вы хотели?

– Да вот хотел узнать, как трубы водопроводные поменять… Ну и еще кое-какой ремонт…

Женщина насторожилась.

– А вам это никто не оплатит.

– Да я не претендую…

– А ну тогда к трем подходите… Он вам поможет.

Градов поблагодарил. Голова не проходила, и тут он хорошо понимал председателя. В таком состоянии он бы тоже не смог работать техником-смотрителем. При том, что к нему не приезжали ни сноха, ни сваты, и он даже точно не знал, чем сноха от свата отличается. Он решил прогуляться по песчанке и пошел в сторону шоссе. После волейболки дорога уходила влево и вела напрямик туда, где росло дерево. К этому дереву прилетала переливница, любимая бабочка, которая так и осталась для него тайной. Да и дерево было непростым. Градов его случайно открыл, а потом каждый день прибегал к нему, боясь поверить своему открытию, настолько фантастичным оно казалось. Дерево было лиственным, но каким именно, он никогда не задумывался. Про себя он всегда называл его деревом, и это имя закрепилось за ним навсегда. Оно стояло особняком, метрах в пятидесяти от смешанной рощицы, что подчеркивало его уникальность.

Сколько Градов себя помнил, он охотился за бабочкой-переливницей. Другие бабочки его тоже привлекали, и он много знал об их жизни, например то, что бабочка долго не жила, если сбрасывала пыльцу. Это он узнал от Мани, которая всегда старалась аккуратно выпустить случайно залетевшую бабочку, чтобы та поменьше билась крыльями об окно. Он не останавливал ее, а она будто не замечала его увлечения.

Но бабочка-переливница была особенной. Она была одушевленной, и, в отличие от человеческой, ее душа была бессмертной. Ему всего несколько раз удалось поймать переливницу, и, когда она засыпала, он часами сидел над ней, разглядывая ее крылья в разных ракурсах, пытаясь поймать мгновенный перелив сиреневого пламени. Эта загадка не давала ему покоя. У мертвого человека затухало дыхание, а пламя в крыльях уснувшей бабочки не гасло.

Бабочки всегда поражали его своим совершенством. Он отказывался верить, что такое могла нарисовать природа. Эта была ожившая картинка, нарисованная идеальным мастером. Но картинка не была чудом, потому что у нее был автор, а все известные ему чудеса были нематериальны. Бабочка была материализовавшимся чудом, единственным из чудес, подвластным обладанию. И не было большего счастья, чем обладание бабочкой. Ему казалось, что, поймав ее, он поймал застывшую вечность. Это были самые яркие моменты его жизни, моменты абсолютного счастья.

Он впервые увидел переливницу в каком-то познавательном журнале и окончательно потерял покой. Он знал, что не успокоится, пока не поймает ее и не увидит своими глазами перелив в ее крыльях. Некоторые дачные хвастались, что ловили ее, а потом отпускали. Но он не верил.

Он хорошо помнил тот момент, когда впервые увидел ее. Вокруг было поле. И не было ничего, кроме дерева и бабочки, сидящей на голом стволе. Обычно бабочки не сидели на деревьях, и это сразу поразило своей нереальностью. Он подошел ближе, бабочка не шелохнулась. Ее коричневые крылья с белым ободком были сложены, и страшно хотелось заглянуть внутрь этих крыльев. Он поднял сачок. Бабочка лениво взмахнула крыльями, полыхнув сиреневым пламенем, и взмыла в воздух. С этого дня он каждый день бегал к дереву и только через неделю увидел точно такую же бабочку на том же месте. Было ощущение, что она специально поджидает его тут. Появился знакомый холодок в груди, и в замедленном прыжке он взлетел в воздух вместе с бабочкой. Он уже знал, что поймал ее, но еще несколько мгновений боялся заглянуть в сачок. В течение нескольких дней он разглядывал чудесную добычу, потом пересилил азарт и он вернулся к дереву, но бабочка никак не прилетала, и он уже было подумал, что это была одна и та же бабочка, и стало немного жутковато. Но в конце лета он опять увидел такую же на том же месте. Правда, поймать ее не удалось. Но он немного успокоился. Пару раз даже водил к дереву Носа. Они ждали долго, но так никто и не прилетел. Градов понял, что она прилетает только, когда он один…

Вдали показалось дерево, и его охватило знакомое волнение, так что он даже ускорил шаг. Все было как раньше. Дерево было живое. К стволу, в том месте, где раньше садилась бабочка, была прибита табличка. «Кирпич, щебень, дрова». Чуть ниже мелкими буквами было приписано: «Замена труб». И дальше шли телефоны, по которым следовало обратиться. Его охватила паника. В карманах не было ничего острого, чем можно было отодрать табличку. Он огляделся в поисках крепкой палки, и его взгляд уперся в точно такую же табличку, белеющую на стволе старой сосны, чуть поодаль, в рощице. Все остальные деревья, окружавшие сосну, также пестрели похожими табличками, которые различались только цветом, размером букв и, наверное, номерами телефонов. Минуту подумав, он достал мобильник и вписал в него телефон мастера по замене труб, указанный на дереве.

Когда вернулся в Москву, первым делом проверил почту и сразу увидел Севкин мейл. Пока загружалось приложение, налил себе кофе. Там было много страниц. Вначале давался оригинал стиха на испанском, а затем – перевод. На полке в его комнате стояла антология испанских поэтов, и многих из них он читал. Но это было давно, и он совершенно не помнил своего впечатления. Сейчас он читал испанскую поэзию, а слышал голос Севчика. Таким он его не знал. В этих стихах была жесткость и чувственность и полное отсутствие сентиментальности. Он физически ощущал точность найденных образов. Вечно испуганный и патологически замкнутый, здесь Севчик парил в свободном полете, не боясь ни себя, ни других.

Градов никогда не писал стихов, даже в юности, но его всегда восхищал поэтический дар. Было один раз, когда он попытался что-то написать, но он очень быстро убедился в безнадежности этого занятия. Описать на бумаге самые простые вещи оказалось невыполнимой задачей. Причем у некоторых это получалось, и было совершенно непостижимо то, как они этого достигали. Почему-то у Пушкина «гений чистой красоты» завораживал, но можно было себе представить, как прозвучит подобное сочетание у какого-нибудь другого автора. Слова повсюду те же, а впечатление разное. Как выразить словами невыразимое? Почему эмоция превращается в пошлость, как только получает словесное выражение? Почему слова застывают на выдохе, когда так хочется сказать? Какое-то время он искал ответы на все эти вопросы и, не найдя, просто забыл об этом занятии.

Севчик ответил после первого гудка, будто сидел и ждал градовского звонка. Градов даже не успел поздороваться.

– Прочитал?

– Прочитал.

– И что скажешь?

– Я в восхищении.

Севчик тихо засмеялся.

– Мне, конечно, неудобно тебя просить…. Ты и так вон время на меня потратил…

– Ну, не крути, Севчик!

– Да я пообщаться хотел…

– Так я с превеликим удовольствием!

– Только я кабаки не люблю. Там атмосфера не та…

– Какие проблемы? Приезжай ко мне в контору… Хоть сегодня… Я полседьмого освобожусь… Посидим, чайку попьем… Мешать нам не будут…

Севчик помолчал.

– Ты извини, Доктор, в контору не приеду…

– Ну не хочешь, давай ко мне. Могу за тобой заехать. Мои обалдеют…

– Доктор, не обижайся, но я не готов ни с кем общаться. И к себе не зову. Мои уже давно обалдели…

Градов подумал минуту и сказал.

– Давай так. Есть одно местечко у Бауманской. Ты где сейчас?

Севчик проигнорировал вопрос.

– Давай полвосьмого у метро Бауманская. Я у дороги буду стоять. Увидишь.

Всю дорогу Градова преследовало странное чувство. Он думал о том, что никогда не встречался с Севчиком в Москве, да и ни с одним дачным не встречался. Это были две территории, существующие в параллельных измерениях. На даче общались с утра до вечера, а в Москве эта потребность разом отпадала. Тут были свои друзья, с которыми были другие темы и другие игры. У него даже язык менялся.

Севчика он увидел издалека. Тот стоял в каком-то нелепом длинном пальто и прятал голову в воротник. Юркнул в машину. Была минутная неловкость, но потом все прошло. У дедушки было прибрано, но градовский опытный глаз сразу выхватил некоторые приметы недавнего филинского присутствия. Севчик достал из сумки бутылку рома, поставил на стол.

– Квартирка для трудных клиентов?

– Что-то вроде того.

Выпили. Градов похвалил ром. Сева начал рассказывать, что пьют в Испании. Выяснилось, что пьют там много и разнообразно, но не до свинского состояния. У них свои представления о веселье, которые Севчик не разделял. Опять вернулась неловкость. Градов хотел сказать про переводы, но Севчик не спрашивал, а сам заговаривать он не решался. Незаметно выпили полбутылки. Севчик мрачнел, в нем чувствовалось напряжение, которое он с трудом сдерживал. Градов спросил:

– Ну ты хоть с кем-то общался там?

Севчик сказал небрежно:

– Да телка одна была…

– Красивая?

Севчик скривился.

– На троечку…

– И что?

– Да достала, сил никаких… Пришлось послать.

Градов улыбнулся:

– Врешь ты все, Севчик…

И тут Севчика прорвало. Начал рассказывать про какой-то пионерский кружок, про некую Маню, с которой все началось. При упоминании этого имени Градова даже пот прошиб. Он не удержался и уточнил фамилию, но та Маня оказалась Вольской, и ему немного полегчало. Оказалось, что телка в Испании действительно имелась, но отношения у них были, мягко говоря, странные, и то, что между ними происходило, не подпадало ни под какие определения человеческих отношений. Градов уже понял, что Севчика это устраивало, но что с этого имела телка, было не совсем ясно. Хотя Градов встречал на своем веку разных женщин. Севчик подробно описывал встречу с геем, после которой он с трудом очухался, и до сих пор вспоминал ее с омерзением. Чем дольше он слушал, тем яснее понимал, что что-то подобное и ожидал услышать, и, если бы Севчик сказал, что женат и у него трое детей, его бы это поразило гораздо больше. Севчик внезапно замолчал, посмотрел на него тяжелым взглядом.

– Я маньяк, Доктор?

Градов нервно хохотнул.

– Ну, почему сразу маньяк… Ты как в анекдоте: доктор, я умру? А как же!

Он посмотрел на Севчика. В последние полчаса что-то в нем неуловимо изменилось. Ушла невидимая преграда, которая всегда, с самого детства, мешала нормальному общению, и приходилось обдумывать каждое слово, прежде чем произнести его вслух. Сейчас перед ним сидел нормальный человек, которого не хотелось обижать, но и жалеть не хотелось. Градов спросил:

– А гормоны не пробовал проверить, то-се?

Севчик отмахнулся.

– Да не в гормонах дело. Я ничего не чувствую… Смотрю со стороны, как на красивую картинку, или некрасивую…

– Да, загадка… Прямо не знаю, что тебе сказать…

Сева засмеялся, и смех у него был другой, не злой.

– Доктор, что ж ты не знаешь ничего, если ты доктор?

– Да непонятно все… Уж если ты сам не понимаешь…

– Мне можно, я не доктор… Может, какие таблетки попринимать?

– Это не ко мне. Мы без таблеток лечим.

– Это правильно. С таблетками каждый может… Одни принял – голубым стал, другие – красно-коричневым. Вот такая гадкая жизнь, Доктор… Сам не живу и другим не даю… От обиды, что сам не живу…

– Если тебя это мучает, Севчик, ты не совсем пропащий. Вот я сюжет видел по телику про девочку. Она дедушку убила и ни капли не раскаивается. Говорит, сам дед виноват, что ее до такой жизни довел…

– Да, молодежь нынче невоспитанная пошла…

Допили ром. Градов нашел в холодильнике бутылку водки подарочного вида. Рядом на полке стояла начатая банка с маринованными помидорами. Градов понюхал, проверил дату. Дата была смазанная, и он решил положиться на удачу. Выпили, Севчик помидоры одобрил. Градов спросил:

– Севчик, а к детям тяги нет?

Тот задумался.

– К детям? Да вроде нет.

– Точно?

– Нее… Не люблю детей. Даже своих не хочу.

– Ну, так это замечательно! Одной проблемой меньше. Надо за это выпить.

Снова выпили, потом закусили. Позвонил Филин:

– Ну, ты где?

Градов напрягся.

– У дедушки.

– Ну, ты, Градов, просто неуемный какой-то! Завидую буквально. Барышня-то хороша?

Градов скосил глаза на Севчика.

– Так, еще какие-нибудь вопросы есть?

– Все, все! Не смею отвлекать. Познакомишь хоть?

– Непременно.

Севчик сказал:

– У меня тут заморочка вышла. Пока делать нечего, решил сюжетец предложить для романа…

– Я смотрю, это сейчас популярно стало…

– А что? Если народ безмозглый, то надо этим пользоваться. Но дело в том, что они даже готовый сюжет расписать не могут. Так испоганили, что узнать невозможно. Прямо не знаю, что делать…

– А что сам не напишешь?

Севчик усмехнулся.

– Э, нет… Я не писатель, я – имитатор. У меня фантазии нет…

– Как же нет, если ты сюжеты придумываешь?

– Да не в сюжете дело… Важно не что, а как… А что сюжеты? Все уже описано до нас: любовь, смерть, предательство… Все повторяют одно и то же, а эффект разный… А вот чем он достигается? Загадка…

– Но ведь не каждый может придумать умный сюжет…

– Не каждый, но ума тут недостаточно. Литература – это не набор умных мыслей, а красота их выражения. Кому интересно читать голые выводы, интересно к ним прийти самому. А вот как заставить задуматься?

Помолчали. Градов сказал:

– Знаешь, я раньше думал, что о любви может писать только женщина, причем детородного возраста, да еще много пережившая. А когда твои переводы почитал, понял, что нет, что не в этом дело…

Севчик засмеялся.

– Так это ж не я, это Лорка. Кстати, тоже сомнительный был товарищ. С женщинами замечен не был. Да и Дали…

– У Дали жена была, Гала. Я читал…

– Мало ли у кого жена была?

– Тоже верно.

Разлили по последней, но водка почему-то не брала. Они уже почти протрезвели, и даже пить больше не хотелось. Севчик спросил:

– А ты почему про бабочку тогда спросил?

Градов рассмеялся.

– О, это долгая история…

– А мы торопимся?

Когда Градову было двенадцать лет, они поехали с родителями на турбазу в Закарпатье. Градов скучал без привычной компании. Потом приехала семья с девочкой примерно его возраста. Кажется, ее звали Маринка. Она была похожа на парня, и внешне и по характеру, и с ней было весело и легко. Но потом она положила на него глаз. Когда он это почувствовал, вся легкость пропала. Он начал прятаться от нее, придумывать разные предлоги, а когда были вместе, приходилось обдумывать каждую фразу, чтобы ненароком не обидеть ее. Она и не обижалась, и от этого он чувствовал себя еще более виноватым. Их родители подружились и однажды затащили Градова в Маринкин домик. Отец сказал, указывая на Градова:

– Вот познакомьтесь, это ваш коллега.

Градов вначале не понял, а потом оказалось, что Маринкин отец коллекционирует бабочек. Его звали Григорий. Отчества Градов не помнил. Он тогда впервые увидел взрослого человека, который ловит бабочек. Григорий спросил:

– Ну что, махаона поймал?

Градов отрицательно помотал головой. В Карпатах он впервые увидел махаона, но поймать его не удавалось. Григорий показал ему свою коллекцию. Она поразила Градова. Бабочки располагались аккуратными рядами в больших стеклянных контейнерах. Все они были приколоты почти невидимыми булавками, и под каждой стояла надпись. На русском и на латыни.

Как раз сегодня Градов поймал какую-то странную бабочку, которую раньше никогда не встречал. Очень хотелось похвастаться. Он сбегал к себе и принес ее. Она как раз засыпала в стеклянной банке и едва шевелила крыльями.

Григорий поглядел на банку, потом на Градова. Сказал:

– А зачем же ты ее булавкой проткнул?

Градов опешил.

– А как же? Она же крыльями будет биться, и от нее ничего не останется.

Григорий покачал головой, и Градов испугался.

– Разве можно живую бабочку прокалывать булавкой?

– Но ее же надо усыпить.

– Для этого есть хлороформ. Когда она заснет, можешь делать с ней все, что хочешь.

Градов растерялся.

– У меня с собой нет… Но она же ничего не чувствует…

Григорий засмеялся.

– Чудак-человек… Как же она не чувствует? Она же живая…

Градова охватило такое отчаяние, что даже выступили слезы, и он закричал так, что испугался своего голоса.

– Но она же все равно умрет!

– Что значит умрет? Мы все когда-нибудь умрем. Но это не значит, что нас надо мучить перед смертью.

– Но она живет один день!

– Чепуха какая… Она живет, сколько живет.

– Но вы их тоже убиваете!

Григорий посерьезнел.

– Я коллекционер. Знаешь, это вопрос очень сложный. Философский. И, правда, неизвестно, где та грань, которую нельзя переходить. Может быть, я тоже делаю плохо, но, по крайней мере, я не причиняю им боль.

Григорий улыбался и гладил его по голове.

– Ну, Антоша, ну, успокойся… Ну, ты же не знал. Ты же правда не знал… А теперь знаешь и больше не будешь так делать.

Эта серая бабочка была последней в его коллекции. Он так и не узнал ее названия.

Потом, уже во взрослой жизни, вновь появилось знакомое желание увидеть бабочку, и он случайно забрел в Учколлектор. Там на полках стояли контейнеры с прозрачными крышками. Бабочки были профессионально упакованы и рассортированы по видам. Он выбрал несколько коробок и, смущаясь, прошел к кассе. Пока кассирша считала деньги, он начал рассказывать, что сынок уж очень интересуется, и вот приходится покупать, хотя Градова никто об этом не спрашивал. Но вскоре он понял, что готовые бабочки не будоражат душу: не было привычного азарта и момента узнавания. Он разглядывал их все реже и реже, а потом отвез на дачу и оставил на чердаке до лучших времен, которые так никогда и не наступили…

Филин сидел у себя в кабинете и что-то писал. Градов вошел и сел напротив. Тот поднял голову, внимательно посмотрел на Градова и понимающе улыбнулся:

– А вот и доктор Градов, усталый, но довольный. Тяжела жизнь Казановы… Ну, поделись уже, как прошла ночь любви?

– Без эксцессов. Сова, я тебя тут спросить хотел, как психиатра…

Филин удивился.

– Неужели психическая?

– Стасик, я серьезно. Меня тут попросили одного человека проконсультировать. Частным образом. К нам он идти отказывается. Мужчина сорока лет с небольшим, с очень странным анамнезом.

И Градов кратко и очень аккуратно, чтобы случайно не проговориться, пересказал историю Севчика.

Какое-то время Филин сидел в задумчивости.

– Говоришь, талантливый? Если талантливый, скорей всего голубой… Импотенты обычно бездарные… Невроз какой-то… Да еще он сам по себе гаденький…

– А это лечится?

– Что именно? Невроз еще как-то лечится… А подлая натура, увы, нет. Во всяком случае, это не входит в наши обязанности. Это дела иной канцелярии.

И он показал глазами на потолок.

Ему приснилось, что он стоит посреди поля и крепко держит сачок. Он чувствует, как в сачке бьется бабочка, которую он только что поймал. Удары ее крыльев больно отдаются в голове, и вдруг он понимает, что совершил что-то непоправимое. Он торопливо расправляет сачок, тот не слушается, и замирает сердце от мысли, что бабочка запуталась, сломала крыло, и уже никогда не сможет взлететь. Это он, Антон Градов, запретил ей летать, и уже ничего нельзя отыграть назад. Он бормочет:

– Ну что ты, глупая, ну вот же выход… Ну, не бойся ты, вот, вот…

Он выворачивает сачок наизнанку, и вот она свободна.

Бабочка замирает, не в силах осознать нежданную свободу, и вдруг невесомо отрывается от поверхности и плавно взмывает ввысь…

Он проснулся счастливым, но тут же вспомнил о Мане, и навалилась необъяснимая тяжесть, как будто он в чем-то виноват перед ней, и сам не знает в чем. Он скучал по ней, когда они подолгу не виделись, и чувствовал ее мгновенный восторг при каждой встрече. А потом все затягивала воронка тягучих разговоров, которые, он знал, ей необходимы. Недавно разговорились о детях. Маня сказала:

– А ведь это неспроста, Градов! У тебя Алена, то есть Лена, а у меня Алина, то есть Лина. Разница всего в одну букву.

Градов смущенно кашлянул.

– Неа, моя не Лена, а Алла. Наташе это имя страсть как нравилось. А Аленкой уже я ее прозвал.

Маня так явно расстроилась, что Градов долго корил себя за болтливость. Вчера она опять была подавлена, рассказывала, что Петя напился и лежал под дверью как животное. Ей было страшно на него смотреть, и снова вернулось отчаяние. Он пытался объяснить ей, что это самый банальный мужской шантаж и не надо на него поддаваться, иначе она разрушит себя и ему не поможет.

– Ты не знаешь, какие они дела крутят. Я бы этого Васильчука убила! Честное слово! А Петя? Я не понимаю, ему что, денег мало?

– При чем тут деньги? Ему нужны не деньги, а азарт недозволенности. Ему неинтересно, когда все по-честному. Так каждый может.

Она задумалась и, казалось, начала успокаиваться. Градов давно заметил, что есть женщины, которые легко поддаются психотерапии. Их достаточно похвалить, и они мгновенно исполняются сознанием своего величия и забывают о своих проблемах. С Маней все было наоборот. Чем больше ее хвалили, тем виноватее она себя чувствовала. Ее гипертрофированная мораль не позволяла ей раскрыться, и поэтому она всегда делала выбор в пользу полумужчин. Так она искупала вину за свое мифическое счастье. Как сломать запрограммированность судьбы, которая случилась еще тогда, когда такого слова не существовало. Этого он не знал.

– Антон, но он же пропадет без меня!

– Не пропадет. Ему не нужна твоя благотворительность.

– А что нужно?

– Любовь… Но ты же его не любишь…

Она опустила голову и была очень несчастная в этот момент.

– А что же делать?

– Отпустить его… Ты как бабочка, которую прикнопили булавкой, и она думает, что живет, а на самом деле умирает…

– А кто прикнопил?

– Злые дяди…

– А булавку можно вытащить?

– Не знаю… Но надо пробовать. Всегда надо пробовать изменить жизнь.

– А может, будет еще хуже?

– Может, будет. Тогда ты опять изменишь. Но то, что сейчас плохо, ты знаешь точно. Главное, дать себе шанс.

Она совсем сникла, как маленький испуганный ребенок.

– Я боюсь. Мне трудно себе разрешить? Может, я не имею такого права. Если бы кто-то другой разрешил мне…

– Ну, тогда я тебе разрешаю.

Она мгновенно ожила. Даже глаза стали другими. Положила ему голову на плечо.

– Расскажи мне еще что-нибудь хорошее…

– Про кого?

– Про меня… Сейчас мне хорошо, но я боюсь, что уйду и опять начну себя казнить.

– Да расслабься ты, Мань! Вот такая ты уродилась. Не можешь не жалеть, не можешь не казниться. Как ты можешь измениться? А уж тем более как я могу тебя изменить? И надо ли тебя менять? Менять можно приобретенные аддикции, если ты алкоголик или наркоман, и то это крайне трудно, но это хотя бы не врожденное. У меня бабушка была, Маня, я второй такой не встречал. Вот у нее не могло быть женского счастья. Она, правда, его и не ждала. А может, ждала, я уже ни в чем не уверен. Теперь уж не спросишь. Хотя даже если бы я ее тогда спросил, ей бы нечего было ответить. Так что рассчитывать можно только на везение. А что, я не исключаю такую возможность! Ивана-царевича с кого-то писали. Герой как раз для тебя, для того, кто хочет осчастливить других. Вот к таким приходит Иван-царевич и сам осчастливливает, потому что именно такую он и искал. А ей это награда за бескорыстие.

– Иван же – царевич, значит, богатый. А ко мне по твоей теории только убогие льнут. Те все больше к корыстным льнут.

– Не скажи… Никто нигде его богатство не муссировал. Он царевич, потому что благородный. У него задача какая? Расколдовать. Иными словами, освободить от комплексов. А это может сделать только благородный. Мелочный, даже если он богатый, тебя еще глубже в твои комплексы зароет, да еще своих добавит до кучи, а потом скажет, что так и было. Так что надо ждать… А что? Все еще возможно… Жди, и тебе повезет.

Маня расхохоталась, повалила Градова на спину и плюхнулась рядом. В ней появилась очаровательная женская податливость, которую он в ней даже не подозревал. Она посмотрела ему в глаза и хитро улыбнулась.

– А может, мне уже повезло? Может быть такое, доктор?

Он не знал, что ей ответить.

Потом был поход на книжную выставку. Маня там работала у стенда своего издательства. Выставка уже закрывалась, и она стыдила Градова, что он так и не выбрался, хоть и обещал. Там было людно и шумно, и Градов поразился такому количеству любителей художественного слова. Вначале он бродил один, протискиваясь от стойки к стойке, а потом решил навестить Маню. Она сидела за столиком с каким-то молодым парнем. Они оба заливисто хохотали и в этот момент были похожи на детей. Маня представила его как Женю из «Античной пещеры», и это сочетание очень насмешило Градова. Парень засуетился, сказал, что его уже наверняка хватились в его «Пещере», и быстро убежал. Потом Маню сменила какая-то угрюмая женщина, и они бродили вдвоем. Кое-где были устроены импровизированные сцены, на которых сидели писатели и писательницы и что-то томно вещали в микрофон. Народ шел мимо, стараясь скорее миновать это место и морщась от микрофонного гула, бьющего по перепонкам.

Они остановились у одной из сцен. Посреди квадратного подиума на кресле сидела полная женщина постбальзаковского возраста. Ее словам умильно внимали две старушки. Видимо, она была их любимым автором. Вокруг двигались толпы, и иногда кто-то случайно задевал старушек, и они недовольно озирались. Писательница говорила неспешно, с чувством собственной значимости, периодически над чем-то подшучивала и сама же смеялась. Градову стало неловко.

– А кто это такая?

– Рычинская, из «Прометея».

– А зачем ей нужен этот цирк?

Маня удивилась.

– Как это зачем? Для пиара.

– А ваши тоже так себя пиарят?

Маня даже обиделась.

– Ты что! У нас все солидно. Эти «прометеевцы» тратиться не хотят. А у нас с утреца двадцать человек зрителей подогнали. Писатели меняются, а они целый день на боевом посту, только в туалет отходят.

Градов развеселился.

– Вот это я понимаю! Искусство требует жертв…

– А то… Слушай, что я тебе расскажу! Наш-то Мансуров что учудил. Договор хотел разорвать по клыковской книжке. Раскричался. В суд, говорит, подам. Главный ему пригрозил, что пошлет его к чертовой матери. Только тогда успокоился.

– Подожди, какой Мансуров?

Маня немного смутилась.

– Как какой? Баснописец, как ты говоришь…

– А как его зовут?

– Сева. А что? Познакомиться хочешь?

Маня захохотала, а Градов даже не смог заставить себя улыбнуться. Его переполняли противоречивые чувства. Бессильная злоба сменилась жаждой мести, которая уступила место брезгливой жалости. Откуда-то в голове возникла фраза «Связался черт с младенцем», и он с удивлением отметил, что первый раз выступает в роли черта. К тому же он не узнавал Маню. При своей патологической привязчивости она с поразительной легкостью открепилась от этой своей любви. Даже позволяла себе иронизировать над святыней. Как будто это не она подстраивала дурацкие встречи и выворачивалась наизнанку, чтобы угодить кумиру. Но оказалось, что Градов рано обрадовался. Тут же последовал рассказ о Пете, который с кем-то подрался, и его даже возили в травмпункт, но слава богу, все обошлось. Правда, и о муже она говорила по-иному, с некоторой деловитостью и без былого надрыва.

– Кстати, к тебе одна писательница рвется, очень известная. Между прочим, сестра самого Витошина. Анна Обухова, слышал?

– Как-то не довелось…

– Проблемы, говорит, возникли. Представляешь? С ее-то деньжищами…

– Богатые тоже плачут.

Дома он нашел новый мейл от Севчика. Текстовое приложение на этот раз сопровождалось коротким письмом. «Дорогой Доктор! Вот решил последовать твоим наставлениям и попробовал себя в прозе. Но я говорил тебе, что я имитатор, так что и тут сплошное подражание. Но ты знаешь, такой кайф словил от работы со словом, просто сам не ожидал. Отправляю тебе две маленькие зарисовки одного и того же сюжета. Только написаны они в стиле двух разных авторов. Весьма маститых. Специально не называю их имен, чтобы ты отгадал. Ты не обижайся, я не тебя проверяю, а себя. Хотя ты никогда не обижался. Если угадаешь, значит, я чего-то могу. А если нет, я не в обиде. Не бойся!

Сюжет я увидел во сне. Не удивляйся! Это со мной бывает. У меня сложные отношения со снами. Может, как-нибудь расскажу.

Спасибо тебе, Доктор.

Твой Севчик».

Рассказы были короткие и назывались одинаково: «На даче», с приписанными цифрами один и два. Через пару минут он уже знал имена тех, кому подражал Севчик.

На даче – 1

Бывает, прикорнешь на софе. Буквально без всякого злого умысла. А так, чтобы организм отвлечь. Лежишь себе, отдыхаешь. А тут бац, и сон вклинивается почем зря. Здрасьте, пожалуйста! Ладно бы просил. Это еще куда ни шло. А ежели мне, к примеру, некогда сны разглядывать. Может, я и вовсе его в виду не имел. А все, я вам скажу, по причине демократии. Говорят, она докатилась и до наших пенатов. Это, надо отдать справедливость, здорово. Чего уж тут говорить. Но нет полной ясности, как с ней в быту обращаться. Заимейте, говорят, граждане, свое сугубо персональное мнение. А какое мнение заиметь, никто не уточняет. Может, оно никуда не годится, это твое мнение? Вот взять хотя бы заграницу. Вроде как все хвалят. Стоящая, говорят, вещь, заграница. Лучше и не придумать. А другие граждане, знай себе, сидят дома и без зазрения совести в ус не дуют. Да еще и частную собственность наращивают.

Вот был у меня случай. Такой сон приснился! Сам Пушкин в жизни такого не видывал. А уж ему-то по рангу положено. Ну вот, значит, снится мне, будто позвал меня один знакомый на дачу. Он раньше у нас в ЖЭКе работал. Монтером. Очень, говорит, приличный круг намечается. У меня, конечно, замелькали мысли. Что за дача, думаю, у трудовых граждан. А ну как он личность с пережитками. Кто его знает? На морде-то не написано. Дай, думаю, поеду. По ехал.

Ведут меня по поселку, домами хвастаются. Монтер громче всех разоряется. Ну, я пригляделся, а домишки-то плохонькие, прямо скажем, никудышные домишки.

Ну, я слушал, слушал и говорю:

– А вот, к примеру, – говорю, – в Испании дома куда добротнее. Очень добротные в Испании дома.

Бывший монтер спрашивает:

– А чего это вы мне сейчас про Испанию говорите?

Смотрю, в его лице недовольство зреет. Я-то сказал приличия ради. Дай, думаю, умный разговор поддержу. Сам-то я в Испании не был, мне один человек в электричке рассказывал. Интеллигентный такой, в пальто с карманами. Сразу видно, много повидал. Ну, так вот, монтер смотрит на меня с открытой неприязнью. А я тоже, знаете, не люблю, когда на меня с неприязнью смотрят, да еще с открытой.

– Может, говорю, мне соображение в голову пришло. Где это прописано, чтобы человеку рот затыкали и соображение не давали высказать.

Тут он совсем завелся. А второй с ним, скрипач по происхождению, знай себе подъелдыкивает.

– Вы бы, – говорит, – на себя лучше посматривали.

Ну, теперь и я обиделся.

– А может, – говорю, – мне не нравится на себя посматривать. Может, я себя давно уже видел. Может, у меня, говорю, есть другие интересы, куда посматривать.

Смотрю, притихли. Ну, думаю, помирились. Идем дальше. Хорошо так идем, ровно, друг другу на ноги не наступаем. Одним словом, душа в душу идем. Я еще подумал: другие идут, руками размахивают, того и гляди в глаз засветят. Нет чтоб рядком пойти, культурно. Ну, идем мы, значит, а людей вокруг ни души. Под ногами никто не путается. Подошли к дому. Домик такой обшарпанный, с виду ничейный. Ан нет. Смотрю, тот, что с нами третий, бывший иногородний, гордо так в свой карман залазит и ключ оттуда достает. Ну, думаю, зажились. Никакой умеренности в людях не наблюдается. Ладно, поднялись на крыльцо. Гляжу, замешкались что-то, прямо толчею устроили. Ну, я попытался внутрь протиснуться, а иногородний мне путь преграждает. Ну, думаю, новое дело.

– А что ж это вы, – спрашивает, – калоши не сымаете?

Ну, я, понятно, возмутился.

– Вы, – говорю, – меня буквально в неловкость вгоняете. Мне, говорю, неясно, почему я должен калоши сымать.

А сам на окна поглядываю. Смотрю, занавесочки на окнах тусклые, выцветшие. Ну, думаю, у самого занавесочки тусклые, а других заставляет калоши сымать. Смотрю, он не унимается. Вытаращился на меня, как не у себя дома. А мне, к слову сказать, калоши совсем не с руки сымать. У меня на носке приличная дыра зияет. Что это, думаю, за порядки. Чай, не у королевы в палатах! Где это видано, чтобы люди на дачу носки без дыр надевали. Это буквально против всяких приличий выходит. А этот иногородний, как назло, взгляд с меня не спускает. Ну, думаю, дело плохо. А сам виду не подаю.

– А вот в Испании, – говорю, – совсем даже калоши не сымают.

Он весь от возмущения краской пошел. Аж заикаться начал. Тут скрипач подходит. Я глаз скосил. Смотрю, он уже без калош, как мать родила. Пригляделся. А носки-то у него целые, новехонькие. Вот, думаю, что творится. Как люди нынче охамели, никакой совести за душой не осталось. Скрипач спрашивает:

– А почему это вы нам своей Испанией в нос тычете? Может быть, нам это неприятно.

Ну, я тоже за словом в карман не полез.

– Мне, – говорю, – к примеру, тоже неприятно, когда мне калошами в нос тычут.

Смотрю, и монтер туда же линию гнет.

– Мы, – говорит, – люди простые, испанской цивилизацией не избалованные.

Пришлось снять. Пустили в комнату. Смотрю, стол стоит, зеленый. На обеденный вроде не похож. Все рассаживаться стали. Пока я размышлял, они почти все места заняли. Ну, думаю, тут не до размышлений. Хоть бы за каким столом место застолбить. Может, у людей кроме как на этом столе пообедать негде? Что ж теперь, совсем не обедать? Уселся кое-как. Иногородний из серванта мешок парусиновый достает и бац, на стол опрокидывает. Это до чего ж, думаю, граждане докатились! Это при их-то частной собственности. Как свиньям блюда подают. Слыханное ли это дело, чтобы в мешках блюда подавали! Еще ладно бы в каких, а то в парусиновых. Пригляделся, а там фишки. Я давеча по телевизору такие же видел. Там один гражданин так заигрался, что ему даже супруга от дома отказала. Дай, думаю, поиграю. А ну как денег выиграю. Может, дом себе куплю. Смотрю, монтер фишки сгреб и начал всем раздавать. Рукой машет, и все норовит мимо меня. Ну, я, понятно, жду. Глянул. Батюшки! Фишек-то нет больше. Я прямо вспотел. Это что ж такое делается, граждане: одним все, а мне ничего? Такая демократия, думаю, ни в какие рамки не влезет.

Смотрю, монтер встает, этак важно приосанивается и горло начищает. За вроде речь толкнуть намеревается.

– Деньги, – говорит, – кончились, денег больше нет.

Вот тебе на, думаю.

– Позвольте, – говорю, – я, может, не вчера родился, и уважение к себе имею. Мне, знаете, тоже частная собственность не помешает.

Они ни в какую. Скрипач и говорит:

– Не ссорьтесь, граждане! Буквально неприятно, как вы тут перебранки устраиваете. Ладно бы из-за чего. А то из-за частной собственности.

Тут монтер с иногородним притихли. И правильно сделали. Кому охота в переплет попадать. Тема-то душком попахивает. Тут я и проснулся. Хорошо, думаю, что у меня частной собственности нет. Ни здесь, ни в Испании. И вряд ли уж будет. А все потому как хожу ногой со временем.

На даче – 2

Когда память, обходя лавины обид, несуразиц, обманутых ожиданий, возвращается к чудеснейшему, счастливейшему времени моего раннего детства, я понимаю, что мое открытие себя произошло на даче, летом, когда я, проснувшись раньше обыкновенного, появляюсь из белого кокона спутанных простыней, одеял, щекочущей бахромы пледов и, приоткрыв рукой путь потоку желтого света, выныриваю на поверхность, в мир воздуха и дневной радости, переживая миг неповторимого восхитительного блаженства.

Помню диван с двумя белесыми валиками. Прямо над ним висит репродукция картины «Грачи прилетели». Моя детская кровать стоит напротив, и я, засыпая, разглядываю причудливые зигзаги, чернеющие на бело-голубом фоне, которые подобно скачущим буквам сплетаются и расплетаются в моем сонном воображении, а потом и вовсе сливаются в темное бесформенное пятно.

Не исключаю, что в своих мрачноватых снах я изживал какие-то застарелые комплексы, пронзительную любовь-ненависть к дачным товарищам, с которыми проходило мое познание себя, пугающие неясности, отравляющие мое детское воображение, но сразу хочу отметить, что категорически не приемлю Фрейда, с его дотошным анализом сексуальных фантазий, с его хмурыми, унылыми эмбрионами, утомленными любовными шалостями будущих родителей. Сны всегда были и остаются до сегодняшнего дня моей неотъемлемой сущностью, моим вторым я, и я хорошо помню, что в детстве скрывал этот факт от родителей, и уж тем более от детей, с которыми рос, никогда не зная точно, можно ли этим гордиться или следует стесняться. Помню один из них, сублимирующий несбыточную мечту, состояние, которое я впервые испытал, посмотрев метерлинковскую «Синюю птицу», и которое по грустной иронии судьбы преследует меня все годы моего изгнания. В этом сне моя маниакальная, глубоко запрятанная мечта овеществляется, и я снова на даче, среди знакомых, когда-то разноцветных домиков, а теперь уже одинаково бесцветных, но удивительно узнаваемых по каким-то совсем другим, далеким от материальности, признакам. Помню мгновенный укол разочарования от увиденного, когда память тщетно пытается уцепиться за мелкие, дорогие мне приметы прошлого, и в сознании проплывает череда предметов и явлений, которые я оставил в этом месте и уже не надеялся осязать снова. Сквозь магический кристалл своего настроения я с пронзительной четкостью вижу отцовский автомобиль, удаляющийся по песчанке, минующий то место у дороги, где впервые переживались мною счастливейшие мгновения обладания мечтой. В этом месте, у самой обочины, где неподалеку темнеет перелесок, чуть в стороне стоит старое дерево с гладкой матовой корой, куда прилетала черная бабочка с сиреневыми крыльями. С чувственной ясностью я сознаю, что бабочка у меня в сачке и теперь останется со мной навсегда, вижу чудесные переливы на ее крыльях, которые не погаснут, даже когда она заснет, и я невольно сравниваю ее с картинкой из журналов о животных, которые мне выдавал отец в моменты педагогического рвения. Моя магическая бабочка – ожившая картинка, одушевленная, миниатюрная копия вечности, отныне принадлежащая мне одному.

Были дни, когда я с усердием занимался изучением бабочек по этим журналам. Мелькали крапивницы, лимонницы, махаоны, шоколадницы, породистые и беспородные, как местные дворняжки, в ежедневном моционе обегающие нашу округу, в сотый раз заглядывая в глаза прохожему в надежде обратить на себя внимание. Порой вспыхивало мгновенное желание воспроизвести в красках какие-то особо полюбившиеся картинки, и я, торопясь, чтобы не спугнуть волшебный миг вдохновения, выкладывал на стол цветные карандаши, где у каждого цвета было множество немыслимых оттенков. Помню один из шести голубых, к которому так хотелось подобрать название, чтобы точнее выразить неповторимость, драгоценность этого цвета, прозрачного и расплывчатого, будто пропитанного белилами, и то отчаяние, с каким я, боясь оторвать взгляд от оригинала, заносил карандаш над бумагой в бессмысленной попытке передать тот единственный, невыразимый тон, которого нет в жизни, в то время еще не понимая, что это посильно лишь тому, кто создал небесную радугу и переливы на крыльях бабочек.

Помню, как во сне мы идем по дороге, и вокруг ни души, и мое бедное сознание разрывается от противоречивых чувств, разбуженных присутствием моих старых товарищей, и я, как в прежние времена, ощущаю их молчаливую враждебность, и мгновенно вспоминаются данные себе детские обеты больше никогда, ни за что не подходить к ним, и чувство постыдной безысходности, когда знаешь, что отдашь все на свете, чтобы только снова оказаться среди них.

Мы подходим к какому-то дому, с виду заброшенному, с покосившимся крыльцом и недостающей ступенькой, который мгновенно вызывает неизъяснимое чувство дежавю, и я всеми силами пытаюсь вспомнить, что связывает меня с этим домом, и каждый раз, коснувшись легким дразнящим движением моего сознания, разгадка ускользает от меня. В памяти всплывают тонкие ветви голого дерева в окне моего дома и излучина песчаной дороги вдали в обрамлении застывших дубовых крон. Все это осталось идиллически гравюрным фоном, находящим слабый отклик лишь в старых фотографиях из родительских альбомов.

Мы входим в дом, где мой взгляд сразу выхватывает карточный стол, покрытый зеленым сукном, и в первый момент это забавляет своей нелепой дисгармонией с выцветшими занавесками на окнах, висящими с допотопных времен моего волшебного детства. Мои попутчики деловито рассаживаются, и я следую их примеру. Один из них достает мешок, туго набитый фишками, и начинает ловко раздавать их сидящим за столом. Его рука мелькает в воздухе и, сделав несколько кругов, останавливается. Я наблюдаю за всем этим немыслимым действом со стороны, будто смотрю кино, подобное одному из тех, что снимают нынешние режиссеры, умело совмещая в одном кадре восхитительный суррогат времени и пространства, и краем глаза замечаю, что возле меня нет ни одной фишки. Мне кажется, что я говорю что-то, но при этом не слышу своего голоса, и мне страшно, что и другие меня не слышат. Меж тем один из собравшихся встает и произносит странную фразу о том, что деньги кончились, и денег больше нет, и я с пронзительной ясностью ощущаю, что это сон, и тают, растворяясь в розовом мареве, деревья за окном, и с ними теряют четкость силуэты моих товарищей, и я, ослепленный ярким белым светом, оказываюсь на другом берегу, где хаос приобретает твердые очертания реальности, лишенной звуков и запахов, реальности, которая останется со мной навсегда.

На этот раз встретились на Патриарших. Градов немного волновался перед встречей. После Маниного рассказа он не знал, как себя вести с Севчиком. Он боялся, что сразу выдаст себя и тот, как в детстве, почувствует неестественность и сразу замкнется. Но когда Севчик подошел в своем длинном нелепом пальто, остатки злобы и раздражения куда-то улетучились. Погода была теплая, и решили прогуляться. К дедушке Севчик ехать отказался, сославшись на цейтнот, но Градову показалось, что тот просто стесняется навязываться. Долго шли молча, а потом нашли тихую лавочку, закурили. Градов спросил:

– А что ж ты мне сразу про сны не рассказал?

– Боялся. Думал, смеяться будешь.

– И что, ты их все помнишь?

– Абсолютно, со всеми подробностями. Я их как наяву вижу, будто кино смотрю. А утром просто записываю.

– Как удобно… И экономия на билетах.

Севчик отвернулся, спросил, как бы между прочим:

– Отгадал?

Градов улыбнулся.

– Это неинтересная загадка. Там отгадывать нечего. Зощенко и Набоков.

Севчик просиял.

– Неужели так просто?

Градов развел руками.

– Увы… Талант не пропьешь…

– Чей? Набоковский?

– Ну, и его тоже.

Севчик о чем-то задумался. Таким счастливым Градов никогда его не видел.

– А почему ты именно их выбрал?

– Ну, Зощенко я вообще люблю, а с Набоковым решил тебя уважить, как специалиста по бабочкам.

– Сравнил тоже! Я именно что «специалист», а Набоков энтомолог. А его ты не любишь?

– Тоже люблю. Но его я хуже знаю.

– Севчик, но если ты под других пишешь, значит, и под себя можешь.

Он вздохнул.

– Под себя не могу. Себя найти надо.

Градов пропел:

– «Ты ищи себя, любимый мой…»

Севчик быстро глянул на него, и Градов осекся.

– Песня такая есть… Вот ты Фрейда уважаешь. А он как сказал? Что снится, то и хочется. Тебе твои сны записать хочется? Хочется. Вот и пиши. Чего на других перекладывать? Лучше тебя все равно никто не напишет. А пока писать будешь, может, и поймешь, кто ты есть на самом деле.

Севчик молчал, глядя куда-то в сторону, и Градов уже пожалел о сказанном.

– А может, я никто? Может, я прикнопленный, как твоя бабочка, только от рождения? Я ж не переливница, чтоб светить после смерти.

– Кто знает… Поищи другой ракурс. Глядишь, и вспыхнет пламя, где не ждешь…

Севчик грустно усмехнулся.

– Кто б его разжег…

– Это только ты можешь. Пока мы живы, мы можем менять свою жизнь. Попробуй оторваться от земли. Главное, не бояться упасть и дать себе разрешение на взлет.

Севчик хитро улыбнулся. Тяжесть куда-то улетучилась, и он будто опять оттаял.

– Ты ж у нас доктор, ты и разрешать должен.

– Какой я доктор? Одно название…

Тот внимательно посмотрел на Градова. Сказал серьезно:

– Ты – доктор. Это я тебе как пациент говорю. Так бы и жил во сне до скончания лет.

– При чем тут я? У тебя талант, Севчик.

– Это у тебя талант, доктор.

Севчик встал, отряхнул пальто и, не попрощавшись, зашагал по аллее в сторону метро.

Казалось, бухгалтерша никогда не перестанет говорить. Иногда она, не отрываясь от трубки, скашивала глаза на Севу, показывая, что сама больше не может, но разговор не прекращала. Сева подумал, что он уже не в той ситуации, чтобы с ней церемониться, и эта мысль была незнакомой и радостной. Он слегка засучил рукав и настойчиво постучал ногтем по циферблату своих часов. Бухгалтерша сразу закруглилась.

– Вы даже не представляете, Севочка, как меня замучили! Я тут днюю и ночую. За такой труд надо платить миллионы. Беспрерывные отчеты, указивки… Разве так в нормальных странах работают!

Когда Сева вернулся из Мадрида, он долго изучал рынок. Все выглядело очень пристойно. Отечественные и иностранные фирмы приглашали на работу специалистов. Всюду мелькало слово «маркетинг». Сева приободрился. Он тщательно подготовился к первому интервью и все равно немного волновался. Там требовался специалист по маркетингу в торговую фирму, которая закупала испанское оборудование для офисов.

Его встретила девушка лет двадцати, одетая в строгом соответствии с дресс-кодом. Вежливо провела в комнату для приема клиентов. Комната была уютная, грамотно обставленная, и в ней даже висел кондиционер. Девушка светилась любезностью. Для начала предложила заполнить анкету, достаточно формальную, потом долгое время ее изучала.

– Какая у вас интересная биография… А можно спросить, почему вы вернулись?

Она посмотрела на него с любопытством и на минуту стала похожа на обычную живую девушку.

– Дело в том, что у меня престарелые родители, которые нуждаются в уходе. Да и потом, Москва – тоже хороший город. Я никогда не собирался уезжать навсегда.

– Это правда… Я смотрю, у вас тут большой стаж работы за границей… Вы не могли бы мне рассказать о своей работе.

Сева начал рассказывать. Он говорил спокойно и немного высокомерно, о чем ему потом было смешно и стыдно вспоминать. Не было в жизни ничего унизительнее, чем метать бисер перед свиньями. Но тогда он еще не знал, перед кем мечет бисер. Разве он мог представить, что это всего лишь игра, где распределены роли и каждый получает за это зарплату. Вот и эта девочка просто играла свою роль, совершенно не желая при этом обидеть Севу. Ей, наверное, и в голову не приходило, что он правда ищет работу.

– Значит, у вас испанский и английский… Как интересно…

Сева сдержанно кивнул.

– Ну, хорошо… Я передам ваше резюме руководству, и с вами обязательно свяжутся.

– А когда примерно ждать…

Девушка задумалась.

– Я думаю, дня через два…

Сева на всякий случай подождал три дня. А потом позвонил. Ему ответил вежливый женский голос, сообщил, что его девушка сейчас на переговорах, но после обязательно с ним свяжется. Потом еще несколько раз перезвонил, но с девушкой поговорить так и не удалось.

С тех пор было множество интервью, и все они проходили по одному и тому же сценарию.

Неожиданно позвонил Сашка Буравчиков, одноклассник. Страшно обрадовался, что застал Севу. Ходили слухи, что тот живет за границей. Сева сдержанно подтвердил. Правда, теперь он вернулся по семейным обстоятельствам. Оказалось, что решили собрать класс и, конечно, ждут Севу. Сева пообещал, хотя никуда идти не собирался. Спросил осторожно:

– Саш, а как сейчас на работу устраиваются?

– На работу? А какая тебе работа нужна?

Сева кратко изложил свои пожелания.

– Ищи знакомых… У тебя ж остались какие-нибудь знакомые?

– А вот всякие сайты по трудоустройству?

Сашка задумался.

– Сайты? Тоже хорошо… Все надо пробовать.

В какой-то момент он запретил себе рассылать резюме, потому что понял, что у него быстрыми темпами развивается невроз. Целыми днями валялся на диване и читал книги. Книг издавалось столько, что складывалось впечатление, что пишут все. Да и качество написанного подтверждало это впечатление. Именно тогда его осенило. Он тщательно изучил информацию о разных издательствах, выбрал самое крупное и записался на прием к главному редактору. Потом, поварившись в издательской жизни, он недоумевал, как Витошин согласился его принять. Его вели тогда наглость и отчаяние. Ему нечего было терять. Витошин принял его хорошо. Всячески проявлял заинтересованность, расспрашивал об Испании, о филологическом образовании. Он сразу показался Севе хитрым и скользким типом.

– Вы хотели нам что-то предложить?

– Да. Сны.

Витошин опешил.

– В каком смысле сны?

– В смысле сюжетов.

Сева достал из кармана флешку.

– Вот здесь несколько образцов. Буду вам очень признателен, если вы найдете время с ними ознакомиться.

Волнения не было. Ему было весело и спокойно. И был азарт.

Так началась серия «Сны».

Бухгалтерша широко улыбнулась:

– Ну, что, будем денежку получать? Вот здесь распишитесь… Сейчас пересчитаем ваш гонорарчик…

Сева протянул ей листок с резолюцией Витошина.

– К сожалению, на этот раз не судьба… Книжки не будет. Я разорвал договор. А вот расчет получу с удовольствием.

Она так и сидела с открытым ртом, пока он опять не постучал ногтем по циферблату.

Женя неожиданно пригласил в театр, на какой-то постмодернистский спектакль, и Маня испугалась. Пока были игры, она веселилась. С ним вообще было легко и весело. Он пришел к их стенду еще в первый день выставки. Просил одолжить пластиковые стаканы. У них, в «Лагуне», кончились, а сегодня ожидались важные гости. Разговорились. Он разглядывал книги на прилавке, закатывал глаза.

– Ну и хрень вы печатаете!

Маня возмутилась.

– А у вас, значит, одни таланты?

Он легко согласился.

– Увы. Такая же хрень. Но у нас хоть тиражи поменьше. Мы щадим народ.

Маня не удержалась и хмыкнула. Он весело посмотрел на нее.

– Меня Женя зовут.

– А меня Маня.

Он выглядел совсем мальчишкой, и рядом с ним Маня испытывала некоторую неловкость по поводу своего возраста. Хотелось выглядеть моложе, но и не показаться смешной, как бывает, когда зрелые женщины ведут себя как пионерки. Он сразу перешел на «ты», легко и без предупреждения. В тот же день зашел за ней, и они пошли обедать. Много смеялись, и она даже не могла вспомнить над чем. Выставка длилась четыре дня, и все эти дни они не расставались. Иногда приходила мысль, что она делает что-то нехорошее, и тогда она кидалась звонить Градову и стыдила его, что он не выполняет своих обещаний и вообще не интересуется ее жизнью. Когда тот наконец выбрался на выставку, она целый день была как на иголках, боясь выдать свое настроение. Но Градов вел себя как обычно, и она успокоилась. По большому счету, и выдавать было нечего, и от этой мысли было немного грустно. Но вечером зашел Женя. Долго рассказывал о какой-то начинающей писательнице предпенсионного возраста, которая подошла к их стенду с увесистой рукописью в листах и потребовала главного редактора. Женя объяснил ей вежливо, что главного редактора сейчас нет, и вообще он редко здесь появляется. Он спросила, с кем она разговаривает, и Женя представился. Немного подумав, писательница плюхнула рукопись на прилавок. Рукопись была упакована в картонную папку с тесемочками, какие Женя видел только в детстве у своей бабушки. Писательница строго спросила:

– Я могу рассчитывать, что вы передадите это главному редактору?

– Всенепременно. Сегодня же она будет у него на столе.

Писательница нахмурилась.

– Зачем на столе? Мне нужно, чтобы вы передали ему в руки.

Женя кивнул.

– Нет проблем. Сегодня же вечером она будет в его руках.

Она какое-то время смотрела на него недоверчиво, а потом ретировалась.

Они опять хохотали, и Маня забыла про свои страхи. Ей было хорошо. Женя разливал кофе. Он делал это очень красиво, и она не отрываясь смотрела на его руки и ей было приятно смотреть на них. Она всегда обращала внимание на мужские руки.

Первый день после закрытия выставки она чувствовала себя некомфортно, как будто ей чего-то не хватало. Несколько раз звонила Градову. Тот велел прекратить маяться дурью и заняться делами. Обещал заехать за ней после работы. А в шесть позвонил Женя и позвал в театр. Она отзвонилась Градову, что-то говорила про коллективный поход от работы. Тот как будто даже обрадовался и строго наказал не кукситься.

Спектакль был отвратительным, и они сбежали после первого действия. Всю дорогу хохотали, вспоминая отдельные сцены. Женя спросил:

– Ты куда сейчас?

– Домой.

– А дома ждут?

Она пожала плечами. Он никогда не спрашивал о ее семье, и она не рассказывала. Не хотелось рассказывать ни о семье, ни о проблемах, вообще ни о чем, и казалось абсурдным обсуждать с ним эти темы. Рядом с ним проблемы куда-то улетучивались, и она чувствовала себя молодой беззаботной девочкой, какой когда-то была, но это осталось в другой жизни.

Женя был из Питера и снимал квартиру на Пражской. В Питере он жил с мамой в большой квартире в центре, но все равно существовать вместе с мамой было сложно. Мама была уже немолодая, хотя ему только исполнилось тридцать. Он был поздний ребенок. Квартиру эту в свое время получил дед – генерал, Женя в ней родился и только ее считал своим домом. При этом к съемной квартире в Москве относился философски. Жить можно где угодно, а дом остается домом. Он окончил факультет журналистики в Питере и помимо работы в издательстве пописывал в разные молодежные журналы.

В квартире было пустовато, только двуспальная кровать посреди комнаты и шкаф-пенал доисторического вида. Еще был маленький столик, на котором стоял компьютер. Женя принес шампанское и зеленые яблоки в миске, и они плюхнулись на кровать. Бокалы некуда было приткнуть, шампанское разливалось прямо на покрывало, и они хохотали. Все случилось естественно, так что Маня даже не успела подумать, стоит ли это делать или нет.

Домой вернулась в первом часу. Всюду было темно. Линка спала, а Пети не было, и Маня впервые испытала облегчение, и не было никакой вины. Пришла эсэмэска от Жени. Он писал, что уже скучает. И она ответила тем же. Перед сном подумала, что у них девять лет разницы, но мысль эта никак не испугала. Она была счастлива. Ночью ей приснилось, как она летит, сцепившись с Женькой, и у них любовь и четкое ощущение полета. И она совсем молодая, и все только начинается. Она проснулась от страха. Села на кровати. Снова был тупик и ощущение безысходности. Она знала, что не имеет права бросить Градова. Он столько для нее сделал. Но она же не хотела, чтоб так вышло, все получилось само собой, и опять замыкается круг и все кругом несчастны.

Весь следующий день Градов не звонил, и вечером она позвонила сама. Он заехал за ней на работу, жаловался, что гудит голова, что тетки его когда-нибудь в могилу сведут. Маня рассеянно кивала, иногда посмеиваясь невпопад. Он предложил прогуляться, и она обрадовалась, что не надо ничего придумывать. Остановились в центре и пошли по бульвару. Градов спросил:

– Линка определилась с институтом?

– Да ну ее… Хочет в финансовый, на какой-то там понтовый факультет, куда сроду не поступишь. Это ее свекровь подбивает. Будет чем потом меня попрекать… Мол, не занималась девочкой…

– Да плюнь ты… В конце концов, в армию ей не идти.

– Тебе хорошо говорить, плюнь. Твоя в Принстоне учится, а мне помочь некому…

Градов засмеялся. Взял ее под руку.

– Да ладно тебе трагедию на пустом месте разводить…

Маня резко остановилась, выдернула руку.

– На пустом месте? Вот ты так красиво рассуждаешь, а у тебя совсем другая жизнь… Ты близко не понимаешь, как я живу!

Она чувствовала, что заводится, и не могла остановиться.

– Хорошо быть таким чистеньким, идеальненьким…

– Это ты про меня?

– Ну а про кого же…

– Ну, давай, я буду грязненьким…

– Да как можно? Тебе это не дано!

– А тебе дано?

Маня ускорила шаг. Откуда-то появилась необъяснимая злоба. И она не желала с ней бороться.

– А мне дано!

– Ну и замечательно! Чего ты от меня хочешь?

– Я от тебя ничего не хочу, и никогда не хотела. Это ты всегда чего-то хочешь, сам не знаешь чего. Тебя хлебом не корми, только дай залезть в душу…

Градов зло усмехнулся.

– Ты за базаром-то следи…

– А что, неправда?

– Неправда.

– Хочешь сказать, я тебе в душу лезу?

Он сказал холодно:

– Ничего я не хочу сказать… Пойдем, я тебя отвезу.

– Спасибо большое! Сама доеду.

Она поправила сумку на плече и побежала к метро. Горло сдавила судорога, было трудно дышать и хотелось заплакать, а слез все не было.

Женька теперь бывал у нее почти каждый вечер. С Петей все получилось неожиданно легко и даже обошлось без тяжелого разговора. Он просто собрал вещи и уехал к родителям, как будто и не было двадцати лет жизни. Иногда она пыталась вспомнить что-то хорошее, но память была чиста и даже плохое не вспоминалось. Линка Женю игнорировала, иногда вяло хамила, но он не обижался. Однажды сказал:

– Хочешь, в Питер уедем? Там места много.

Маня возмутилась.

– При чем тут место? Мое место тут. Я из своей квартиры никуда не уеду. Да и Линку не оставлю.

Он не спорил.

Когда она думала о Градове, не было вины, и жалости к нему не было. То ли он был особенным, то ли она стала другой после встречи с ним. Как-то он ее сумел разморозить, она даже сама не понимала как. Но зато она понимала, что Женька никогда бы не обратил внимания на нее, доградовскую.

Градову она как-то позвонила. Ожидала чего угодно, но тот обрадовался, услышав ее голос, и даже стало немного обидно. А потом вернулась легкость, и они целый час проболтали ни о чем.

Женька сделал предложение. Она расхохоталась, но он был абсолютно серьезен. Рассказала Линке, та отрезала жестко:

– Я с ним жить не буду.

– Ты хочешь, чтобы я пожертвовала своим счастьем ради твоих капризов?

Линка зло усмехнулась.

– Когда это ты ради меня чем-нибудь жертвовала?

Она была права, но не было сил виниться. И смысла не было. Прошлого не вернешь, а она торопилась жить сейчас. Она так долго не жила.

Всю дорогу он стоял в сплошной нескончаемой пробке. Со всех сторон сигналили, хотя светофор еще не сменился, и Градов с радостью подумал, что теперь ему не надо будет каждый день вариться в этом аду. Так бывает, когда долго терпишь, и вдруг надоедает все, и каждая мелочь вызывает раздражение, хотя вроде бы еще вчера он привычно ехал и не замечал пробки. Больше всего раздражала рабочая рутина, и даже то, что забавляло, теперь казалось нелепым и унизительным. Все, чем он занимался, было сплошной бессмыслицей, которая до какого-то момента устраивала всех и его в том числе.

Были, правда, и отрадные моменты. Звонила Аленка, подробно рассказывала о своей жизни. У нее появился новый бойфренд, который с детства мечтал посетить Москву. Градов заверил, что будет чрезвычайно рад увидеть ее с бойфрендом. Аленка сказала, что пришлет свои пожелания по культурной программе. Мероприятия следовало согласовать заранее, чтобы не было потом никаких неожиданностей. Градов твердо пообещал все выяснить и прислать отчет о проделанной работе.

Недавно позвонила Маня. Говорила загадками, а потом выпалила:

– Градов, а я развелась.

– Быть того не может!

Маня радостно засмеялась.

– Я тебе отвечаю. И документ есть.

– Отсканируй и пришли.

– Слушаюсь, товарищ начальник!

Он осторожно спросил:

– Ну, и дальше что?

– А ничего. Живу и радуюсь.

– А новый документ получить не хочешь?

– Не торопи любовь! Ты прямо как Женька. Только вышел человек на свободу, а его хотят снова заковать в кандалы. Ты вот сам чего не женишься?

– Никто не берет.

Она захохотала.

– Ой, расскажи кому-нибудь другому! Ты просто старый развратник.

– Какая ты грубая стала… Девушку украшает вежливость. И скромность.

– Мужчина, не учите меня жить!

Иногда он думал, что все это ему приснилось: и Маня, и их любовь. А ведь был момент, когда что-то вспыхнуло, но очень быстро погасло, и было грустно и совестно перед Маней. К ней до сих пор осталось теплое чувство, как к ребенку, которого вырастил и отпустил в свободный полет. А может, ей просто повезло и она сумела взлететь? Сколько дров они могли наломать, если бы пожалели друг друга: вначале – он, а потом – она!

Севчик куда-то пропал. Вначале Градов хотел позвонить ему, но потом передумал. Он хорошо знал Севчика: если тот хотел, то появлялся сам, а напрашиваться не хотелось. Это внезапное исчезновение его немного задело, хотя он старался об этом не думать. Почему-то ему казалось, что Севчик не может просто так взять и пропасть. Но он пропал, и это подтверждало, что Градов в очередной раз ошибся. Возомнил себя великим гуру, а все оказалось просто и прозаично. Как всегда. Потом мелькнул и растворился мимолетный, ни к чему не обязывающий роман. И снова потянулись будни, без начала и конца.

Вчера его вызвал Филин, позвонил по внутреннему телефону и вежливо попросил подняться. Градов еще как-то пошутил, но тот не отреагировал на шутку.

Как только он сел, Филин сказал строго:

– Антон, тут поступила жалоба.

Градов опешил.

– От кого?

– От певицы.

– От певицы? Она уже у меня сто лет не была.

Филин вздохнул.

– Вот в этом-то и проблема.

– В чем?

– Она попала в плен, и только вчера ей удалось вырваться.

– Что ты говоришь? К сомалийским пиратам?

Филин постучал зажигалкой по столу.

– Антон, я попрошу тебя отнестись к этому серьезно.

– Я весь внимание. Я только не пойму, при чем тут я. Я ее не пленял.

– Она говорит, что все произошло по твоему совету.

– Я посоветовал взять ее в плен?

Филин развернул какую-то бумажку. Пробежал глазами.

– Вот она пишет… «Доктор Градов посоветовал искать спонсора, что я и сделала. Спонсор сказал, что будет снимать мой клип на Бали…» тра-та-та… Вот… «спонсор оказался подлецом и обманщиком. Он три месяца держал меня в сексуальном плену, пользуясь моей красотой и талантом….» тра-та-та… «а потом ни копейки не заплатил и отправил в Москву».

– Как тебе нравится?

– История, леденящая кровь…

– Скажи, кто тебя просил дурацкие советы давать?

Градов растерялся.

– Стасик, ты что, серьезно?

– А как ты думаешь? Мне же надо реагировать?

– А что она хочет?

– Сатисфакции.

– В каком смысле?

– Во всех.

– Во всех я не могу.

Филин прищурился.

– А в каком можешь?

– Ну… морально могу поддержать.

Филин закурил. Пододвинул сигареты Градову.

– Не хочу. Спасибо.

– Короче, Антон. Она сегодня придет, и ты перед ней извинишься.

У Градова дернулась бровь.

– А клип ей не надо снять?

– Клип не надо. Ты все равно не то снимешь. Опять придется извиняться. А так, тихо-мирно, мол, виноват, не хотел. Переоценил свои силы. В общем, ты сам знаешь, что сказать. Я таких баб знаю. Им надо дифирамбы попеть, и они успокаиваются. А так начнет шуметь, судами грозить… До суда дело не дойдет, понятное дело. Но шум нам тоже не нужен.

Градов сидел, опустив голову. Филин пригляделся.

– Антон, ты чего? Ну, что тебе, жалко?

Градов медленно встал и направился к двери.

– Антош, ты чего, сдурел?

Градов не ответил. Через полчаса он без стука вошел в филинский кабинет и положил на стол заявление об уходе. Филин вскочил, подбежал к Градову и силой усадил его на стул. Достал из бара коньяк, разлил. Градов выпил залпом. Ему хотелось поскорей уйти.

– Антон, ты что, из-за певицы? Да не хочешь, не извиняйся! Я ей сам расскажу все, что о ней думаю. Хочешь, возьми отгул.

– При чем тут певица?

– А что случилось?

Филин снова наполнил рюмки.

– Надоело мне, Стасик. Я сам скоро стану, как эта певица. Если уже не стал. Ну, скажи, Сова? Зачем я тебе нужен? Специалист я никакой, а массовика-затейника ты себе другого найдешь. Еще веселее и затейлевее.

– Здрасте! Приехали. Старые песни о главном. Ты чего, Антон? Опять тебя муха укусила? Да на тебя тут молятся. Вон, запись на два месяца вперед закрыта.

– При чем тут запись? Мне-то не рассказывай. Ты мне лучше назови хоть одного человека, которому я действительно помог.

– Да ты всем помог, Антон! Как ты им помочь хочешь? Мозги вставить? Так это не по нашей части. Им надо настроение поднять! А тут тебе равных нет.

– А если завтра оно испортится?

– Так замечательно! Завтра опять придут.

Градов молча разлил коньяк и, не чокаясь, выпил. Филин смотрел выжидающе.

– Стасик, у нас с тобой разные задачи, понимаешь? Я тебя не уговорю, и ты меня не уговоришь. Устал я…

Филин от волнения вскочил с места, забегал по комнате. Потом опять сел.

– Так отдохни. Хочешь в отпуск?

Градов помотал головой.

– А чего ты хочешь?

– Ничего не хочу. Посидеть, подумать хочу. И потом я на даче кое-какой ремонт затеял…

Филин оживился. Он лучился от благожелательности, и Градову было смешно наблюдать за его наивными трюками. Даже настроение поднялось.

– Да ты что? Расскажи.

– Да ничего особенного. Решил небольшую пристройку сделать к террасе.

Филин деловито осведомился:

– Рабочие есть?

– Есть. Завтра к вечеру приедут.

– А у тебя на завтра большая запись?

– Нет, только двое с утра. Я заранее так поставил.

– Ну и замечательно. А потом бери два дня и сиди со своими рабочими. А там и выходные. Тоже нашел из-за чего сыр-бор разводить.

Филин явно начал успокаиваться, и Градову стало неловко. Получалось, будто он кокетничает и цену себе набивает. Он действительно заранее договорился с рабочими, правда тогда он еще не знал, что это будет его последний день. У них в центре было заведено правило: каждый сотрудник самостоятельно составлял график на следующий месяц. Количество часов было неизменно, а дни и смены могли варьироваться. Демократичный Филин разработал для этого специальные бланки, которые сотрудники заполняли в начале каждого месяца, и в соответствии с ними осуществлялась запись пациентов. Завтра был как раз такой день.

Градов сказал:

– Ты на меня не обижайся, Сова. Завтра я работаю последний день. Я так решил.

Филин молчал…

Из-за пробок он чуть не опоздал, хотя хотел приехать пораньше, чтобы закончить дела. На ресепшене его окликнула Люся, дежурный администратор.

– Антон Леонидович, вам тут посылка пришла.

– Мне?

– Вам. Вот тут написано: «Доктору Градову».

Она достала небольшую бандероль, завернутую в коричневую упаковочную бумагу. Он сто лет такой не видел и даже думал, что ее уже не выпускают.

– А от кого?

Она пожала плечами.

– Тут обратного адреса нет. Курьер принес.

– Что ж вы не спрашиваете, когда вам что-то приносят?

Люся испуганно заморгала.

– Я думала, вы знаете. Вы ж все время книги заказываете.

– Книги приходят экспресс-почтой, с обратным адресом.

Люся задумалась, а потом сказала радостно:

– Может, бомба?

Градов поднес посылку к уху. Люся ойкнула.

– Вроде не тикает.

– Это еще ничего не значит. Сейчас, знаете, какие бомбы делают. Я читала недавно… Одному прислали пакетик, такой маленький…

– Люсенька, спасибо.

Она обиженно замолчала.

Он вошел в свой кабинет. На столе лежал график на следующий месяц. Бланк был пустой. Он осторожно отодвинул его на край стола. Сел, положил перед собой посылку и сорвал обертку. Внутри лежала книга в жестком переплете. Он взял ее в руки. Взгляд упал на обложку, и гулко забилось сердце. Там было две картинки: одна сменяла другую подобно кадрам из кинофильма. В нижнем кадре, где фон был черным, на раскрытой ладони сидела бабочка с сиреневыми крыльями. Взгляд мгновенно скользнул вверх, туда, где черный фон стал голубым, и бабочка взлетела с ладони и парила над ее поверхностью. На ладони, в том месте, где она только что сидела, чернела россыпь мелких булавок. Книга называлась «Разрешение на взлет», автор – Всеволод Мансуров. Он раскрыл книгу. На первой странице крупным курсивом было выведено: «Посвящается доктору Градову, показавшему дорогу».

Он посмотрел на часы и ахнул. Через пятнадцать минут должна была прийти известная писательница, а он еще не заполнил график на следующий месяц.

Он проснулся от знакомого шуршания на стекле. На окне билась бабочка. Он замер, боясь шевельнуться. Бабочка забилась отчаяннее, и он никак не мог разглядеть ее за мельканием крыльев. Он торопился, и от волнения не слушались руки. Дрогнул шпингалет, и бабочка вылетела в открытую створку.

Он следил за ней, пытаясь удержать последние мгновения, а бабочка улетала все дальше и дальше, постепенно превращаясь в черную точку. И когда уже не оставалось надежды, она вдруг мелькнула сиреневым отсветом и растворилась в воздухе.

Content

Жанна Тевлина
Жизнь бабочки