Аппиан

БИОГРАФИЯ, ТВОРЧЕСТВО

АППИАН И ЕГО «ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ»

«Гражданские войны» Аппиана составляют особый отдел его большого труда «Римская история». В предваряющем вступлении к нему автор сообщает о себе краткие биографические сведения, которые, будучи сопоставлены с немногочисленными указаниями других источников, позволяют наметить жизненный путь Аппиана.

Родина Аппиана — египетская Александрия. Он родился, самое позднее, при Траяне (98-117), умер не ранее 70-х годов II в. В Александрии Аппиан занимал высокие должности в городском управлении. Вероятно, при Адриане (117–138) ему были дарованы права римского гражданства, причем он был зачислен во всадническое сословие. Аппиан переселился в Рим, где был адвокатом. Некоторые ученые полагают, что Аппиан был назначен состоять адвокатом фиска, т. е. защищать интересы императорского казначейства при исках, предъявляемых к нему частными лицами. В последнее время это мнение подвергается сомнению (см. A. Stein, Der romische Ritterstand, Munchen, 1927, стр. 134 и прим. 2). Друг Аппиана Фронтон, приближенный к императорскому двору, в течение двух лет хлопотал о предоставлении Аппиану должности прокуратора, императорского уполномоченного в одной из провинций. Хлопоты Фронтона, наконец, увенчались успехом, и во время совместного правления Марка Аврелия и Луция Вера (161–169) Аппиан получил назначение прокуратора Августа. Этой должностью Аппиан гордился, но насколько служба Аппиана при императорском дворе оказала влияние на историческое миросозерцание Аппиана, был ли он, и если был, то в какой мере, придворным историографом, сказать трудно: последние книги труда Аппиана, касающиеся эпохи империи, утрачены. Все же можно сказать, что Аппиан настроен скорее монархически, чем демократически: он называет убийство Юлия Цезаря кощунственным преступлением, прославляет лиц, мстивших за него, считает демократию по имени «благовидной», но по существу «всегда бесполезной» (Гражданские войны, IV, 133) или, если следовать поправке, предложенной одним старинным ученым, «не всегда полезной». Аппиан не скрывает своего восхищения перед величием римского государства, обязанным, по его мнению, планомерной мудрости, доблести, выдержанности, твердости, — всему этому сопутствовало также и счастье, — благодаря чему Рим сумел достигнуть всемирного владычества, столь много веков продержавшегося (Вступление, гл. II). Все это и послужило для Аппиана стимулом составить римскую историю с ее начала и до его времени. Так как она написана Аппианом по-гречески, то, очевидно, она и предназначалась в первую очередь для греков, точнее — для восточной половины государства. Этим объясняется и то, что в своей истории Аппиан называет римские божества греческими именами, цифровые данные приводит по греческому счету, пользуется вообще греческой терминологией. Он старается писать корректным греческим языком, слегка вычурным, местами пересыпанным латинизмами и вульгаризмами. Очевидно, Аппиан не был чужд того грамматико-риторического направления, которое было господствующим в его время. Но из того презрительного отношения к философии и к нападающим на «богатых» бедным философам, которого не скрывает Аппиан (Митридатова война, 28), столь же ясно видно, что Аппиан далек от этих кругов философов и что он не питал вообще симпатии к философскому умозаключению. Трудно сказать, замечает Аппиан, почему философы рекомендуют «мудрость» в качестве средства утешения, по присущей ли им «добродетели» или по своей бедности и праздности?

Свою «Римскую историю» Аппиан составлял уже в преклонных годах, может быть, около 160 г., и, по-видимому, не успел довести ее до конца. В упомянутом вступлении (гл. I, 12–13) Аппиан дает характеристику предпринятого им труда и указывает на его свойства, отличающие его от иных трудов такого же рода. Приступая к составлению своей «Римской истории», — говорит Аппиан, — я считал необходимым определить те народы и племена, над которыми властвуют теперь римляне. Правда, возникновение римской империи излагали многие греческие и римские писатели. Я читал эти произведения и при этом желал уяснить себе, в каких же отношениях стояли римляне к каждому из народов, с которым им приходилось вступать в соприкосновение. Я убедился при этом, что в предшествующих трудах по римской истории внимание читателя постоянно рассеивается, так как он бывает вынужден из Карфагена перекочевывать в Испанию, оттуда в Сицилию, либо в Македонию, читать о римских посольствах, отправленных к различным народам, о союзах, заключенных с ними римлянами, и при этом снова, словно блуждающий странник, отправляться то в Карфаген, то в Сицилию, вообще перебрасываться из одного места в другое. Я попытался пойти другим путем и, ради примера, свел воедино, сколько раз римляне ходили походом в Сицилию, сколько раз они отправляли туда посольства, что они вообще там совершили, прежде чем привели в Сицилию в ее теперешнее положение.» Такую же работу Аппиан, по его словам, произвел по отношению к каждому из подвластных Риму народов, чтобы составить себе представление о слабости или стойкости их, с одной стороны, о римской доблести и о сопутствовавшей ей удаче — с другой. Проделанную Аппианом для себя работу он решился предать гласности, руководствуясь тем соображением, что, может быть, и кто-либо из читателей пожелает проследить римскую историю в том же разрезе, что и автор.

Итак, Аппиана не удовлетворял тот аналитический или хронологический порядок изложения, который был свойственен греческой и римской историографии. Вместо того чтобы дать последовательное изложение римской истории по годам, как это сделал, например, Тит Ливий, или по олимпиадам, как это мы видим у Полибия, Аппиан дал серии отдельных монографий, положив в основу их, так сказать, территориальный или этнический принцип, но в пределах каждой из монографий придерживаясь в общем хронологической основы. Правда, при такой системе общий ход событий всей римской истории должен был неизбежно нарушиться, но слишком строго придерживаться хронологии Аппиан считает вообще «излишним». Это, в его глазах, педантизм.

От положенного в основу «Римской истории» этнического принципа Аппиану пришлось отступить при изложении гражданских войн «Те ужасные междоусобные распри и те гражданские войны, — говорит он во вступлении (гл. 14), которые вели между собою римляне, распределены мною по вождям, стоявшим во главе борющихся партий: Мария и Суллы, Помпея и Цезаря, Антония и Октавиана. В конечном результате борьбы между обоими последними вождями под власть Рима перешел и Египет, а само римское государство получило монархический строй».

Свою «Римскую историю» Аппиан разделил на 24 книги (в античном понимании этого термина). Первые три книги были посвящены Италии. Первая книга носила название «Царской» и излагала историю римских царей, начиная с прибытия Энея в Италию. Вторая книга называлась «Италийской», третья — «Самнитской»; обе они были посвящены истории объединения Италии вокруг Рима. Содержание последующих книг определяется их заглавиями: IV книга «Гальская», V «Сицилийская» (со включением прилежащих к Сицилии островов), VI «Испанская», VII — «Ганнибалова» (история второй Пунической войны), VIII «Карфагенская», IX — «Македонская и Иллирийская», Х — «Греческая и Ионийская» (т. е. Малоазийская), XI — «Сирийская», XII — «Митридатова» (войны римлян с Митридатом Эвпатором и его преемниками), XIII–XVII «Гражданские войны» (начиная с Гракхов и кончая изложением событий 37 г. до н. э.; первые 7 глав XIII книги образуют особое вступление, где излагается краткая история борьбы за ager publicus — общественную землю), XVIII–XXI «Египетская» (история событий с 37 по 31 г. до н. э.), XXII книга носила заглавие «Столетие» — история империи от Августа до Траяна, XXIII и XXIV книги были посвящены войнам, веденным Траяном в Дакии и Аравии («Дакийская» и «Аравийская» книги).

«Римская история» Аппиана целиком не сохранилась. Полностью дошли книги VI–VIII, XII–XVII. Книги XVIII–XXIV утрачены совершенно, от прочих книг имеются отрывки, иногда довольно обширные.

В изложении истории Аппиан, конечно, допускает много неточностей; тем не менее значение его не может быть оспариваемо. Это относится в особенности к тем книгам «Римской истории», которые посвящены изложению гражданских войн и которые являются, несомненно, наиболее выдержанным и по трактовке и по тенденции отделам в дошедшем до нас наследии Аппиана. При всех недочетах, свойственных «Гражданским войнам», отчасти отмеченных выше при общей характеристике «Римской истории», должно сказать: «Гражданские войны» единственный памятник античной историографии из числа дошедших до нас, в котором дано связное изложение событий, начиная с эпохи Гракхов и кончая преддверием к последней борьбе между Антонием и Октавианом, закончившейся победой последнего при Акциуме, сыгравшей столь важную роль в истории античности. Это первое достоинство «Гражданских войн». Второе, пожалуй, еще более важное, состоит в том, что в распоряжении Аппиана был, несомненно, какой-то хороший, но утраченный для нас источник, который и послужил для Аппиана путеводною звездою при составлении им отдела о гражданских войнах.

Вопрос об источнике (или источниках) Аппиана в «Гражданских войнах» имеет, конечно, принципиальную важность. Но вместе с тем решение этого вопроса обставлено большими, непреодолимыми затруднениями. Ученые много занимались вопросом об источниках «Римской истории» вообще, «Гражданских войн» в частности. Даже такие ученые как Эдуард Мейер и Эдуард Шварц дальше предположений пойти не могли. По мнению первого из них, вряд ли Аппиан построил свое изложение гражданских войн на комбинации нескольких источников; скорее надо думать, что он выбрал из них наиболее важный и за ним неуклонно следовал, отчасти сокращая, отчасти видоизменяя его. Пользование Аппианом в «Гражданских войнах» одним источником следует из того, что рассказ Аппиана почти всюду дает приблизительно то же, что мы находим и в соответствующих биографиях Плутарха. Оба писателя пользовались каким-то большим историческим произведением, охватывающим римскую историю примерно с 140 до 30 г. до н. э. Но они пользовались этим большим историческим произведением не в оригинале, а сделанным каким-то другим писателем изложением на основании этого оригинала, причем этот писатель подверг материал, заключающийся в нем, переработке, не всегда осмотрительной и иногда допускающей ошибки. Источник этот, как определенно заявляет Аппиан, охватывал всю римскую историю в ее целом виде, во всяком случае до установления принципата.

Не раз пробовали точнее определить этот источник и связать его с определенным именем, но попытки эти пока не привели к приемлемому для всех результату. Более или менее прочно установленным можно считать только одно: искомый источник принадлежал римлянину, а не греку. Указывали на «Историю» Азиния Поллиона (время Августа) или «Летопись» Кремуция Корда (время Тиберия); но и от того и от другого произведения дошли такие ничтожные остатки, что, исходя из них, было бы невозможно реально обосновать эти предположения. Допуская, что Аппиан построил изложение гражданских войн на основе какого-то одного источника, нельзя, однако, не считаться и с тем, что, помимо него, Аппиан мог обращаться в отдельных случаях и к показаниям других источников. Ссылок на использованные им сочинения на всем протяжении «Гражданских войн» немного, но они все же имеются. Так, Аппиан ссылается на письма Цезаря (II, 79), на мемуары Октавиана (IV, 40; V, 45), на историю Азиния Поллиона (II, 82) и на какого-то Либона (III, 77), в котором, может быть, как предполагал еще старинный ученый Поризоний, скрывается Ливий (ср. также мимоходом брошенные замечания в II, 70 (начало), III, 84. Конечно, и тут возникает вопрос, не были ли приведены указанные ссылки уже в том основном источнике, которым пользовался Аппиан.

Изложение в «Гражданских войнах» строго фактическое, без каких-либо отступлений и экскурсов (лишь в II, 39, имеется экскурс о Диррахии Эпидамне); отступлением можно считать сравнение Александра Македонского и Цезаря (II, 149–154). Лишь изредка и мимоходом Аппиан выступает со своими соображениями и предположениями (ср. I, 16, 85, 103, 104; II, 5, 88, III; IV, 125; V, 6, 113). Эта фактичность «Гражданских войн» делает их весьма ценным источником для воссоздания истории последнего века республиканского Рима. Но она не избавляет современного исследователя от необходимости критически относиться к показаниям Аппиана, сопоставлять с другими источниками, контролировать первые при помощи последних, чтобы таким образом восстановить подлинную историю гражданских войн в Риме первым изобразителем которых в дошедшем до нас предании остается Аппиан.

С. Жебелев

Между переводчиками текст был распределен следующим образом: С. А. Жебелев — книга I, С. И. Ковалев — кн. II, главы 1-48, М. С. Альтман — кн. II, 49-139, О. О. Крюгер — кн. II, 140-кн. III, 78, Е. Г. Кагаров — кн. III, 79 — кн. IV, 90, Т. Н. Книпович — кн. IV, 91 — кн. V, 52, А. И. Тюменев — кн. V, 53-145. Словарь имен и терминов составлен М. Е. Сергеенко.

ТЕКСТ ПРИВОДИТСЯ ПО ИЗДАНИЮ: АППИАН «РИМСКИЕ ВОЙНЫ» изд-во «Алетейя», СПб, 1994

РИМСКАЯ ИСТОРИЯ АППИАНА

Среди выдающихся историков, оставивших фундаментальные труды, в которых освещался процесс возвышения Рима, его превращения из небольшого городка в мировую империю, процесс, сопровождавшийся триумфальным шествием римских идеалов общественной жизни, всемирным распространением основ цивилизации и включением многих народов в сферу всеобщей культурной адаптации, Аппиану, по всеобщему согласию современных ученых, принадлежит весьма скромное место. Отражается это прежде всего в крайне малом количестве посвященных ему серьезных научных исследований и зачастую в уничижительных оценках, даваемых ему в учебниках по античной литературе. Однако при подобном отсутствии интереса парадоксальным кажется тот факт, что постоянно появляются все новые и новые издания текстов и переводов сочинений Аппиана, которые пользуются несомненным интересом у читателей. Вероятно, несмотря на отсутствие у нашего историка фундаментальной энциклопедичности Тита Ливия или глубины изложения и понимания общественных проблем Тацита, в его книгах есть нечто, что привлекает к себе тех, кто стремится глубже познакомиться с историей Рима, и, в частности, разобраться в тех сложнейших отношениях людей, которые возникали в переломную во многих отношениях эпоху I–II вв. до н. э., когда римская государственность претерпевала жесточайший кризис и когда все ее основания фактически обновились. Для этого более всего подходит именно историк типа Аппиана — не увлекающийся ненужными деталями социологического характера, чем весьма часто грешат современные авторы, посвящающие свои труды истории человеческих сообществ, ведущий изложение свободно и ясно, без лишней риторики, без напыщенности и ненужных отступлений. Он стремится быть правдивым и подняться выше предвзятых оценок деятельности отдельных политиков и партий, но, что самое главное, для него стержнем изложения является свободная и творческая человеческая личность, причем именно личность, а не организация.

Впрочем, это — оценка творчества Аппиана с точки зрения современного читателя. Если же мы на мгновение перенесемся в то время, когда он жил, а именно во II в. н. э., то окажется, что влияние его трудов еще значительнее, хотя и в несколько ином смысле. Дело в том, что то время ознаменовалось рядом весьма характерных явлений, которые в своей совокупности позднее получили название «Греческое Возрождение». После длительной эпохи упадка резко повысилось значение греческого языка и греческой культуры, появилось множество блестящих, а вслед за ними и второстепенных, подражательных сочинений, и вся жизнь общества окрасилась в эллинские тона. Провозвестниками возрождения стали историк, философ и моралист Плутарх Херонейский (46-120 гг.), автор знаменитых «Сравнительных жизнеописаний», где была сделана попытка сопоставить величие римского духа с величием греческого, показать, что и в Элладе, в то время пришедшей в упадок и запустение, ставшей своего рода учебным заведением, где обучались отпрыски богатых и знатных родов со всей Римской империи, были не только философы и ученые, но и великие полководцы и государственные деятели, немало способствовавшие формированию общечеловеческих основ для цивилизованной общественной организации. Далее следует упомянуть ритора и философа кинического толка Диона Хризостома (Златоуста, ок. 40-120 гг.), обогатившего новыми тонами исконно эллинские религиозные и общекультурные учения, и, главное, представившего их на суд образованных граждан всей империи, а не только эллинизированного Востока. Распространение греческого языка, греческой культуры и образованности зашло столь далеко, что эллинскую речь стали предпочитать латыни повсюду, в том числе и на Западе. Важным симптомом этого процесса, в дальнейшем ставшего еще более глубоким и всесторонним, является то, что выдающийся философ этого времени римский император Марк Аврелий Антонин (161–180 гг.) свою книгу по стоической философии написал по-гречески, а не по-латыни, и это особенно симптоматично — ведь он не имел в своих жилах ни капли греческой крови, а книгу свою писал как личный дневник, своего рода направленные к самому себе духовные упражнения.

Таким образом, вся культура и духовность империи постепенно переходили на уже чисто греческие образцы. Латынь осталась и продолжала иметь значительное влияние в сфере государственного управления, в армии и у низших слоев населения Запада. Весь же Восток и большая часть Запада говорила по-гречески, однако ни одного полного изложения римской истории от основания города не существовало. Разумеется, были прекрасные и высокоученые труды, к каковым относится, например, «Всеобщая история» Полибия (ок. 200–120 гг. до н. э.), однако изложение в этой книге заканчивается III Пунической войной (149–146 гг. до н. э.) и непосредственно следующими за ней событиями, но дальнейшие три столетия оставались неосвещенными. Между тем грекоязычные читатели хотели ознакомиться с историей последних времен, погрузиться в глубь веков, узнать события времен царей, и все последующее. Конечно были Тит Ливий (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.), составивший подробнейшую «Историю Рима от основания города», изложение в которой доходило до смерти Друза, приемного сына императора Августа (27 г. до н. э. — 14 г. н. э.), т. е. до 9 г. до н. э., а также Тацит (ок. 55 — ок 120 гг.), автор знаменитых «Истории» и «Анналов», где излагались события, имевшие место во время правления династии Юлиев-Клавдиев (император Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон), междуцарствия 68–69 гг. (императоры Гальба, Отон и Виттелий) и во времена династии Флавиев (император Веспасиан и его сыновья Тит и Домициан), т. е. вплоть до прихода к власти императора Нервы после убийства в 96 г. Домициана. Но эти труды теперь были мало доступны, в том числе и в силу языкового барьера. Нельзя сказать, что произведения по римской истории на греческом языке отсутствовали совсем — напротив, в середине II в. их было множество, но о качестве их следует говорить особо, и мы рассмотрим их при обсуждении метода Аппиана, которым он пользовался при создании своих сочинений.

Итак, Аппиан взял на себя тяжелую обязанность — написание на греческом языке синтетической, всеобъемлющей истории, которая охватывала бы период от основания Вечного города и до самых последних времен, и справился он с этой задачей достаточно хорошо. Историческое значение предлагаемого труда в том, что он был первым в своем роде. При этом написан он на вполне хорошем греческом языке, хотя современном для II в. и в результате отступающем от канонов высокой классики. В свете этого обвинения в обилии «латинизмов» и «вульгаризмов» у Аппиана, которые предъявляет ему, например, С.А. Жебелев в своем предисловии к изданию «Гражданских войн» (1935 г.), представляются слишком суровым. Историк писал на живом и вполне литературном языке; то, за что с достаточным основанием его можно было бы обсудить, лежит отнюдь не в сфере подбора слов и соединения их в предложения. Напротив, следует оценить большую работу, проделанную им: все названия должностей в римском государстве получили у него соответствующие эквиваленты — в том числе и достаточно устоявшиеся сочетания типа «император» — «автократов» (самодержец), аналогичные трансформации произведены и для числового материала, и в других случаях.

«Римская история» (Rvma`k[) Аппиана преяставляет собой, таким образом, выдающееся произведение, написанное в жанре художественной историографии и восполняющее собой значительный пробел, существовавший к моменту его написания.

Историк родился в духовном центре, главной сокровищнице культуры на Востоке, да, пожалуй, и во всей империи — в Александрии. Год рождения Аппиана достоверно не известен, но, вероятно, он относится самое позднее к началу царствования императора Траяна (98-117 гг.). Косвенными свидетельствами служат упоминания в «Гражданских войнах» о том, что «в его время» происходило восстание александрийских евреев, подавленное Траяном в 116 г. (II, 90), а также содержащееся в 19-м фрагменте «Римской истории» упоминание о том, что он, Аппиан пережил это во вполне сознательном возрасте. В правление императора Антонина Пия (138–161 гг.) он был уже пожилым человеком, как явствует из 9-го письма Фронтона к Антонину. Этот Марк Корнелий Фронтон, о дружбе которого с Аппианом известно из одного сохранившегося письма последнего и двух ответов, входил в высшие круги римской знати. Он происходил из Цирты в Нумидии, приобрел большую славу как оратор и адвокат и при Антонине был воспитателем наследников престола упоминавшегося выше Марка Аврелия и его будущего соправителя Луция Вера (161–169 гг.). Марк Аврелий пишет про него в своей книге: «От Фронтона, что я разглядел, какова тиранская алчность, каковы их изощренность и притворство, и как мало тепла в этих наших так называемых патрициях» (II, 11. Пер. А.К. Гаврилова). Таким образом, в зрелые годы Аппиан принадлежал уже к высшим классам общества и занимал достаточно высокое положение. Начинал же он свою служебную карьеру в Александрии, где в молодости занимал одну или несколько административных должностей при курии (городском совете). Затем, в начале правления императора Адриана (117–138 гг.) он получил римское гражданство, был возведен в сословие всадников и удостоился всяких почестей, хотя и непонято, за какие заслуги. Заметим, что во П в. все жители империи еще не пользовались всеми гражданскими правами, ими обладали лишь жители Италии и их потомки даже в случае переселения в другие области государства. Всему населению гражданские права были дарованы лишь по эдикту императора Каракаллы (211–217 гг.) в 212 г. (Constitutio Antoniniana). После получения гражданства Аппиан переезжает в Рим с целью сделать карьеру на высших имперских должностях. Он становится адвокатом фиска, или, как он пишет сам, «состоящим при императоре адвокатом». Его друг Фронтон, как явствует из письма последнего к Антонину, спустя два года хлопотал для него о месте прокуратора, высокой всаднической должности, связанной, как правило, с управлением небольшой провинцией или сбором налогов. В этом письме говорится, что Аппиан, как человек уже пожилой и не имеющий честолюбивых намерений, но зависящий от получаемого жалования, достоин получить повышение в чине. Подобное назначение вскоре последовало, хотя, вероятно, уже при императорах Марке Аврелии и Луции Вере. Последнее предположение основано на том, что в предисловии к «Римской истории» Аппиан называет себя «прокуратором Августов» (procurator Augustorum), что предполагает наличие не одного, а двух императоров. Сделанная карьера весьма льстила самолюбию Аппиана, и он описал ее в отдельном сочинении — в не дошедшей до нас «Автобиографии».

Главный труд своей жизни — «Римскую историю» Аппиан написал уже в преклонном возрасте, находясь при императорском дворе. Ориентировочное время написания — промежуток между 160 и 165 г. Основанием для такой датировки служат следующие факты. В предисловии к книге историк указывает, что время правления императоров, отсчет которого он начинает с Цезаря, составляет 200 лет, а общее время правления римлян исчисляет в 900 лет, начиная исчисление, вероятно, со времени основания Рима (753 г. до н. э.). Далее, в качестве нижней границы написания предисловия к книге можно предположить 161 г., когда императорский престол получили Марк Аврелий и Луций Вер. Ведь об обладателях верховной власти историк, как было указано вьште, пишет во множественном числе. Верхним временным пределом оказывается 165 год, поскольку в гл. 2 в качестве границы империи с Парфией называется Евфрат, что для более позднего времени неверно — граница была отодвинута на восток в результате побед римлян в Месопотамии. Основываясь на указании «Гражданских войн» (I,38) можно сделать вывод о том, что это место написано не ранее 163 г. Ведь именно в этом году было отменено введенное императором Адрианом (117–138 гг.) проконсульское управление областями Италии.

Время написания «Римской истории» совпадает с наиболее трагическими и героическими для империи событиями П в. — с Парфянской войной и эпидемией чумы, в результате которых население государства сократилось почти наполовину, а хозяйство огромных областей пришло в упадок, жизнь во многих городах замерла и создались первые предпосылки для грандиозного кризиса имперской государственности, который начался со смертью сына Марка Аврелия Коммода, правившего в 180–192 гг. и приобрел колоссальный размах через сорок лет, когда в 235 г. был убит Александр Север, последний представитель династии Северов, сменившей династию Антонинов.

Война началась в 161 г., когда парфянский царь Вологез III, вступивший на престол в 149 г. и всю свою жизнь боровшийся против римлян, вторгся в Армению, в ту пору обладавшую значительной автономией и имевшую формальный статус «союзного Риму государства»; цари в Армении между тем назначались или по крайней мере утверждались имперской администрацией. Боевые действия начались крайне неудачно для римлян. Их войско под командованием полководца Севериана, наместника Каппадокии, потерпело сокрушительное поражение при Элегейе, а сам главнокомандующий погиб. Парфяне опустошали Восток, а в Сирии возникли сепаратистские настроения. Марк Аврелий поручил ведение войны своему соправителю Луцию Веру, помощником которого (или легатом) стал опытный военачальник Стаций Приск. Еще одним командующим в войне сделался Авидий Кассий, тот самый, который, по преданию, был потомком одного из убийц Цезаря и сторонника республики Кассия; позднее, в 175 г., получив ложное известие о смерти Марка Аврелия, он провозгласит себя императором и погибнет в сражении с верными правительству войсками. Какие-то полномочия по командованию войсками были предоставлены и Марцию Веру. На Восток были переброшены свежие легионы. Между тем император не торопился к театру военных действий: по пути«…он охотился в Апулии; у Коринфа и Афин он катался по морю с музыкой и пением и задерживался в каждом известном своими удовольствиями приморском городе Азии, Памфилии и Киликии» (Авторы жизнеописаний Августов Вер 7.1). Даже прибыв в Антиохию, он предавался радостям жизни, нимало не беспокоясь о происходящем на полях сражения. Некоторое время война велась с переменным успехом, однако затем перевес склонился на сторону римлян. В 164 г. войско под командованием Стация Приска и Авидия Кассия одержало решающую победу над парфянской армией, возглавляемой царем Хосроем (греческий эквивалент этого парфянского имени Оксирой), при Эвропе, причем парфяне понесли колоссальные потери, а войско римлян пострадало сравнительно мало. В 165 г. римская армия перешла Евфрат и вторглась в Месопотамию. Штурмом был взят ряд городов, включая древний Вавилон. Конец войне положил захват резиденции Вологеза Артаксаты. После этого, из-за начавшейся чумы, был заключен поспешный мир, причем несоизмеримый с успехами римского войска. В Риме императоры отпраздновали триумф и наградили себя титулами «Парфянский», «Армянский» и «Величайший».

Между тем вернувшиеся войска принесли с собой чуму, которая распространилась по всей империи и в течение нескольких лет свирепствовала в Италии и на Западе. При этом, по всеобщему мнению населения, она была карой богов за вероломство. «Моровая язва, говорят, появилась сначала в Вавилонии, где в храме Аполлона из золотого ящика, случайно разрубленного одним воином, вырвался тлетворный дух и затем распространился по земле парфян и по всему миру. Это произошло не по вине Луция Вера, а по вине Авидия Кассия, вероломно захватившего Селевкию, которая приняла наших воинов, как своих друзей» (Авторы жизнеописаний Августов. Вер 8.2–3).

Парфянская война и успехи римских войск в Армении и Месопотамии стимулировали в кругах образованных людей империи интерес к историческим исследованиям. События, происходившие на Востоке, описывались многократно самыми разными писателями. Обзор этих исторических исследований преложил Лукиан Самосатский, знаменитый сатирик, один из ключевых деятелей Греческого Возрождения, в своем замечательном трактате «Как следует писать историю». Он рассмотрел существующие исторические сочинения и подчеркнул их очевидную неудовлетворительность. Прежде всего, большинство произведений подобного рода представляли собой явные подражания. Некоторые строились по образцу истории Пелопонесской войны, принадлежащей перу великого историка Фукидида (460–396 гг. до н. э.). Особо подчеркивался при этом аттический дух сочинений, по всякому поводу действующие лица произносили помпезные и бессмысленные речи. Даже начало иногда полностью совпадало с началом труда афинского историка (за исключением имени сочинителя и названия противников в войне): «Креперей Кальпурниан Помпейополит написал историю войны парфян и римлян, как они воевали друг против друга, начавши свой труд тотчас после ее возникновения». Особенно много ассоциаций вызывала чума, возникшая как в ходе Пелопонесской, так и в ходе Парфянской войны. Она описывалась почти такими же словами что и у Фукидида. Другим объектом подражания была «История» Геродота (ок. 484–425 гг. до н. э.). Противостояние империи и парфянского государства напоминало рассказ о борьбе греков с персами в V в. до н. э., при этом эпигоны подражали Геродоту даже в стиле. Произведения, выдержанные в ином духе, представляли собой простой и сухой перечень фактов. Общим для всех историков этой поры Лукиану представлялась неспособность обращаться с фактическим материалом. События, слова и действия исторических персонажей зачастую выглядели искаженными, льстивыми для своих и уничижительными для врагов. Историки-дилетанты измышляли собственные факта, придавали особое значение тем вещам, которые такового не имеют, а с по-настоящему важными сведениями обращались весьма произвольно. Любопытно еще одно наблюдение Лукиана, которое, похоже, можно применить и к Аппиану: «Вследствие своего крайнего аттицизма и в стремлении к строгому и чистому языку он нашел нужным переделывать римские имена и переводить их на греческий язык. Так, Сатурнина он назвал Кронием, Фронтона — Фронтидом, Титана — Титанием, и так далее, часто еще смешнее».

Лукиан формулирует свои требования к историческому исследованию. У автора необходимо наличие двух качеств: государственного чутья и умения излагать свои мысли. Первому научиться нельзя — оно дается или не дается человеку от природы. Второе вырабатывается при помощи непрерывных упражнений и подражания классическим авторам. Разумеется, историк должен в совершенстве владеть материалом: если он пишет о военном искусстве, он с необходимостью должен знать основные приемы стратегии и тактики ведения войны. Суждения его должны быть свободны, и ему не следует никого бояться и ни на кого надеяться. Субъективные представления, пристрастим и антипатии следует оставить в стороне и не включать в свое изложение. При этом изящество стиля и языка не имеет особого значения, а от речи требуется в основном ясность и отчетливость, достойная свободного человека. Труд Аппиана во многом отвечает тем требованиям, которые сформулировал его блестящий современник.

«Римская история» по своей композиции и структуре обладает определенным своеобразием, что вынуждает к рассмотрению тех логических оснований, на которых Аппиан строил свой труд. Историк подчеркивает «простоту» и «нетеоретичность» своих взглядов. Он крайне скептически высказывается о философах. По его мнению, философия — не более чем утешение для тех, кто пребывает в бедности и не смог пристроиться к государственной деятельности. Философы «высказывают горькие упреки по адресу богатых и стоящих у власти, заставляя подозревать в них не столько презрение к богатству или власти, сколько проявление зависти» («Митридатовы войны», 28). Таким образом, Аппиан вполне разделял предвзятое отношение людей своего времени к «длинноволосым» бродячим и нищим проповедникам (как правило, киническим или пифагорействующим), считая, что для своего исторического труда он не может почерпнуть у них ничего ценного.

Вместо некоего философского, теоретического осмысления истории он предлагает некоторую чисто механическую, не слишком глубокую схему изложения, ставя перед собой узкопрагматическую цель — удобство для читателя. В «Предисловии» Аппиан признает, что события, которые он собирается описывать, были уже многократно изложены, причем как греками, так и римлянами. Однако, по его мнению, изложения предшественников не вполне удовлетворительны: те, кто придерживался хронологического порядка подачи фактов, не могли добиться целостности при описании событий в том или ином регионе, и повествование постоянно переносит их в разные части света. Тот же упрек может быть отнесен и к тем, кто описывает события как цепь причинно-следственных отношений. Историк предлагает свой способ расположения материала, считая, что для многих читателей будет предпочтительнее узнать, какие события происходили при столкновении римлян с тем или иным народом, какова была выдержка и доблесть противников при этих столкновениях, и какие факторы способствовали окончательному успеху римлян. Аппиан производит и соответствующую разбивку материала на книги. Каждую из этих книг историк планировал привязать к покорению римлянами определенной территории или народа.

Однако, невзирая на такую четкую формулировку своих задач, историку все же не удалось их решить полностью. Например, при описании гражданских войн, т. е. событий, происходивших всецело в рамках собственно римской державы, вести изложение подобным образом было попросту невозможно. Кроме того, такой подход неизбежно приводил к определенным последствиям, искажающим представление о ходе исторического процесса: распадаются цепочки причинно-следственных связей и отдельные действия той или иной исторической личности теряют свою взаимную обусловленность. Например, если мы будем изолированно рассматривать историю галльских войн Гая Юлия Цезаря, может создаться впечатление о последнем, как о преданном республике полководце, единственная цель которого — это расширение и укрепление власти сената и народа на новых варварских землях. Однако на самом деле все обстоит совершенно иначе, и для того, чтобы это понять, необходимо знать всю подоплеку событий начиная с диктатуры Суллы, отдавать себе отчет в том, что активность Цезаря была направлена на установление режима личной власти, а галльские войны — лишь результат деятельности 1-го триумвирата (Цезарь, Помпеи и Красс), следствие принятых им договоренностей и соглашений. Становится очевидным и тайная цель Цезаря — римского проконсула, который ранее никогда не командовал войсками, провел в Галлии 10 лет и в итоге во главе своих победоносных войск вступил в Италию и установил диктатуру, в которой соединил полномочия консула и проконсула. Цель же эта формирование боеспособной, готовой за своего командующего сражаться с кем угодно, в том числе и со своим народом, армии. Этой цели Цезарь и добивался, и в конечном итоге добился, а Галлия была лишь полигоном, где велась подготовка к последующим, куда более жестоким и тяжелым войнам.

Принцип территориально-племенной привязки излагаемых событий в итоге был выдержан лишь в некоторых из 24 известных книг Аппиана по истории Рима. Вот полный перечень этих книг. I — Царская (Basilk{). II — Италийская ('Italik{). III — Самнитская (Samnitik{). VI — Кельтская (Keltik{). V Сицилийская и островная (Sikelik{ ka} nhsivtik{). VI — Испанская ('Ibhrik{). VII — Ганнибалова ('Annibaqk{). VIII — Ливийская (Libyk{), или Карфагенская (Karxhdonik{ ka} Nomadik{). Х — Македонская и Иллирийская (Makedonik{ ka} Illyrik{). ХI — Греческая и Ионийская ('Ellhnik{ ka} 'Ivnik{). XII — Сирийская (Syrik{). XIII — Война с Митридатом (Mi[rid[teiow). XIII–XVII- Гражданские войны ('Emfyl}vn a-e. XVIII–XXI Египетские войны (A}gypt}vn a-d, у Фотия именуются 'Emfyl}vn z-[). XXII Столетие ('Ekatontaet}a). XXIII — Дакийская (Dakik{). XXIV — Аравийская ('Ar[bioz). Помимо перечисленных книг Аппиан, как указано в «Гражданских войнах» II.18 и V.65 и Сирийской книге 51, принял решение добавить еще одну книгу Парфянскую (Par[ik{), посвященную победам Траяна в Парфии, а также общий обзор положения империи и провинций (Предисловие, 15).

«Римская история» сохранилась далеко не полностью. Целиком дошли до нас книги VI–VIII и XII–XVII. Утрачены книги XVIII–XXIV. От остальных имеются отдельные отрывки, например в «Библиотеке» константинопольского патриарха Фотия (IX в.). В настоящем издании собраны отрывки, имеющие самостоятельное значение, т. е. не повторяющие известные полностью тексты.

Царская книга посвящена ранней истории Рима, эпохе царской власти (753–510 гг. до н. э.). История этого периода окружена ореолом мифов и достоверно не известна. Традиция неизменно говорит о семи римских царях, называя их одними и теми же именами и в одном и том же порядке. Первым царем был Ромул, легенду о котором подробно излагает Плутарх в его биографии. Отметим только, что Ромул установил основы римского государственного управления, которые просуществовали более тысячи лет. он создал сенат из 100 «отцов», установил знаки отличия верховной власти (12 ликторов), разделил народ на 30 курий и учредил три трибы — Рамнов, Тициев и Люцеров. Вторым царем был Нума Помпилий, избранный сенатом после смерти Ромула за свою набожность и мудрость. Далее правили Тулл Гостилий, Анк Марций, Тарквиний Приск (Древний), Сервий Туллий и Тарквиний Гордый. Последний царь был изгнан из Рима за свою жестокость и издевательства над благороднейшими патрициями, и в Риме установилось республиканское правление, возглавляемое сенатом и двумя избираемыми на 1 год консулами. Кроме этого возникла система магистратур, через которые должен был пройти любой претендент на высшую власть в городе.

Италийская книга повествует о распространении римской власти по Италии. Известные нам отрывки повествуют о войнах с вольсками и этрусским городом Вейями, происходившими в первой половине V в. до н. э. Основным историческим сюжетом этого времени является противостояние нескольких существовавших в Италии в то время военных союзов. В 493 г. до н. э. римляне подписали союзный договор с жителями Лация — латинами против заключивших между собой в свою очередь союз племен вольсков и эквов. В 486 г. в союз с римлянами вступило также племя герников. Благодаря этому союзу был достигнут большой прогресс в отношениях как с союзными, так и с враждебными племенами.

Самнитская и кельтская книги, если рассматривать их в аспекте хронологии, следовало бы переставить местами, поскольку войны с самнитами происходили почти на сто лег позже галльского нашествия на Италию. С другой стороны, хронологические рамки кельтской книги значительно шире, чем самнитской. Здесь излагаются события первой половины IV в. до н. э., когда началась галльская экспансия, захватившая не только Италию, но и многие другие страны: в начале III в. до н. э. галлы, которые получили в этих местах наименование галатов, дошли до Греции, и были остановлены войсками этолийцев, проживавших в гористой местности центральной Греции и в конце IV в. до н. э. объединились в военный союз. После этого галаты повернули на восток, и заняли одну из областей Малой Азии, где и поселились навсегда; в 25 г. до н. э. Галатия стала римской провинцией. Та же часть галлов, которая направилась в Италию, имела численность в несколько десятков тысяч, и возглавлял ее вождь Бренна. Галлы сперва воевали в центральной Этрурии (область Италии к северу от Рима), но после вмешательства Рима в этрусские дела и убийства римскими послами одного из своих вождей, свернули к Риму, в битве при р. Аллии, притоке Тибра в 390 г. разгромили римское войско и захватили Рим, по легенде — кроме Капитолия. Именно тогда возникла легевда о спасении города гусями, которые своим криком разбудили защитников города во время неожиданной ночной вылазки неприятеля. После переговоров был заключен мир, и галлы отступили в свои области. Следующий раздел галльской книги посвящен событиям, имевшим место на 350 лет позже, а именно покорению Галлии Цезарем, подробно описанному последним в книге о галльских войнах.

Самнитская книга описывает события второй половины IV — начала Ш в. до н. э.; в это время была полностью покорена вся Италия. За это время произошли три войны с самнитами, италийским племенем, переселившимся тогда из собственно Самния на р. Лирис и захватившем Кампанию. В ходе экспансии на юг полуострова римляне вступили с ними в соприкосновение и в 354 г. до н. э. заключили союз, который вскоре нарушили, приняв в подданство находившийся в зоне самнитского влияния город Капую. В 343–341 гг. до н. э. произошла первая самнитская война. В 328–304 гг. велись военные действия во второй самнитской войне, когда римляне, захватив Кампанию, вторглись в Самний. Первоначально они терпели поражения, но в 314 г. наступил перелом, и после ряда решительных успехов противника самниты запросили мира. Через шесть лет началась третья самнитская война, которая велась как в Самнии, так и на севере, в Этрурии. В 283 г. все противники были разгромлены, и римляне пришли в соприкосновение с богатыми греческими городами на крайнем юге Италии (Тарент, Кротон, Регий, Локры, Фурии и т. д). Жители Тарента, которому Рим объявил войну в 281 г., пригласили для своей защиты знаменитого полководца — эпирского царя Пирра. Около города Гераклея в 280 г. произошло сражение, в котором римляне потерпели сокрушительное поражение, и Пирр попытался приблизиться к Риму, чтобы захватить его, но из тактических соображений ему пришлось отказаться от этого плана. Через год, после попыток провести мирные переговоры, случилось сражение при Аускуле, известное как «Пиррова победа», где Пирр понес такие потери, что не смог использовать плоды разгрома противника. После экспедиции на Сицилию Пирр вернулся в Италию, но там потерпел поражение от римлян при Беневенте в Самнии в 275 г. и вернулся в Элладу. В результате этой войны Рим покорил всю Италию.

Известные нам фрагменты из первых книг «Римской истории» столь часто совпадают по смыслу и даже текстуально с аналогичными текстами из «Римских древностей» греческого ритора и историка I в. до н. э. Дионисия Галикарнасского, что сочинение последнего можно считать одним из основных источников Аппиана по данному разделу (книга Дионисия заканчивается на I Пунической войне, т. е. временные рамки в данном случае совпадают). С другой стороны, в некоторых местах трактовка нашего историка ближе к пониманию Тита Ливия (см., например, Царская книга 6, Ливий I 23.5 и Дионисий III 7 и далее). Очевидно также использование и иных, не известных нам источников.

Сицилийская и островная книга посвящена покорению Римом островов Сицилия, Сардиния и Корсика. Текст книги совершенно не дошел до нас, однако здесь, очевидно, были описаны события, происходившие во время I Пунической войны (264–241 гг. до н. э.) и, в части покорения Сицилии — II Пунической войны (218–201 гг. до н. э.). Основным источником при изучении истории этого времени является труд Полибия, однако использование его Аппианом сомнительно. Кроме того, о событиях III в. до н. э. писали и другие историки, среди которых необходимо отметить Тита Ливия и Диодора Сицилийского (ок. 90–21 гг. до н. э.), сочинение которого, носившее название «Историческая библиотека» в части, посвященной этому периоду (кн. 22–33), сохранилось лишь в отрывках. Сицилия к началу I Пунической войны находилась в сфере влияния Карфагена, с которым постоянно боролся могущественнейший город на острове — Сиракузы, с тираном которого Гиероном римляне и заключили союз. В результате войны Карфагену пришлось отказаться от своих притязаний на Сицилию, и в 227 г. остров за исключением области Сиракуз получил статус первой римской провинции. Во II Пунической войне Сиракузы примкнули к карфагенянам, и в 212 г. город был взят римским полководцем Марцеллом и присоединен к владениям Рима; он стал резиденцией претора Сицилии. Сардинию римляне захватили в 238 г., нарушив условия мирного договора с Карфагеном в 241 г. Однако воинственные племена, жившие во внутренней части острова еще не были покорены, и известно, что борьбу с ними вел еще во II в. до н. э. Тиберий Семпроний Гракх, отец будущих трибунов и реформаторов братьев Гракхов. Корсика была покорена Луцием Корнелием Сципионом в 259 г.; в 238 г. она вместе с Сардинией стала римской провинцией.

Последующие три книги «Римской истории» Аппиана полностью дошли до нас. В них описываются в основном события II и Ш Пунических войн в Испании (Испанская), приведших к покорению этой страны и превращению ее в римскую провинцию, в Италии (Ганнибалова), в связи со вторжением войск карфагенского полководца Ганнибала, и в Африке (Африканская), когда был полностью уничтожен Карфаген (149–146 гг.) и покорены нумвдийцы.

Последующие две книги (Македонская и Иллирийская, Греческая и Ионийская) посвящены событиям, происходившим при покорении и присоединении к римской державе Македонии и Греции. Они до нас совершенно не дошли. Вероятно, в них были описаны войны с македонскими царями Филиппом V (род. в 238, царь в 221–179 гг. до н. э.) и его сыном Персеем (царь 179–168 гг., ум. в плену в 165 или 162 г. до н. э.), а также борьба с военными союзами собственно в Греции. I Македонская война началась в 216 г., во время пребывания Ганнибала в Италии; она была вызвана римскими завоеваниями греческих городов, на которые претендовал Филипп, в Иллирии. Царь заключил договор о совместных действиях с Ганнибалом, и добился значительных успехов в Иллирии. Однако римляне стимулировали нападение этолийцев на Македонию, и Филипп оказался в крайне тяжелом положении, будучи окружен врагами со всех сторон. Однако после вторжения Газдрубала в Италию в 207 г. ему удалось справиться с Этолией, и в 205 г. был заключен почетный мир между ним и Римом. Последний сохранил за собой иллирийские города, уступив Филиппу часть земель на материке. II Македонская война разгорелась в 201 г. в результате вмешательства Рима в войну между царями Птолемеем IV Филопатором, Антиохом III Великим и Филиппом. Вовлекли же римлян эти, сначала не касавшиеся их события Родос и Пергам, заинтересованные в могучем союзнике. В Македонию была отправлена армия под командованием Тита Квинкция Фламина, горячего поклонника эллинской культуры. Филипп, окруженный врагами и лишившийся союзников, в 196 г. был принужден к явно невыгодному миру. Греция была выведена из сферы македонского влияния и объявлена независимой. Затем римляне провели войну с Антиохом, разгромив последнего в битве при Магнезии в 189 г. Однако Македония еще не была поставлена на колени. Упорный, талантливый и энергичный Филипп, выступив на стороне Рима в войне с Сирией, заложил основы для возрождения своей военной мощи. Он умер в 179 г., оставив своему сыну Персею достаточно сильную армию, и тот стал готовиться к войне, которую он начал в 171 г., несмотря на отсутствие на своей стороне каких бы то ни было союзников. В III Македонской войне римляне поначалу воевали без особых успехов, однако в 168 г. они разгромили Персея в битве при Пидне, и тем самым македонской монархии пришел конец. Страна была разделена на 4 части и ослаблена. В 149–146 гг. Македония и Греция были окончательно покорены после непродолжительной войны с самозванцем, объявившим себя сыном Персея, Филиппом и с Ахейским союзом. В 146 г. войском римского главнокомандующего Луция Муммия был разрушен особенно упорно противостоявший Риму древний эллинский город Коринф, восстановленный в качестве римской колонии в 27 г. до н. э.

Последующие книги полностью сохранились. Сирийская посвящена завоеваниям Рима на Востоке в борьбе с эллинистическими монархами из династии Селевкидов, начиная с упомянутой выше войны с Антиохом Великим и кончая походами Гнея Помпея Магна (Великого) и исчезновением этой династии. Книга о Митридатовых войнах описывает борьбу с величайшим противником римлян на Востоке — понтийским царем Митридатом VI Евпатором. Последний развернул в Азии территориальную экспансию, захватил Вифинию, Каппадокию и Пафлагонию, вступил в союз с армянским царем Тиграном II Великим. Он воевал с Римом три раза: в 89–84 гг. Митридат захватил римскую провинцию Азия, разграбил Афины и был разбит Суллой в битве при Херонее; в 83–82 гг. ему удалось, благодаря возникшим в Риме неурядицам, защитить от Суллы свои основные владения; в 74–64 гг. он потерпел решающее поражение и покончил с собой в 63 г. Книги о гражданских войнах описывают тот кризис в римском государстве, который начался в I в. до н. э. и окончился установлением принципата Августа. Здесь излагаются события, начиная с выступления братьев Гракхов: Тиберия Семпрония (162–133 гг.), который, будучи народным трибуном, предложил восстановить древний аграрный закон и был убит своими политическими противниками, и Гая Семпрония (153–121 гг.), также народного трибуна, пытавшегося активно проводить реформы и покончившего с собой после поражения в борьбе. Изложение в книгах XIII–XVII, то есть собственно «Гражданских войнах», доходит до окончательного раздела государства II триумвиратом (Октавиан, Марк Антоний и Лепид), или, точнее, до 37 г. до н. э. Книги XVIII–XXI посвящены 37–30 гг., походам Антония на Востоке против парфян и борьбе Октавиана с Антонием, закончившейся поражением последнего в морской битве при Акции. Эти книги, как и последующие, не сохранились.

Книга «Столетие» посвящена истории империи, начиная с Августа и заканчивая приходом к власти Траяна (98-117 гг. н. э.), усыновленного Первой, ставшим императором после убийства Домициана в 96 г. В это время правили Тиберий (14–37 гг.), Калигула (37–41 гг.), Клавдий (41–54 гг.) и Нерон (54–68 гг.). Последний был убит, и императором провозгласили Сервия Сульпиция Гальбу; после его убийства 15 января 69 г. произошла небольшая гражданская война, в ходе которой сменили друг друга узурпаторы Отон и Виттелий В итоге к власти пришел главнокомандующий на Востоке Тит Флавий Веспасиан, который правил до 79 г. Его сменили последовательно сыновья Тит (79–81 гг.) и Домициан (81–96 гг) Последний проводил жесткую самодержавную политику и был убит заговорщиками из числа сенаторов. События I в. описаны Тацитом в сочинениях «Анналы» и «История». Биографии первых римских императоров представлены в труде Гая Светония Транквилла (ок. 70-ок. 140 гг.) «Жизнь двенадцати цезарей» («De vita Caesarum»).

В последних двух книгах описаны деяния императора Траяна, включавшие две дакийские войны (101–102 гг. и 105–106 гг.), которые были ответом на вторжение даков на территорию империи при Домициане, в результате в 107 г. Дакия стала римской провинцией. В 106 г. Набатейское царство было превращено Траяном в провинцию Аравия. В Парфянской книге речь должна была идти о величайших по своему значению деяниях Траяна- о Парфянской войне 114–117 гг. В 116 г. император дошел до Персидского залива и захватил столицу парфян Ктесифон К Риму он присоединил провинции Армения и Месопотамия, а основная часть Армении попала под римский протекторат.

«Римская история» Аппиана имеет большое значение как исторический источник и несомненно интересна для самых широких кругов читателей. В настоящем издании предлагаются сведенные в одном томе все переводы труда Аппиана на русский язык.

Л.Ю. Лукомский

ТЕКСТ ПРИВОДИТСЯ ПО ИЗДАНИЮ: АППИАН «РИМСКИЕ ВОЙНЫ» изд-во «Алетейя», СПб, 1994

Аппиан

ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ

КНИГА I

1. Между римским народом и сенатом часто происходили взаимные распри по вопросам законодательства, отмены долговых обязательств, раздела общественной земли, выбора магистратов. Однако это не были в строгом смысле слова гражданские войны, которые доходили бы до применения насильственных действий. Дело шло лишь о разногласиях и пререканиях, которые протекали в рамках закона и улаживались при соблюдении большого почтения к спорящим сторонам, путем взаимных уступок. В свое время1 вооруженный народ, затеявший такую распрю, не воспользовался бывшим в его руках оружием, а удалился на гору, получившую с тех пор наименование «Священной». Но и тогда он не дошел до насильственных действий. Народ лишь учредил магистратуру, призванную защищать его права, и назвал носителей ее трибунами. Они должны были по преимуществу противодействовать избираемым сенатом консулам, чтобы государственная власть не сосредоточилась всецело в их руках. С этих-то именно пор взаимоотношения между отдельными магистратами и стали особенно враждебными и влекли за собою соперничество. Сенат и народ как бы разделились на две партии, из которых каждая стремилась властвовать над другой своим превосходством. Во время этих раздоров Марций Кориолан, будучи противозаконно изгнан, бежал к вольскам и пошел войною против родины2.

2. Таким образом, среди давних расприй был только один этот случай вооруженного столкновения, и оно поднято было перебежчиком. В других случаях меч еще не был поднят в народном собрании, не была пролита кровь граждан. Так дело продолжалось до тех пор, пока Тиберий Гракх, народный трибун, внесший свои законопроекты, первый погиб во время народного волнения3, причем были перебиты около храма на Капитолии многие его сторонники. После этого гнусного дела волнения уже не прекращались, причем всякий раз враждующие партии открыто поднимались одна против другой. Часто пускались в ход кинжалы, и то одно, то другое из должностных лиц в промежутках между волнениями находило себе смерть либо в храмах, либо в народном собрании, либо на форуме, и этими жертвами были то народные трибуны, то преторы, то консулы, то лица, добивавшиеся этих должностей, а то и просто люди, бывшие на виду. Все время, за исключением коротких промежутков, царила беззастенчивая наглость, постыдное пренебрежение к законам и праву. Зло росло все больше и больше; происходили открытые покушения на существующий государственный порядок, большие насильственные вооруженные действия против отечества со стороны лиц, подвергшихся изгнанию или осуждению по суду или соперничающих друг с другом из-за какой-либо должности, гражданской или военной. Во многих местах стали образовываться уже олигархические правительства с руководителями партий во главе, так как одни из враждующих не желали распускать врученные им народные войска, а другие по своему почину, без согласия на то государства, набирали войска из чужеземцев. Лишь только одной партии удавалось овладеть Римом, другая партия начинала борьбу — на словах против бунтовщиков, на деле же против родины. Они вторгались в родную страну, словно в неприятельскую, безжалостно уничтожали всех тех, кто становился им поперек дороги, других подвергали проскрипциям, изгнанию, конфискации имущества, а некоторых и тяжким пыткам.

3. Безобразия не прекратились до тех пор, пока пятьдесят приблизительно лет спустя после Гракха4 один из руководителей партии, Корнелий Сулла, желая уврачевать одно зло другим, не объявил себя единодержавным правителем на очень продолжительное время. Таких единодержавных правителей называли диктаторами, их назначали только при самых тяжелых обстоятельствах на шесть месяцев; однако давно уже этот порядок пришел в забвение. Сулла, действовавший силой и принуждением, на словах избранный на определенный срок, на деле оказался пожизненным диктатором. И все же, насытившись властью, Сулла первый, как мне кажется, имел смелость добровольно сложить с себя тираническую власть5, причем еще заметил, что он даже готов отчет в своей деятельности дать всякому, кто имеет к нему какие-либо претензии. На виду у всех Сулла как частный человек в течение долгого времени ходил на форум и возвращался с него домой, не испытав какого-либо ущерба. Таков был еще страх перед его властью у всех, кто его видел: или все были поражены его отставкой, или преклонялись перед его готовностью дать отчет о своей деятельности, или просто относились к нему человеколюбиво, или считали, наконец, что его тирания послужила на пользу. Как бы то ни было, партийные волнения при Сулле на короткое время прекратились, и уже это служило как бы возданием за причиненные им бедствия.

4. После Суллы снова разгорелись волнения6 и продолжались до тех пор, пока Гай Цезарь, пользовавшийся в течение долгого времени неограниченной властью по избранию народа, не получил от сената, находясь в Галлии, приказания сложить власть. Цезарь принес по этому поводу жалобу на сенат. Он стал обвинять Помпея, своего личного врага, командовавшего военными силами в Италии; он говорил, что Помпей строил козни против него, что он хочет лишить его власти. Цезарь предлагал одно из двух: или оба они, и Цезарь и Помпей, должны иметь свои армии для личной защиты от враждебных друг против друга действий, или же и Помпей также должен распустить свою армию и стать, по закону, частным человеком так же, как и он, Цезарь. Так как ни то, ни другое предложение Цезаря не встретило сочувствия, он повел свои войска из Галлии в Италию против Помпея7. Итак, Цезарь вторгся в Италию. Помпей бежал, Цезарь его преследовал, одержал над ним в Фессалии большую, блестящую победу и, когда Помпей искал спасения в бегстве в Египет, пустился за ним в погоню. После того Помпей был убит египтянами, а Цезарь вернулся в Рим, устроив дела в Египте, где он оставался до тех пор, пока не поставил в Египте царя. Самого сильного партийного противника, прозванного за свои военные подвиги «Великим», Цезарь побеждал преимущественно в открытой борьбе, и когда Помпей был уничтожен, никто уже не осмеливался ни в чем противоречить Цезарю, который и был избран — это было во второй раз после Суллы — пожизненным диктатором. Снова затихли все междоусобные распри, до тех пор пока Брут и Кассий, завидовавшие чрезвычайной власти Цезаря и желавшие вернуть исконный политический строй, не убили в сенате Цезаря8, который был настроен вполне демократически и приобрел большую опытность в управлении. Народ очень горячо оплакивал его смерть; по всему городу искали убийц Цезаря, тело его похоронили в центре форума и над погребальным кострищем построили храм. Цезарю еще и теперь приносят жертвы как богу.

5. После смерти Цезаря9 снова начались большие междоусобные распри. Они все возрастали и возрастали и достигли чрезвычайных размеров. Происходили убийства, изгнания, проскрипции, осуждавшие на смерть сенаторов и так называемых всадников, и совершалось все это большей частью одновременно обеими партиями. Их руководители выдавали противников друг другу и при этом не давали пощады ни братьям, ни друзьям, до такой степени стремление одолеть противника одерживало верх над личными симпатиями. В конце концов дело дошло до того, что власть над Римом, как если бы она была частной собственностью, разделили между собой трое мужей: Антоний, Лепид и тот, кто раньше носил имя Октавий и приходился родственником Цезарю. По завещанию Цезаря Октавий был им усыновлен, и вследствие этого он был переименован в Цезаря. При дележе власти, как то и естественно, эти трое мужей вскоре же столкнулись между собой. Цезарь, превосходивший Антония и Лепида умом и опытностью, сначала отнял у последнего Африку10, полученную им по жребию в управление, а затем после битвы при Акциуме лишил и Антония власти, простиравшейся на территорию от Сирии до Ионийского моря11. Вслед за этими величайшими успехами, повергнувшими всех в смятение, Цезарь направился в Египет и захватил его; Египет от Александра (Великого) и до этого времени оставался дольше всех могущественнейшим государством, и обладания им до того времени не хватало римлянам. За такие подвиги Цезарь первый стал в глазах римлян священным и получил от них еще при жизни прозвище Август12. Сам Август, подобно Гаю Цезарю, хотя он был еще могущественнее последнего, был лишь правителем своего отечества и всех подвластных ему народов, причем вовсе не нуждался ни в выборах, ни в голосовании, ни в придуманном предлоге. После продолжительного правления, в течение которого Август обладал вполне устойчивой властью, он был к тому же счастлив во всем и внушал к себе страх, оставив наследника и преемника, пользовавшегося той же властью, что и он.

6. Так после разнообразных междоусобных распрей римское государство объединилось под монархической властью. Как это произошло, я здесь сопоставил и изложил. И все это достойно удивления для всякого, кто желает наблюдать за безмерным честолюбием людей, за их страшным властолюбием, за неисчерпаемой настойчивостью, за бесчисленными и разнообразными бедствиями. Я счел необходимым предпослать все это изложению истории Египта, потому что последняя начинается и кончается борьбою Антония и Августа. Ведь Египет был завоеван во время этой борьбы, так как Клеопатра состояла в союзе с Антонием. Вследствие обилия материала пришлось провести подразделение его так, что сначала излагаются события от Семпрония Гракха до Суллы, затем от Суллы до смерти Гая Цезаря. В остальных книгах «Гражданских войн» рассказывается, что предпринимали триумвиры друг против друга и против римлян, вплоть до последней и самой значительной междоусобной распри, закончившейся битвой при Акциуме, которая была одновременно битвой Цезаря против Антония и Клеопатры. Эта битва и послужит началом истории Египта.

7. Римляне, завоевывая по частям Италию, получали тем самым в свое распоряжение часть завоеванной земли и основывали на ней города или отбирали города, уже ранее существовавшие, для посылки в них колонистов из своей среды. Эти колонии они рассматривали как укрепленные пункты. В завоеванной земле римляне всякий раз выделенную часть ее тотчас или разделяли между поселенцами, или продавали, или сдавали в аренду; невозделанную же вследствие войн часть земли, количество которой сильно возрастало, они не имели уже времени распределять на участки, а от имени государства предлагали возделывать ее всем желающим на условиях сдачи ежегодного урожая в таком размере: одну десятую часть посева, одну пятую насаждений. Определена была также плата и за пастбища для крупного и мелкого скота. Римляне делали все это с целью увеличения численности италийского племени, на которое они смотрели как на племя в высокой степени трудолюбивое, а также чтобы иметь в своей стране союзников. Но результат получился противоположный. Дело в том, что богатые, захватив себе большую часть не разделенной на участки земли, с течением времени пришли к уверенности, что никто ее никогда у них не отнимет. Расположенные поблизости от принадлежащих им участков небольшие участки бедняков богатые отчасти скупали с их согласия, отчасти отнимали силою. Таким образом богатые стали возделывать обширные пространства земли на равнинах вместо участков, входивших в состав их поместий. При этом богатые пользовались покупными рабами как рабочей силой в качестве земледельцев и пастухов с тем, чтобы не отвлекать земледельческими работами свободнорожденных от несения военной службы. К тому же обладание рабами приносило богатым большую выгоду: у свободных от военной службы рабов беспрепятственно увеличивалось потомство. Все это приводило к чрезмерному обогащению богатых, а вместе с тем и увеличению в стране числа рабов. Напротив, число италийцев уменьшалось, они теряли энергию, так как их угнетали бедность, налоги, военная служба. Если даже они и бывали свободны от нее, то все же продолжали оставаться бездеятельными: ведь землею владели богатые, для земледельческих же работ они пользовались рабами, а не свободнорожденными.

8. С неудовольствием смотрел на все это народ. Он боялся, что Италия не даст ему уже больше союзников в достаточном числе, да и создавшееся положение станет опасным из-за такой массы рабов. Как исправить это положение, народ не мог придумать. Оно было и тяжело и не во всех отношениях справедливо: нельзя же было такое количество людей, владевших столь долго своим достоянием, лишить принадлежавших им насаждений, строений, всего оборудования. Некогда, по предложению, внесенному народными трибунами, народ, скрепя сердце, постановил, что никто не может владеть из общественной земли более чем 500 югеров и занимать пастбища более чем 100 югеров для крупного скота и 500 для мелкого. Для наблюдения за исполнением этого наказа назначено было определенное число лиц из свободнорожденных, которые должны были доносить о нарушении изданного постановления. Они принесли присягу, что будут верно соблюдать постановление, ставшее законом, определили наказание за его нарушение, имея в виду остальную землю распродать между бедняками небольшими участками. Но на деле оказалось, что они вовсе не заботились о соблюдении ни закона, ни клятвы. А те из них, которые, казалось, заботились, распределили, для отвода глаз, землю между своими домочадцами; большинство же относилось к соблюдению закона пренебрежительно.

9. Так продолжалось дело до тех пор, пока Тиберий Семпроний Гракх, человек знатного происхождения, очень честолюбивый, превосходный оратор, благодаря всем этим качествам очень хорошо всем известный, став народным трибуном13, произнес пышную речь. Он говорил об италийском племени, о его чрезвычайной доблести, о его родственных отношениях к римлянам, о том, как это племя мало-помалу очутилось в бедственном положении, уменьшилось количественно и теперь не имеет никакой надежды поправить свое положение. С негодованием говорил Гракх о массе рабов, непригодных для военной службы, всегда неверной по отношению к своим господам. Он напомнил о том, как незадолго до того в Сицилии господа пострадали от рабов, сильно увеличившихся в своем числе из-за нужды в рабских руках для земледельческих работ; как трудно и долго римлянам пришлось бороться с этими рабами; как затянулась эта борьба и сколько разнообразных и опасных перипетий она имела. После своей речи Тиберий возобновил действие закона, в силу которого никто не должен был иметь более 500 югеров общественной земли. К этому закону Тиберий внес еще добавление, что сыновьям полагалось иметь половину указанного количества югеров. Всю остальную землю должны распределить между бедными трое выборных лиц, сменяющихся ежегодно.

10. Последнее всего более досаждало богатым. Они не имели уже теперь возможности, как раньше, относиться с пренебрежением к закону, так как для раздела земли назначены были особые магистраты, да и покупка участков у владельцев прошла теперь мимо них. Гракх предусмотрительно запретил продавать землю. Часть богатых объединилась, выражала свои сетования, указывала бедным на сделанные прежними владельцами в давние еще времена насаждения, на возведенные ими постройки. Некоторые из них говорили: мы заплатили за наши участки прежним владельцам, неужели мы должны лишиться вместе с этой землей и уплаченных денег? Другие указывали: на этой земле могилы наших отцов, поэтому имеющиеся у нас наделы являются наследственными. Третьи указывали на то, что на приобретение своих участков они израсходовали женино приданое или что свои земли они дали в приданое своим дочерям. Заимодавцы ссылались на долговые обязательства, связанные с землей; некоторые указывали, что земля их принадлежит кредиторам по долговым обязательствам. В общем, стоял стон и негодование. Со своей стороны бедные жаловались на то, что из людей, обладавших достатком, они обратились в крайних бедняков; что вследствие этого жены их бесплодны, что они не могут кормить своих детей, что их положение стало невыносимым. Они перечисляли все походы, совершенные ими за обладание своими участками, и негодовали, что они должны будут лишиться своей доли в общественном достоянии. Вместе с тем бедные поносили тех, кто вместо них, свободнорожденных граждан-воинов, брал на работы рабов, людей, не заслуживающих доверия, всегда враждебно настроенных и вследствие этого непригодных для несения военной службы. В то время как и богатые и бедные плакались и упрекали друг друга, появилась еще другая часть народа, проживающая в колониях или муниципиях или как-либо иначе имевшая свою долю в общественной земле. Теперь они тоже были в страхе за свои участки и присоединялись кто к богатым, кто к бедным. И у тех и у других, опиравшихся на свое многолюдство, настроение стало накаленным. В бурных, не знающих границ волнениях, все ожидали исхода голосования законопроекта Тиберия. Одни не соглашались ни в коем случае допустить его утверждение, другие стояли за его утверждение во что бы то ни стало. Между богатыми, не допускавшими утверждения законопроекта, и бедными, добивавшимися его, неизбежно возникали распри. К назначенному для обсуждения законопроекта дню и богатые и бедные приготовили свои силы.

11. Цель Гракха заключалась не в том, чтобы создать благополучие бедным, но в том, чтобы в лице их получить для государства боеспособную силу. Воодушевленный главным образом тою большою и существенною пользою, которую достижение его цепи могло принести Италии, Гракх не думал о трудности своего предприятия. Перед предстоявшим голосованием он произнес длинную, содержащую много заманчивого речь. В ней он поставил, между прочим, вопрос: разве было бы справедливо общественное достояние разделить между всеми? Разве гражданин такой же человек, что и раб? Разве воин не более полезен, чем человек несражающийся? Разве участник в общественном достоянии не будет радеть более об интересах государства? Оставив дальнейшие сравнения, как приносящие мало славы делу, Гракх перешел затем к тем надеждам, которые питают отечество, и к страхам, которые его волнуют. Римляне, говорил он, завоевали большую часть земли и владеют ею; они надеются подчинить себе и остальную часть; в настоящее время перед ними встает решающий вопрос: приобретут ли они остальную землю благодаря увеличению числа боеспособных людей, или же и то, чем они владеют, враги отнимут у них вследствие их слабости и зависти. Напирая на то, какая слава и какое благополучие ожидают римлян в первом случае, и какие опасности и ужасы предстоят им во втором, Гракх увещевал богатых поразмыслить об этом и отдать добровольно, коль скоро это является необходимым, эту землю, ради будущих надежд, тем, кто воспитывает государству детей; не терять из виду большого, споря о малом. К тому же они получили уже достаточное вознаграждение за понесенные ими труды по обработке земли; каждый из них получает в вечное владение, законом подтвержденное, бесплатно 500 югеров отличной земли, а дети их, у кого они есть, каждый половину этого количества. Своею длинною, такого содержания речью Гракх вызвал возбуждение неимущих и всех прочих, кто руководствовался бы скорее доводами разума, нежели жаждою приобретения, а затем приказал секретарю огласить свой законопроект.

12. Другого народного трибуна, Марка Октавия, крупные землевладельцы настроили на то, чтобы воспрепятствовать проведению законопроекта Тиберия. Так как у римлян тот трибун, который налагал на что-либо свое veto, обладал в данном случае бoльшими полномочиями, то Октавий и запретил секретарю огласить законопроект. Гракх ограничился на этот раз упреками по адресу Октавия и перенес голосование на следующее народное собрание; при этом он поставил около себя значительный отряд стражи на тот случай, чтобы, если Октавий будет опять выступать против голосования, принудить его силой согласиться допустить его. Тиберий, угрожая секретарю, приказал ему огласить законопроект народу. Секретарь приступил к чтению, но вследствие veto со стороны Октавия замолчал. Между трибунами началась перебранка, народ сильно шумел. Тогда оптиматы предложили трибунам передать на рассмотрение сената пункты их разногласия. Гракх ухватился за это предложение. Рассчитывая, что его законопроект встретит одобрение со стороны всех благомыслящих людей, он устремился к курии. Там, в небольшом кругу, богачи стали издеваться над ним. Тогда Гракх снова побежал на форум, где и заявил, что в следующее народное собрание он предложит на голосование и свой законопроект и вопрос о полномочиях Октавия: должен ли трибун, действующий не в интересах народа, продолжать оставаться в своей должности. Так Тиберий и поступил. Когда Октавий снова смело ополчился на него, Гракх сначала поставил на голосование вопрос о нем. Когда первая триба высказалась за отрешение Октавия от должности, Гракх, обратившись к нему, стал упрашивать переменить свое мнение о законопроекте. Так как Октавий отказался, Гракх стал подсчитывать голоса следующих триб. Всего их было тогда 35. Семнадцать первых триб поддержали законопроект Тиберия, и восемнадцатая триба должна была решить все дело. Гракх снова, на виду у всего народа, стал горячо умолять Октавия, попавшего в критическое положение, не мешать делу, столь священному, столь полезному для всей Италии, не уничтожать столь великого рвения народа, для которого он, Октавий, по званию трибуна, если бы желал, то должен был бы сделать еще кое-какие уступки; для Октавия же в случае осуждения его будет далеко не безразлично лишиться своей должности. С этими словами Гракх, призвав богов в свидетели, что он против воли подвергает своего товарища бесчестию, ожидающему его, коль скоро он не мог убедить его, продолжал голосование. И Октавий, тотчас же после того как голосование оказалось против него, стал частным человеком и незаметно скрылся. Вместо него трибуном был избран Квинт Муммий.

13. Итак, аграрный закон был утвержден. Для раздела земли были избраны: Гракх, автор законопроекта, одноименный брат его и тесть автора законопроекта, Аппий Клавдий. Народ все еще сильно опасался, что закон не будет приведен в исполнение, если Гракх со всей своей фамилией не положит начало осуществлению закона. А он, гордясь проведенным законом, был сопровождаем до дома народом, смотревшим на него как на устроителя не одного какого-либо города, не одного племени, но всех народов Италии. После этого одержавшие верх в собрании разошлись по своим землям, откуда они пришли для проведения закона; потерпевшие же поражение продолжали питать недовольство и говорить: не обрадуется Гракх, когда он сам станет частным человеком, Гракх, надругавшийся над священною и неприкосновенною должностью народного трибуна, Гракх, давший такой толчок к распрям в Италии.

14. Между тем наступило уже лето, когда должны были происходить выборы народных трибунов на предстоящий год. По мере приближения выборов становилось совершенно ясно, что богатые приложили все усилия к тому, чтобы провести в народные трибуны лиц, наиболее враждебно настроенных к Гракху. Он же, предвидя угрожавшую ему опасность и боясь, что не попадет в трибуны на следующий год, стал сзывать на предстоявшее голосование поселян. Последние были заняты, так как время было летнее. Гракх, будучи стеснен коротким сроком, назначенным для производства выборов, обратился к плебеям, проживавшим в городе и, по частям обходя их, просил избрать его трибуном на предстоящий год, указывая, что из-за защиты их интересов ему грозит опасность. При голосовании две первые трибы подали голоса за Гракха. Тогда оптиматы стали указывать на то, что двоекратное, без перерыва, исправление должности одним и тем же лицом противозаконно. Так как трибун Рубрий, получивший по жребию председательство в избирательном народном собрании, колебался, как ему поступить, то Муммий, избранный трибуном на место Октавия, приказал Рубрию передать председательство в собрании ему, Муммию. Тот согласился, но остальные трибуны требовали, чтобы жребий был брошен снова, кому председательствовать: коль скоро Рубрий, избранный по жребию в председатели, отпадает, жеребьевка должна быть произведена вновь между всеми трибунами. По поводу всего этого произошли также большие споры. Гракх, боясь не получить большинства голосов в свою пользу, перенес голосование на следующий день. Отчаявшись во всем деле, он хотя и продолжал еще оставаться в должности, надел траурную одежду, ходил остальную часть дня по форуму со своим сыном, останавливался с ним около отдельных лиц, поручал его их попечению, так как самому ему суждено очень скоро погибнуть от своих недругов.

15. Тогда бедные начали очень горевать. С одной стороны, они думали о самих себе: не придется им впредь пользоваться одинаковыми правами с прочими гражданами, но предстоит им насильственно быть в рабстве у богатых. С другой стороны, думали они и о Гракхе, который боится теперь за себя и который столько вытерпел из-за них. Вечером бедные пошли провожать с плачем Гракха до его дома, убеждали его смело встретить грядущий день. Гракх ободрился, собрал еще ночью своих приверженцев, дал им пароль на случай, если дело дойдет до драки, и захватил храм на Капитолии, где должно было происходить голосование, а также центр того места, где собиралось народное собрание. Выведенный из себя трибунами, не позволявшими ставить на голосование его кандидатуру, Гракх дал условленный пароль. Внезапно поднялся крик среди его приверженцев, и с этого момента пошла рукопашная. Часть приверженцев Гракха охраняла его как своего рода телохранители, другие, подпоясав свои тоги, вырвали из рук прислужников жезлы и палки, разломали их на части и стали выгонять богатых из собрания. Поднялось такое смятение, нанесено было столько ран, что даже трибуны в страхе оставили свои места, а жрецы заперли храмы. В свою очередь многие бросились в беспорядке искать спасения в бегстве, причем стали распространяться недостоверные слухи, будто Гракх отрешил от должности всех остальных трибунов; такое предположение создалось на основании того, что трибунов не было видно, или что сам Гракх назначил себя, без голосования, трибуном на ближайший год.

16. В это время сенат собрался в храме богини Верности. Меня удивляет следующее обстоятельство: столько раз в подобных же опасных случаях сенат спасал положение дела предоставлением одному лицу диктаторских полномочий, тогда же никому и в голову не пришло назначить диктатора; большинство ни тогда, ни позже даже не вспомнило об этом испытанном средстве, оказавшемся очень полезным в прежние времена. Сенат с принятым им решением отправился на Капитолий. Шествие возглавлял Корнелий Сципион Назика, верховный понтифик. Он громко кричал: «Кто хочет спасти отечество, пусть следует за мною». При этом Назика накинул на свою голову край тоги, для того ли, чтобы этою приметою привлечь большинство следовать за ним, или чтобы видели, что этим самым он как бы надел на себя шлем в знак предстоящей войны, или, наконец, чтобы скрыть от богов то, что он собирался сделать. Вступив в храм, Назика наткнулся на приверженцев Гракха; последние уступили ему дорогу из уважения к лицу, занимавшему такой видный пост, а также и потому, что они заметили сенаторов, следующих за Назикой. Последние стали вырывать из рук приверженцев Гракха куски дерева, скамейки и другие предметы, которыми они запаслись, собираясь идти в народное собрание, били ими приверженцев Гракха, преследовали их и сталкивали с обрывов Капитолия вниз. Во время этого смятения погибли многие из приверженцев Гракха. Сам он, оттесненный к храму, был убит около дверей его, у статуй царей. Трупы всех погибших были брошены ночью в Тибр.

17. Так убит был на Капитолии, состоя еще в звании трибуна, Гракх, сын Гракха, бывшего два раза консулом, и Корнелии, дочери Сципиона, лишившего карфагенян их военного превосходства. Гракха погубил составленный им превосходный план, потому что Гракх для осуществления его прибег к насильственным мерам. Гнусное дело, случившееся в первый раз в народном собрании, потом неоднократно повторялось время от времени и применялось к другим подобным Гракху лицам. А из-за убийства Гракха Рим поделился надвое: одна часть печалилась, другая радовалась. Одни сожалели о себе, сожалели о Гракхе, сожалели о том положении, в каком находилось государство, где не было больше законного правления, но где господствовали кулачное право и насилие. Зато другие полагали, что они достигли исполнения всех своих желаний. Все эти события происходили в то время, когда Аристоник вел в Малой Азии борьбу с римлянами из-за власти.

18. После убийства Гракха14 и смерти Аппия Клавдия для раздела земли в противовес младшему Гракху были поставлены Фульвий Флакк и Папирий Карбон. Так как крупные собственники не торопились записывать на себя приходившиеся на их долю участки, то триумвиры для раздела земли стали привлекать их к судебной ответственности. В скором времени началось много сложных судебных процессов. Дело в том, что все другие, соседившие с наделом земли, в том случае, если они были проданы или поделены между совладельцами, должны были подвергнуться обследованию, чтобы соблюсти установленную меру надела, а именно — нужно было установить, как земля была продана и как она была поделена. Между тем далеко не у всех сохранились заключенные при продаже и покупке договорные документы, касающиеся раздела на участки. То же, что и можно было отыскать, возбуждало сомнения. При новом обмере земли одни должны были переселяться с участков, засаженных садовыми культурами, покрытых строениями, на участки, лишенные растительности; другие — из участков обработанных на необработанные, либо на болота, на глинистую почву. Так как владельцы жили на участках, полученных в результате завоевания, то они и не могли точно указать свой первоначальный участок. Равным образом и государственное объявление — всякий желающий может обрабатывать не подвергшуюся разделу землю — побуждало многих обрабатывавших соседние участки придавать участкам одинаковый вид. К тому же и время изменило вид участков. Таким образом, несправедливые действия богатых, хотя они были и значительны, с трудом могли быть доказаны. В результате сдвинулись со своих участков все те, кто из прежних своих владений был снят и переселен в чужие.

19. Италийцы, не желая примириться со всем этим, равно как и с нажимом, который делали на них судьи, просили защитить их от чинимых им несправедливостей Корнелия Сципиона, разрушившего Карфаген15. Сципион, которому италийцы в свое время оказали большую помощь во время его военных походов, не решился оставить без внимания их просьбы. Выступив в сенате, Сципион не стал порицать закон Гракха, очевидно, не желая раздражать народ, но, убедившись в трудности проведения закона в жизнь, он просил поручить разбирать спорные вопросы не тем, кто производил раздел земли, так как тяжущиеся относились к ним с подозрением, но передать это дело другим лицам. Своими доводами, казавшимися справедливыми, он вполне убедил сенат. Право судебного разбирательства было предоставлено тогдашнему консулу Тудитану. Занявшись этим делом и увидев всю его трудность, Тудитан отправился в поход в Иллирию и свой отъезд выставил как предлог избавиться от судебных разбирательств. Производившие раздел земли бездействовали, так как никто не обращался к ним за разрешением спорных вопросов. Все это послужило источником ненависти и негодования народа против Сципиона, которого народ ревниво любил, много боролся за него против оптиматов, вопреки закону два раза выбирал его консулом. Теперь народ видел, что Сципион противодействует народу в угоду италийцам. Враги Сципиона, заметив это, стали вопить: Сципион решил совершенно аннулировать закон Гракха и собирается затем устроить вооруженную бойню.

20. Народ, слыша все это, пришел в ужас. Между тем Сципион, вечером положивший около себя письменную дощечку, на которой ночью он собирался набросать речь, предназначенную им для произнесения в народном собрании, найден был мертвым без следов нанесения ран. Это было делом рук Корнелии, матери Гракха, с целью воспрепятствовать отмене проведенного им закона; она действовала в данном случае при помощи своей дочери Корнелии Семпронии, бывшей замужем за Сципионом; она была некрасива и бесплодна и не пользовалась его любовью, да и сама не любила его. По мнению некоторых, Сципион покончил жизнь самоубийством, чувствуя, что не будет в состоянии сдержать данные им обещания. Наконец, некоторые утверждали, будто рабы во время пытки заявили, что Сципиона задушили ночью иноземцы, проникшие к нему через помещение, находившееся в задней части того дома, где он жил; рабы добавляли, что они, узнав об этом, побоялись донести, так как народ был сердит еще на Сципиона и радовался его смерти. Итак, умер Сципион, оказавший такие услуги упрочению римского могущества; он не был удостоен даже погребения за государственный счет. До такой степени минутное раздражение одержало верх над благодарностью за прежние его заслуги. И это обстоятельство, чрезвычайно важное само по себе, послужило как бы добавлением к распре, поднятой Гракхом.

21. Между тем владельцы земельных участков под различными предлогами все откладывали и откладывали на долгий срок раздел их. Некоторые предлагали даровать права римского гражданства всем союзникам, всего более сопротивлявшимся разделу земли. Италийцы с удовольствием приняли это предложение, предпочитая полям римское гражданство. Фульвий Флакк, консул и вместе с тем член комиссии по разделу земли16, в особенности хлопотал за италийцев. Однако сенат был недоволен тем, что римские подданные получат одинаковые права с римскими гражданами. Таким образом, и эта попытка не имела успеха. А народ, до тех пор все еще надеявшийся получить землю, приходил в уныние. При таких обстоятельствах17 Гай Гракх, младший брат Гракха, автора закона о разделе земли, бывший членом комиссии, которой поручено было это дело, охотно выставил свою кандидатуру в народные трибуны. В течение долгого времени Гай под влиянием неудачи, постигшей брата, оставался в бездействии. Но так как многие сенаторы относились к нему презрительно, он и выставил теперь свою кандидатуру в народные трибуны. Блестяще избранный, Гракх тотчас же стал в оппозицию к сенату18. Он провел постановление о ежемесячном распределении продовольственных денег из общественных сумм каждому плебею; ничего подобного до тех пор не было. Одним этим актом, в проведении которого он имел помощником Фульвия Флакка, Гай быстро добился расположения народа к себе и благодаря этому немедленно был избран трибуном и на следующий год. Дело в том, что тем временем был утвержден такой закон: если при выборах народного трибуна недостает кандидата, народ должен избирать его из всех граждан.

22. Итак, Гай Гракх стал трибуном во второй раз19. Подобно тому как раньше он подкупал народ, так теперь он склонил на свою сторону и так называемых всадников, занимавших по своему значению среднее положение между сенатом и плебеями. Воспользовался он при этом другим политическим маневром. Он передал суды, потерявшие свой престиж из-за допускавшегося в них взяточничества, от сенаторов всадникам. Первым он ставил в упрек преимущественно следующие, имевшие место незадолго до того случаи: Аврелий Котта, Салинатор и вслед за ним Маний Ацилий, завоевавший Малую Азию, несмотря на то, что они также были изобличены в явном взяточничестве, были, тем не менее, оправданы судьями, разбиравшими их дело. В Риме находились еще послы, выступавшие с обвинениями против указанных лиц и с горечью громогласно заявлявшие всем и каждому об их поступках. Сенат из-за большого стыда по поводу всего этого согласился на законопроект, предложенный Гаем, а народное собрание утвердило его. Таким образом суды перешли от сенаторов к всадникам. Говорят, Гай немедленно после того, как закон был принят, выразился так: я одним ударом уничтожил сенат. Эти слова Гракха оправдались еще ярче позднее, когда реформа, произведенная Гракхом, стала осуществляться на практике. Ибо предоставление всадникам судейских полномочий над римлянами, всеми италийцами и самими сенаторами, полномочие карать их любыми мерами воздействия, денежными штрафами, лишением гражданских прав, изгнанием — все это вознесло всадников, как магистратов над сенатом, а членов последнего сравняло со всадниками или даже поставило их в подчиненное положение. Как только всадники стали заодно с трибунами в вопросах голосования и в благодарность за это получили от трибунов все, чего бы они ни пожелали, сенаторам это начало внушать большие опасения. И скоро дело дошло до того, что самая основа государственного строя опрокинулась: сенат продолжал сохранять за собою лишь свой авторитет, вся же сила сосредоточилась в руках всадников. Продвигаясь в своем значении вперед, всадники не только стали заправлять всем в судах, но даже начали неприкрыто издеваться над сенаторами. Они переняли от последних свойственное им взяточничество и, получив вкус к наживе, еще более позорно и неумеренно пользовались возможностью служить ей. Против богатых всадники выдвигали подосланных обвинителей, процессы против взяточничества они совершенно отменили, столковавшись между собою или действуя друг против друга насилием. Обычай требовать отчет от должностных лиц вообще пришел в забвение, и судейский закон Гракха на долгое время повлек за собою распрю, не меньшую прежних.

23. Между тем Гракх стал проводить по Италии большие дороги, привлек на свою сторону массы подрядчиков и ремесленников, готовых исполнять все его приказания. Он основал также много колоний. Латинов он побуждал требовать всех тех прав, какие имели римляне. Сенат не мог отказать в этом латинам под каким-либо благовидным предлогом, так как они были в родстве с римлянами. Остальным союзникам, не имевшим права голоса при выборах римских магистратов, Гай с этого времени даровал это право, чтобы иметь и их, при голосовании, на своей стороне. Взбешенный преимущественно этим, сенат заставил консулов обнародовать закон, что при предстоящем голосовании законопроекта Гая никто из не имеющих права голоса не может проживать в городе и приближаться к нему ближе 40 стадий. Другого трибуна, Ливия Друза, сенат убедил препятствовать проведению законопроектов Гракха, не объясняя народу причин, по которым он делает это. Такое право не объяснять причин дано было трибуну, выступавшему противником своего товарища по должности. Сенат дал полномочия Друзу, с целью задобрить народ, основать 12 колоний. Это очень обрадовало народ, и он отнесся пренебрежительно к законопроекту Гракха.

24. Не добившись расположения к себе народа, Гракх отправился в Африку вместе с Фульвием Флакком, который после окончания своего консульства был избран для отправления туда. Послать же колонию в Африку было постановлено ввиду плодородия ее почвы. Основателями колонии были избраны Гай и Флакк с той целью, чтобы во время их отсутствия сенат хотя бы на короткое время мог заглушить нерасположение, питаемое к сенату народом. Гай и Флакк выбрали то место для основания колонии, где некогда стоял Карфаген, нисколько не считаясь с тем, что Сципион, когда разрушал его, произнес заклятие, по которому карфагенская территория должна была на веки вечные представлять собою пастбище для скота. Гай и Флакк записали в число колонистов 6 000 человек, хотя в законе говорилось о меньшей цифре. Все это тоже делалось с целью расположить к себе народ. По возвращении в Рим они стали созывать со всей Италии 6 000 человек. В то время когда Гай и Флакк проектировали основание города в Африке, пришло известие, что волки вытащили и разбросали пограничные столбы, поставленные Гракхом и Фульвием, и что авгуры истолковали это как дурное предзнаменование для будущей колонии. Сеиат созвал народное собрание20, в котором закон о ней должен был быть аннулирован. Гракх и Фульвий, потерпев и здесь неудачу, словно обезумевшие, стали утверждать, что сенат введен в обман рассказом о волках. Самые смелые из плебеев встали на их сторону и с кинжалами явились на Капитолий, где должно было заседать народное собрание по вопросу о колонии.

25. Когда народ уже собрался и Фульвий начал свою речь, Гракх, охраняемый стражей из числа своих приверженцев, поднялся на Капитолий; он был обеспокоен сознанием того, что совещание идет по необычному вопросу, поэтому он уклонился от участия в собрании и направился в портик, выжидая, что случится дальше. Находившегося в таком тревожном настроении Гракха увидел Антилл, плебей, совершавший жертвоприношение в портике, схватил его за руки и стал просить его пощадить родину; слышал ли о чем-либо Антилл, или подозревал что-нибудь, или что другое побудило его обратиться к Гракху, неизвестно. Гракх, пришедший в еще большее смущение и испугавшись, как если бы он был уличен в чем-нибудь, дико посмотрел на Ангилла. Кто-то из присутствовавших при этом, хотя не было дано никакого ни сигнала, ни приказания, а только на основании дикого взгляда Гракха на Антилла вообразил, что уже пришла пора и, решив угодить чем-нибудь Гракху, первый принялся за дело: он извлек кинжал и поразил им Антилла. Поднялся крик, когда увидели его труп. Все бросились из храма в страхе пред такою бедою. Гракх, отправившись на форум, хотел там объяснить все случившееся. Но никто даже не остановился перед ним; все отступились от него как от человека, оскверненного убийством. Гракх и Флакк не знали, что делать. Они упустили удобный случай приступить к тому, о чем они решили говорить в собрании, и побежали к себе домой. Их сторонники собрались у них, а остальная толпа уже среди ночи, как если бы угрожала какая-нибудь беда, захватила форум. Консул Опимий, находившийся тогда в городе, дал приказ нескольким вооруженным лицам собраться рано утром на Капитолии и через глашатаев созвал туда сенат, а сам, выжидая, что произойдет дальше, находился в храме Диоскуров, расположенном в центре Капитолия.

26. Так было дело. Сенат пригласил Гракха и Флакка покинуть их дома и явиться в сенат для оправдания. Но они, вооруженные, бежали на Авентинский холм, в надежде, что, если они его займут, сенат вступит с ними в переговоры. Во время бегства они сзывали рабов, обещая им свободу, но никто их не слушал. Гракх и Флакк со своими приверженцами заняли храм Дианы и укрепились в нем, сына же Флакка, Квинта, послали к сенату с просьбой заключить перемирие с тем, чтобы дальше жить с сенатом в согласии. Сенат приказал Гракху и Флакку сложить оружие, явиться в сенат и объявить о своем желании, никаких же иных послов больше к сенату не посылать. Так как Квинт все-таки был отправлен вторично, то консул Опимий, руководствуясь ранее сделанным объявлением, приказал арестовать его, так как Квинт не имел уже больше полномочий посла, против же Гракха и его приверженцев Опимий отправил вооруженный отряд. Тогда Гракх бежал по свайному мосту на другую сторону Тибра, в рощу, в сопровождении одного только раба. Он подставил рабу свое горло, когда он ожидал, что будет схвачен. Флакк бежал в мастерскую одного своего знакомого. Преследовавшие, не зная дома, где Флакк скрылся, грозили сжечь дома по всей улице. Знакомый Флакка, принявший его к себе, не хотел донести на него, так как Флакк искал у него защиты, и приказал сделать это другому лицу. Флакк был тогда схвачен и убит. Головы Гракха и Флакка были принесены к Опимию, и последний дал принесшим столько золота, сколько весили головы. Народ бросился грабить их дома. Тех, кто принимал в этом участие, Опимий велел схватить, заключил в тюрьму и приказал их задушить. Квинту, сыну Флакка, Опимий предоставил умереть какою он захочет смертью. Затем Опимий совершил очищение города от скверны убийств. А сенат приказал Опимию воздвигнуть на форуме храм Согласия.

27. Так кончились смуты, связанные с выступлением второго Гракха. Его закон немного спустя был утвержден; владельцам спорных участков разрешено было продавать их, что со времени первого Гракха было запрещено. И немедленно богатые стали скупать участки у бедных, а иной раз под этим предлогом и насильно отнимали их. Положение бедных еще более ухудшилось, до тех пор пока народный трибун Спурий Торий внес законопроект, по которому земля не должна была более подлежать переделу, но принадлежать ее владельцам, которые обязаны были платить за нее народу налог, а получаемые с них деньги должны подлежать раздаче. Последнее несколько утешило неимущих, но пользы от этой меры, вследствие огромного их количества, не получилось никакой. После того как Гракхов закон, наилучший и суливший наибольшую пользу, если бы он мог быть осуществлен, вследствие этих ухищрений был аннулирован, немного спустя другой трибун отменил и налог, взимаемый с земли, и народ вместе с тем лишился всего. Вследствие этого стал ощущаться еще больший недостаток в гражданах и в военной силе, доходов с земли стало поступать меньше, уменьшились и раздачи, и законы — 15 лет спустя после реформы Гракха — при разборе дел в судах перестали применяться.

28. В это же самое время21 консул Сципион приказал прекратить постройку театра, начатую Луцием Кассием и близившуюся уже к концу, или потому, что, по его мнению, театр этот после послужит началом междоусобных распрей другого рода, или потому, что он вообще считал вредным приучать римлян к эллинским развлечениям. Тогда же22 цензор Квинт Цецилий Метелл хотел сместить с занимаемых ими должностей сенатора Главкию и прежнего народного трибуна Апулея Сатурнина, обоих за их порочное поведение. Но Метелл не мог привести свое намерение в исполнение, так как его сотоварищ по должности не согласился поддержать его. Немного спустя Апулей, собираясь отомстить Метеллу, выставил свою кандидатуру в народные трибуны во второй раз23, воспользовавшись тем, что Главкия был тогда претором и руководил голосованием при избрании народных трибунов. Однако трибуном был назначен Ноний, знатный человек, выступивший открыто против Апулея и поносивший Главкию. Апулей и Главкия, испугавшись, как бы Ноний как народный трибун не стал мстить им, подослали против него, когда он выходил из народного собрания, шумевшую толпу народа, которая убила его в какой-то гостинице, куда он убежал. Когда обнаружилось это ужасное, прискорбное дело, сторонники Главкии, еще до тех пор как успел собраться народ, ранним утром выбрали в трибуны Апулея. Вследствие того, что трибуном стал Апулей, о происшествии с Нонием перестали говорить, уличить же Апулея побаивались.

29. Апулей и Главкия подвергли изгнанию Метелла24, после того как они склонили на свою сторону Гая Мария, тайного врага Метелла, исправлявшего тогда в шестой раз консульскую должность. Составленный ими тремя план действий сводился к следующему. По внесенному Апулеем законопроекту должна была быть разделена земля, которая теперь у римлян называется Галлия и которую занимали в свое время кимвры, кельтское племя. Их незадолго до того прогнал Марий, и самую землю, как уже не принадлежащую галлам, приобщил к Риму. К законопроекту было добавлено: если народ его утвердит, сенат в течение пяти дней должен под клятвою обязаться привести законопроект в исполнение; кто из сенаторов такой клятвы не даст, не может оставаться в сенате и должен уплатить в пользу народа 20 талантов. Всем этим имелось в виду отомстить тем, кто настроен был против Апулея, в том числе и Метеллу, который по своему настроению не мог согласиться дать упомянутую клятву. Таков был законопроект Апулея. Он назначил день для его рассмотрения, причем разослал гонцов с уведомлением об этом сельских жителей, на которых всего более рассчитывал, так как они служили в армии под командой Мария. Римский народ относился к законопроекту с неодобрением, потому что он направлен был на пользу италийцам.

30. В назначенный для обсуждения законопроекта день возникло волнение, причем те из трибунов, которые противодействовали его проведению и потому подвергались со стороны Апулея оскорблениям, сошли с ораторской трибуны. Городская чернь стала кричать, что во время заседания народного собрания был слышен гром, а вследствие этого у римлян нельзя было выносить никаких решений. Сторонники Апулея тем не менее насильственно продолжали заседание. Тогда горожане подпоясали свои плащи, схватили попавшиеся им под руку дубины и прогнали сельчан. Последние, в свою очередь, по призыву Апулея, бросились с дубинами же на горожан и насильственно провели законопроект. После того как он был утвержден, Марий как консул обратился к сенату с предложением подумать о соблюдении данной ими клятвы. Зная, что Метелл человек твердый в своем мнении и стойкий в своих мыслях и словах, Марий с умыслом первый высказал свое мнение и заявил, что он лично никогда по доброй воле такой клятвы не принесет. После того как и Метелл высказался в таком же смысле и все прочие одобрили его и Мария, последний закрыл заседание сената. Затем на пятый день — это, по законопроекту Апулея, был последний срок для принесения клятвы — Марий около девятого часа поспешно созвал сенат и объявил, что он боится народа, который очень ревностно относится к проведению законопроекта: впрочем, он нашел такое изворотливое средство: принести клятву повиноваться этому закону, когда он будет законом. Тогда ожидавшие его утверждения сельчане разойдутся по своим делам, а потом нетрудно уже будет доказать, что не может считаться законом тот законопроект, который утвержден вопреки отеческим постановлениям, насильственно и под раскаты грома.

31. После этих слов Марий не стал ожидать, чем дело кончится, и, в то время как от расставленной им ловушки и бесплодно потраченного времени все молчали в оцепенении, не дал им сроку обдумать все происшедшее и направился в храм Сатурна, где нужно было приносить клятву квесторам. Там Марий первый, а также его сторонники принесли клятву, принесли ее и все прочие, боясь каждый за самого себя. Один только Метелл не принес клятвы, но бесстрашно продолжал оставаться при своем первоначальном решении. На следующий день Апулей послал к Метеллу судебного пристава, который должен был удалить его из здания сената. Когда остальные трибуны стали его защищать, Главкия и Апулей бросились к сельчанам и начали говорить им, что не будет у них земли, не будет утвержден закон, если Метелл не будет изгнан. Тогда составили декрет об изгнании Метелла; консулы добавили к нему, что никто не должен допускать Метелла к пользованию ни огнем, ни водой, ни приютом, причем заранее назначили день, когда этот декрет должен подвергнуться обсуждению. Среди горожан поднялось страшное возмущение, и они стали все время сопровождать Метелла с кинжалами в руках. Метелл приветливо беседовал с ними, благодарил их за доброе к нему расположение, но сказал, что он не допустит, чтобы из-за него возникла какая-либо опасность для отечества. С этими словами Метелл и удалился из города. Апулей утвердил декрет, а Марий распубликовал его содержание.

32. Так Метелл, человек, пользовавшийся наилучшей репутацией, отправился в изгнание. Апулей после этого стал в третий раз трибуном. Вместе с ним трибуном был какой-то беглый раб; таковым его считали, хотя он выдавал себя за сына старшего Гракха. При голосовании народ из расположения к Гракху был на стороне этого беглого раба. При ближайшем избрании консулов на одно место был избран без возражений Марк Антоний, а на другое претендовали вышеупомянутый Главкия и Меммий. Главкия и Апулей, опасаясь Меммия, пользовавшегося очень большою известностью, подослали к нему в день самых выборов каких-то людей с дубинами, которые избили его до смерти на виду у всех присутствующих. Народное собрание, приведенное этим в большое возмущение, было распущено, попраны были все законы, все судебные приговоры, забыт был всякий стыд. На следующий день народ сбежался в негодовании и гневе, чтобы покончить с Апулеем. Но Апулей собрал вокруг себя другую толпу народа из сельчан и вместе с Главкией и Гаем Сауфеем, квестором, захватил Капитолий. Сенат приговорил их к смертной казни, а Марий, как ему ни неприятно было это, должен был, правда с проволочкой, собрать кое-какую вооруженную силу. В то время как он медлил, был перерезан водопровод, шедший в храм Сатурна. Сауфей, погибавший от жажды, хотел поджечь храм. Главкия же и Апулей, понадеявшиеся, что их выручит Марий, сдались, сначала они, а за ними и Сауфей. Марий, в то время как все требовали немедленно же их казнить, заключил их в здании сената, чтобы, как он говорил, расправиться с ними, придерживаясь закона. Но народ, считая все это только уловкой, разобрал черепицу с крыши здания и бросал ее в сторонников Апулея до тех пор, пока не убил его самого, квестора, трибуна и претора, в то время когда все они еще были облечены знаками своей власти.

33. При этом волнении погибло и много другого народа, в том числе и второй трибун, тот, который считался сыном Гракха и который в тот день впервые исполнял свою трибунскую должность. Дело дошло до того, что никого уже больше не могли защитить ни свобода, ни демократический строй, ни законы, ни авторитет власти; поэтому и должность трибуна, священная и неприкосновенная, учрежденная для противодействия преступлениям и для охраны народа, подвергала насилию и испытывала его25. После того как убиты были Апулей и его приверженцы, со стороны сената и народного собрания раздавались громкие голоса, требовавшие возвращения Метелла. Однако народный трибун Публий Фурий, бывший сыном не свободного гражданина, а вольноотпущенника, упорно сопротивлялся этому и остался непреклонен, невзирая на то, что его, в присутствии народа, со слезами и земными поклонами умолял Метелл, сын Метелла. За это он прозван был впоследствии благочестивым. В следующем году трибун Гай Капулей привлек Фурия по этому делу к суду, и народ, не выслушав его оправдания, растерзал его. Таким образом, ежегодно на форуме совершалось преступление. Теперь Метеллу даровано было разрешение вернуться, и, по рассказам, ему не хватило дня, чтобы принять у ворот поздравления лиц, его встречавших. Дело Апулея, после обоих Гракхов, доставившее римлянам столько хлопот, является третьим эпизодом в истории гражданских войн.

34. При таком положении вещей началась так называемая Союзническая война, в которой принимали участие многие италийские племена. Она началась неожиданно, приняла вообще большие размеры, и страх перед нею потушил на долгое время междоусобные распри. Однако при ее окончании она породила другие смуты и выдвинула более сильных руководителей партий, которые в борьбе между собою прибегали не к внесению законопроекта, не даже к заискиванию пред народом, но к сплоченной военной силе. Я включил поэтому и Союзническую войну в настоящее сочинение, так как она началась из-за бывших в Риме волнений и привела к другой, еще худшей смуте. Началась война так.

Консул Фульвий Флакк26 был, строго говоря, первый, кто совершенно открыто стал подстрекать италийцев добиваться прав римского гражданства с тем, чтобы из подчиненных стать участниками в римском владычестве. Когда Флакк внес свое предложение и упорно настаивал на его осуществлении, сенат отправил его в какой-то военный поход. Во время этого похода истек срок консульской власти Флакка. Но он после окончания консульских полномочий27 получил звание трибуна вместе с младшим Гракхом, который вносил такого же рода проект относительно италийцев. Когда оба они, как рассказано мною ранее, были убиты28, италийцы пришли в очень большое возбуждение. Они считали для себя недостойным числиться подданными вместо того, чтобы участвовать в управлении, они стыдились того, что Флакк и Гракх, действовавшие в их интересах, должны были испытать постигшую их участь.

35. После Флакка и Гракха трибун Ливий Друз29, человек очень знатного происхождения, также обещал, по просьбе италийцев, снова внести законопроект о даровании им гражданских прав. Это было главное пожелание италийцев, так как они рассчитывали, что этим способом они тотчас же станут, вместо подвластных, полновластными. Ливий, подготовляя к этому народ, приманивал его на свою сторону тем, что организовал много колоний в Италии и Сицилии, выведение которых хотя и было решено с давних пор, однако не было приведено в исполнение. Сенат и всадников, враждовавших тогда между собою, в особенности из-за судов, Ливий пытался примирить законопроектом, одинаково приемлемым для тех и для других. Не имея возможности открыто вернуть судейские должности сенату, он придумал следующую уловку. Из-за происходивших тогда распрей число сенаторов едва доходило до трехсот; Ливий предложил прибавить к ним столько же сенаторов из числа всадников, руководствуясь знатностью происхождения, так чтобы на будущее время суды состояли из совокупности всех этих 600 лиц. Ливий присоединил к своему законопроекту еще то, чтобы члены сената производили расследование по делам о взяточничестве, преступлении, по которому тогда почти совершенно неизвестно было привлечение к суду, настолько взяточничество вошло в обычай и было беспрепятственно распространено. Ливий в своем законопроекте имел в виду и сенаторов и всадников, но случилось обратное тому, на что он рассчитывал. Сенат был в высшей степени раздражен тем, что в его состав войдет такое большое число членов из всадников, которые таким образом достигнут высшего звания в государстве; при этом сенат не без основания предполагал, что всадники, сделавшись сенаторами, будут с еще большей силой заводить распри с прежними сенаторами. В свою очередь, всадники подозревали, как бы при таком угодничестве Ливия суды не перешли на будущее время от всадников в ведение исключительно одного сената. Так как всадники хорошо нажились и пользовались большим влиянием, то они не без горького чувства выражали свое настроение. Многие из них к тому же и в своей среде были настроены подозрительно, поэтому должны были оказаться в затруднительном положении и относиться подозрительно друг к другу при мысли о том, кто же из их состава признан будет более достойным быть избранным в число трехсот. И зависть к более влиятельным из числа всадников овладела всеми прочими. Сверх всего этого они возбуждены были еще тем, что должны были снова всплыть обвинения во взяточничестве, которые, как они до сих пор были уверены, были уничтожены с корнем и притом в их интересах.

36. Таким образом, в ненависти против Друза сошлись в своем настроении и всадники и сенаторы, хотя те и другие относились друг к другу враждебно; один лишь народ ликовал при мысли о выведении колоний. Но италийцы, ради которых Друз главным образом придумал все это, испугались закона о выведении колоний. Они боялись, как бы у них немедленно же не были отняты те общественные римские земли, которые не были еще поделены и которые одни из них возделывали, отчасти захватив их насильственным путем, отчасти скрытно; при этом италийцы сильно беспокоились и о своих собственных землях. Этруски и умбры, которые испытывали те же опасения, что и италийцы, и которые, как думали, были привлечены консулами в Рим под предлогом выступить с обвинениями против Друза, а на самом деле — с целью убить его, открыто поносили законопроект и поджидали только дня, когда он будет обсуждаться. Друз, обратив внимание на создавшееся напряженное положение, изредка выходил из дома, но все время занимался у себя, в слабо освещенном портике. Когда он однажды к вечеру отпускал от себя толпу народа, он внезапно вскрикнул: «я ранен», и с этими словами упал. Он был найден пронзенным в бедро сапожным ножом.

37. Таким образом, и Друз был убит во время исполнения им должности трибуна. Теперь всадники положили его политику в основу для доносов на своих противников. Они уговорили трибуна Квинта Вария выступить с таким законопроектом: должны быть привлечены к ответу все те, кто явно или тайно помогает италийцам выступать против государства. Всадники надеялись таким образом немедленно подвести всех влиятельных лиц под ненавистное обвинение, суд над ними забрать в свои руки и после того, как они будут устранены, получить в государстве еще бoльшую силу. Когда другие трибуны отказывались дать ход этому законопроекту, всадники с обнаженными кинжалами окружили их и заставили утвердить законопроект. После его утверждения тотчас же началась запись лиц, желающих выступить обвинителями против самых видных сенаторов. Один из последних, Бестия, не дождавшись вызова в суд, удалился в изгнание, чтобы не отдаться в руки противников; другой сенатор, Котта, правда, выступил в суде, произнес внушительную речь о своем образе действий, открыто поносил при этом всадников, но и он удалился из Рима до голосования. Завоеватель Греции Муммий, позорно попавшись на удочку к всадникам, обещавшим оправдать его, приговорен был к изгнанию и провел остаток своей жизни на Делосе.

38. Так как преследования аристократии все более и более росли, народ стал выражать неудовольствие, что ему приходится лишаться сразу стольких лиц, так много потрудившихся на пользу государства. Да и италийцы при вести о печальном конце Друза, о тех поводах, по которым упомянутые выше лица подверглись изгнанию, не считали возможным допустить, чтобы с людьми, действовавшими в их интересах, так поступали. Не усматривая далее никакого средства осуществить свои надежды на получение гражданских прав, италийцы решили открыто отложиться от римлян и повести против них вооруженную войну. Путем тайных переговоров между собою они условились об этом и для скрепления взаимной верности обменялись заложниками. В течение долгого времени римляне не знали о происходящем, так как в городе происходили судебные разбирательства и междоусобные распри. Но когда римлянам все это стало известно, они начали рассылать по италийским городам людей из своей среды, наиболее подходящих, с целью незаметно осведомиться, что такое происходит. Один из них, увидев, как одного мальчика ведут в качестве заложника из Аускула в другой город, донес об этом управляющему этими местами проконсулу Сервилию; по-видимому, в то время и в некоторых местах Италии управляли проконсулы — эту магистратуру много времени спустя снова вызвал к жизни римский император Адриан, но она удержалась лишь короткое время после него. Сервилий со слишком большой горячностью бросился на Аускул в то время, когда жители его справляли праздник, жестоко пригрозил им и был убит, так как они убедились, что замыслы их уже открыты. Вместе с Сервилием был убит и Фонтей, его легат, — так называют римляне тех должностных лиц из числа сенаторов, которые следуют в качестве помощников за правителями провинций. После того как убиты были Сервилий и Фонтей, и остальным римлянам в Аускуле не было уже никакой пощады: на всех римлян, какие находились в Аускуле, жители его напали, перебили, а имущество их разграбили.

39. Лишь только разнеслась весть о восстании в Аускуле30, все соседние народы стали открыто готовиться к войне: марсы, пелигны, вестины, марруцины, вслед за ними пицентины, френтаны, гирпины, помпеяны, венузины, япиги, луканы, самниты. Все эти племена были настроены враждебно против римлян и раньше, как и вообще все племена, обитавшие от реки Лириса, называемой теперь, кажется, Литерном, вплоть до углубления, образуемого Ионийским заливом, по сухому и по морскому пути. Они отправили в Рим послов с жалобой на то, что они, хотя и содействовали во всем римлянам в укреплении их власти, за оказанную помощь не удостоены прав римского гражданства. Сенат дал им очень решительный ответ: если они раскаиваются во всем происшедшем, пусть отправят посольство к сенату — это непременное условие. Теперь у италийцев исчезла всякая надежда, и они стали готовиться к войне. Их общая армия, помимо войск, расквартированных по городам, состояла приблизительно из 100 000 пехоты и такого же количества конницы. Римляне послали против них такие же военные силы, состоявшие частью из римлян, частью из оставшихся им верными союзников из числа италийских племен.

40. Римскою армиею командовали консулы Секст Юлий Цезарь и Публий Рутилий Луп. Они оба отправились в путь как на большую междоусобную войну. Остальные магистраты занимали ворота и укрепления Рима — ведь ему грозила опасность, или, по крайней мере, она была очень близка. Принимая в соображение, что война предстоит сложная, что она будет вестись во многих местах, римляне послали вместе с консулами наилучших в то время легатов: к Рутилию — Гнея Помпея, отца так называемого Великого Помпея, Квинта Цепиона, Гая Перпенну, Гая Мария и Валерия Массалу, к Сексту Цезарю Публия Лентула, брата Цезаря, Тита Дидия, Лициния Красса, Корнелия Суллу, Марцелла. Все эти лица, поделив между собою театр военных действии, служили под командою консулов, которые наблюдали за их действиями. Самим консулам римляне постоянно посылали еще других лиц — такою важною представлялась им эта война. У италийцев были свои предводители в каждом из городов, но сверх того были и общие предводители с неограниченной властью над всем союзным войском: Тит Лафрений, Гай Понтилий, Марий Эгнатий, Квинт Попедий, Гай Папий, Марк Лампоний, Гай Видацилий, Герий Азиний, Веттий Скатон. Они поделили между собою армию на равные части и действовали против римских командиров. Много успехов они одержали, но потерпели и много неудач. Самое достопримечательное и в том и в другом отношении сводится в общих чертах к следующему.

41. Веттий Скатон обратил в бегство Секста Юлия, вывел у него из строя 2 000 человек и оттеснил его к Эзернии, стоявшей на римской стороне. Луций Сципион и Луций Азиний, руководившие ее защитой, переоделись рабами и бежали. Эзерния была покорена временем и голодом; Марий Эгнатий, захвативший Венафр благодаря измене, истребил две римские когорты, стоявшие в нем. Публий Презентей, обратив в бегство Перпенну, командовавшего 10 000 войска, положил на месте 4 000 человек, а у большей части оставшихся в живых взял вооружение. Вследствие этого консул Рутилий отстранил Перпенну от командования и оставшуюся часть войска присоединил к армии Гая Мария. Марк Лампоний истребил до 8 000 человек из армии Лициния Красса, а оставшихся в живых преследовал до города Грумента.

42. Гай Папий взял Нолу благодаря измене и объявил двум тысячам римлян, находившимся в ней: если они перейдут на его сторону, он примет их в свое войско. Они перешли и служили под начальством Папия. Командиры их, не подчинившиеся приказанию, взяты были в плен, и Папий уморил их голодом. Папий захватил также Стабии, Минервий и Салерн, римскую колонию. Захваченных здесь пленных и рабов Папий присоединил к своему войску. Когда Папий предал пламени все окрестности Нуцерии, соседние города, напуганные этим, перешли на его сторону и по его требованию послали ему войско в количестве 10 000 пехоты и 1 000 конницы. С этими силами Папий осадил Ацерры. Когда Секст Цезарь, взяв с собою 10 000 галльских пехотинцев, а также нумидийских и мавританских всадников и пехотинцев, направился к Ацеррам, Папий привел из Венузии сына бывшего нумидийского царя Югурты Оксинту, которого римляне держали под арестом в Венузии, облек его в царскую порфиру и часто показывал его нумидийцам, бывшим с Цезарем. Многие из них стали перебегать к Оксинте как своему царю. Тогда Цезарь отнесся с подозрением к прочим нумидийцам и отправил их в Африку. Теперь к нему приблизился надменно Папий и успел уже разрушить часть римского вала. Цезарь послал против Папия через другие ворота всадников и истребил из его отряда до 6 000 человек, после чего отошел от Ацерр. Тем временем Канузий, Венузия и многие другие города в Апулии перешли на сторону Видацилия. Города, оказавшие ему неповиновение, он завоевал после осады и находившихся в них знатных римлян перебил, а простых граждан и рабов присоединил к своему войску.

43. Консул Рутилий и Гай Марий разрушили находившиеся недалеко от них мосты через реку Лирис, служившие для переправы. Против них, ближе к мосту Мария, расположился лагерем Веттий Скатон. Ночью тайно устроил он засаду в ущельях, находившихся около моста Рутилия. На рассвете он пропустил его пройти по мосту, а затем выступил с находившимися в засаде, многих из римлян перебил на берегу, многих сбросил в реку. Сам Рутилий, раненный во время этого дела стрелою в голову, спустя немного времени умер. Марий, находившийся у другого моста, по трупам, несшимся по течению, догадался о случившемся, оттеснил тех, кто мешал ему, переправился через реку и захватил охраняемый немногими вал Скатона, так что последний лишь переночевал на том месте, где он одержал победу, а затем, из-за недостатка в продовольствии, на рассвете должен был отступить. Тела Рутилия и многих других знатных римлян перевезены были в Рим для погребения. Нерадостно было при виде убитых консула и такого количества других лиц, и в течение многих дней по этому случаю в Риме был траур. После этого сенат решил хоронить убитых на войне там, где они погибли, чтобы зрелище похорон в Риме не отвращало других от военной службы. Враги, узнав об этом распоряжении сената, вынесли со своей стороны такое же постановление.

44. На остающуюся часть года преемника Рутилию не было, так как Секст Цезарь не имел времени отправиться в Рим на выборы и вернуться обратно. Сенат передал армию Рутилия Гаю Марию и Квинту Цепиону. К последнему перешел, под видом перебежчика, неприятельский полководец Квинт Попедий и дал ему в качестве залога двух привезенных им молодых рабов, которых он выдавал за своих сыновей, а потому и одел их в отороченные пурпуром одежды. В залог он посылал также позолоченные и посеребренные свинцовые круглые пластинки. Попедий настаивал на том, чтобы Цепион как можно скорее следовал со своим войском и захватил лагерь Попедия, оставшийся без начальника. Цепион дал себя уговорить и выступил. Тогда Попедий, очутившись вблизи устроенной им засады, взбежал на какой-то холм с целью якобы высмотреть, где враги, и с холма дал им сигнал. Неприятели быстро явились и уничтожили Цепиона и многих бывших с ним. Оставшуюся часть войска Цепиона сенат присоединил к армии Мария.

45. Секст Цезарь с 30 000 пехоты и 15 000 конницы проходил по какому-то обрывистому ущелью, как вдруг напал на него Марий Эгнатий. Секст был отброшен в ущелье и спасся; его, так как он был болен, несли на ложе к одной реке, где был всего один мост. Здесь он потерял большую часть войска, у оставшихся в живых погибло вооружение. С трудом добравшись до Теана, Секст вооружил тут, по мере возможности, тех, кто еще оставался у него. Когда к нему поспешно подошел другой отряд войска, он вернулся к Ацеррам, все еще осаждаемым Папием. Неприятельские войска расположились лагерем друг против друга, но ни то, ни другое войско не осмеливалось идти в атаку.

46. Корнелий Сулла и Гай Марий энергично преследовали напавших на них марсов, пока они не наткнулись на изгородь из виноградных лоз. Марсы с большим трудом переходили через эту изгородь, но Марий решил не преследовать их дальше. Корнелий Сулла, расположившись лагерем по ту сторону виноградников, узнав о происшедшем, выступил навстречу бегущим марсам и многих из них перебил. Вообще в тот день было убито более 6 000 человек, и еще большее количество вооружения было захвачено римлянами. Раздраженные, подобно диким зверям, понесенным ими поражением марсы снова стали вооружаться и готовиться к нападению на римлян, причем последние не осмеливались предупредить их и первыми начать бой. Дело в том, что марсы народ очень воинственный; говорят, над ними и состоялся только один триумф после упомянутого их поражения, а раньше говорили: ни над марсами, ни без марсов не было триумфа.

47. Около Фалернской горы Видацилий, Тит Лафрений и Публий Веттий, соединившись друг с другом, обратили в бегство Гнея Помпея и преследовали его до города Фирма. Они отправились теперь в другие места, за исключением Лафрения, который осадил Помпея, запертого в Фирме. Но последний, тотчас же вооружив оставшееся у него войско, не вступил в битву; после же того, как к нему подошло другое войско, послав Сульпиция в тыл Лафрению, сам напал на него с фронта. В возгоревшейся рукопашной схватке обе стороны терпели урон. Сульпиций поджег неприятельский лагерь. Враги, заметив это, бежали в Аускул в беспорядке и без командира — Лафрений погиб во время битвы. Помпей пошел тогда против Аускула и приступил к его осаде.

48. Аускул был родиной Видацилия. Опасаясь за город, Видацилий поспешил к нему на выручку с 8 когортами. Жителям Аускула через вестника он приказал поступить так: когда они заметят, что он издали подходит, сделать вылазку против осаждавших город, так чтобы враги с обеих сторон завязали бой. Но жители Аускула не решились на это. Тогда Видацилий прорвался в город через строй врагов и с силами, какие он мог собрать, обрушился на жителей Аускула за их трусость и неповиновение. Не надеясь отстоять город, Видацилий перебил всех своих врагов, которые и раньше жили с ним не в ладах и в то время, из-за нерасположения к Видацилию, отговорили народ исполнить его приказание. Затем в храме был сооружен костер, и на нем поставлено было ложе. Видацилий устроил, в компании своих друзей, пир; во время питья из круговой чаши он принял яд, и возлегши на костер, велел друзьям поджечь его. Таким образом Видацилий, сочтя своею честью умереть за родину, покончил с собою. Секст Цезарь по истечении срока его должности был избран сенатом в проконсулы; он напал на двадцатитысячный отряд врагов в то время, когда они меняли стоянку, перебил из них до 8 000 человек и захватил еще гораздо больше вооружения. Он умер от болезни во время затянувшейся осады Аускула и назначил своим заместителем по командованию Гая Бебия.

49. Когда о событиях, происходивших в Италии, у Ионийского моря, стало известно обитателям по другую сторону Рима, это побудило к отпадению от римлян этрусков, умбров и некоторых других соседивших с ними племен. Сенат в страхе, как бы не оказаться в беззащитном положении в том случае, если война возгорится вокруг Рима, охранял при помощи вольноотпущенников морскую линию от Кум до Рима — тогда впервые вольноотпущенники, из-за недостатка в живой силе, зачислены были в ополчение. Вместе с тем сенат решил дать права римского гражданства тем италийцам, которые оставались верными союзу с Римом, к чему главным образом и стремились все италийцы. Это решение сената было распространено по Этрурии, и ее жители с радостью принимали это допущение их к римскому гражданству. Благодаря этой милости сенат сделал благорасположенных к Риму союзников еще более благорасположенными, укрепил в верности союзу колеблющихся, сделал более податливыми противников, вселив в них некоторую надежду добиться того же равноправия. Всех этих новых граждан сенат не зачислил в бывшие тогда в Риме 35 триб с тою целью, чтобы новые граждане, став более многочисленными по сравнению со старыми, не имели перевеса при голосовании, но установил для них новые десять триб, в которых они и голосовали последними. И зачастую голоса их не приносили пользы, так как 35 триб голосовали первыми, а число голосов их превышало половину. Сначала на это не было обращено новыми гражданами внимания, или италийцы были вообще довольны новым своим положением; но впоследствии, когда они поняли, в чем дело, это послужило толчком к новой распре.

50. Союзники, жившие у Ионийского моря, не зная еще об изменившемся настроении этрусков, отправили в Этрурию по длинным и непроходимым дорогам на помощь 15 000 войска. Гней Помпей, ставший в то время консулом31, напал на него и истребил около 5 000. Половина оставшихся в живых, возвращаясь на родину по труднопроходимой территории, в суровую зиму, была вынуждена питаться желудями и также погибла. В ту же зиму Порций Катон, сотоварищ Помпея по консульству, во время войны с марсами был убит. Луций Клуенций с большою неустрашимостью расположился лагерем в трех стадиях от Суллы, стоявшего лагерем около Помпейских гор. Сулла, не будучи в состоянии пережить такой заносчивости Клуенция, напал на него, не дожидаясь даже возвращения своих фуражиров. И тогда Сулла потерпел поражение и бежал. Затем он присоединил к своему отряду фуражиров и обратил в бегство Клуенция. Тот тотчас же переместился со своим лагерем дальше, а когда к нему пришли на помощь галлы, снова приблизился к лагерю Суллы. Когда войска сошлись, один галл огромного роста выступил вперед и стал вызывать кого-либо из римлян на бой. Выступил один мавританец маленького роста и убил галла. Галлы в страхе немедленно обратились в бегство. Когда боевой строй распался, остальное войско Клуенция не могло уже оставаться на месте, но в беспорядке кинулось бежать в Нолу. Сулла бросился за ним вдогонку и истребил во время бегства до 30 000 человек. А когда жители Полы согласились пропустить их только через одни ворота из опасения, как бы вместе с ними не вторглись и враги, Сулла около укреплений Полы истребил еще до 20 000. Клуенций погиб во время сражения.

51. Сулла перенес тогда свой лагерь на территорию другого племени, гирпинов, и подступил к Эклану. Жители его поджидали в тот же день помощи от луканов. Поэтому они просили Суллу дать им время на размышление. Сулла, поняв их уловку, дал им всего один час. Тем временем он обложил деревянную стену Эклана хворостом и по прошествии часа поджег ее. Жители Эклана испугались и сдали город. Его Сулла отдал на разграбление, так как он перешел на римскую сторону не из благорасположения к римлянам, а в силу нужды, остальные же города, переходившие на римскую сторону, Сулла щадил, пока не подчинил все племена. Затем Сулла повернул в Самниум, но не в том месте, где предводитель самнитов, Мотил, сторожил проходы, а в обход по другой дороге, чего самниты не ожидали. При внезапном нападении Сулла многих перебил. Из оставшихся в живых, бросившихся врассыпную, Мотил, раненый, спасся с немногими в Эзернию. Сулла, захватив его лагерь, пошел на Бовиан, где пребывал общий совет всех отпавших. В городе было три цитадели. В то время как жители Бовиана обратились против Суллы, последний послал в обход отряд с приказанием захватить, если возможно, одну из цитаделей и подать знак об этом дымом. Лишь только дым показался, Сулла напал с фронта и после трехчасовой жестокой битвы овладел городом. Вот какие удачи за это лето выпали на долю Суллы.

52. С наступлением зимы он вернулся в Рим, чтобы там выставить свою кандидатуру в консулы. Тем временем Гней Помпей привел к покорности марсов, марруцинов, вестинов. Другой римский командир, Гай Косконий, подступил к Салапии и сжег ее, захватил Канны и, осадив Канузий, энергично сопротивлялся пришедшим на помощь самнитам до тех пор, пока с обеих сторон не началась страшная резня, и Косконий, терпя урон, отступил в Канны. Предводитель самнитов Требаций — его и Коскония разделяла река — приказал сказать ему: или он должен, переправившись через реку, вступить с ним в битву, или отступить, чтобы мог переправиться он, Требаций. Косконий отступил и во время переправы Требация напал на него и одолел его в битве. Во время бегства врагов к реке Косконий истребил 15 000 человек. Остальные, вместе с Требацием, бежали в Канузий. Косконий, опустошив территорию ларинатов, венузийцев и эскуланов, вторгся на территорию педикулов и в два дня присоединил это племя.

53. Его преемник по командованию, Цецилий Метелл, вторгся в Япигию32 и одолел в битве япигов. При этом пал другой предводитель повстанцев, Попедий. Остальные предводители их постепенно один за другим бежали к Цецилию.

Таковы были главные события в Италии во время Союзнической войны. Они привели к тому, что все италийцы получили равноправие с римскими гражданами. Лишь Лукания и Самниум не получили его тогда. Но, кажется, и они позже добились того, чего желали. Все новые граждане, впрочем, подобно предыдущим, зачислены были в десять новых триб с тою целью, чтобы они не смешались с гражданами, находившимися в старых трибах, и при голосовании не получили перевеса вследствие своего многолюдства.

5433. В то же время в Риме возникли волнения между должниками и заимодавцами. Последние стали требовать уплаты долгов с процентами, несмотря на то, что по одному старинному закону воспрещалось давать деньги в долг под проценты, причем виновный в этом должен был платить штраф. Мне кажется, древние римляне, подобно грекам, гнушались займов под проценты как барышничества, тягостного для неимущих, дававшего удобный повод для споров и вражды. На этом же основании и у персов ссуда денег считалась чем-то ведущим к обману и лжи. По долголетнему обычаю укрепилось взимание процентов. Поэтому и теперь заимодавцы стали требовать уплаты процентов, должники же оттягивали, ссылаясь на войны и на внутренние волнения. Были и такие, кто стал грозить давшим ссуды штрафом, и претор Азеллион, в ведении которого было разбирательство этих дел, после неудачной попытки склонить стороны на мировую предоставил им обратиться в судебные инстанции, чтобы судьи разобрались в создавшемся противоречии между законом и обычаем. Заимодавцы были очень недовольны тем, что Азеллион возобновляет старый закон, и убили его при следующих обстоятельствах. Азеллион совершил жертвоприношение Диоскурам на форуме, и его окружала толпа, присутствовавшая при жертвоприношении. Кто-то сначала бросил в Азеллиона камень. Тогда он бросил чашу и бегом устремился в храм Весты. Но толпа захватила храм раньше, не допустила в него Азеллиона и заколола его в то время, когда он забежал в какую-то гостиницу. Многие из преследовавших Азеллиона, думая, что он убежал к весталкам, ворвались туда, куда мужчинам вход был воспрещен. Так-то и Азеллион в то время, когда он исправлял должность претора, совершал возлияние, одет был в священную, отороченную золотом одежду, был убит около второго часа дня среди форума, около храма. Сенат издал объявление: кто изобличит убийцу Азеллиона, тот, свободнорожденный, получит денежную награду, раб — свободу, соучастник в преступлении — прощение. Тем не менее никто не нашелся, кто сделал бы донос: так старательно заимодавцы скрыли это преступление.

55. Все эти убийства и гражданские волнения оставались пока делом отдельных партий. Но затем руководители партий боролись уже друг против друга как на войне, при помощи больших армий, причем сама родина служила им как бы призом. Начало и повод к этому тотчас же вслед за Союзнической войной дали такие обстоятельства.

Когда Митридат, царь Понта и других племен, вторгся в Вифинию, Фригию и в соседившие с ними части Малой Азии, как у меня рассказано об этом в предшествующей книге, Сулла, бывший тогда консулом, получил по жребию командование в эту войну над малоазийской армией. Он находился еще в Риме. Марий, считая предстоящую войну легкой и прибыльной и желая получить командование, склонил на свою сторону многими обещаниями трибуна Публия Сульпиция помочь ему. Вместе с тем Марий обнадежил новых граждан из числа италийцев, составляющих при голосовании меньшинство, что он распределит их по всем трибам. При этом Марий ничего не говорил им еще наперед о той помощи, которую он рассчитывал получить от них для себя, но, разумеется, хотел воспользоваться ими, как готовыми на все прислужниками. Сообразуясь со всем этим, Сульпиций тотчас же внес законопроект34. Если бы он был утвержден, осуществилось бы все, чего желали Марий и Сульпиций, так как новые граждане давали значительный перевес в сравнении со старыми. Последние это понимали и оказывали энергичное сопротивление новым гражданам. С той и с другой стороны были пущены в ход дубины и камни. Беда росла. Консулы боялись приближающегося дня, назначенного для обсуждения законопроекта, и объявили многие дни неприсутственными в течение зимнего срока, как это бывало во время праздников. Этою мерою консулы рассчитывали отсрочить голосование законопроекта и ожидаемого в связи с ним бедствия.

56. Сульпиций, однако, не дождавшись окончания неприсутственных дней, приказал своей партии явиться на форум со спрятанными кинжалами и пустить их в дело, когда придет надобность, причем, если будет нужно, не давать пощады и консулам. Когда все было готово, Сульпиций заявил протест против объявления неприсутственных дней как противозаконного и требовал, чтобы консулы Корнелий Сулла и Квинт Помпей немедленно же отменили их и чтобы обсуждение законопроекта поставлено было в порядок дня. Поднялся шум. Подготовленные Сульпицием люди обнаружили кинжалы и стали грозить убить сопротивлявшихся консулов, пока Помпею не удалось тайно убежать, а Сулла ушел, как бы собираясь обсудить создавшееся положение. В это время сторонники Сульпиция убили сына Помпея, приходившегося свойственником Суллы, за то, что он в своей речи говорил слишком свободно. Сулла вернулся и отменил неприсутственные дни. Сам он спешил в Капую к стоявшему там войску, чтобы оттуда переправиться в Малую Азию на войну против Митридата. Он тогда не подозревал, что против него велись интриги. Сульпиций же, после того как неприсутственные дни были отменены и Сулла уехал из Рима, провел утверждение законопроекта и то, ради чего все это было устроено: немедленно же вместо Суллы полководцем в войне против Митридата был избран Марий.

57. Когда об этом узнал Сулла, он счел необходимым решить дело вооруженной силой. Он созвал собрание своего войска, которое также стремилось в поход против Митридата, смотря на поход как на выгодное предприятие и думая, что теперь Марий наберет вместо них другое войско. На собрании Сулла говорил о наглом в отношении его поступке Сульпиция и Мария, не распространяясь ясно о всем прочем: он не решался еще говорить о предстоящей войне против них, а убеждал лишь войско быть готовым к исполнению его приказаний. Воины понимали, что у Суллы было на уме, и, боясь за самих себя, как бы им не пришлось потерять поход, сами открыли намерения Суллы и требовали от него вести их смело на Рим. Обрадованный Сулла тотчас же двинул в поход шесть легионов. Командиры войска, за исключением лишь одного квестора, не соглашаясь вести войско против своей родины, убежали в Рим. На пути Суллу встретили послы оттуда и спросили его: почему он с вооруженной силой идет на родину. Сулла отвечал им: освободить ее от тиранов. То же самое он дважды и трижды повторил другим послам, явившимся к нему, прибавив все-таки, что, если они хотят, то пусть соберут на Марсово поле сенат с Марием и Сульпицием, и он тогда поступит согласно вынесенному решению. Когда Сулла приближался уже к Риму, явился его товарищ по консульству, Помпей, одобрил его поступок, выражая свое удовольствие всем происходящим и предоставляя себя всецело в его распоряжение. Марий и Сульпиций, которым нужен был еще некоторый срок для подготовки к борьбе, послали новых послов к Сулле, как бы по поручению сената. Послы просили Суллу не располагаться лагерем ближе 40 стадий от Рима, пока сенат не обсудит создавшегося положения. Сулла и Помпей, хорошо поняв намерения Мария и Сульпиция, обещали так поступить, но лишь только послы удалились, последовали за ними.

58. Сулла занял с одним легионом Эсквилинские ворота и укрепления, расположенные около них; с другим легионом Помпей занял Коллинские ворота. Третий легион направился к деревянному мосту, четвертый оставался пред укреплениями в качестве резерва. С остальными двумя легионами Сулла вошел в город как враг и в мыслях и на деле. Поэтому окрестные жители, защищаясь от него, бросали в него сверху что попало и делали это до тех пор, пока он не пригрозил им спалить их дома. Тогда они остановились. Марий и Сульпиций встретили Суллу у Эсквилинского форума с теми силами, какие успели вооружить. И тут произошла встреча врагов, в первый раз в Риме, уже не в виде междоусобной распри, но по-настоящему, под звуки труб, в предшествии знамен, по военному обычаю. До такого бедствия довели междоусобные распри, на которые своевременно не было обращено внимания. Когда воины Суллы готовы были обратиться в бегство, он, схватив знамя, бросился вперед в бой. Из почтения перед вождем, из страха пред позором потерять знамя воины тотчас же остановились в своем бегстве. Сулла вызвал свежие силы из состава войска, послал других по так называемой Субурской дороге в обход врага, где они должны были ударить в тыл врага и окружить его. Отряд Мария плохо сражался с напавшими на него свежими войсками, боясь быть окруженным шедшими в обход его. Стали сзывать на бой всех прочих граждан, остававшихся еще в домах, обещали свободу рабам, если они примут участие в бою. Когда ни один человек к ним не явился, они все в отчаянии тотчас же убежали из города и вместе с ними же из числа знати те, которые действовали заодно с ними.

59. Сулла повернул затем на так называемую Священную дорогу. Там он тотчас же приказал подвергнуть наказанию на виду у всех некоторых из числа своих воинов, которые попутно занимались мародерством. После этого Сулла поставил во всех частях Рима караулы, обходил их в течение всей ночи сам вместе с Помпеем с тою целью, чтобы не произошло какого-либо насилия ни со стороны напуганных граждан, ни со стороны победителей. При наступлении дня Сулла и Помпей созвали народное собрание и в нем печаловались на то, что государство с давнего времени находится в руках лиц, гоняющихся за приобретением расположения народа, и что они вынуждены были предпринять все происшедшее. Сулла и Помпей внесли вместе с тем предложение не представлять в народное собрание ничего, что предварительно не было бы подвергнуто обсуждению в сенате, как это принято было с давних пор, но давно уже нарушалось; голосование должно происходить не по трибам, но, как это установил царь Тулл Гостилий, по центуриям. Этими двумя мерами Сулла и Помпей рассчитывали устроить так, чтобы ни один законопроект не вносим был в народное собрание, прежде чем он не будет обсужден в сенате, чтобы голосование было в руках не неимущих и самых смелых, но в руках лиц, обладающих достатком и здравым смыслом. Этим они надеялись пресечь в дальнейшем поводы к междоусобным распрям. Лишив трибунов, власть которых приняла по преимуществу тиранический характер, многих прерогатив их власти, Сулла и Помпей зачислили в сенат, бывший тогда очень малолюдным и к тому же не пользовавшийся никаким влиянием, сразу 300 наиболее знатных людей. Все распоряжения Сульпиция, изданные консулами за время после объявления неприсутственных дней, были отменены как незаконные.

60. Таким образом междоусобные распри переходили из споров и борьбы на почве честолюбия в убийства, а из убийств в открытые войны, и гражданское ополчение тогда впервые вступило в родную землю как во вражескую страну. С тех пор междоусобные распри, которые решались с применением военной силы, не прекращались, происходили постоянные вторжения в Рим, бои около укреплений и все прочее, что полагается во время войн, так как среди действовавших насилием пропало всякое уважение к закону, государству, родине. Тогда удалены были из Рима в изгнание Сульпиций, бывший еще трибуном, и вместе с ним Марий, шесть раз отправлявший консульскую должность, сын Мария, Публий Цетег, Юний Брут, Гней и Квинт Граний, Публий Албинован, Марк Леторий и другие, всего 12 человек. Всем им поставлено было в вину то, что они возбудили волнения, вели войну против консулов, объявили рабам свободу, чтобы побудить их к отложению. Все они объявлены были врагами римлян, и всякий встречный мог безнаказанно убить их или отвести к консулам. Имущество их было конфисковано. Против них посланы были сыщики, которые и захватили Сульпиция и убили его.

61. Марий бежал от них в Минтурны, один, без слуги и раба, и там нашел прибежище в одном не бросавшемся в глаза доме. Минтурнские власти, бывшие в страхе пред объявлением, охраняли человека, бывшего шесть раз консулом и совершившего много блестящих подвигов, и не захотели убить его сами. Они подослали к нему с мечом проживавшего в Минтурнах галла. Говорят, что галл, когда он подошел к Марию, лежавшему в темноте на соломе, испугался его; ему показалось, что глаза Мария блестят и горят как огонь. А когда Марий, приподнявшись со своего ложа, во всю мочь крикнул ему: «Как? Ты смеешь поднять руку на Мария?» Галл стремглав выбежал из дома, словно сумасшедший, и вопил: «Не смогу я убить Гая Мария!» После этого и на минтурнские власти, и раньше медлившие решиться покончить с Марием, напал какой-то непонятный страх: им вспомнилось предсказание, данное Марию в его детстве, что он будет семь раз консулом. В самом деле, рассказывают, будто на грудь мальчика Мария упали семь орлят, и тогда предсказатели объявили, что он будет семь раз занимать высшую должность.

62. Припомнив это и решив, что и галл вдохновлен был какою-то божественною силою и потому испугался, минтурнские власти тотчас же выслали Мария из города туда, где он мог бы спастись. Марий знал, что Сулла ищет его, что конные солдаты гонятся за ним; он пробирался по непроходимым дорогам к морю и, встретив на пути хижину, расположился там на ночлег и набросал на свое тело листья, а заслышав шум, скрывался под ними. Когда шум стал слышен еще более, он вскочил в лодку одного старого рыбака и заставил старика, несмотря на бурю, отчалить, причем разрубил канат, расправил парус и предоставил судьбе нести его. Лодку пригнало к какому-то острову. Там Марий нашел корабль, принадлежавший знакомым ему людям, и на нем переправился в Африку. Так как правитель Африки Секстилий воспрепятствовал Марию как врагу высадиться на берег, он зимовал на море, недалеко за пределами Африки, у границ Нумидии. При известии о том, что Марий пребывает на море, к нему приплыли осужденные вместе с ним Цетег, Граний, Альбинован, Леторий и другие, в том числе и сын Мария. Все они скрылись из Рима к правителю Нумидии Гиемпсалу, откуда потом убежали, подозревая, что последний их выдаст. Они, по примеру Суллы, замышляли насильственные действия против родины, но так как у них не было войска, они только следили за дальнейшим ходом событий.

63. Между тем в Риме Сулла, несмотря на то, что он как первый, захвативший город при помощи вооруженной силы, мог бы, пожалуй, стать единоличным владыкою, добровольно отказался от применения насилия, после того как отомстил своим врагам. Отослав войско в Капую, Сулла снова стал управлять как консул. Со своей стороны, сторонники изгнанных, в особенности принадлежавшие к числу зажиточных, а также многие богатые женщины, придя в себя от страха пред вооруженными действиями, настойчиво добивались возвращения изгнанников. Они этого добивались всеми средствами, не останавливаясь ни перед какими затратами, ни перед злоумышлениями на жизнь консулов, зная, что, пока они живы, возвращение изгнанников невозможно. В распоряжении Суллы и после того, как истекло его консульство, было войско, врученное ему по декрету для войны с Митридатом, и оно охраняло его. Другого консула, Квинта Помпея, народ из жалости к опасному положению, в каком он был, назначил правителем Италии и командиром другой армии, которая должна была защищать ее и которая находилась тогда под командою Гнея Помпея. Последний, узнав о назначении на его место Квинта Помпея, был этим недоволен; однако, когда Квинт прибыл в его ставку, он принял его и на следующий день во время делового разговора показал вид, что он, как частный человек, готов уступить ему место. Но в это время окружившие их в большом числе люди, делавшие вид, что они слушают беседу Квинта и Гнея, убили консула. Когда прочие бросились бежать, Гней вышел к ним и выразил свое негодование по поводу смерти противозаконно убитого консула, но, излив свой гнев, все же тотчас принял командование.

64. Когда весть о смерти Помпея дошла до Рима, Сулла, испугавшись за свою жизнь, тотчас отовсюду собрал вокруг себя своих друзей и ночью держал их при себе. Немного спустя он затем уехал в Капую к своей армии и оттуда переправился в Малую Азию35. Тогда друзья изгнанников, рассчитывая на Цинну, ставшего преемником Суллы по консульству, начали подстрекать новых граждан, указывая им, что, согласно намерению Мария, они должны настаивать на зачислении их во все трибы — иначе голоса их, как подаваемые после всех, потеряют свое значение. Это послужило прелюдией к возвращению Мария и его сторонников. Когда старые трибы со всею энергиею восстали против допущения в их состав новых граждан, Цинна оказался на стороне последних, получив, как думают, взятку в 300 талантов. На защиту старых триб встал другой консул, Октавий. Сторонники Цинны заняли форум, имея при себе спрятанные кинжалы, и с криком требовали допущения новых граждан во все трибы. Лучшая часть народа, также со скрытыми кинжалами, примкнула к Октавию. Пока он у себя дома обдумывал предстоящее, разнеслось известие: большая часть трибунов налагает свое veto на все совершающееся, новые граждане волнуются и, обнажив свои кинжалы уже во время пути, теперь вскочили на ораторские кафедры и угрожают противящимся трибунам. Узнав об этом, Октавий направился по Священной дороге в сопровождении достаточно большой толпы к форуму, вбежал на него, словно разлившийся поток, проложил дорогу среди сплоченной массы и разделил ее. Напугав ее, Октавий пошел в храм Диоскуров, уклоняясь от встречи с Цинной. Спутники Октавия, без всякого приказания с его стороны, бросились на новых граждан, многих из них перебили, других обратили в бегство и преследовали их до ворот.

65. Цинна, понадеявшись на толпу новых граждан и рассчитывая, что ему удастся одержать верх силою, вопреки ожиданиям увидел, что находившиеся в меньшем числе благодаря своему смелому образу действий одерживают верх, пустился бегом по городу и стал сзывать к себе рабов, обещая им свободу. Но ни один раб к нему не присоединился. Тогда Цинна устремился в близлежащие города, незадолго до того получившие права гражданства: в Тибур, Пренесте и в прочие, вплоть до Нолы. Всех их он подстрекал отложиться от римлян и при этом собирал деньги на войну. В то время как Цинна был занят этим, к нему прибежали некоторые сенаторы, разделявшие его образ мыслей: Гай Милоний, Квинт Серторий, Гай Марий второй. Сенат постановил отрешить Цинну от консульства, лишить его гражданских прав за то, что он, будучи консулом, оставил город, находившийся в опасном положении, и объявил свободу рабам. Вместо Цинны консулом был избран Луций Мерула, жрец Юпитера. Этот жрец называется фламином, и только он один постоянно ходит в головном уборе, в то время как остальные жрецы носят его лишь при священнодействии. Цинна добрался до Капуи, где стояла другая римская армия. Там он стал ухаживать за ее командирами и за проживавшими там сенаторами, выступил как консул среди войска, сложил пред ними фасции в знак того, что он теперь частный человек. Со слезами говорил Цинна: «Граждане, от вас я принял эту власть ведь народ избрал меня, а теперь сенат лишил меня этой власти без вашего на то согласия. Испытав это бедствие на самом себе, я все же негодую за вас. К чему нам теперь ублажать трибы при голосованиях? К чему вы нам? Какую власть вы будете иметь в народных собраниях, при голосованиях, при консульских выборах, коль скоро вы не обеспечите то, что даете, и не отнимите данное вами, когда сами это решите?»

66. Эти слова вызвали возбуждение. Цинна, сильно разжалобив присутствующих своей участью, разорвал одежду, сбежал с кафедры, бросился в толпу и лежал там долгое время, до тех пор, пока она, тронутая всем этим, подняла его, посадила снова на кресло, подала ему фасции и убеждала его как консула быть смелым, а их вести на то, исполнение чего ему нужно. Этою переменою настроения воспользовались командиры войска, принесли Цинне воинскую присягу, и каждый из них привел к присяге свой отряд. Цинна же, обеспечив в Капуе безопасность своего положения, отправился по союзным городам, привел и их в возбуждение указанием на то, что из-за них главным образом на него обрушилось несчастье. Союзные города стали собирать для Цинны деньги и войско. К нему стало являться и много других влиятельных лиц из Рима, которым не нравился установившийся там порядок.

Так было дело с Цинной. Тем временем консулы Октавий и Мерула укрепляли город проведением рвов, ремонтировали укрепления, ставили боевые машины. За военную силою они послали в другие города, остававшиеся подчиненными Риму, и в близлежащую Галлию. Гнея Помпея, командовавшего в звании проконсула войском, стоявшим у Ионийского моря, консулы звали поспешно идти на помощь родине.

67. Он прибыл и расположился лагерем у Коллинских ворот. Цинна устремился против него и поместил свой лагерь около лагеря Помпея. Гай Марий, узнав обо всем этом, отплыл с бывшими при нем изгнанниками и с их рабами, явившимися к нему из Рима в числе до 500 человек, в Этрурию. Марий обходил этрусские города в грязной одежде, обросший волосами; жалко было смотреть на него. Он с гордостью указывал на выигранные им битвы, на свои кимврские трофеи, на свое шестикратное консульство. Он обещал жителям этрусских городов дать право голоса, чего они сильно желали. Так как Марию верили, он собрал вокруг себя 6 000 этрусков. С ними он явился к Цинне, который радушно встретил его, так как в настоящее время их интересы совпадали. Когда Марий и Цинна объединились, они раскинули лагерь по реке Тибру, разделив войско на три части: Цинна и вместе с ним Карбон стояли против самого города, Серторий дальше, выше города, Марий — у моря. Серторий и Марий укрепились на обоих берегах реки при помощи настланного моста с намерением отрезать город от подвоза хлеба. Марий захватил и разграбил также Остию, Цинна послал отряд против Аримина и овладел им с целью не допустить в город никакого войска из подвластной Риму Галлии.

68. Консулы были в страхе: они нуждались в добавочных военных силах. Суллу они не могли вызвать, так как он переправился уже в Малую Азию. Поэтому они послали приказ Цецилию Метеллу, заканчивавшему Союзническую войну против самнитов, чтобы тот, поскольку это возможно, заключил с ними почетный мир и поспешил на помощь к находящемуся в осаде отечеству. Тем временем Марий, узнав, что Метелл не сошелся с самнитами в предъявляемых ими требованиях, заключил с ними союз на условии выполнить все то, что самниты требовали от Метелла. Таким образом, и самниты стали союзниками Мария. Римский холм, называемый Яникулом, охранял военный трибун Аппий Клавдий. Ему Марий напомнил об оказанном им некогда благодеянии и с его помощью вошел на рассвете в город через открытые трибуном ворота и ввел в него также и Цинну. Но Октавий и Помпей бросились на них и тотчас же их вытеснили. В это время в лагерь Помпея ударила во многих местах молния, и тут погибли как другие знатные люди, так среди них и Помпей.

69. После того как подвоз в Рим с моря и далее вверх по реке был отрезан Марием, он стал разъезжать по городам, расположенным вблизи Рима, где сосредоточены были для него хлебные запасы. Неожиданно он делал нападения на тех, кто эти запасы хранил, занял Анций, Арицию, Ланувий и другие города, причем были и такие, которые были захвачены вследствие измены. Когда Марий захватил в свои руки подвоз съестных припасов в Рим и по сухому пути, он смело двинулся тотчас же на Рим по так называемой Аппиевой дороге, прежде чем могли быть подвезены в город припасы из другого места. На расстоянии ста стадий от города расположились лагерем сам Марий, Цинна и служившие у них командирами Карбон и Серторий; Октавий, Красс и Метелл стали против них лагерем у Албанской горы и там ожидали дальнейшего хода событий. Хотя они считали, что превосходят врагов храбростью и численностью войска, все же они не решались одной битвой подвергнуть риску судьбу. Между тем Цинна послал в Рим глашатаев и обещал даровать свободу тем рабам, которые перебегут на их сторону. Тотчас же перебежало большое количество рабов. Сенат пришел в замешательство, ожидая со стороны народа больших эксцессов, если будет продолжаться далее недостаток в продовольствии. Поэтому сенат переменил свое решение и отправил к Цинне послов для заключения перемирия. Цинна спросил послов: к кому они явились? К консулу ли? К частному человеку? Те не знали, что ответить, и вернулись в Рим. Тогда и многие свободнорожденные массами стали устремляться к Цинне, одни из страха перед голодом, другие потому, что они и раньше стояли на его стороне и только ожидали, как сложатся обстоятельства.

70. Между тем Цинна уже с полным презрением к врагам приближался к городским укреплениям и расположился лагерем на расстоянии полета стрелы. В это время Октавий и его сторонники из-за происходивших перебежек и посольств к Цинне все еще не знали, что делать, пребывали в страхе и не решались что-либо предпринять. Сенат находился в очень затруднительном положении. Ему было тяжело отрешить от должности жреца Юпитера, Луция Мерулу, состоявшего консулом вместо Цинны и ни в чем не провинившегося. Скрепя сердце, ввиду грозивших несчастий сенат снова отправил к Цинне послов как к консулу. Не ожидая ничего хорошего, послы просили только об одном: пусть Цинна поклянется не производить резни. Принести клятву Цинна счел ниже своего достоинства, а обещал только, что по своей воле он не будет виновен в убийстве хотя бы одного человека. Октавию же, который по обходным дорогам чрез другие ворота вошел в город, Цинна рекомендовал не попадаться ему на глаза, чтобы с ним не случилось чего-либо против воли Цинны. Вот какой ответ дал послам Цинна, стоявший, как консул, на высокой кафедре. Марий, стоявший около кресла Цинны, держал себя спокойно, но по насупленному выражению его лица видно было, какая ожидается резня. Сенат принял условия Цинны и приглашал его и Мария войти в город. Сенат понимал, что это дело рук Мария, а Цинна только подписался под его условиями. Марий иронически заметил, что для изгнанников нет входа в город. И тотчас же трибуны постановили аннулировать изгнание Мария и всех прочих, изгнанных в консульство Суллы.

71. Лишь тогда Марий и Цинна вступили в город. Все встречали их со страхом. И прежде всего стало подвергаться беспрепятственному разграблению имущество тех лиц, которые, по мнению Мария и Цинны, были их противниками. Октавию они еще раньше послали клятвенное ручательство в его безопасности, а жрецы и предсказатели предвещали Октавию, что с ним ничего худого не произойдет. Однако друзья его советовали ему скрыться. Но Октавий, объявив, что он как консул никогда не покинет города, оставив его центральную часть, прошел со знатнейшими лицами и с частью войск на Яникул и там сел в консульском одеянии на кресло, имея по сторонам как консул ликторов с фасциями. Когда к Октавию устремился с несколькими всадниками Цензорин, тогда снова друзья Октавия и стоявшее около него войско убеждали его бежать и даже привели к нему коня, Октавий и тогда не двинулся с места и ожидал смерти. Цензорин отрубил ему голову и принес ее Цинне. Впервые голова консула была повешена на форуме пред ораторской трибуной. Потом и головы всех прочих убитых стали вешать там же. И эта гнусность, начавшаяся с Октавия, не прекратилась и позже, применялась в отношении всех тех, кто был убит их врагами. Тотчас же рассыпались во все стороны сыщики и стали искать врагов Мария и Цинны из числа сенаторов и так называемых всадников. Когда погибали всадники, дело этим и кончалось. Зато головы сенаторов, все без исключения, выставлялись пред ораторской трибуной. Во всем происходившем не видно было ни почтения к богам, ни боязни мести со стороны людей, ни страха перед мерзостью таких поступков. Мало было того, что поступки эти были дикие; с ними соединились и безнравственные картины. Сначала безжалостно людей убивали, затем перерезывали у убитых уже людей шеи и, в конце концов, выставляли жертвы напоказ, чтобы устрашить, запугать других или просто чтобы показать безнравственное зрелище.

72. Гай Юлий и Луций Юлий, родные братья, Ацилий Серран, Публий Лентул, Гай Нумиторий, Марк Бебий были убиты, будучи захвачены на пути. Красс, преследуемый вместе с сыном, во время преследования успел убить сына, сам же был убит преследователями. Оратор Марк Антоний укрылся в поместье. Землевладелец спрятал его и радушно принял. Но так как он чаще обыкновенного посылал раба на постоялый двор купить там вина, то продавец спросил, почему он так часто к нему заходит. Раб сказал продавцу на ухо почему и, купив вина, вернулся домой. Продавец тотчас же побежал к Марию, чтобы сделать донос. Марий, услышав, подскочил от радости и бросился сам расправляться с Антонием. Так как друзья удерживали Мария, был послан с отрядом войска в дом, где находился Антоний, военный трибун. Антоний, мастер говорить, зачаровал их длинною речью, причем долго и на всякие лады распространялся обо всем и возбудил к себе сожаление. Наконец, трибун, не понимая в чем дело, сам вбежал в помещение, занимаемое Антонием, и нашел своих солдат слушающими его. Трибун убил Антония посреди его речи и голову его отослал Марию.

73. Корнута, спрятавшегося в одной хижине, рабы спасли при помощи хитрости. Они отыскали какой-то труп и положили его на костер. Когда пришли сыщики, они подожгли костер и сказали, что это горит их господин, который задушил себя. Так Корнут спасся благодаря своим слугам. Квинт Анхарий подстерегал Мария в то время, когда тот собирался приносить жертву на Капитолии. Анхарий надеялся, что храм послужит ему местом примирения с Марием. Но последний, начав жертвоприношение, приказал стоявшим около него умертвить тотчас же на Капитолии Анхария, когда тот подходил к нему и собирался его приветствовать; головы Анхария, оратора Антония, всех прочих, кто был или консулом или претором, были выставлены на форуме. Никому не разрешено было предавать погребению кого-либо из числа убитых; тела их растерзали птицы и псы. Безнаказанно убивали друг друга политические противники; другие подвергнуты были изгнанию, у третьих было конфисковано имущество, четвертые были смещены с занимаемых ими должностей. Законы, изданные при Сулле, были отменены. Все друзья его предавались смерти, дома их отдавались на разрушение, имущество конфисковывалось, владельцы его объявлялись врагами отечества. Искали даже жену и детей Суллы, но они успели бежать. Вообще недостатка в многочисленных и разнообразных бедствиях не было.

74. Помимо всего этого, Марий и Цинна после стольких убийств, совершенных без судебного разбирательства, пожелали еще придать своей власти видимость законности и выдвинули обвинителей против жреца Юпитера Мерулы, будучи разгневаны на него за то, что он, хотя и с соблюдением законного порядка, был преемником Цинны по консульству. То же самое сделали они в отношении Лутация Катула, бывшего сотоварищем Мария по консульству во время войны с кимврами и спасенного им в свое время. Дело в том, что Катул проявил в отношении Мария неблагодарность и самым решительным образом стоял за его изгнание. И Мерула и Катул содержались под тайным арестом, а когда наступил назначенный день, вызваны были в суд, — обвиненные могли быть привлечены к суду лишь после четырехкратного объявления и в законом установленные сроки. Мерула вскрыл себе артерии, оставив записку, в которой он писал, что, вскрывая себе артерии, он снял свой головной убор — не дозволено было в нем умирать жрецу. Катул в только что просмоленном и сыром еще помещении разогрел уголья и добровольно задохнулся. Так погибли они оба. Рабы же, перебежавшие к Цинне, согласно его объявлению получившие свободу и служившие теперь в войске Цинны, вторгались в дома, грабили их и убивали всех, кто попадался им под руку. Некоторые из рабов расправлялись преимущественно со своими бывшими господами. Цинна неоднократно запрещал им делать это, но они его не слушались. Тогда Цинна в одну ночь, когда рабы спали, окружил их отрядом, состоящим из галлов, которые всех рабов и перебили. Так рабы получили должное возмездие за проявленное ими неоднократно нарушение верности к своим господам.

75. На следующий год36 консулами были избраны Цинна во второй раз, Марий в седьмой. Таким образом исполнилось предсказание о семи орлятах после изгнания и осуждения Мария на смерть как врага отечества. Однако Марий умер в первый же месяц своего консульства, в то время когда он строил всякого рода жестокие планы против Суллы. Избранного на место Мария Валерия Флакка Цинна откомандировал в Малую Азию, а после смерти его взял в товарищи по консульству Карбона.

76. Тем временем Сулла спешил вернуться в Рим и обратиться на своих врагов, быстро покончив37, как мною рассказано, с Митридатовой войной; в течение менее трех лет он истребил 160 000 людей, подчинил римлянам Грецию, Македонию, Ионию, Малую Азию и многие другие народы, принадлежавшие ранее Митридату, самого царя лишил всего его флота и ограничил его власть обладанием исключительно только его отцовским наследием. Сулла возвратился с большим преданным ему войском, хорошо вышколенным, гордящимся его подвигами; он имел при себе также много кораблей, денег, замечательное вообще снаряжение. Враги Суллы настолько боялись его, что Карбон и Цинна, в страхе перед ним, отправили людей по всей Италии собирать деньги, войска, хлеб. Вместе с тем они привлекли в число своих сторонников знатных, а в италийских городах возбуждали в особенности новых граждан, указывая на то, что из-за них они попали в такую передрягу. Были отремонтированы суда, созван флот, стоявший в Сицилии. Он охранял морское побережье. Таким образом, и со стороны Цинны и Карбона, отчасти из страха, не было недостатка в быстрых и энергичных подготовительных действиях.

77. Тем временем Сулла, полный горделивых чувств, отправил в сенат послание, в котором перечислял, что он совершил, будучи еще квестором, в Африке против Югурты-нумидийца, что, в качестве легата, в Кимврийскую войну, что, как претор, в Киликии, что, как консул, в Союзническую войну. Всего же более он гордился своими недавними подвигами против Митридата, причем перечислял подробно те народы, подвластные ранее последнему, которые он присоединил теперь к римлянам. Нисколько не менее гордился он и тем, что приютил у себя находившихся в бедственном положении бежавших к нему лиц, изгнанных из Рима Цинною, несчастия которых он облегчил. В награду за все это, писал Сулла, партийные недруги объявили его врагом отечества, разрушили его дом, убили его друзей; его жена и дети с трудом спаслись к нему. Теперь он немедленно же явится на помощь Риму и отомстит врагам за все ими содеянное. Всем причем гражданам, в том числе и новым, Сулла обещал наперед полное прощение. Когда послание Суллы было прочитано, всех обуял страх. Были отправлены к нему послы, которые должны были постараться примирить его с его врагами и объявить: если он нуждается в обеспечении своей личной безопасности, пусть как можно скорее известит об этом сенат. Цинне и его сторонникам было запрещено набирать войско, пока не придет от Суллы ответ. Они обещали исполнить это. Но лишь только уехали послы, Цинна и Карбон тотчас же сами назначили себя консулами и на следующий год, чтобы из-за выборов не спешить с возвращением. Вместе с тем Цинна и Карбон объезжали Италию, осматривали войско и переправляли его по частям на кораблях в Либурнию, чтобы оттуда выступить против Суллы.

78. Первый отряд войска благополучно переправился. А когда переправляли следующий отряд, поднялась буря, и те солдаты, которые успели спастись на сушу, немедленно же разбежались по своим городам под предлогом, что по доброй воле они не желают идти сражаться с гражданами. Тогда все прочие, узнав это, объявили, что они вовсе не желают отправляться в Либурнию. В гневе Цинна созвал их на собрание, чтобы там им пригрозить. Но солдаты явились тоже не с добрыми чувствами и собирались себя защищать. В это время один из ликторов, шедший пред Цинною, ударил одного попавшегося ему на глаза солдата. Тогда другой солдат ударил ликтора. Цинна приказал его схватить. Поднялся всеобщий крик, в Цинну полетели камни. Стоявшие близко к Цинне обнажили кинжалы и закололи его. Так и Цинна умер в бытность свою консулом38. Карбон стал звать идти на Рим переправившихся из Либурнии, но сам, боясь всего происшедшего, не входил в Рим, несмотря на то, что народные трибуны очень звали его на выборы сотоварища по должности. Лишь после того как трибуны пригрозили Карбону объявить его частным человеком, он вернулся в Рим и назначил консульские выборы. Но в этот день были неблагоприятные знамения, и Карбон назначил другой день. Но и тогда молния ударила в храм Луны и Цецеры, и авгуры перенесли выборы на летнее солнцестояние. Консулом остался один Карбон.

79. Послам, явившимся к Сулле от сената, он дал такой ответ: никогда он не будет другом людей, совершивших такие преступления, однако он не имеет ничего против, если сам город предоставит им возможность спастись; безопасность же в будущем как им, так и нашедшим у него приют он имеет возможность доставить в большей степени, имея на своей стороне преданное войско. Из одного этого ответа становилось совершенно ясно, что Сулла не собирается распустить свою армию и что он помышляет уже о тирании. Вместе с тем Сулла потребовал от послов возвратить ему принадлежащее ему звание, его имущество, должность жреца, все привилегии, какими он раньше пользовался, все полностью. Для переговоров об этом Сулла вместе с послами отправил своих людей. Они тотчас же, как только узнали, что Цинна умер и что в Риме нет правительства, вернулись из Брундизия к Сулле без всякого результата39. Сулла с пятью италийскими легионами, 6 000 конницы, присоединив отряды из Пелопоннеса и Македонии, — в общей сложности с сорокатысячной армией двинулся из Пирея в Патры, а из Патр в Брундизий на 1 600 судах. Брундизий впустил Суллу без боя; за это он даровал городу позже освобождение от податей, которым он пользуется и по сие время. Из Брундизия Сулла двинулся с войском вперед.

80. По собственному почину вышел к нему навстречу с отрядом союзного войска бывший тогда еще проконсулом Цецилий Метелл Пий; он давно уже был избран для окончания Союзнической войны, но не возвращался в Рим из-за господства там Цинны и Мария, а ожидал исхода событий в Лигурии. Лица, избранные в проконсулы, сохраняли свои полномочия до своего возвращения в Рим. Вслед за Метеллом явился к Сулле Гней Помпей, вскоре получивший прозвище Великого, сын Помпея, убитого молнией и не считавшегося в числе лиц, благорасположенных к Сулле. Помпей-сын, чтобы не возбудить против себя никаких подозрений, прибыл во главе легиона, набранного им в Пицене, где отец его снискал себе очень высокую репутацию. Вскоре после того Помпей-сын набрал и еще два легиона и оказался в высокой степени полезным Сулле. Поэтому-то он относился к Помпею, несмотря на его молодость, с почтением, так что, говорят, когда Помпей являлся к Сулле, последний только перед ним одним вставал. По окончании войны Сулла послал Помпея в Африку прогнать оттуда сторонников Карбона и водворить на царском престоле Гиемпсала, выгнанного нумидийцами. Сулла разрешил Помпею получить триумф над нумидийцами. Помпей тогда был еще молодым человеком и принадлежал только к сословию всадников. С тех пор Помпей пошел сильно в гору, послан был в Испанию против Сертория и позднее в Понт против Митридата. К Сулле явился и Цетег, прежде злейший его противник из партии Цинны и Мария, изгнанный вместе с ними из Рима. Теперь Цетег пришел к Сулле в качестве умоляющего о защите и предоставлял свои услуги на все, чего Сулла ни пожелает.

81. Обладая большим войском, имея на своей стороне многих друзей из числа знати и пользуясь ими в качестве подначальных по командованию лиц, Сулла и Метелл, оба в звании проконсулов, двинулись вперед. Сулла, получивший звание проконсула в войне с Митридатом, решил не слагать с себя этой должности, хотя Цинна и объявил его врагом отечества. Сулла шел в Рим, питая жесточайшую, хотя и скрываемую, вражду против своих врагов. Римляне, остававшиеся в городе, хорошо знавшие нрав Суллы и помнившие его прежний штурм и захват Рима, были в страхе при мысли об изданных против Суллы декретах, о разрушении его дома, о конфискации его имущества, об убийстве его друзей, о случайном спасении его потомства. Они считали, что средины для них нет — либо победа, либо окончательная гибель. Поэтому в страхе они примкнули к консулам против Суллы, послали в Италию за войском, продовольствием, деньгами; как бывает всегда во время крайней опасности, была проявлена тут большая энергия, огромное рвение.

82. Гай Норбан и Луций Сципион, бывшие тогда консулами, вместе с ними Карбон, бывший консулом в прошлом году, одинаково с прочими были враждебно настроены к Сулле, но они испытывали большой страх при мысли о том, что они натворили. Норбан, Сципион и Карбон собрали в Риме армию, какую могли, присоединили к ней войско, набранное из Италии, и двинулись против Суллы, каждый в отдельности. Их армия состояла сначала из 200 когорт, по 500 человек в каждой, позже силы их увеличились. Общественное настроение было скорее в пользу консулов, чем на стороне Суллы, шедшего против родины, что создавало ему репутацию врага, тогда как консулы, хотя они и действовали в своих личных интересах, выступали все же на защиту отечества. К тому же большинство граждан в Риме чувствовало себя соучастниками во всех преступлениях, совершенных консулами, и стояло на их стороне из страха. Они хорошо знали, что Сулла думает не о наказании их либо об их исправлении, либо же об их устрашении, но что у него в мыслях всеобщая гибель, смертные приговоры, конфискации, убийства. И в своих предположениях они не ошиблись. Война уничтожила все. Зачастую в одной битве гибло 10 000-20 000 человек, а в окрестностях Рима с обеих сторон погибло 50 000. В отношении каждого из оставшихся в живых, в отношении городов Сулла не останавливался ни перед какими жестокостями до тех пор, пока он не объявил себя единоличным владыкою всего римского государства на тот срок, который представлялся ему желательным и нужным.

83. Само божество, казалось, предсказало все это для теперешней войны. Необъяснимые ужасные явления наблюдаемы были многими, и отдельными лицами и массами, по всей Италии. Стали вспоминать об ужасных старинных предсказаниях. Было много чудес: мул разрешился от бремени, беременная женщина родила змею вместо ребенка, бог послал сильное землетрясение, в Риме рухнули некоторые храмы. Все это римляне воспринимали с тяжелым настроением. Капитолийский храм, построенный почти за 400 лет до того, сгорел, причем никто не знал причины пожара. Все это воспринималось массою как указания на предстоящую гибель Италии и самих римлян, как на завоевание самого города и ниспровержение существующего государственного строя.

84. Война началась с того момента, как Сулла в 174-ю олимпиаду высадился в Брундизии. Ее продолжительность в сравнении со значительностью всех происшедших событий, которые быстро следовали друг за другом, подгоняемые личной ненавистью к врагам, была незначительна. Поэтому и самые страдания, вызванные этим быстрым ходом событий, оказались более сильными, более острыми. И, тем не менее, война по всей Италии тянулась третий год, пока Сулла достиг господства. В Испании война продолжалась долгое время даже после смерти Суллы. Велико было число битв, стычек, осад городов и прочих разнообразных видов военных действий, в которых принимали участие полководцы, и все эти военные действия были замечательны. Наиболее же важные и достойные упоминания в общем были следующие:

Первая битва проконсулов с Норбаном была около Канузия. У Норбана погибло 6 000, у Суллы 70 человек; было много раненых. Норбан отступил после этого в Капую.

85. Против Суллы и Метелла, стоявших около Теана, выступил Луций Сципион с другим войском, вялым и желавшим мира. Узнав об этом, Сулла отправил к Сципиону послов с предложением заключить мир, не столько потому, что он надеялся добиться его или нуждался в нем, сколько потому, что он рассчитывал на волнения среди войска. Это и произошло. Сципион получил в результате состоявшегося свидания заложников и спустился на равнину; так как с обеих сторон в переговорах участвовало только трое, то нельзя было узнать содержание их. По-видимому, Сципион отложил окончательный ответ и послал насчет условий переговоров к своему сотоварищу по должности, Норбану, вестника Сертория, войска же противников оставались в бездействии, ожидая ответа Норбана. Серторий на пути захватил Суессу, бывшую на стороне Суллы. Сулла выразил за это претензию Сципиону, а последний, или потому, что он знал о том, что произошло с Суллой, или потому, что он не получил еще ответа от Норбана, — образ действия Сертория, действительно, был неожиданным, — отослал Сулле заложников. Немедленно после этого армия Сципиона, обвинявшая консулов в беспричинном захвате Суессы во время перемирия и в отсылке заложников, чего никто не требовал, тайно согласилась перейти на сторону Суллы, когда он подойдет ближе. После того как это произошло, тотчас же все войско Сципиона перешло на сторону Суллы, так что последний захватил консула Сципиона и его сына Луция, которые оставались одни из всего войска в шатре и были в большом затруднении. Мне кажется, что несчастье Сципиона обнаружило недостаток в нем способности командовать, коль скоро все его войско без его ведома могло заключить столь важный договор.

86. Сципиона и его сына, не будучи в состоянии их переубедить, Сулла отослал обратно, не причинив им никакого вреда. К Норбану в Капую он отправил для ведения мирных переговоров других лиц из опасения, что большая часть Италии стоит еще на стороне консулов, или желая и в отношении Норбана, так же как и в отношении Сципиона, действовать хитростью. Потерпев тут неудачу, — Норбан даже не дал никакого ответа Сулле, так как он, по-видимому, боялся, чтобы тот не поставил его в такое же незавидное положение пред войском, что и Сципиона, — Сулла снялся с лагеря и двинулся вперед, предавая всю вражескую территорию опустошению. Так же поступал на других дорогах Норбан. Карбон поспешил тем временем в Рим и вынес постановление считать врагами отечества Метелла и прочих сенаторов, примкнувших к Сулле. В это время сгорел Капитолийский храм. Ходили слухи, что это дело рук или Карбона, или консулов, или кого-либо, подосланного Суллой. Точных сведений не было, и я не могу сообщить причины, почему храм сгорел. Серторий, давно уже избранный полководцем в Испанию, теперь, после взятия Суессы, бежал туда и, хотя прежние полководцы не хотели принять его, Серторий и в Испании причинил много хлопот римлянам. Между тем у консулов войско все прибывало и прибывало из большей части Италии, державшейся на их стороне, а также из соседившей с Эриданом Галлии. Не оставался в бездействии и Сулла. Он рассылал своих людей по Италии, куда только мог, и собирал войско, действуя дружелюбным обхождением, страхом, деньгами, обещаниями. В этих приготовлениях прошла остальная часть лета.

87. На следующий год40 консулами стали Папирий Карбон во второй раз и Марий, которому было всего 27 лет, племянник знаменитого Мария. Зима и большая стужа парализовали с обеих сторон все предприятия. В начале весны у реки Эзина, к юго-востоку, возгорелась жестокая битва между Метеллом и Кариною, полководцем Карбона. Карина понес большие потери, был обращен в бегство, все же окрестные места от консулов перешли на сторону Метелла. Самого Метелла настиг Карбон, расположился лагерем вокруг него и не выпускал его до тех пор, пока Марий второй, консул, не потерпел поражения в большой битве у Пренесте. Узнав об этом, Карбон перенес свою ставку и вошел в Аримин. Карбона с тыла теснил Помпей. С поражением же у Пренесте дело обстояло так. Сулла захватил Сетий, после чего Марий, расположившийся лагерем вблизи него, подался немного назад. Прибыв к так называемой священной гавани, он выстроил войско в боевой порядок и дрался храбро. Когда левый фланг начал сдавать свои позиции, пять когорт пехоты и две турмы конницы не устояли и дали сигнал к отступлению, побросали свои знамена и передались на сторону Суллы. Для Мария это тотчас же послужило началом несчастного поражения. Все войско под ударами врагов побежало в Пренесте, а Сулла скорым маршем преследовал его. Жители Пренесте приняли первых из числа бежавших, но так как Сулла напал на Пренесте, его жители заперли городские ворота, и Марий был поднят в город на веревках. После того последовала новая большая резня у городских стен, причем Сулла захватил множество пленных; оказавшихся среди них самнитов, как бывших и всегда злыми врагами римлян, он велел всех перебить.

88. В те же самые дни Метелл одержал победу над другою армиею Карбона, причем Метеллу передались уцелевшие в битве пять когорт. Помпей победил Марция у города Сены и разграбил город. Сулла, заперев Мария в Пренесте, отрезал город от сообщения с остальным миром на большое расстояние посредством рва и укреплений, поручив исполнение всего этого дела Лукрецию Офелле; он хотел одолеть Мария уже не сражением, а голодом. Марий, не ожидая в дальнейшем ничего хорошего, поспешил прежде всего расправиться со своими личными врагами. Он послал приказ Бруту, бывшему претором в Риме, собрать под каким-нибудь предлогом сенат и уничтожить Публия Антистия, Папирия Карбона второго, Луция Домиция, Муция Сцеволу, исполнявшего в Риме высшую жреческую должность. Двое из поименованных лиц были, согласно приказанию Мария, умерщвлены в сенате, причем убийцы были допущены в самое помещение сената. Домиций был убит, когда он пустился бежать, выходя из сената, а недалеко от него убит был и Сцевола. Тела убитых были брошены в Тибр — уже вошло в обычай не хоронить их. Сулла вел свою армию, разделив ее на отряды, на Рим по различным дорогам, приказал ей захватить городские ворота, а в случае неудачи идти к Остии. Города, мимо которых проходило войско, в страхе принимали Суллу, а самый Рим при его приближении открыл перед ним ворота. Жителей его угнетал голод; к тому же они привыкли ожидать в будущем более сильные бедствия по сравнению с настоящим.

89. Сулла, узнав об этом, тотчас подступил к Риму и расположил войско перед его воротами на Марсовом поле, а сам вошел в город. Все его противники разбежались. Их имущество было тотчас же конфисковано и пущено в продажу. Сулла созвал народ на собрание. Там он выразил сожаление о неизбежности всего происходящего, но приказал крепиться, так как все это тотчас же прекратится, и государственный порядок должным образом наладится. Поспешно устроив все необходимое и поставив во главе города некоторых из своих сторонников, он двинулся к Клузию, где война была еще в полном разгаре. В это время к консулам присоединилась кельт-иберская конница, посланная находившимися в Испании полководцами. При происшедшей у реки Глания кавалерийской битве Сулла уничтожил 50 всадников, 270 кельт-иберов перебежало к нему, остальных перебил Карбон или из досады на то, что сородичи их перебежали к врагу, или из страха, как бы этого не случилось и с этими. В то же время Сулла с другим отрядом войска разбил врагов у Сатурнии, а Метелл, продвигаясь обходным маршем в окрестностях Равенны, занял территорию Урии, богатую пшеницей равнину. Другие сторонники Суллы вошли посредством измены ночью в Неаполь, перебили всех жителей, кроме немногих успевших бежать, и захватили городские триремы. Между Суллою и Карбоном около Клузия шла жестокая битва с утра до вечера. Противники, оказавшиеся одинаково боеспособными, разошлись, когда стемнело.

90. На Сполетской равнине Помпей и Красс, полководцы Суллы, перебили до 3 000 человек из войска Карбона и приступили к осаде выступавшего против них Карины. Осада продолжалась до тех пор, пока Карбон не послал на подмогу Карине другое войско. Сулла, узнав об этом, устроил засаду и перебил до 2 000 человек из проходившего мимо него войска. Карина ночью, в темноте, когда шел большой дождь, бежал. Осаждавшие что-то заметили, но из-за дождя не обратили на это внимания. Карбон отправил к Пренесте Марию, своему сотоварищу по должности, Марция с 8 легионами, узнав, что Марий бедствует от голода. Помпей, устроив засаду в узком проходе, напал на эти легионы, обратил их в бегство, многих перебил, а остальных окружил на одном холме. Марций, не погасив сторожевых огней, бросился в бегство. Войско, поставив ему в вину то, что он попал в засаду, устроило большой бунт, и один легион целиком, со знаменами, не получив никакого приказания, вернулся в Аримин, а остальные по частям разошлись по своим родным городам, так что у полководца осталось всего лишь 7 когорт. Марций, потерпев такую неудачу, вернулся к Карбону. Тем временем Марк Лампоний из Лукании, Понтий Телесин из Самния, Гутта из Капуи с 70 000 человек спешили высвободить Мария из осады. Но Сулла в узком месте, через которое только и возможно было пробраться, отрезал им путь. Тогда Марий, отчаявшись откуда-нибудь получить помощь со стороны, воздвиг укрепление на большом открытом месте, свез туда боевые машины, собрал войско и пытался вооруженной силой одолеть Лукреция. Ничего не достигнув после многодневных и разнообразных попыток, Марий снова оказался запертым в Пренесте.

91. В те же самые дни Карбон и Норбан по пути к Фавенции подошли незадолго до вечера к лагерю Метелла и, несмотря на то, что оставался всего только один час дня, а кругом лежал частый виноградник, как бы совершенно потеряв рассудок и руководствуясь только раздражением, выстроили войска в боевой порядок, понадеявшись этим неожиданным маневром напугать Метелла. Они потерпели, конечно, поражение в местности, непригодной для боя, к тому же в неурочное время, и попали в гущу растений, причем потеряли много людей. Погибло около 10 000, перебежало к врагу до 6 000, остальные настолько были разобщены между собою, что лишь 1 000 в строевом порядке вернулась в Аримин. Другой легион луканцев, под предводительством Альбинована, узнав о поражении, перешел, несмотря на раздражение Альбинована, к Метеллу. Сам Альбинован не был в состоянии воспрепятствовать их стремительному порыву и вернулся к Норбану, а по прошествии немногих дней вступил в тайные переговоры с Суллою. Получив от него заверение в своей безопасности, если он совершит что-либо замечательное, он пригласил в гости Норбана и бывших у него полководцев, Гая Антипатра и Флавия Фимбрию, брата того Фимбрии, который покончил с собою в Малой Азии, и всех других командиров из войска Карбона, которые тогда были налицо. Когда они все явились, за исключением Норбана, — он один только не пришел, — Альбинован всех их перебил в то время, когда они сидели за столом, а сам бежал к Сулле. Норбан, узнав, что после этого несчастья на сторону Суллы перешел Аримин и многие другие стоявшие поблизости войска, потерял всякое доверие к своим друзьям и уверенность в них — так всегда бывает при несчастьях, — сел на судно, принадлежавшее какому-то частному лицу, и отплыл на Родос. Когда позже Сулла стал требовать выдачи Норбана, а родосцы колебались, как им поступить, Норбан покончил с собою на городской площади.

92. Карбон послал Дамасиппа отвести два других легиона в Пренесте: он чрезвычайно спешил высвободить из осады Мария. Но и эти легионы не могли пройти через охраняемые Суллою узкие проходы. Вся часть Галлии, простирающаяся от Равенны до Альп, передалась целиком на сторону Метелла, а Лукулл одержал около Плаценции победу над другою частью войска Карбона. Узнав об этом, последний, хотя у него стояло еще 30 000 войска под Клузием, были два легиона Дамасиппа и другие два легиона Карины и Марция, хотя самниты сражались, — правда неудачно, — с рвением и с большими силами на его стороне около узких проходов, Карбон, несмотря на все это, потерял всякую надежду и по малодушию убежал с друзьями из Италии в Африку, будучи еще консулом; он намеревался укрепиться теперь вместо Италии в Африке. Оставшаяся часть войска Карбона, стоявшая под Клузием, вступила в битву с Помпеем и потеряла в ней до 20 000 человек. При этой очень чувствительной неудаче и остальная часть этой армии разбрелась по частям по разным городам. Карина, Марций и Дамасипп со всеми бывшими в их распоряжении военными силами отступили к узким проходам, чтобы совместно с самнитами с напряжением всех сил во что бы то ни стало прорваться через проходы. Когда это не удалось, они двинулись против Рима, намереваясь овладеть городом, обезлюдевшим и лишенным продовольствия. В расстоянии ста стадий они раскинули лагерь на территории альбанцев.

93. Сулла, в тревоге за город, быстро отправил вперед конницу, чтобы преградить врагам путь, а сам, сосредоточив свои силы у Коллинских ворот, расположился в полдень лагерем около храма Венеры в то время, когда враги уже раскинули лагерь у города. В происшедшей к вечеру битве Сулла одержал верх на правом фланге, левый же фланг, потерпевший неудачу, бежал к воротам. Старые солдаты, стоявшие на стенах, завидев, что враги вбегают вместе с солдатами левого фланга в ворота, захлопнули ворота при помощи машины; при этом погибло много солдат и много сенаторов, а все остальные от страха и в силу необходимости обратились против неприятеля. Сражение продолжалось всю ночь, и много народа было перебито. В числе убитых были командиры Телесин и Альбин, лагери которых были захвачены. Луканец Лампоний, Марций, Карина и все прочие бывшие с ними командиры из партии Карбона бежали. С обеих сторон в этом деле погибло, кажется, 50 000 человек. Пленных, число которых превышало 8 000 и большинство которых были самниты, Сулла приказал прикончить. Спустя день к нему были доставлены попавшие в плен Марций и Карина. И их обоих, хотя они и были римляне, Сулла не пощадил, а, убив, отослал их головы в Пренесте к Лукрецию, чтобы он пронес их вокруг стен города.

94. Жители его при виде этого и узнав, что вся армия Карбона погибла, что сам Норбан бежал из Италии, что вся прочая Италия и Рим добровольно подчинились Сулле, сдали Пренесте Лукрецию, Марий скрылся в подземный ров, где немного времени спустя и покончил с собою. Лукреций, отрубив его голову, отправил ее Сулле. Говорят, Сулла, положив ее на форуме пред рострами, надсмеялся над молодостью консула и сказал: «Нужно сначала стать гребцом, а потом управлять рулем». Лукреций, одолев Пренесте, немедленно приказал казнить одних подначальных Марию командиров из числа сенаторов, других посадил под арест. Их убил прибывший затем в Пренесте Сулла. Всем жителям Пренесте Сулла приказал выйти вперед, без оружия, на равнину. Когда они вышли, Сулла отделил очень немногих, тех, которые были ему в чем-либо полезны, остальным приказал собраться в три отдельные друг от друга группы, состоявшие из римлян, самнитов и пренестинцев. Когда они так сгруппировались, он объявил римлянам: хотя их поступки и достойны смерти, он их все-таки прощает, зато всех других приказал перебить, но их жен и детей он отпустил, не причинив им никакого вреда. Самый город, бывший среди тогдашних городов очень богатым, Сулла отдал на разграбление. Таким образом, пал и Пренесте. Но другой город, Норба, все еще энергично сопротивлялся, пока Эмилий Лепид не проник в него ночью при содействии измены. Жители Норбы, разгневанные этою изменою, одни сами покончили с собой, другие по взаимному соглашению убивали друг друга, третьи умерщвляли себя через повешение, наконец, были и такие, которые запирали двери своих домов и поджигали их. Поднявшийся сильный ветер так истребил огнем город, что от него не осталось никакой добычи. Так самоотверженно погибли жители Норбы.

95. Когда с войной в Италии было покончено мечом и огнем, полководцы Суллы стали объезжать города и в тех из них, которые возбуждали подозрение, ставили гарнизоны. Помпей был послан в Африку против Карбона и в Сицилию против тамошних его приверженцев. Сам Сулла созвал римлян в собрание, на котором он много и велеречиво говорил о себе, но вместе с тем наговорил и много ужасов для устрашения других. Он заявил, что улучшит положение народа, если его будут слушаться; зато по отношению к своим врагам он не будет знать никакой пощады вплоть до причинения им самых крайних бедствий; точно так же он жестоко расправится со всеми преторами, квесторами, военными трибунами, со всеми прочими, кто помогал его врагам с того дня, когда консул Сципион не сдержал заключенного с Суллою соглашения. Сразу же после этого Сулла присудил к смертной казни до 40 сенаторов и около 1 600 так называемых всадников. Сулла, кажется, первый составил списки приговоренных к смерти и назначил при этом подарки тем, кто их убьет, деньги — кто донесет, наказания — кто приговоренных укроет. Немного спустя он к проскрибированным сенаторам прибавил еще других. Все они, будучи захвачены, неожиданно погибали там, где их настигли, — в домах, в закоулках, в храмах; некоторые в страхе бросались к Сулле и их избивали до смерти у ног его, других оттаскивали от него и топтали. Страх был так велик, что никто из видевших все эти ужасы даже пикнуть не смел. Некоторых постигло изгнание, других — конфискация имущества. Бежавших из города всюду разыскивали сыщики и, кого хотели, предавали смерти.

96. Были убиты, подверглись изгнанию, конфискации имущества, многие из числа тех италийцев, которые повиновались Карбону, Норбану, Марию или их подначальным командирам. По всей Италии учреждены были над этими лицами жестокие суды, причем выдвигались против них разнообразные обвинения. Их обвиняли или в том, что они были командирами, или в том, что служили в войске, или в том, что вносили деньги или оказывали другие услуги, или вообще в том, что они подавали советы, направленные против Суллы. Поводами к обвинению служили гостеприимство, дружба, дача или получение денег в ссуду. К суду привлекали даже за простую оказанную услугу или за компанию во время путешествия. И всего более свирепствовали против лиц богатых. Когда единоличные обвинения были исчерпаны, Сулла обрушился на города и их подвергал наказанию, либо срывая их цитадели, либо разрушая их стены, или налагая на граждан штрафы, или истощая их самыми тяжелыми поборами. В большую часть городов Сулла отправил колонистов из служивших под его командою солдат, чтобы иметь по всей Италии свои гарнизоны; землю, принадлежавшую этим городам, находившиеся в них жилые помещения Сулла делил между колонистами. Это снискало их расположение к нему и после его смерти. Так как они не могли считать свое положение прочным, пока не укрепятся распоряжения Суллы, то они боролись за дело Суллы и после его кончины.

Пока все это происходило в Италии, Карбон со многими знатными убежал из Ливии в Сицилию, а оттуда на остров Корсику, где он был схвачен посланным Помпеем отрядом. И всех прочих Помпей приказал сопровождавшим его лицам убивать, не приводя даже к нему. Карбона же, бывшего три раза консулом, он велел связанным привести к себе, поносил его при всем народе, а затем убил и голову его послал Сулле.

97. Когда Сулла расправился со своими врагами, как хотел, и когда у него оставался один только враг — Серторий, да и тот был далеко, он послал против него в Испанию Метелла. В Риме Сулла устроил все по своему желанию. Не было и речи о каких-либо законах или о голосованиях или о выборах по жребию: все от страха дрожали, попрятались, безмолвствовали. Было постановлено признать прочно закрепленными и не подлежащими контролю все распоряжения Суллы, сделанные им в бытность его консулом и проконсулом. Ему воздвигли позолоченную конную статую перед рострами и сделали подпись: «Статуя Корнелия Суллы, счастливого императора». «Счастливым» называли его льстецы вследствие постоянно сопутствующего ему счастья в борьбе с врагами. И лесть эта закрепилась затем в прозвище, данном Сулле. Я встретил в одном сочинении, что Сулла был провозглашен «Эпафродитом» в этом постановлении, и это сообщение мне показалось не невероятным, так как он носил также прозвище «Фауст»; последнее прозвище по своему значению очень близко к «счастливый» и «изящный». Имеется и подтверждающее это предсказание оракула, данное некогда Сулле, когда он вопрошал о своем будущем:

«Римлянин, мне повинуйся! Киприда великую силу Роду Энея дала. Бессмертным богам ежегодно Первинки не забывай от плодов уделять и подарки Богу Дельфийскому шли! У подножия снежного Тавра Город обширный лежит, — он по имени назван Киприды, В городе том обитают карийцы. Там сложишь секиру, И осенит тебя власть своею широкою тенью».

Какое бы прозвище ни постановили даровать Сулле римляне, воздвигая его статую, мне кажется, они сделали это, либо желая скрыто посмеяться над ним, либо умилостивить его. Сам он послал в Дельфы золотой венок и золотую секиру с такою надписью:

«Сулла владычный дары посвящает тебе, Афродита, Видел тебя он такою во сне, — ты в доспехах Ареса Шла по рядам войсковым, бранной отвагой дыша!»

98. Сулла поистине был царем или тираном не по избранию, а по силе и мощи. Ему, однако, нужна была хотя бы видимость того, что он избран, и он достиг этого следующим образом. Древние римские цари были царями в силу присущей им доблести. И когда кто-либо из них умирал, правили поочередно сенаторы в течение пяти дней, пока народ не ставил на царствование другого царя. Этого пятидневного правителя называли «междуцарем» — он был царем на пять дней. Потом при истечении срока консульства старые консулы всегда назначали выборы новых консулов; но если по какому-либо обстоятельству консула в данный момент не было налицо, то до выбора новых консулов назначался опять-таки междуцарь. Сулла ухватился за этот обычай. Консулов тогда не было: Карбон умер в Сицилии, Марий — в Пренесте. Сулла выехал недалеко от Рима и приказал сенату избрать так называемого междуцаря. Сенат избрал Валерия Флакка в надежде, что он внесет предложение устроить выборы консулов. Тогда Сулла поручил Флакку внести в народное собрание следующее предложение: по мнению его, Суллы, для Рима в настоящее время было бы полезно, чтобы в нем было диктаторское правление, хотя этот обычай прекратился 400 лет тому назад. Тот, кто будет избран, должен править не определенный срок, но до тех пор, пока Рим, Италия, вся римская держава, потрясенная междоусобными распрями и войнами, не укрепится. Это предложение имело в виду самого Суллу — в этом не было никакого сомнения. Сулла и сам не мог скрыть этого и в конце своего послания открыто заявлял, что, по его мнению, именно он в настоящее время будет полезен для Рима.

99. Вот какое послание отправил Сулла. Римляне понимали, что им не приходится уже производить выборы по доброй воле, по закону, что вообще не они являются господами положения. В таком затруднительном положении они готовы были приветствовать хотя бы тень выборов как показную видимость свободы. Поэтому они выбрали Суллу на срок, на какой он хочет, полномочным правителем-тираном. Правда, и диктаторская власть в старину была неограниченной тиранией, но она ограничивалась коротким сроком. Тогда же впервые, не будучи ограничена временем, она становилась вполне тиранией. Тем не менее для красного словца было прибавлено, что Сулла избирается диктатором для проведения законопроектов, которые он составит лично сам для упорядочения государственного строя. Так-то римляне, управлявшиеся царями в течение свыше 60 олимпиад, затем пользовавшиеся демократией и управлявшиеся консулами как годичными представителями государства в течение 100 олимпиад, снова испробовали царскую власть. Греки считали тогда 175-ю олимпиаду; впрочем, в Олимпии тогда не было никаких собраний, за исключением бега на стадии. Дело в том, что Сулла пригласил в Рим всех атлетов и устроил все прочие виды зрелищ во славу его подвигов в войне против Митридата и в Италии. Предлогом для устройства всех этих торжеств было дать передохнуть народу от страданий и поднять его настроение.

100. Чтобы сохранить видимость исконного государственного строя, Сулла допустил и назначение консулов41. Консулами стали Марк Туллий и Корнелий Долабелла. Сам Сулла, как обладающий царской властью и будучи диктатором, стоял выше консулов. Пред ним, как пред диктаторами, носили 24 секиры, столько же, сколько носимо было и пред прежними царями. Многочисленные телохранители окружали Суллу. Существующие законы он начал отменять и вместо них издавал другие. Так, например, он воспретил занимать должность претора ранее отправления должности квестора и должность консула ранее отправления должности претора, он воспретил занимать вновь ту же самую должность до истечения 10 лет. Должность народных трибунов он почти совершенно уничтожил, лишив ее всякого значения и законом воспретив народному трибуну занимать какую-либо другую должность. Следствием этого было то, что все дорожившие своей репутацией или происхождением стали уклоняться в последующее время от должности трибуна. Впрочем, я не могу наверное сказать, был ли Сулла инициатором существующего теперь порядка, по которому назначение народных трибунов было перенесено из народного собрания в сенат. К числу членов сената, совершенно обезлюдевшего из-за междоусобных распрей и войн, Сулла прибавил до 300 новых членов из наиболее знатных всадников, причем голосование каждого из них поручено было трибам. В состав народного собрания Сулла включил, даровав им свободу, свыше 10 000 наиболее молодых и крепких рабов, принадлежавших ранее убитым римлянам. Всех их Сулла объявил римскими гражданами, по своему имени назвав их Корнелиями, чтобы тем самым иметь возможность пользоваться голосами 10 000 таких членов народного собрания, которые готовы были исполнять все его приказания. То же самое он намеревался сделать и в отношении италийцев: он наделил служивших в его армии солдат 23 легионов, как об этом сказано мною ранее, большим количеством земли в городах, частью еще не подвергшейся переделу, частью отнятой в виде штрафа от городов.

101. Вообще Сулла был человек жестокий, крайне вспыльчивый. Квинт Лукреций Офелла, завоевавший для него Пренесте, одолевший путем осады консула Мария и тем самым завершивший победу Суллы, желал быть консулом, хотя он был еще только всадником и не отправлял ни квесторской, ни преторской должности. Лукреций претендовал на консульство, опираясь на старый обычай и основываясь на значительности всего им совершенного; он просил и граждан о поддержке его домогательства. Сулла стал препятствовать этому и старался удержать Лукреция, но не мог его убедить. Тогда он убил Лукреция на форуме. Созвав народ в собрание, Сулла сказал: «Вы, граждане, знаете и услышите это теперь от меня: я убил Лукреция, так как он меня не послушался». И к этим словам присоединил такой рассказ: «Вши кусали земледельца в то время, как он пахал. Два раза он оставлял плуг, снимал свое исподнее платье и очищал его. А когда вши его снова начали кусать, он, чтобы часто не приходилось ему прерывать свою работу, сжег платье. И я советую тем, кто дважды побежден мною, не просить у меня на третий раз огня». Такими речами Сулла запугал римлян и правил ими, как хотел. Он получил триумф за Митридатову войну. По этому поводу некоторые называли его власть в шутку царскою властью, от которой он отрекается, так как он только скрывает имя царя. Другие говорили, что его действия доказывают обратное, и называли власть Суллы общепризнанной тиранией.

102. Такие горькие последствия имела эта война для Рима и для всей Италии. Последствия эти сказались и на всех народах за пределами Италии, которые еще ранее пострадали от войны с пиратами, с Митридатом, с Суллою или изнемогали от больших налогов, так как римская казна из-за междоусобных распрей страдала недостатком денежных средств. Ведь все народы, все союзные с Римом цари, все города, не только обязанные платить дань, но и те, которые присоединились к Риму и связаны были с ним договорами, скрепленными клятвами, все города, которые благодаря союзу с Римом или за какие-либо другие свои добродетели пользовались автономией и были свободны от уплаты податей, — все они получили теперь приказание платить дань и повиноваться. Некоторые города лишились своих территорий и гаваней, предоставленных им по договору с Римом. Александр, сын бывшего египетского царя Александра, воспитывался на Косе, был выдан косцами Митридату, бежал от него к Сулле и стал близким к нему человеком. Его Сулла назначил царем Александрии, руководствуясь тем, что там не было мужского представителя власти, а женщины, происходившие из царского рода, нуждались в родственнике мужчине. На самом деле Сулла рассчитывал хорошо поживиться с богатого царства. Молодой человек, опираясь на Суллу, стал править в Александрии слишком уж нехорошо. Поэтому после 19-дневного его управления александрийцы провели его из царского дворца в гимнасий и там убили. Так-то александрийцы, опираясь на силу своего государства и не испытав еще бедствий от внешнего врага, не боялись других.

103. В следующем году42 Сулла, хотя он был диктатором, притворно желая сохранить вид демократической власти, принял во второй раз консульство вместе с Метеллом Благочестивым. Может быть, поэтому и теперь еще римские императоры, назначая консулов в Риме, иногда объявляют самих себя таковыми, считая за что-то прекрасное соединить с верховною властью также и консульство.

На следующий год43 народ, ублажая Суллу, снова избрал его консулом. Но Сулла не принял этого избрания, назначил консулом Сервилия Исаврика и Клавдия Пульхра, а сам добровольно сложил с себя свою большую власть, хотя никто его к этому не побуждал. И этот его поступок мне также представляется удивительным, именно, что один только Сулла, хотя никто на этом не настаивал, первый передал такую большую власть не своим детям, как это сделали Птолемей в Египте, Ариобарзан в Каппадокии, Селевк в Сирии, а тем, над кем он властвовал. Странно также и то, что Сулла добровольно сложил с себя ту власть, которой он овладел после того, как произвел для получения ее столько насилий, подвергся стольким опасностям. Не менее удивительно также и то, что он не побоялся сделать это после того, как в веденной им войне было истреблено более 100 000 цветущего населения, после того, как он убил и изгнал из числа своих врагов 90 сенаторов, до 15 консулов, 2 600 так называемых всадников (вместе с изгнанными), причем у многих из всех этих лиц имущество было конфисковано, тела многих из них выброшены без погребения. Сулла, не побоявшись ни оставшихся в Риме, ни изгнанников, ни тех городов, которых он лишил цитаделей, стен, укреплений, денег, привилегий, объявил себя частным человеком.

104. Столько было в этом человеке смелости, такое сопутствовало ему счастье! Говорят, когда Сулла сложил с себя власть, он прибавил на форуме, что, если кто-либо потребует, он готов дать ответ во всем происшедшем, что он отменил ликторов для себя, отставил своих телохранителей и в течение долгого времени один, лишь со своими друзьями, появлялся среди толпы, которая и теперь еще смотрела на него со страхом. Когда он возвращался домой, лишь один мальчик стал упрекать Суллу, и так как мальчика никто не сдерживал, он смело дошел с Суллой до его дома и по пути продолжал ругать его. И Сулла, распалявшийся гневом на высокопоставленных людей, на целые города, спокойно выносил ругань мальчика. Только при входе в дом он сознательно или случайно произнес пророческие слова о будущем: «Этот мальчик послужит помехою для всякого другого человека, обладающего такою властью, какою обладал я, слагать ее». И действительно, прошло короткое время, и римляне поняли, как Сулла был прав: Гай Цезарь своей власти не сложил. Причина, почему Сулла пожелал стать из частного человека тираном и из тирана обратиться снова в частного человека и после этого проводить жизнь в сельском уединении, заключается, на мой взгляд, в том, что он за всякое дело брался с пылом и проводил его со всей энергией. Сулла переехал в свое поместье в Кумах, в Италии, и там в тишине развлекался рыбной ловлей и охотой, и не потому, что он остерегался вести жизнь частного человека, проживая в городе, не потому, что он не чувствовал в себе достаточно силы для новых предприятий. Он находился еще в цветущем возрасте и обладал полным здоровьем. В Италии к его услугам были 120 000 человек, недавно служивших под его начальством и теперь получивших от него большие подарки, обильные земельные наделы; в его распоряжении были в Риме 10 000 корнелиев и прочий народ, принадлежавший к числу его сторонников, преданный ему, страшный для других; все они как действовавшие раньше вместе с Суллой видели свою безопасность в том, чтобы он долго жил. Мне кажется, Сулла пресытился войнами, властью, Римом и после всего этого полюбил сельскую жизнь.

105. Лишь только Сулла удалился от дел, а римляне избавились от убийств и произвола, постепенно снова стали возгораться новые волнения44. Назначенные консулы, Квинт Катул, из партии Суллы, и Эмилий Лепид, из противной ему партии, питали один к другому злейшую вражду, и между ними тотчас же началась размолвка. Ясно было, какие из всего этого произойдут беды.

Сулла, проживая в своем поместье, видел сон. Ему приснилось, что его уже зовет к себе его гений. Тотчас же, рассказав своим друзьям виденный им сон, он поспешно стал составлять завещание, окончил его в тот же день, приложил печать и к вечеру заболел лихорадкой, а ночью умер, будучи 60 лет. Это был, по-видимому, как показало и его имя, счастливейший человек во всем до конца своей жизни, если считать счастьем для человека исполнение его желаний. В Риме смерть Суллы вызвала тотчас же междоусобную распрю. Одни требовали, чтобы тело Суллы было провезено торжественно по всей Италии, выставлено в Риме на форуме и погребено за государственный счет. Но Лепид и его сторонники воспротивились этому. Одержали верх, однако, Катул и сулланцы. Тело Суллы провезено было по всей Италии и доставлено в Рим. Оно покоилось в царском облачении на золотом ложе. За ложем следовало много трубачей, всадников и прочая вооруженная толпа пешком. Служившие под начальством Суллы отовсюду стекались на процессию в полном вооружении, и по мере того, как они приходили, они тотчас выстраивались в должном порядке. Сбежались и другие массы народа, свободные от работы. Пред телом Суллы несли знамена и секиры, которыми он был украшен еще при жизни, когда был правителем.

106. Наиболее пышный характер приняла процессия, когда она подошла к городским воротам и когда тело Суллы стали проносить через них. Тут несли больше 2 000 золотых венков, поспешно изготовленных, дары от городов и служивших под командою Суллы легионов, от его друзей. Невозможно исчислить другие роскошные дары, присланные на похороны. Тело Суллы, из страха перед собравшимся войском, сопровождали все жрецы и жрицы по отдельным коллегиям, весь сенат, все должностные лица с отличительными знаками их власти. В пышном убранстве следовала толпа так называемых всадников и отдельными отрядами все войско, служившее под начальством Суллы. Оно все поспешно сбежалось, так как все солдаты торопились принять участие в печальной церемонии, со своими позолоченными знаменами, в посеребренном вооружении, какое и теперь еще обыкновенно употребляется в торжественных процессиях. Бесконечное количество было трубачей, игравших по очереди печальные похоронные песни. Громкие причитания произносили сначала по очереди сенаторы и всадники, далее войско, наконец, народ, одни истинно скорбя по Сулле, другие из страха перед ним — и тогда они не меньше, чем при его жизни, боялись и его войска и его трупа. Ибо при виде всего происходящего, при воспоминании о том, что Сулла сделал, они преисполнялись страхом и должны были согласиться с противниками, что он был действительно счастливейшим из мужей, но и мертвый — самым страшным противником для них. Когда труп Суллы был поставлен на кафедре на форуме, откуда произносятся речи, надгробную речь держал самый лучший из тогдашних ораторов, потому что сын Суллы, Фауст, был еще очень молод. После того наиболее сильные из сенаторов подняли труп на плечи и понесли его к Марсову полю, где хоронили только царей. Траурный костер был окружен всадниками и войском.

107. Таков был конец Суллы. Сразу же, возвращаясь от погребального костра, консулы стали пререкаться и ссориться между собою; горожане же были одни на стороне одного консула, другие — другого. Лепид, желая привлечь и италийцев на свою сторону, говорил, что он отдаст им землю, отнятую у них Суллою. Сенат был в страхе и обязал под присягою обоих консулов не решать дела войною. Лепид, получивший по жребию Трансальпийскую Галлию, не прибыл на выборы, намереваясь на следующий год, невзирая на данную им клятву, без стеснения начать войну против приверженцев Суллы; Лепид думал, что клятва с него взята только на год его консульства. Так как он не скрывал своих планов, то сенат решил отозвать его из Галлии. Лепид, хорошо зная, почему его отзывают, явился со всем своим войском, собираясь войти с ним в город. Когда это сделать Лепиду не дозволили, он через глашатая приказал взяться за оружие. То же самое, в противовес ему, сделал Катул. Недалеко от Марсова поля между ними произошла битва, Лепид потерпел поражение и, не будучи в силах дальше сопротивляться, отплыл в Сардинию, где и умер от чахотки. Его войско разошлось отдельными отрядами; наиболее сильную его часть Перпенна отвел в Испанию к Серторию.

108. Из событий, связанных с эпохою Суллы, остается лишь война против Сертория45. Она продолжалась восемь лет и была нелегкою для римлян, так как ее пришлось вести не только против иберов, но также против римлян и Сертория. Уже раньше он был избран для управления Испанией, был союзником Карбона против Суллы, захватил Суессу во время перемирия, бежал и вернулся в назначенную ему провинцию. С войском из Италии, усиленным кельтиберами, Серторий прогнал из Испании бывших до него там начальников, которые, желая угодить Сулле, не передавали Серторию своих полномочий, и храбро сражался против Метелла, посланного Суллою. Славясь своею смелостью, Серторий собрал вокруг себя совет из 300 находившихся при нем его сторонников и говорил, что это римский совет, названный им в издевательство сенатом.

После смерти Суллы46, а затем и Лепида Серторий с другим войском из италийцев, которое привел к нему полководец Лепида, Перпенна, намеревался, по-видимому, идти походом на Италию. Это и случилось бы, если бы сенат, испуганный этим, не послал другое войско в Испанию, помимо там бывшего, и другого полководца, а именно Помпея, человека еще молодого, но прославившегося своими действиями при Сулле в Африке и в самой Италии.

109. Помпей смело перешел Альпы не по той трудной дороге, по которой шел в свое время Ганнибал. Он проложил другую дорогу около истоков Родана и Эридана, которые вытекают из Альпийских гор в недалеком расстоянии друг от друга. Одна протекает через область трансальпийских галлов и изливается в Тирренское море, другая изливается по ею сторону Альп в Ионийское море и меняет свое название на Пад. Когда Помпей явился в Испанию47, Серторий перебил весь его легион, вышедший за фуражом, со вьючными животными и обозной прислугой, разграбил и разрушил на глазах у самого Помпея город Лаврон. Во время штурма города одна женщина, когда какой-то солдат хотел изнасиловать ее, пальцами выколола себе глаза. Серторий, узнав об этом, приказал истребить всю когорту, которая, хотя бы в лице одного солдата, позволила себе такой дикий поступок.

110. Наступившая зима положила конец военным действиям. Но с началом весны враждующие стороны выступили друг против друга48: Метелл и Помпей с Пиренейских гор, где они зимовали, Серторий и Перпенна — из Лузитании. Стычка произошла около города Сукрона. При ясном небе слышался страшный гром, мелькали невиданные молнии, но враги, как опытные в военном деле, отнеслись к этому без всякого страха, и резня с обеих сторон была жестокая до тех пор, пока Метелл не обратил в бегство Перпенну и не подверг разграблению его лагерь, а Серторий одержал победу над Помпеем, причем последний был опасно ранен в бедро копьем. Это положило конец сражению. У Сертория была белая ручная, гулявшая на свободе лань. Когда она исчезла, Серторий, считая это для себя неблагоприятным предзнаменованием, был в дурном расположении духа и ничего не предпринимал, так что из-за этой лани враги даже стали подсмеиваться над ним. Когда же она показалась и помчалась через густой лес, Серторий выбежал и тотчас же, как бы под ее предводительством, напал на неприятеля. Немного спустя он выдержал большой бой, от полудня до восхода звезд, около Сагунта. Сражаясь сам на коне, он одолел Помпея, убил из его войска до 6 000 человек, потеряв сам 3 000. Метелл и в этой битве истребил около 5 000 из армии Перпенны. На следующий день после этой битвы Серторий, прихватив большое количество туземцев, вечером неожиданно напал на лагерь Метелла, смело намереваясь отрезать его рвом. Но когда на него повел наступление Помпей, Серторий отказался от своего смелого плана. Таковы были военные действия в течение лета. Зима снова разъединила врагов.

111. В следующем году49, в 170-ю олимпиаду, к римлянам по завещанию присоединились две области: Вифиния, которую им оставил Никомед, и Кирена, принадлежавшая царю Птолемею, потомку Лага, носившему прозвище Апион. Военные действия были в полном разгаре. Воина с Серторием в Испании, война с Митридатом на востоке, война с пиратами повсеместно на море, война на Крите против критян, война с гладиаторами в Италии, возникшая внезапно и оказавшаяся для римлян очень тяжелой. Вынужденные разделить на столько частей свои военные силы, римляне все-таки послали в Испанию два новых легиона. С ними и со всем старым войском Метелл и Помпей снова спустились с Пиренейских гор к Иберу. Серторий и Перпенна вышли к ним навстречу из Лузитании. В это время многие из войска Сертория стали перебегать к Метеллу.

112. Разгневанный этим Серторий жестоко и по-варварски поносил перебежчиков и этим навлек на себя ненависть. Всего же более обвиняло Сертория войско в том, что он вместо римлян повсеместно стал привлекать на службу в качестве копьеносцев кельт-иберов, поручал им должности телохранителей, отстранив римлян. Упреки в неверности были для войска невыносимы, коль скоро ему приходилось служить под начальством римских врагов. Задевало солдат всего более и то, что они из-за Сертория, как оказывалось, нарушили верность своей родине, а между тем сам же Серторий обвинял их в неверности. Они считали оскорбительным для себя и то, что оставшиеся при Серторий подвергались осуждению из-за попадавшихся среди них перебежчиков. Между тем и кельт-иберы, придравшись к этому, надругались над римлянами как над лицами, потерявшими доверие. При всем этом римляне все-таки не уходили окончательно, нуждаясь в Сертории: не было в то время человека более воинственного, более удачливого, чем он. Поэтому-то и кельт-иберы называли Сертория за быстроту его действий вторым Ганнибалом, которого они считали из всех бывших у них полководцев самым смелым и самым хитрым. Таково было настроение в войске Сертория. Тем временем войско Метелла делало набеги на многие города, находившиеся во власти Сертория, и мужское население их приводило в подчиненные Метеллу места. Когда Помпей осаждал Палланцию и подвел к деревянным стенам ее колодки, прибывший Серторий освободил город от осады, но Помпей успел все-таки поджечь стены, после чего возвратился к Метеллу. Серторий восстановил упавшие стены и, напав около местечка Калачур на римский лагерь, убил 3 000 человек. Вот это происходило в Испании в этом году.

113. В следующем году50 римские полководцы, набравшись еще больше смелости и презрения к врагам, стали нападать на города, находившиеся во власти Сертория, многие из них привлекли на свою сторону и стали подступать к другим городам, ободренные успехом своих предприятий. Однако до большой битвы дело нигде не дошло, но снова…, до тех пор, пока в следующем году51 они снова не стали продолжать военные действия со все более и более возраставшим презрением к врагу. Серторий же, по божьему попущению, ни с того ни с сего перестал заниматься делами, обставил себя роскошью, проводил время в обществе женщин, в пирах и попойках. Поэтому он терпел неоднократные поражения. Разного рода подозрения сделали Сертория чрезвычайно раздражительным и жестоким в применении карательных мер. Серторий стал подозревать всех, так что и Перпенна, пришедший к нему по своей воле с большим войском после междоусобной распри Эмилия, стал опасаться за себя и вместе с 10 другими лицами составил заговор против Сертория. После того как некоторые из заговорщиков были изобличены и одни из них понесли наказания, другие успели скрыться, Перпенна, неожиданно оставшийся неизобличенным, еще более стал торопиться с исполнением своего замысла. Так как Серторий нигде не отпускал от себя телохранителей, то Перпенна пригласил его на угощение, напоил допьяна его и окружавшую его стражу и всех их перебил во время пира.

114. Войско тотчас же с большим шумом и гневом восстало против Перпенны ненависть к Серторию немедленно перешла в преданность к нему. У всех утихает гнев к мертвым, коль скоро причинявший огорчение сошел с пути, и все начинают жалеть его и вспоминать о его доблестях. Ко всему этому войско Перпенны стало обдумывать и свое настоящее положение. Конечно, оно относилось к Перпенне с презрением, как к обыкновенному человеку, одна только храбрость Сертория, думало войско, могла бы спасти его. Поэтому-то было настроено враждебно к Перпенне также и туземное ополчение, в особенности лузитанцы, услугами которых всего более пользовался Серторий. Когда было вскрыто завещание Сертория, где Перпенна назначен был его наследником, всеобщий гнев и ненависть к Перпенне усилились еще больше за то, что он совершил такую гнусность не только в отношении своего начальника и полководца, но и в отношении своего друга и благодетеля. Дело дошло бы до кулачной расправы, если бы Перпенна не обошел солдат, одних склонив на свою сторону подарками, других обещаниями, третьим пригрозив, а кое с кем и расправившись, чтобы дать острастку другим. При этом Перпенна объезжал туземные племена, созывая собрания, освобождал узников, закованных Серторием в кандалы, возвращал иберам данных ими заложников. Прельщенные всем этим, они стали повиноваться Перпенне как полководцу — это звание он носил после смерти Сертория. Тем не менее враждебное настроение к Перпенне все-таки проявлялось. Дело в том, что он тотчас же, осмелев, начал проявлять большую жестокость в применении карательных мер; так, он приказал убить трех знатных лиц, бежавших к нему из Рима, а также своего племянника.

115. Между тем Метелл направился в другие места Испании. Он полагал, что справиться с Перпенной будет нетрудно и одному Помпею. В течение нескольких дней у Помпея с Перпенной происходили небольшие пробные стычки, причем они не приводили в действие все свои войска, но на десятый день дело разразилось большим сражением: одним ударом решили они все покончить: Помпей потому, что он относился с презрением к полководческому таланту Перпенны, последний потому, что он не очень-то полагался на свое войско. Поэтому-то Перпенна и вступил в бой почти со всем своим войском. Скоро Помпей одержал верх над Перпенной, не бывшим выдающимся полководцем, не располагавшим преданным войском. При начавшемся общем бегстве Перпенна укрылся в густо растущий кустарник, боясь своих солдат больше, чем вражеских. Несколько всадников захватили Перпенну и повлекли его к Помпею. Они поносили его как убийцу Сертория, а Перпенна вопил, что он много расскажет Помпею о междоусобной распре в Риме. Не знаю, правду ли он тут говорил или с той целью, чтобы его привели к Помпею живым. Помпей, однако, послал своих людей вперед и приказал им убить Перпенну, прежде чем он к нему явится. Он боялся, как бы Перпенна вдруг не открыл ему чего-нибудь неожиданного, что могло бы дать толчок к другим бедствиям в Риме. Оказалось, что в данном случае Помпей поступил очень благоразумно, и это послужило упрочению его доброй славы. Таким образом, со смертью Сертория окончилась война в Испании. По-видимому, она не окончилась бы так скоро и так легко, если бы Серторий оставался в живых.

116. В это самое время52 в Италии среди гладиаторов, которые обучались в Капуе для театральных представлений, был фракиец Спартак. Он раньше воевал с римлянами, попал в плен и был продан в гладиаторы. Спартак уговорил около семидесяти своих товарищей пойти на риск ради свободы, указывая им, что это лучше, чем рисковать своей жизнью в театре. Напав на стражу, они вырвались на свободу и бежали из города. Вооружившись дубинами и кинжалами, отобранными у случайных путников, гладиаторы удалились на гору Везувий. Отсюда, приняв в состав шайки многих беглых рабов и кое-кого из сельских свободных рабочих, Спартак начал делать набеги на ближайшие окрестности. Помощниками у него были гладиаторы Эномай и Крикс. Так как Спартак делился добычей поровну со всеми, то скоро у него собралось множество народа. Сначала против него был послан Вариний Глабр, а затем Публий Валерий. Но так как у них было войско, состоявшее не из граждан, а из всяких случайных людей, набранных наспех и мимоходом, — римляне еще считали это не настоящей войной, а простым разбойничьим набегом, — то римские полководцы при встрече с рабами потерпели поражение. У Вариния даже коня отнял сам Спартак. До такой опасности дошел римский полководец, что чуть не попался в плен к гладиаторам. После этого к Спартаку сбежалось еще больше народа, и войско его достигло уже 70 000. Мятежники ковали оружие и собирали припасы.

11753. Римляне выслали против них консулов с двумя легионами. Одним из них около горы Гаргана был разбит Крикс, командовавший 30-тысячным отрядом. Сам Крикс и две трети его войска пали в битве. Спартак же быстро двигался через Апеннинские горы к Альпам, а оттуда — к кельтам. Один из консулов опередил его и закрыл путь к отступлению, а другой догонял сзади. Тогда Спартак, напав на них поодиночке, разбил обоих. Консулы отступили в полном беспорядке, а Спартак, принеся в жертву павшему Криксу 300 пленных римлян, со 120 000 пехоты поспешно двинулся на Рим. Он приказал сжечь весь лишний обоз, убить всех пленных и перерезать вьючный скот, чтобы идти налегке. Перебежчиков, во множестве приходивших к нему, Спартак не принимал. В Пицене консулы снова попытались оказать ему противодействие. Здесь произошло второе большое сражение и снова римляне были разбиты. Но Спартак переменил решение идти на Рим. Он считал себя еще не равносильным римлянам, так как войско его далеко не все было в достаточной боевой готовности: ни один италийский город не примкнул к мятежникам; это были рабы, перебежчики и всякий сброд. Спартак занял горы вокруг Фурий и самый город. Он запретил купцам, торговавшим с его людьми, вывозить золотые и серебряные вещи, а своим — принимать их. Мятежники покупали только железо и медь за дорогую цену и тех, которые приносили им эти металлы, не обижали. Приобретая так нужный материал, мятежники хорошо вооружились и часто выходили на грабеж. Сразившись снова с римлянами, они победили их и, нагруженные добычей, вернулись к себе.

118. Третий уже год длилась эта страшная война54, над которой вначале смеялись и которую сперва презирали как войну с гладиаторами. Когда в Риме были назначены выборы других командующих, страх удерживал всех, и никто не выставлял своей кандидатуры, пока Луциний Красс, выдающийся среди римлян своим происхождением и богатством, не принял на себя командования. С шестью легионами он двинулся против Спартака. Прибыв на место, Красс присоединил к своей армии и два консульских легиона. Среди солдат этих последних, как потерпевших неоднократные поражения, он велел немедленно кинуть жребий и казнил десятую часть. Другие полагают, что дело было не так, но что после того, как все легионы были соединены вместе, армия потерпела поражение, и тогда Красс по жребию казнил каждого десятого легионера, нисколько не испугавшись числа казненных, которых оказалось около 4 000. Но как бы там ни было, Красс оказался для своих солдат страшнее побеждавших их врагов. Очень скоро ему удалось одержать победу над 10 000 спартаковцев, где-то стоявших лагерем отдельно от своих. Уничтожив две трети их, Красс смело двинулся против самого Спартака. Разбив и его, он чрезвычайно удачно преследовал мятежников, бежавших к лагерю с целью переправиться в Сицилию. Настигнув их, Красс запер войско Спартака, отрезал его рвом, валами и палисадом.

119. Когда Спартак был принужден попытаться пробить себе дорогу в Самниум, Красс на заре уничтожил около 6 000 человек неприятелей, а вечером еще приблизительно столько же, в то время как из римского войска было только трое убитых и семь раненых. Такова была перемена, происшедшая в армии Красса благодаря введенной им дисциплине. Эта перемена вселила в нее уверенность в победе. Спартак же, поджидая всадников, кое-откуда прибывших к нему, больше уже не шел в бой со всем своим войском, но часто беспокоил осаждавших мелкими стычками; он постоянно неожиданно нападал на них, набрасывал пучки хвороста в ров, зажигал их и таким путем делал осаду чрезвычайно трудной. Он приказал повесить пленного римлянина в промежуточной полосе между обоими войсками, показывая тем самым, что ожидает его войско в случае поражения. В Риме, узнав об осаде и считая позором, если война с гладиаторами затянется, выбрали вторым главнокомандующим Помпея, только что вернувшегося тогда из Испании. Теперь-то римляне убедились, что восстание Спартака — дело тягостное и серьезное.

120. Узнав об этих выборах, Красс, опасаясь, что слава победы может достаться Помпею, старался всячески ускорить дело и стал нападать на Спартака. Последний, также желая предупредить прибытие Помпея, предложил Крассу вступить в переговоры. Когда тот с презрением отверг это предложение, Спартак решил пойти на риск, и так как у него уже было достаточно всадников, бросился со всем войском через окопы и бежал по направлению к Брундизию. Красс бросился за ним. Но когда Спартак узнал, что в Брундизии находится и Лукулл, возвратившийся после победы над Митридатом, он понял, что все погибло, и пошел на Красса со всей своей армией. Произошла грандиозная битва, чрезвычайно ожесточенная вследствие отчаяния, охватившего такое большое количество людей. Спартак был ранен в бедро дротиком: опустившись на колено и выставив вперед щит, он отбивался от нападавших, пока не пал вместе с большим числом окружавших его. Остальное войско, находясь в полном беспорядке, было изрублено. Говорят, что число убитых и установить было нельзя. Римлян пало около 1 000 человек. Тело Спартака не было найдено. Большое число спартаковцев еще укрылось в горах, куда они бежали после битвы. Красе двинулся на них. Разделившись на четыре части, они отбивались, пока не погибли все, за исключением б 000, которые были схвачены и повешены вдоль дороги из Капуи в Рим.

121. Красс, покончивший гладиаторскую войну в шесть месяцев, немедленно же стал после этого соперником Помпея по славе. Он не распустил своего войска, потому что этого не сделал и Помпей. Свою кандидатуру на консульство выставили они оба: Красс ввиду того, что он, согласно закону Суллы, был претором, Помпей же не был ни претором, ни квестором и имел в это время 34 года. Зато он обещал народным трибунам снова вернуть многие прежние прерогативы их власти. Когда Помпей и Красс были избраны консулами, они не распустили своих армий, но держали их поблизости от Рима; каждый выставлял такой предлог: Помпей говорил, что он ожидает возвращения Метелла, чтобы справить испанский триумф, Красс же указывал на то, что предварительно должен распустить свое войско Помпей. Народ, видя, что начинается новая распря, боясь двух армий, расположенных около Рима, просил консулов в заседании, происходившем на форуме, покончить дело миром. Сначала Помпей и Красс отказались. После того как некоторые предсказатели стали предвещать наступление многих ужасов в том случае, если консулы не примирятся, народ снова с плачем и унижением просил их примириться, ссылаясь на бедствия, бывшие при Сулле и Марии. Тогда Красс первый сошел со своего кресла, направился к Помпею и протянул ему руку в знак примирения. Помпей встал в свою очередь и подбежал к Крассу. Когда они подали друг другу руки, посыпались на них всякого рода благопожелания, и народ оставил собрание лишь после того, как оба консула объявили, что они распускают свои армии. Так-то спокойно разрешилась размолвка между консулами, которая, по-видимому, могла повести к большой междоусобной распре.

Эта часть «Гражданских войн» пала на год, отстоявший от убийства Тиберия Гракха приблизительно на 60 лет.

КНИГА II

Ю. Цезарь Гн. Помпей

1. После самодержавия Суллы и того, что затем совершили в Испании Серторий и Перпенна, возникла у римлян другая гражданская война. Гай Цезарь и Помпей Великий сражались друг с другом, и Цезарь уничтожил Помпея, а Цезаря убили в сенате заговорщики за то, что он держался монархических приемов правления. Как все это произошло и как погибли Помпей и Гай, рассказывается во второй книге «Гражданских войн». Помпей, только что очистив море от шаек пиратов1, дерзость которых дошла тогда всюду до крайней степени, и низвергнув царя Понта Митридата, занимался устройством его царства и других провинций, которые он присоединил на Востоке. Цезарь был тогда еще молод. Прекрасный оратор и искусный политик, не останавливающийся ни перед чем, питающий большие надежды на будущее, не по средствам щедрый тогда, когда вопрос касался его честолюбия, он еще в бытность эдилом и претором завяз по уши в долгах. Зато Цезарь был чрезвычайно популярен, так как народ всегда хвалит щедрых людей.

2. В то время Гай Катилина, известный своей громкой репутацией и знатным происхождением, отличался крайним легкомыслием. Говорили, что он когда-то убил своего сына из-за любви к Аврелии Орестилле, которая не соглашалась выйти замуж за человека, имевшего ребенка. Катилина был другом и ревностным сторонником Суллы, но теперь, вследствие мотовства, быстро катился к нищете, хотя пока еще и оставался в фаворе у разных влиятельных мужчин и женщин. Этот-то Катилина стал домогаться консульства, чтобы таким путем захватить тираническую власть. Хотя он очень надеялся быть избранным, однако его кандидатура потерпела неудачу из-за подозрительности по отношению к нему2. Вместо него консулом был избран выдающийся оратор Цицерон, который отличался необычайным даром речи. Катилина, желая оскорбить лиц, избравших Цицерона, издевался над ним и, намекая на незнатность его происхождения, называл его «новым», как именуют людей, добившихся известности собственными заслугами, а не заслугами предков. А так как Цицерон не был природным римлянином, то Катилина называл его «инквилином», как зовут людей, снимающих квартиру в чужих домах. Сам Катилина с того времени совершенно отошел от государственной деятельности, так как, по его мнению, она не ведет быстро и верно к единодержавию, но полна раздоров и интриг. Получая большие суммы от многих женщин, которые надеялись во время восстания отделаться от своих мужей, Катилина вошел в соглашение с некоторыми из сенаторов и так называемых всадников, собирал простонародье, чужеземцев и рабов. Главарями всего этого народа были тогдашние преторы Корнелий Лентул и Цетег. По Италии Катилина рассылал своих людей к тем из сулланцев, которые растратили все те барыши, что они получили в результате насилий, бывших при Сулле, и теперь стремились к таким же насилиям. В этрусские Фезулы Катилина послал Гая Манлия, в Пицен в Апулию — других людей, которые тайком собирали для него войско.

3. Обо всем этом — о чем тогда еще ничего не знали — донесла Цицерону одна знатная женщина, по имени Фульвия. Влюбленный в нее Квинт Курий, изгнанный из сената за его многие неблаговидные поступки и удостоенный поэтому чести войти в союз с Катилиной, с большим легкомыслием рассказывал своей возлюбленной о заговоре и хвастался, что скоро он приобретет большую силу. Ходили уже слухи и о том, что творилось в Италии. Поэтому Цицерон расставил в различных пунктах города караулы и разослал во все подозрительные места многих лиц из числа знати наблюдать за всем происходящим. Катилина, хотя никто еще не осмеливался его арестовать, так как ничего не было точно известно, тем не менее был в страхе. Считая, что чем дальше он будет тянуть время, тем больше явится против него подозрений, он решил действовать быстро. Поэтому Катилина послал предварительно деньги в Фезулы и поручил заговорщикам убить Цицерона и поджечь Рим одновременно во многих пунктах в одну и ту же ночь, а сам отправился к Гаю Манлию. Он намеревался, собрав войско, напасть на город во время пожара. Со свойственным ему легкомыслием, имея перед собой фасции — как если бы он был проконсулом — Катилина отправился к Манлию набирать войско. Лентул же и остальные заговорщики составили следующий план. Как только они узнают, что Катилина находится в Фезулах, сам Лентул и Цетег на заре будут караулить у дверей Цицерона со спрятанными под одеждой кинжалами. Они надеялись, что им будет позволено войти в дом благодаря их служебному положению. Разговаривая и прохаживаясь, они протянут время и убьют Цицерона, отвлекши его от других посетителей. А народный трибун Луций Бестия тотчас созовет через глашатая народное собрание и обвинит Цицерона в том, что он трус, всегда затевает раздоры и будоражит город, когда нет никакой опасности. Сразу после речи Бестии, когда стемнеет, другие заговорщики в двенадцати местах подожгут город и станут грабить и убивать именитых людей.

4. Так было решено Лентулом, Цетегом, Статилием и Кассием, главарями заговора, и они только ждали удобного момента. В это время прибыли в Рим послы аллоброгов с жалобой на своих правителей… Этих послов склонили вступить в заговор Лентула с тем, чтобы поднять против римлян Галлию. Лентул послал вместе с ними к Катилине кротонца Волтурция с неподписанным письмом. Но аллоброги находились в нерешительности и рассказали обо всем Фабрицию Санге, своему патрону, — у каждого государства есть в Риме патрон. Цицерон узнав об этом от Санги, приказал схватить уезжавших аллоброгов вместе с Волтурцием и тотчас привести их в сенат. Они признались, что вошли в соглашение с группой Лентула, а затем, когда их уводили, рассказали, как Корнелий Лентул часто говорил, что трем Корнелиям суждено быть римскими самодержцами, двое из них — Цинна и Сулла — уже были ими.

5. После того как это было сказано, сенат отрешил Лентула от должности, а Цицерон, отведя каждого заговорщика в помещение преторов, тотчас вернулся обратно и приступил к проведению относительно заговорщиков голосования. Вокруг здания сената стоял шум, так как в точности еще ничего не было известно, и страх охватил соучастников заговора. Рабы и вольноотпущенники самого Лентула и Цетега, собрав много ремесленников, пробрались окольными путями и окружили помещение преторов, чтобы освободить своих господ. Цицерон, узнав об этом, выбежал из сената; поставив стражу в нужных местах, он возвратился обратно и стал торопить сенат принять решение. Первым начал говорить Силан, избранный консулом на предстоящий год, — у римлян будущий консул высказывает мнение первым потому, я думаю, что ему самому придется в будущем приводить в исполнение многие постановления и в силу этого он будет судить обо всем благоразумнее и осторожнее. Многие соглашались с Силаном, полагавшим, что этих людей следует подвергнуть высшей мере наказания. Но когда дошла очередь до Нерона, он сказал, что считал бы более правильным держать их под стражей до тех пор, пока не изгонят вооруженной силой Катилину и не расследуют детально все дело.

6. Тогда выступил Гай Цезарь, который не был свободен от подозрения в сообществе с заговорщиками, но с которым Цицерон не решился начать борьбу, так как Цезарь пользовался большой популярностью у народа. Цезарь прибавил, что Цицерону нужно разместить заговорщиков в городах Италии — там, где он сам найдет удобным, — до тех пор, пока они не будут преданы суду. По мнению Цезаря, это нужно сделать после того, как Катилина будет побежден военной силой; таким образом, до суда и следствия не будет совершено ничего непоправимого в отношении весьма известных людей. Так как это мнение показалось правильным и было встречено с сочувствием, большинство сената готово было слишком поспешно переменить свою точку зрения. Тогда Катон, уже совершенно ясно говоря о тяготеющем над Цезарем подозрении, и Цицерон, опасаясь ввиду наступающей ночи, как бы соучастники заговорщиков, еще бродившие по форуму и боящиеся за самих себя и за них, не совершили бы каких-нибудь эксцессов, — убедили сенат вынести приговор без суда, как над лицами, пойманными на месте преступления. Цицерон, пока еще сенат не был распущен, немедленно приказал перевести арестованных из помещения, где они содержались, в тюрьму и умертвить их на его глазах, в то время как толпа ничего об этом не знала, а затем, проходя мимо находившихся на форуме, он объявил об их смерти. Бывшие на форуме в ужасе стали расходиться, радуясь тому, что их участие в заговоре осталось нераскрытым. Таким образом, город вздохнул свободно после сильного страха, охватившего его в этот день.

73. Катилина же, у которого собралось около 20.000 человек, вооружил уже четвертую часть их и направился в Галлию для дальнейшей подготовки к действиям. Но второй консул, Антоний, настиг его у подошвы Альп и легко победил человека, который необдуманно замыслил необычайное дело и еще более необдуманно хотел осуществить его без достаточной подготовки. Ни Катилина, ни другой кто из его наиболее известных товарищей не сочли достойным себя искать спасения в бегстве, но погибли, бросившись в самую гущу врагов. Так окончилось восстание Катилины, чуть-чуть не приведшее государство на край гибели. Цицерон, который раньше был всем известен благодаря только силе слова, теперь прославился и своими делами. Бесспорно, он казался спасителем гибнущего отечества. Велико было расположение к нему народа и разнообразны знаки величайшего к нему уважения. Когда Катон назвал его отцом отечества, народ приветствовал это криками; некоторые полагают, что такое благоговение, начавшись с Цицерона, перешло на лучших из теперешних императоров. Ибо, хотя они и царствуют, но титул отца отечества дается им не сразу вместе с другими титулами, но лишь с течением времени и с большим трудом, как высшее признание их подвигов.

8. Цезаря, который был назначен претором в Испанию4, некоторое время не пускали из Рима ростовщики, так как долги, в которые он попал из-за своего мотовства, во много раз превышали его состояние. Передавали, что, по его собственным словам, ему нужно было 25 миллионов сестерциев, чтобы расплатиться со всеми долгами. Кое-как успокоив пристававших к нему заимодавцев, Цезарь уехал в Испанию. Там он не думал вступать в сношения с городами, решать судебные дела и т. п., считая это не приносящим ему пользы. Собрав войско, Цезарь нападал на еще не подвластных Риму иберов, пока не объявил всю Испанию подчиненной римлянам, причем послал в римское государственное казначейство много денег. За это сенат разрешил ему отпраздновать триумф. В то время как Цезарь в предместьях Рима занимался подготовкой пышного триумфа, в городе происходили выборы консулов5, и домогавшимся этой должности необходимо было там присутствовать. Но тот, кто вступил в город, уже не мог принять участие в триумфе. Поэтому Цезарь, жадно стремясь к власти и не имея возможности заранее подготовить триумф, обратился к сенату с просьбой разрешить ему принять участие в домогательстве консульского звания заочно, через друзей. Цезарь знал, что это незаконно, однако так поступали и другие. Но так как Катон высказался против него и так как последний день предвыборной борьбы тратился на прения в сенате, Цезарь решил отказаться от триумфа, спешно прибыл в Рим и, выставив свою кандидатуру в консулы, ожидал исхода голосования.

9. В это время Помпей, который приобрел большую славу и влияние после похода против Митридата, потребовал, чтобы сенат утвердил те раздачи, которые он сделал царям, династам и городам. Из зависти к Помпею большинство сената высказывалось против этого, особенно Лукулл, который воевал с Митридатом еще до Помпея и, по его словам, оставил Помпею Митридата совершенно обессиленным и считал эту войну своей собственной заслугой. Лукулла поддерживал Красс. Помпей в негодовании вступил в союз с Цезарем, поклявшись, что будет содействовать ему в получении консульства. Цезарь же тотчас примирил с ним Красса. Эти три лица, обладая вместе всемогуществом, использовали свою силу для взаимной выгоды. Один историк, Варрон, описавший это их соглашение в книге, дал ей название «Треглавие». Сенат относился к Цезарю, Помпею и Крассу с недоверием и, чтобы противодействовать Цезарю, утвердил товарищем его по должности Луция Бибула.

10. Тотчас6 между триумвирами начались раздоры, и каждый из них стал готовиться к войне против другого. Но Цезарь, большой мастер притворяться, произносил в сенате речи о необходимости единодушия, направляя их по адресу Бибула: триумвиры-де своими раздорами обеспокоят всю республику. Убедив Бибула, что он действительно так думает, Цезарь добился того, что Бибул стал поступать неосторожно, ни к чему не готовился и ни о чем не догадывался. Цезарь же тем временем тайно вербовал себе большую дружину, вносил в сенат законы в пользу бедных, раздавал им земли, а лучшую землю, особенно вокруг Капуи, которая предоставлялась всем для заселения, предложил раздать людям, имеющим троих детей. Таким путем Цезарь создал себе огромное число приверженцев, ибо одних только отцов, имевших трех детей, оказалось 20.000. Так как многие сенаторы высказывались против предложений Цезаря, то он, притворившись разгневанным их несправедливостью, ушел из сената и целый год не созывал его, а говорил народу с ростры. Здесь он публично запрашивал мнения Помпея и Красса относительно своих законопроектов. Они одобряли их, народ же приходил на голосование со спрятанными под одеждой короткими мечами.

11. Сенат собирался в доме Бибула, так как никто его не созывал, и нельзя было это сделать только одному из консулов. Сенаторы не могли противопоставить ничего равного силе и подготовленности Цезаря; однако они придумали, чтобы Бибул противодействовал законопроектам Цезаря: таким путем он испытает поражение, но никто не сможет обвинить его в нерадении. Убежденный сенаторами, Бибул бросился на форум, в то время как Цезарь еще произносил речь перед народом. Начались споры и беспорядок, завязалась уже свалка. Люди, вооруженные кинжалами, ломали фасции и знаки консульского достоинства Бибула; некоторые из окружавших его трибунов были ранены. Бибул, не смущаясь этим, обнажил шею и призывал друзей Цезаря скорее приняться за дело: «Если я не могу убедить Цезаря поступать законно, кричал он, — то своей смертью я навлеку на него тяжкий грех и преступление». Друзья отвели его насильно в расположенный поблизости храм Юпитера Статора. Посланный на помощь Катон, как юноша, бросился в середину толпы и стал держать речь к народу. Но сторонники Цезаря подняли его на руки и вынесли с форума. Тогда Катон тайно вернулся другой дорогой, снова взбежал на трибуну и, так как говорить было бесполезно, — его никто уже не слушал, — грубо кричал на Цезаря, пока его снова не подняли на руки и не выбросили с форума. Тогда Цезарь провел свои законопроекты.

12. Он взял клятву с народа, что эти законы будут признавать на вечные времена, и потребовал, чтобы и сенат в этом поклялся. Но так как многие, в том числе и Катон, противодействовали закону, то Цезарь внес в народное собрание предложение, что тот, кто не принесет клятвы, подлежит смертной казни. Это предложение было принято. Народные трибуны и все остальные в испуге тотчас дали требуемую клятву: было бесполезно возражать, когда закон был принят народом. В это время один простолюдин, по имени Веттий, ворвавшись в середину толпы с обнаженным кинжалом, сказал, что он был послан Бибулом, Цицероном и Катоном убить Цезаря и Помпея и что кинжал дал ему ликтор Бибула, Постумий. Дело было весьма темное, но Цезарь воспользовался им, чтобы подстрекать толпу. Допрос Веттия отложили на следующий день, но ночью он был убит в тюрьме. О случившемся шли самые различные догадки и предположения, и Цезарь не преминул этим воспользоваться, говоря, что Веттия убили те, кто боялся его показаний. В конце концов он добился того, что народ дал ему право бороться против всех козней. Бибул, выпустив из рук всякую инициативу, подобно частному человеку не выходил из дома и не занимался государственными делами.

13. А Цезарь и сам еще не принимался за расследование дела Веттия, хотя он обладал всей полнотой государственной власти. Он проводил новые законы, тем самым привлекая к себе народ. Цезарь также утвердил все то, что сделал Помпей, как он ему и обещал.

Так называемые всадники по своему положению занимали среднее место между сенатом и народом. Они пользовались большой силой и влиянием благодаря своему богатству и откупу налогов и податей, уплачиваемых провинциями, и владели массой надежнейших в этом отношении рабов. Эти всадники давно уже просили сенат о снятии с них части откупной суммы. Сенат медлил, а Цезарь, который тогда не нуждался в сенате, но имел дело только с народом, простил им треть откупной суммы. Всадники, получив эту неожиданную милость — даже больше того, что они просили, — начали боготворить Цезаря. Таким образом у него, благодаря ловкому политическому ходу, прибавилась новая группа сторонников, более сильная, чем народ. К тому же Цезарь устраивал зрелища и травли зверей, далеко выходя за рамки своего состояния. На все это он занимал деньги, и его зрелища превосходили все прежде бывшее обстановкой, расходами и блестящими подарками. За это Цезарю дали в управление Цизальпийскую и Трансальпийскую Галлии на пять лет и предоставили под начальство четыре легиона войска.

14. Цезарь давно предвидел, что предстоящее ему отсутствие будет длительным, и зависть станет тем больше, что он пользовался большими льготами. Он выдал свою дочь за Помпея, хотя она и была обручена с Цепионом. Цезарь боялся, что Помпей станет завидовать ему, даже находясь с ним в дружбе. Наиболее энергичных из своих сторонников он провел в магистраты на будущий год. Консулом Цезарь объявил своего друга Авла Габиния, а сам женился на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, который должен был занять место второго консула. По этому поводу Катон кричал, что власть достается посредством брачных союзов. Трибунами Цезарь выбрал Ватиния и Клодия, по прозвищу Прекрасный. Это Клодий когда-то во время женской праздничной церемонии навлек на себя некрасивое подозрение из-за Юлии, жены самого Цезаря. Но Цезарь не стал преследовать судом Клодия, пользовавшегося большой популярностью у толпы, хотя и удалил от себя жену. Однако Клодий все-таки был привлечен к суду другими лицами по обвинению в безбожии, так как дело происходило во время религиозной церемонии. Цицерон представлял интересы обвинителей. Цезарь, вызванный в свидетели, не выдал Клодия, но тогда же назначил его трибуном назло Цицерону, который распускал клевету на триумвиров, обвиняя их в единодержавии. Таким образом, Цезарь в силу необходимости стал выше личной обиды и оказал благодеяние одному врагу ради мщения другому. Кажется, и Клодий со своей стороны отблагодарил Цезаря, помогая ему получить в управление Галлию.

15. Такие дела совершил Цезарь во время своего консульства и, оставив одну власть ради другой, уехал7. А Клодий обвинил Цицерона в нарушении законов, так как он казнил до суда группу Лентула и Цетега. Цицерон, выступая в том деле с величайшей смелостью, оказался весьма слабым в собственном судебном процессе. Одетый в бедную одежду, грязный, он приставал ко всякому, кого он встречал на узких улицах, и не стыдился надоедать тем, кто не был в курсе дела, так что вследствие непристойности его поведения сострадание к нему сменилось насмешками. В такую трусость из-за одного только собственного процесса впал тот, кто всю жизнь блестяще выступал в чужих судебных делах. Подобно этому, говорят, и афинянин Демосфен не принял собственного процесса и бежал до суда. Когда Клодий нахально положил конец приставаниям Цицерона в переулках, он отчаялся во всем и удалился в добровольное изгнание. Много друзей удалилось вместе с ним, а сенат рекомендовал его городам, царям и династам. Клодий же разрушил городской дом и виллы Цицерона. Гордясь этим, он сравнивал себя уже с Помпеем, имевшим величайшую силу в государстве.

16. Помпей готовился к борьбе с Клодием и подавал надежду на консульство Милону, который получил власть вместе с Клодием и был еще нахальнее его. Помпей натравил его на Клодия и предложил дать амнистию Цицерону, надеясь, что тот, помня все им испытанное, по возвращении не станет уже больше говорить о существующих государственных порядках, но выступит против Клодия. Цицерон, изгнанный с помощью Помпея, возвратился8 также с его помощью, проведя в изгнании около 16 месяцев. Дом его и виллы были восстановлены за государственный счет. Все торжественно его встречали у городских ворот, причем, говорят, на встречу был затрачен целый день, подобно тому, как это случилось при возвращении Демосфена.

17. Цезарь, совершив много славных подвигов, о чем мною рассказано в истории галлов, пришел с большими богатствами в смежную с Италией Галлию, расположенную по реке Эридану9. Он намеревался на короткое время дать войску отдых от непрерывных войн. Отсюда Цезарь посылал в Рим много денег различным лицам. В Галлию к нему приезжали поочередно магистраты и просто знатные лица, отправлявшиеся для управления в провинции или в походы, так что иногда вокруг него бывало до 120 фасций и больше 200 сенаторов. Одни приезжали, чтобы поблагодарить за прошлое, другие — чтобы получить деньги, третьи — чтобы устроить что-нибудь для себя в таком же роде. Поэтому Цезарь мог уже все делать, опираясь на большую армию, могущество денег и благодаря любезному вниманию ко всем. Также прибыли к нему и его сотоварищи по власти, Помпей и Красс. Посоветовавшись друг с другом, они решили, чтобы Помпей и Красс снова были избраны консулами, а Цезарю было продлено командование на второе пятилетие.

Так разошлись триумвиры. Противником Помпея по избранию в консулы выступил Домиций Аэнобарб. В назначенный для голосования день оба они еще с ночи пришли на собрание. Между их сторонниками началась распря, перешедшая в свалку. Кто-то ударил мечом факелоносца Домиция, и тогда все разбежались. Домиций сам с трудом спасся домой, а окровавленную одежду Помпея принесли домой другие. Такой опасности подверглись они оба.

18. Итак, консулами были избраны Красс и Помпей10. Цезарю же, как было условлено, продлили командование на второе пятилетие. Провинции и войска в них были распределены по жребию между Помпеем и Крассом. Помпей получил Испанию и Африку. Послав туда для управления своих друзей, сам он оставался в Риме. Крассу досталась Сирия и соседние с ней области; он хотел начать войну с парфянами, войну, как он полагал, легкую, славную и выгодную. Но при его отъезде из Рима случились многие дурные предзнаменования, да и народные трибуны налагали свое veto на войну с парфянами, так как те не совершили ничего несправедливого по отношению к римлянам. Трибуны призвали общественное проклятие на голову того, кто им в этом не повинуется11. Но Красс не придал этому значения и погиб вместе со своим одноименным сыном и самим войском: из стотысячной римской армии бежало из Сирии неполных десять тысяч. Но о поражении Красса будет рассказано в сочинении о Парфии.

Римляне же, теснимые голодом, дали Помпею неограниченные полномочия по снабжению города съестными припасами и, как раньше, при ликвидации пиратов, дали ему двадцать легатов из числа сенаторов. Помпей, распределив их по провинциям, производил объезды и скоро доставил в Рим большое количество продовольствия. Благодаря этому он приобрел еще большую славу и силу.

19. В это время12 умерла дочь Цезаря, беременная от Помпея. Когда расстроился этот брак, всех охватил страх. Боялись, что Цезарь и Помпей, обладавшие большими военными силами, начнут враждовать друг с другом, и это в то время, когда государство было чрезвычайно дезорганизовано и с давних пор находилось в тяжелом состоянии. Ведь магистраты назначались среди раздоров и взяточничества, при всякого рода злоупотреблениях, с помощью камней и мечей. Тогда бесстыдно царили подкуп и взятка, и сам народ приходил на выборы подкупленным. Иногда случалось, что плата за эпонимные магистратуры достигала 800 талантов. Случалось, что консулы теряли надежду отправиться в поход и воевать, связанные правлением триумвиров. Худшие из них вместо военных походов извлекали барыши из государственных сумм и из выборов себе преемников. Порядочные люди вследствие этого вовсе перестали занимать государственные должности, так что из-за такой анархии государство однажды в течение восьми месяцев оставалось без магистратур13.

20. Помпей сознательно допускал такой беспорядок, чтобы ощущалась необходимость назначения диктатора. Среди многих шла болтовня о том, что единственным спасением от теперешних зол была бы монархическая власть; что нужно выбрать человека сильного и вместе с тем милостивого; указывали на Помпея, который имел в своем распоряжении достаточно войска, как кажется, любил народ и уважал сенат, был воздержан в жизни и благоразумен, легко доступен для просьб, — было неважно, таков ли он или только таким казался. Помпей на словах сердился по поводу всех этих предположений, на деле же тайно все делал для их осуществления и нарочно допускал беспорядок и анархию в государственном управлении.

Так как Милон помогал Помпею в борьбе против Клодия и благодаря возвращению Цицерона пользовался большой популярностью, то он во время царившей тогда анархии начал домогаться консульства, как бы при нормальных условиях14. Помпей тянул с выборами, и Милон, недовольный Помпеем, который и по отношению к нему оказался неверным, поехал на свою родину, в Ланувий. Говорят, что Диомед, скитавшийся после разрушения Илиона, основал там первый город в Италии.

21. Ланувий отстоит от Рима на 150 стадий. Клодий в это время возвращался верхом из своих имений и встретился с Милоном около Бовилл. Сами они не обратили внимания друг на друга, так как находились в враждебных отношениях, и проехали мимо. Но раб Милона бросился на Клодия и ударил его кинжалом в спину. Трудно сказать, действовал ли он по приказанию или хотел убить его как врага своего господина. Конюх перенес истекающего кровью Клодия в ближайшую гостиницу. Милон явился туда с рабами и прикончил умирающего, или Клодий, быть может, был уже мертв. Он изображал дело так, что вовсе не собирался его убить и не давал такого приказания; но, подвергаясь со всех сторон опасности, полагал, что раз начатое дело нужно докончить. Когда известие об этом несчастье было принесено в Рим, пораженный народ провел ночь на форуме, а с наступлением дня выставил тело Клодия на ростре. Затем некоторые из народных трибунов, а также друзья Клодия, окруженные толпой, перенесли его труп в курию. Это было сделано для того, чтобы оказать Клодию посмертные почести, так как он принадлежал к сенаторскому сословию, или, быть может, для того, чтобы выразить порицание сенату, пренебрегающему происшедшим. Те из присутствующих, кто был посмелее, снесли в одно место скамьи и сиденья сенаторов и подожгли их, отчего и курия и много соседних домов сгорели вместе с телом Клодия.

22. Наглость же Милона дошла до того, что он не столько боялся ответственности за убийство Клодия, сколько негодовал на то, что Клодию оказали такую честь на похоронах. Собрав толпу рабов и сельчан, раздавая деньги народу и подкупив народного трибуна Марка Целия, Милон дерзко вернулся в Рим. Как только он вступил в город, Целий тотчас повлек его на форум, где были заранее собраны подкупленные им люди. Дело изображалось так, что он в негодовании ведет Милона в народное собрание, чтобы немедленно предать его суду. Целий надеялся, что если Милона оправдает присутствующая в этот момент на форуме толпа, он ускользнет от более справедливого наказания. Милон выступил с речью, утверждая, что он не замышлял всего этого дела: он не пошел бы на него с багажом и женой. Остальную часть своей речи он направил против Клодия, изображая его человеком чрезвычайно наглым, другом тех негодяев, которые сожгли, вместе с его телом, курию. В то время, когда он говорил, остальные народные трибуны и неподкупленная часть народа, вооруженные, ворвались на форум. Целий и Милон, переодевшись рабами, убежали. Однако начались массовые убийства других, так как искали уже не друзей Милона, но убивали кого придется, граждан и иностранцев, а в особенности тех, кто выделялся одеждой или золотыми перстнями. Как бывает в моменты государственной анархии, беспорядками воспользовались рабы. Они предались грабежам, так как их было большинство и они действовали оружием против безоружных. Они не гнушались никаким преступлением: бросались в дома и, обходя их, на словах разыскивали друзей Милона, а на деле — все, что можно было взять. В течение многих дней Милон служил им предлогом и для поджогов, и для избиений камнями, и для других дел такого же рода.

23. Сенат собирался со страхом и взирал на Помпея как на будущего диктатора. Сенаторы полагали, что положение дел требует диктатуры. По совету Катона, они выбрали Помпея консулом без товарища по должности. Это они сделали для того, чтобы он, управляя единолично, фактически был диктатором и вместе с тем был бы подотчетен сенату как консул. Помпей первый из консулов имел в своих руках две большие провинции, войско, средства и самодержавную власть в государстве, будучи единственным консулом. С тою целью, чтобы Катон не беспокоил его, оставаясь в Риме, Помпей провел постановление, предписывающее Катону отнять Кипр у царя Птолемея. Это постановление было принято еще Клодием, так как Птолемей, когда Клодий однажды был захвачен пиратами, послал ему для выкупа из-за своей скаредности только два таланта. Катон начал устраивать дела на Крите, а Птолемей, узнав о состоявшемся постановлении сената, бросил свои сокровища в море, себя же лишил жизни.

Помпей тем временем начал процессы против различных злоупотреблений, в особенности взяточничества и подкупа. Ему казалось, что именно в государстве тогда это и было главным недугом и что от искоренения этого последует быстрое исцеление. Он провел закон, что всякий желающий может требовать от магистрата отчета, начиная с его, Помпея, первого консульства и вплоть до настоящего времени. С тех пор прошло немногим меньше двадцати лет; в течение этого срока и Цезарь сделался консулом. Друзья последнего подозревали Помпея в том, что он взял такой большой срок, желая нанести оскорбление Цезарю по злобе на него. Поэтому они советовали Помпею лучше заняться исправлением настоящего, чем докучать за прошлое столь достойным людям. В числе других они называли и Цезаря. Но Помпей выразил негодование по поводу упоминания о Цезаре, как будто тот выше подозрений: ведь он и свое второе консульство включает в этот период. Он берет такой большой срок для радикального исправления государственного устройства, издавна подвергающегося порче.

24. В соответствии с такими словами Помпей издал закон, и тотчас возникло огромное количество самых разнообразных процессов. Чтобы судьи не боялись, Помпей сам наблюдал за ними, окружив их военной охраной. Первыми были заочно осуждены Милон за убийство Клодия и Габиний за беззаконие и безбожие, так как он, без постановления народного собрания и вопреки запрещению Сивиллиных книг, вторгся с войском в Египет. Были осуждены также Гипсей, Меммий, Секст и другие, в большинстве случаев за взятки и подкуп народа. Скавра Помпей вызвал через глашатая в суд, хотя толпа умоляла о его прощении. Когда затем народ снова начал приставать к обвинителям, прибежавшие солдаты Помпея начали резню. Тогда народ замолчал, и Скавр был осужден. Всех присудили к изгнанию, а Габиния, кроме этого, и к конфискации имущества. Сенат, громко восхваляя деятельность Помпея, продлил ему наместничество в обеих провинциях на следующий срок. Меммий, осужденный за подкуп, обвинил в подобном же преступлении тестя Помпея Луция Сципиона, так как Помпей издал закон, согласно которому тот, кто донесет на другого, освобождается от наказания. Тогда Помпей сам оделся в одежды подсудимых, что делали и многие из судей. Меммий, оплакивая государственные порядки, прекратил дело.

25. Уже как бы установив все, для чего была необходима единоличная власть, Помпей назначал Сципиона вторым консулом на остальную часть года. Хотя после этого и другие лица назначались консулами, но Помпей внимательно наблюдал за ними и фактически держал власть в своих руках. Он был тогда в Риме все и вся, ибо благоволение сената было к нему особенно велико из ревности к Цезарю, который во время своего консульства его ни во что не ставил; Помпей же, по их мнению, быстро исцелил бы государство от его болезней без того, чтобы досаждать кому-либо во время отправления своей должности или вызывать недовольство.

Изгнанники из Рима, приезжая к Цезарю, убеждали его остерегаться Помпея, так как он и закон о подкупе установил, имея в виду его. Цезарь успокаивал их и хвалил Помпея, а народных трибунов уговорил провести ему разрешение домогаться второго консульства, находясь в отсутствии. Это и было проведено еще во время консульства Помпея и без всякого протеста с его стороны15. Но Цезарь подозревал, что сенат будет ему противодействовать, и боялся по проискам своих врагов снова превратиться в частного человека. Он пускался на все хитрости, чтобы остаться у власти до тех пор, пока не будет назначен консулом, и требовал от сената некоторого продления срока своего командования в Галлии или в части ее. Так как Марцелл, бывший консулом после Помпея, препятствовал этому, то, как передают, Цезарь, ударив по рукоятке меча, сказал тому лицу, которое ему об этом донесло: «Вот он мне даст».

26. Цезарь основал в Верхней Италии город Новумкомум, даровав ему латинское право; тот из его жителей, кто в течение года занимал высшую должность, становился римским гражданином, — таково значение латинского права. Марцелл, с целью оскорбить Цезаря, приказал высечь розгами одного из новумкомцев, занимавшего у себя городскую магистратуру и потому считавшегося римским гражданином, чего нельзя было сделать с лицом, обладавшим правами римского гражданства. Марцелл по своей пылкости открыл свою мысль: удары служат признаком негражданства. Поэтому он приказал высечь этого человека и рубцы показать Цезарю. Дерзость Марцелла дошла до того, что он предлагал до окончания срока послать Цезарю преемников по наместничеству. Но Помпей воспрепятствовал этому под тем лицемерным предлогом, что из-за остающегося краткого срока не следует оскорблять такого блестящего мужа как Цезарь, принесшего столько пользы отечеству. Тем самым Помпей показал, что по истечении срока Цезаря должно лишить власти.

Затем были выбраны консулы16, наиболее враждебные Цезарю, Эмилий Павел и Клавдий Марцелл, двоюродный брат первого Марцелла, а также в народные трибуны Курион, весьма враждебно настроенный к Цезарю. Он чрезвычайно заискивал перед народом и обладал прекрасными ораторскими способностями. Цезарь не смог соблазнить Клавдия деньгами, но Павла он подкупил за 1.500 талантов, чтобы тот не выступал ни за, ни против него; а от Куриона, зная, что он страдает от огромного количества долгов, Цезарь, дав ему еще большую сумму, добился прямого содействия. Павел на эти деньги построил римлянам так называемую Павлову базилику, очень красивое здание.

27. Курион же, чтобы не казалось, что он сразу переменил свое отношение к Цезарю, внес проект весьма сложной постройки и починки большого количества мостов и предложил поставить во главе этого дела себя самого на пять лет. Он знал, что ничего из этого не выйдет, так как надеялся, что друзья Помпея станут этому противодействовать и у него с Помпеем выйдет какое-нибудь столкновение. Все случилось так, как предполагал Курион. Сам он делал вид, что является врагом Цезаря. Клавдий предлагал послать Цезарю преемников в Галлию, ибо срок его истекал. Павел молчал. Курион, которого считали противником и Цезаря и Помпея, одобрял предложение Клавдия, но в дополнение к нему предложил, чтобы и Помпей, вместе с Цезарем, отказался от наместничества и войска. Ибо, говорил он, таким путем в государстве будет достигнуто прочное и безопасное положение. Многие возражали, что эта мера является несправедливой, так как срок полномочий Помпея еще не истек. Поэтому Курион формулировал свое предложение яснее и резче, говоря, что не следует посылать преемников Цезарю, если не дать их и Помпею. Так как они относятся с недоверием друг к другу, то в государстве не наступит спокойствия, пока оба они не превратятся в частных людей. Курион предлагал все это, зная, что Помпей не откажется от власти. С другой стороны, он видел, что народ уже несколько охладел к Помпею из-за процессов о подкупе. Так как предложение Куриона было весьма приемлемым, то народ хвалил его как единственного человека, который, действуя достойно города Рима, навлек враждебное отношение к себе обоих. Однажды толпа даже сопровождала Куриона, осыпая цветами, как великого борца в трудном состязании. Ибо ничто тогда не казалось страшнее, чем размолвка с Помпеем.

28. Последний же, лечившийся где-то в Италии, в послании в сенат хитро восхвалял подвиги Цезаря, но также перечислял и свои собственные, восходя к их началу. В частности Помпей указывал, что он не домогался ни третьего консульства, ни наместничества, связанного с ним, ни предоставления ему войска: будучи призван на исцеление государства, он считал это для себя честью. То, что он взял на себя против воли, писал Помпей, он добровольно передает всякому желающему, не дожидаясь установленного срока. При помощи ловкости, с которой было написано, послание бросало хороший свет на Помпея, а вместе с тем оно содержало вызов по отношению к Цезарю, не отказавшемуся от власти даже в установленный для нее срок. Лично прибыв в сенат, Помпей наговорил сенаторам много всяких вещей подобного рода, Подтверждая свое обещание отказаться от власти. Как друг и зять Цезаря он утверждал, что и тот с большим удовольствием откажется от власти: ведь у Цезаря была продолжительная и тяжелая война против очень воинственных народов. Многое приобретя для отечества, он охотно перейдет к почетным должностям, жертвоприношениям и отдыху. Все это Помпей говорил для того, чтобы Цезарю были немедленно посланы преемники, а сам он отделался бы одними обещаниями. Курион же, угадывая его хитрость, заявлял, что одних обещаний мало; надо, чтобы он тотчас же сложил власть. Точно также не следует лишать Цезаря войска, прежде чем Помпей не станет частным человеком. Ибо это не принесет никакой пользы Цезарю в его личной вражде, да и римлянам едва ли будет выгодно в случае насилия над государством со стороны одного из них, если такая власть останется в руках одного человека; уж лучше сохранить возможность выставить одного против другого. Ничего не скрывая, Курион злословил о Помпее, утверждая, что он стремится к тирании: если теперь, из страха перед Цезарем, он не сложит власти, то уже никогда не выпустит ее из своих рук. Курион требовал от сената, что если Цезарь и Помпей откажутся повиноваться, их нужно объявить врагами государства и собирать против них войска. Таким путем ему удалось окончательно скрыть, что он подкуплен Цезарем.

29. Помпей, гневаясь на Куриона и угрожая ему, в негодовании тайно уехал в предместья Рима. А сенат, хотя начал уже с подозрением относиться и к Помпею и к Цезарю, однако считал Помпея более демократичным и был недоволен Цезарем за его презрение к сенату во время консульства. Сенат, действительно, считал небезопасным лишить Помпея власти, пока от нее не откажется Цезарь, находившийся вне города и строивший широкие планы. Как раз обратное утверждал Курион, доказывая сенаторам, что им нужно иметь под рукою Цезаря против Помпея или одновременно лишить власти их обоих. Не будучи в состоянии убедить сенат в этом, Курион распустил его, не добившись ни в чем решения — трибун имел на это право. Вот тогда-то Помпей особенно пожалел, что он поднял на прежнюю высоту трибунат, доведенный до крайней степени бессилия Суллой. Однако, расходясь, сенат постановил, чтобы Цезарь и Помпей послали по одному легиону для охраны Сирии, что было необходимо вследствие поражения Красса. Помпей из хитрости потребовал у Цезаря назад один легион, который он недавно ему предоставил после поражения двух легатов Цезаря — Титурия и Котты. Этот легион, наградив каждого солдата 250 драхмами, Цезарь отослал в Рим и вместе с ним послал другой легион от себя. Но так как в Сирии ничего опасного не оказалось, то легионы остались зимовать в Капуе.

30. Посланные за ними Помпеем к Цезарю люди клеветали на Цезаря и заверяли Помпея, что солдаты Цезаря, изнуренные трудной и продолжительной службой и тоскующие по дому, станут на сторону Помпея, лишь только перейдут Альпы. Они говорили это либо по своей неосведомленности, либо будучи подкуплены Цезарем. А у Цезаря каждый человек был силен в ревности к службе и в бранных трудах, — из-за привычки к войне, частью же из-за выгод, которые она дает победителям, а также и из-за всего другого, что они получили от Цезаря, ибо он был щедр на подачки, желая использовать их для выполнения своих планов. Кое-кто понимал эти намерения, но оставался спокойно у него. Помпей же, опираясь на все эти сведения, не собирал войска и вообще не делал никаких приготовлений, необходимых для предстоявшего ему дела. Сенат потребовал от каждого сенатора высказаться по данному вопросу. Клавдий лукаво разделял сенаторов и выпытывал у них по очереди их мнения: послать ли Цезарю преемников, а Помпея лишить власти. Большинство не одобряло последнего, но послать Цезарю преемников решило. Когда же Курион спросил, угодно ли сенату, чтобы оба, Цезарь и Помпей, сложили свою власть, 21 человек ответили отрицательно, но 370 человек для общей пользы и чтобы избежать раздора, начали склоняться к мнению Куриона. Тогда Клавдий распустил сенат, крича: «Побеждайте, чтобы иметь Цезаря господином».

31. Когда внезапно распространился ложный слух, будто Цезарь, перейдя Альпы, идет к Риму, поднялось большое смятение, и всех охватил страх. Клавдий предложил, чтобы войско, стоявшее в Капуе, выступило против Цезаря как врага. Когда Курион стал возражать против этого предложения, так как оно основано на ложных слухах, Клавдий сказал: «Если мне мешают общим постановлением устроить дело на пользу государства, то я буду устраивать его от своего имени как консул». Говоря это, он выбежал из сената и вместе с своим товарищем по должности отправился в предместья. Подавая меч Помпею, Клавдий сказал: «Мы приказываем тебе — я и вот он — выступить против Цезаря за отечество. Для этого мы даем тебе войско, которое находится теперь в Капуе или в другом месте Италии, или то, которое тебе будет угодно набрать». Помпей повиновался приказанию консулов, однако прибавил: «Если нет ничего лучшего». И здесь Помпей обманывал или хитрил ради соблюдения приличия. У Куриона за чертою города не было никакой власти, ибо народным трибунам запрещено выходить за стены Рима. В народном собрании Курион сожалел о происшедшем и требовал от консулов постановления, чтобы никто не повиновался Помпею, набирающему войско. Не будучи в состоянии ничего добиться, боясь за себя и отчаявшись в чем-нибудь помочь Цезарю — к тому же у него оканчивался срок трибуната, — Курион поспешно отправился к Цезарю.

32. Последний, переплыв океан, только что вернулся из Британии и из области рейнских галлов, перешел Альпы с 5.000 пехотинцев и 300 всадников. Он спустился в пограничную с Италией Равенну, последний пункт, на который распространялась его власть. Радушно приняв Куриона и выразив удовольствие по поводу всего сделанного им, Цезарь следил отсюда за развертывающимися событиями. Курион полагал, что нужно собрать все войско и идти на Рим, Цезарь же считал необходимым сделать попытку к примирению. Он приказал своим сторонникам договариваться за него и заявлял, что откажется от других провинций и войск, кроме двух легионов и Иллирии вместе с Цизальпинской Галлией, пока не будет назначен консулом. Помпей, казалось, был удовлетворен этим. Но когда консулы стали противодействовать желанию Цезаря, последний написал письмо сенату, а Курион, проехав в три дня 2.000 стадий, передал письмо новым консулам, которые должны были вступить в сенат в первый день нового года. Жалоба Цезаря содержала торжественный перечень всего того, что он совершил с самого начала, а также его заявление, что он хотел бы отказаться от власти вместе с Помпеем; но так как тот еще остается у власти, то и он не сложит с себя полномочий и скоро явится мстителем за отечество и за себя самого. Все громко закричали, принимая это как объявление войны, и назначили преемником Цезаря Луция Домиция. Последний тотчас выступил с 3.000 человек, вновь набранных.

33. Антоний и Кассий, бывшие народными трибунами после Куриона одобрили это. Сенат же, еще больше склонный к вражде, полагал, что войско Помпея, противопоставленное войску Цезаря, является его стражем, а войско Цезаря, напротив, враждебно ему. Консулы Марцелл и Лентул приказали сторонникам Антония удалиться из сената, чтобы они не подверглись каким-нибудь оскорблениям, хотя они и были народными трибунами. Тогда Антоний с громким криком в гневе вскочил со своего кресла и стал призывать на сенаторов богов по поводу насилия над священной и неприкосновенной личностью трибунов. Не совершив ни убийства, ни каких-либо других гнусностей, они изгоняются только за то, что внесли предложение, которое, по их мнению, будет полезным. Сказав это, Антоний выбежал, словно одержимый богом, предвещая предстоящие смуты, войны, убийства, проскрипции, изгнания, конфискации и тому подобное. В возбуждении он призывал тяжелые проклятия на головы виновников всего этого. Вместе с ним из сената выбежали Курион и Кассий, ибо оказалось, что уже один отряд, посланный Помпеем, окружает сенат. Они немедленно отправились к Цезарю, тайно, ночью, в наемной повозке, переодетые рабами. Он показал беглецов в таком виде солдатам и, возбуждая их, говорил, что их, совершивших такие подвиги, сенат считает врагами, а вот этих мужей, замолвивших за них слово, постыдно изгоняют.

34. Итак, с обеих сторон война была начата и открыто объявлена. Сенат полагал, что войско из области галлов прибудет к Цезарю не так скоро и он не пойдет на предстоящее серьезное дело с малыми силами. Поэтому сенат предписал Помпею набрать 130.000 италийцев, главным образом из опытных в военном деле ветеранов, и чужеземцев из наиболее храбрых соседних племен. На ведение войны постановили выдать Помпею государственные средства и, если понадобится, то обратить на военные нужды и свои частные средства. А в города с величайшим гневом, рвением и быстротой посылали за новыми средствами. Цезарь же прежде всего послал за своими войсками. Он всегда предпочитал действовать силой неожиданности и смелости, чем силой подготовки. Поэтому в столь великой войне он решил прежде всего напасть с 5.000 человек и своевременно занять выгодное положение в Италии.

35. Центурионов с небольшим отрядом наиболее храбрых солдат, одетых в гражданское платье, он выслал вперед, чтобы они вошли в Аримин и внезапно захватили город. Это — первый город Италии на пути из Галлии. Сам Цезарь вечером под предлогом нездоровья удалился с пира, оставив друзей за ужином. Сев в колесницу, он поехал в Аримин в то время как всадники следовали за ним на некотором расстоянии. Быстро подъехав к реке Рубикону, которая служит границею Италии, Цезарь остановился, гладя на ее течение, и стал размышлять, взвешивая в уме каждое из тех бедствий, которые произойдут в будущем, если он с вооруженными силами перейдет эту реку. Наконец, решившись, Цезарь сказал присутствующим: «Если я воздержусь от этого перехода, друзья мои, это будет началом бедствий для меня; если же перейду — для всех людей». Сказав это, он, как вдохновленный свыше, стремительно перешел реку, прибавив известное изречение: «Пусть, жребий будет брошен».

Быстро подойдя к Аримину, Цезарь на заре захватил его и двинулся дальше, оставляя части своего войска в удобных местах. Все ближайшее население он привлек на свою сторону либо силой, либо гуманным отношением. Начались бегство и переселения из всех мест в испуге, с плачем. Никто ничего не знал в точности, все думали, что Цезарь идет с бесчисленным войском.

36. Узнав об этом, консулы не позволяли Помпею спокойно, как этого требовал его военный опыт, принять его план действий, но требовали от него напасть на Цезаря в Италии, для чего набирались войска, как если бы городу грозил немедленный захват. Но остальные сенаторы ввиду того, что, против ожидания, нападение Цезаря было чрезвычайно стремительным, испугались, чувствуя себя совершенно неготовыми к борьбе с ним. В ужасе они раскаивались в том, что не приняли предложений Цезаря. Теперь, когда страх изменил их воинственное настроение в сторону благоразумия, сенаторы начали думать, что предложения Цезаря были правильны.

А в Риме происходили многие чудеса, являлись небесные знамения. Говорили, что бог послал кровавый дождь; на статуях богов выступал пот; молния ударила во многие храмы, родил мул. Многие и другие несчастья предвещали окончательное уничтожение старого государственного строя и перемену его. Люди давали обеты, как во время страшных событий, и народ, помня несчастья эпохи Мария и Суллы, вопил, чтобы Цезарь и Помпей сложили с себя власть, как будто в этом одном заключалось средство предотвратить войну. Цицерон требовал, чтобы к Цезарю были посланы посредники.

37. Консулы во всем оказывали противодействие сенату. Фавоний, насмехаясь над фразой, брошенной когда-то Помпеем, приглашал его ударить ногой о землю и вывести из нее войска. Помпей же сказал: «Вы будете их иметь, если последуете за мной и не станете бояться оставить Рим и, если это потребуется, Италию. Не поместья и не жилища являются силою и славою для мужей, но мужи, где бы они ни были, имеют их вместе с собою. Сражаясь, они снова приобретут себе и жилища». Сказав это, он пригрозил упорствующим, если они, щадя свои поместья или имущество, оставят борьбу за отечество. Затем Помпей тотчас вышел из сената и выехал из города к капуанскому войску. Консулы последовали за ним. Других сенаторов долго удерживало сомнение, и они ночевали все вместе в здании сената. Однако на другой день большая часть их отправилась вслед за Помпеем.

38. Консул настигнул в Корфинии Луция Домиция, который был послан принять от него власть, имея с собою неполных 4.000 человек, и осадил его там. Жители Корфиния, захватив убегающего Домиция у городских ворот, привели его к Цезарю. Последний, чтобы показать пример другим, ласково принял войско Домиция, перешедшее на его сторону, самого же Домиция, невредимого и со всем его имуществом, отпустил на все четыре стороны. Цезарь надеялся, что тот благодаря оказанному ему благодеянию, быть может, останется у него, но не препятствовал ему идти и к Помпею.

Так как все это произошло очень стремительно, то Помпей поспешил из Капуи в Нуцерию, а из Нуцерии в Брундизий, чтобы, переплыв через Ионийское море в Эпир, там заняться приготовлениями к войне. Он поспешно отправляет послания по всем провинциям, пишет царям, городам, полководцам и династам, чтобы они оказали помощь в войне, кто чем может. Все это произошло одновременно. Собственное войско Помпея находилось в Испании и было готово двинуться туда, куда будет нужно. Часть тех легионов, которые были при Помпее, он приказал консулам заранее отвести из Брундизия в Эпир.

39. Они немедленно благополучно переправились в Диррахий. Некоторые называют этот город Эпидамном по следующему недоразумению. Царь тамошних варваров, Эпидамн, основал город у моря и по своему имени назвал его Эпидамном. Сын его дочери, Диррах, которого считают происходящим от Посейдона, основал для этого города гавань и назвал ее Диррахием. Этому Дирраху, который подвергся нападению со стороны братьев, помог за участок земли Геракл, придя из Эрифеи. Поэтому диррахийцы считали основателем колонии Геракла как имеющего надел. Они не отказывались от Дирраха, но больше гордились происхождением от Геракла как бога. Говорят, что в этой битве Гераклом по ошибке был убит Ионий, сын Дирраха, и Геракл, предав погребению его тело, бросил его в море, чтобы Ионий стал эпонимом последнего. Со временем этой страной и городом овладели бриги, пришедшие из Фригии, и за ними иллирийское племя тавлантии, а за тавлантиями другой иллирийский народ, либурны, которые грабили окрестности на своих быстрых кораблях. Отсюда римляне называют либурнидами быстроходные корабли, с которыми они впервые познакомились у либурнов. Изгнанные из Диррахия либурны призвали на помощь керкирян, господствующих на море, и изгнали неприятеля. К диррахийцам керкиряне примешали своих поселенцев, отчего порт кажется греческим. Название же его, как несчастливое, керкиряне переменили и стали называть порт Эпидамном, по имени вышележащего города. И Фукидид его так называет. Однако прежнее имя одержало верх, и порт называют теперь по-прежнему Диррахием.

40. Часть войска с консулами переправилась в Диррахий, а Помпей, отведя остальную часть в Брундизий, ожидал там возвращения кораблей, перевозивших консулов. Со стен города он отражал подошедшего тем временем Цезаря и окружал город рвом, пока не вернулся флот. Тогда Помпей вечером отплыл, оставив на стенах наиболее храбрых из своих воинов. Они с наступлением ночи отплыли из Брундизия с попутным ветром. Таким образом Помпей со всем войском, оставив Италию, перешел в Эпир. А Цезарь находился в затруднении, куда направиться и откуда начать войну, видя, что к Помпею стремятся все отовсюду. Он боялся его испанского войска, большого и опытного, как бы оно не очутилось у него в тылу, когда он станет преследовать Помпея. Поэтому Цезарь решил, отправившись в Испанию, предварительно уничтожить тамошнее войско Помпея. Свои силы он разделил на пять частей: одну оставил в Брундизии, другую в Гидрунте, третью в Таренте, чтобы они охраняли Италию. Других Цезарь послал вместе с Квинтом Валерием занять хлебородный остров Сардинию, которую они и захватили. Азиний Поллион был послан в Сицилию, которой управлял тогда Катон. Когда последний спросил Поллиона, на каком основании он вторгся в чужую провинцию, по постановлению ли сената или решению народа, то тот ответил следующее: «Тот, кто правит Италией, послал меня для этого». И Катон, заявив, что, щадя подвластное ему население, не станет здесь с ним сражаться, переплыл на Керкиру, а оттуда отправился к Помпею.

41. Цезарь, спеша в Рим, всевозможными посулами и обещаниями старался привлечь на свою сторону город, который трепетал от ужаса при воспоминании о бедствиях, бывших при Сулле и Марии. По отношению же к своим врагам Цезарь обнаруживал великодушие, заявляя, что даже Луция Домиция, попавшего ему в руки, он отпустил на свободу со всем имуществом. Цезарь приказал взломать запоры государственного казначейства и грозил смертью Метеллу, единственному из народных трибунов, который этому препятствовал. Он начал расходовать неприкосновенные суммы, на которые, говорят, при галльском нашествии в старину наложено было публичное заклятие ни на что не тратить их, за исключением новой войны с галлами. Но Цезарь заявил, что он сам снял с города заклятие, сделав галлов безопасными. Над Римом он поставил Лепида Эмилия, а над Италией и италийскими войсками — народного трибуна Марка Антония. Вне Италии Цезарь назначил Куриона управлять Сицилией вместо Катона, Квинта — Сардинией, в Иллирию послал Гая Антония, а Цизальпийскую Галлию поручил Лицинию Крассу. Для Ионийского и Тирренского морей он приказал быстро сформировать две эскадры. Командующими над ними, еще пока они формировались, Цезарь назначил Гортензия и Долабеллу.

42. Укрепив таким образом Италию и сделав ее неприступной для Помпея, Цезарь отправился в Испанию. Там он вступил в борьбу с Петреем и Афранием, полководцами Помпея, и на первых порах терпел поражения. Но затем они стали воевать почти с равным успехом около города Илерты. Разбив лагерь на крутизнах, Цезарь получал продовольствие по мостам через реку Сикорис. Когда бурным течением реки мост был внезапно разрушен, воины Петрея истребили большое количество людей Цезаря, отрезанных на другом берегу. И сам Цезарь с оставшимся войском сильно страдал от неудобной местности, голода, наступившей зимы и от неприятеля. Он почти находился в положении осаждаемого, пока не наступило лето, и Афраний и Петрей начали отступать во внутреннюю Испанию, чтобы там набрать новое войско. Цезарь же все время опережал противника, перерезал рвом проходы и помешал неприятелю идти дальше. Часть противника, посланную вперед для занятия лагеря, Цезарь окружил. Воины покрыли головы щитами, что служит признаком сдачи. Цезарь, повсюду добиваясь популярности у неприятеля, запретил переколоть сдавшихся воинов или взять их в плен, а отослал их невредимыми к войску Афрания. Поэтому между вражескими лагерями начались постоянные сношения и шли разговоры о мире среди солдатской массы.

43. Афраний и другие вожди уже решили уступить Цезарю Испанию с тем, чтобы он отпустил их невредимыми к Помпею. Но Петрей противился этому и, рыская по лагерю, убивал тех из солдат, кого он заставал в сношениях с воинами Цезаря. Даже кого-то из своих командиров, противившихся ему, он умертвил собственной рукою. Вот почему, негодуя на суровость Петрея, его люди все больше и больше обращались мыслями к гуманному Цезарю. Когда, вдобавок ко всему, Цезарь отрезал их еще и от воды, беспомощный Петрей вместе с Афранием вступил с ним в переговоры под наблюдением войска с той и другой стороны. Было решено, что они уступят Цезарю Испанию, а Цезарь отведет их невредимыми к реке Вару и оттуда отпустит к Помпею. Придя к этой реке, Цезарь собрал тех из воинов Петрея и Афрания, которые были из Рима и Италии, поместил их на такое место, откуда можно было слушать, и сказал им следующее: «Из вас, враги (пользуясь пока этим словом, я сделаю мою мысль яснее для вас), я не приказал никого убивать: ни тех, которые были посланы вперед для занятия лагеря и сдались мне, ни остальное ваше войско, когда я отрезал ему воду, и это несмотря на то, что до того Петрей убил тех из моих воинов, которые были захвачены за рекой Сикорис. Если вы чувствуете ко мне какую-нибудь благодарность, расскажите об этом всем солдатам Помпея». Сказав это, он отпустил их невредимыми и заявил, что Испанией будет управлять Кассий Квинт.

44. Таково было положение дел у Цезаря. В Африке у Помпея командовал Вар Аттий; Юба, царь мавританских номадов, был с ним в союзе. Курион в интересах Цезаря напал на них из Сицилии с двумя легионами, двенадцатью большими военными кораблями и многими грузовыми судами. Он пристал к Утике и в небольшом конном сражении около нее обратил в бегство нескольких всадников из номадов. Войску, стоящему еще под оружием, Курион позволил провозгласить себя императором. Это почетное имя дается полководцу воинами, которые тем самым как бы свидетельствуют, что он достоин быть их повелителем. В старину полководцы принимали эту почесть в награду за всякие великие дела, теперь же, как я узнаю, чтобы заслужить ее, необходимо уложить 10.000 человек.

Еще когда Курион плыл из Сицилии, африканцы предполагали, что он из честолюбия разобьет лагерь возле вала Сципиона, привлеченный славой его подвигов, и отравили там воду. Они не ошиблись в расчете. Курион устроил здесь стоянку, и войско тотчас заболело. У тех, кто пил воду, зрение становилось неясным, как в тумане, наступал глубокий обморок, а после него разнообразные извержения пищи и судороги во всем теле. Вследствие этого Курион начал переносить лагерь к самой Утике, ведя войско, ослабевшее от болезни, через большое и длинное болото. Когда же до них дошла весть о победе Цезаря в Испании, они снова ободрились и построились к битве у моря в небольшом укреплении. В происшедшем сильном сражении у Куриона пал один человек, у Вара же шестьсот; еще больше было ранено.

45. Когда подходил Юба, появился ложный слух, что он повернул назад около реки Баграда, отстоявшей недалеко оттуда, так как-де его царство опустошилось соседями. Рассказывали, что он оставил на реке полководца Сабурру с небольшим только отрядом. Доверяя этой ложной молве, Курион, жарким летом, около третьего часа дня, песчаной и безводной дорогой повел свои главные силы на Сабурру. Ибо если и оставалась кое-какая зимняя влага, она была высушена жаром солнца, а реку же занимал Сабурра и сам царь, который находился там же. Введенный в заблуждение, Курион поднялся на холмы с войском, измученным усталостью, зноем и жаждой. Когда враги увидели его в таком состоянии, они начали переходить реку в полной боевой готовности. А Курион с весьма неразумной смелостью начал спускаться с холмов, ведя совершенно ослабевшее войско. Когда его окружили всадники номадов, он на некоторое время отступил и стянул войско. Но теснимый врагом, Курион снова отступил на холмы. Азиний Поллион в начале несчастья бежал с немногими людьми к лагерю в Утике, чтобы Вар как-нибудь не напал на него при известии о поражении Куриона. Последний, храбро сражаясь, пал вместе со всем наличным войском, так что за Поллионом никто не вернулся в Утику. Таков оказался результат битвы на реке Баграде. Отрезанная голова Куриона была доставлена Юбе.

46. Когда о несчастье стало известно в лагере у Утики, командующий флотом Фламма немедленно бежал с флотом, прежде чем успел принять к себе кого-нибудь из находящихся на берегу. Азиний, переправившись на легкой лодке к стоящим на море купцам, просил их подплыть к берегу и взять войско. Некоторые действительно подплыли ради этого ночью к берегу, но когда солдаты все вместе поднялись на корабли, те начали тонуть. Тогда купцы большую часть солдат, успевших выехать в море и имевших деньги, побросали в воду, прельстившись их деньгами. Вот что случилось с теми, которые взошли на корабли. С оставшимися же на берегу еще ночью произошло иное, хотя и нечто подобное. Днем они сдались Вару, а когда прибыл Юба, он поставил их около стены и приказал их переколоть как остатки своей победы. Юба сделал это без согласия Вара и ни о чем не подумав. Таким образом погибло два римских легиона, прибывших с Курионом в Африку, погибли все всадники, легковооруженные и обозная прислуга. А Юба вернулся домой, считая все это дело большой заслугой перед Помпеем.

47. В эти же дни близ Иллирии Антоний потерпел поражение от Октавия, действовавшего на стороне Помпея против Долабеллы. Другое войско Цезаря, стоявшее в Плаценции, возмутилось и обвиняло своих командиров: «Мы мешкаем на походе, — кричали они, — и не получаем тех пяти мин, которые в качестве подарка Цезарь обещал нам еще в Брундизии». Когда Цезарь узнал об этом, он быстро отправился из Массилии в Плаценцию и, прибыв к еще бунтовавшим солдатам, сказал следующее: «Вы хорошо знаете сами, с какой быстротой я действую в каждом деле. Война затягивается не по нашей вине, а потому, что враги избегают нас. Вы же, которые получили в Галлии так много выгод под моим начальством и дали клятву служить мне в течение всей войны, а не только части ее, — вы бросаете нас в середине дела, восстаете против начальников и считаете возможным приказывать тем, от кого вам должно получать приказания. Выступая сам как свидетель, я торжественно заявляю о неизменной щедрости к вам; а теперь я поступлю с вами на основании отеческих законов и прикажу казнить по жребию десятую часть девятого легиона, так как он в особенности был зачинщиком мятежа». Поднялся вопль всего легиона, и командиры его, упав на колени, умоляли Цезаря о пощаде. Цезарь с трудом сдавался и, наконец, согласился подвергнуть жеребьевке только 120 человек, которые считались главными зачинщиками. Из них должно было казнить 12 человек. Но из этих двенадцати кто-то один отсутствовал, когда вспыхнул мятеж. Поэтому Цезарь приказал казнить показавшего на него центуриона.

48. Так окончилось восстание в Плаценции. Цезарь прибыл в Рим, и испуганный народ без постановления сената и предварительного назначения консула выбрал его диктатором. Но, как думают некоторые, Цезарь занимал эту должность только 11 дней, либо избегая власти, возбуждающей ненависть, либо не нуждаясь в ней. После этого он объявил консулом на следующий год себя и Публия Исаврика. Полководцев в провинции он назначал и сменял по собственному произволу. В Испанию Цезарь послал Марка Лепида, в Сицилию Авла Альбина, в Сардинию — Секста Педуцея и в только что занятую Галлию Децима Брута. Голодающему населению он выдал хлеб. Так как народ просил его вернуть изгнанников, то он дал разрешение вернуться всем, кроме Милона. Но когда у Цезаря стали просить сложения долгов, ссылаясь на войны, мятежи и создавшиеся вследствие этого дешевые цены, разорительные для продавцов, он в этом отказал. Однако Цезарь назначил собственных оценщиков тех рыночных товаров, которыми вместо денег должники должны были расплачиваться с заимодавцами. Устроив эти дела, Цезарь около зимнего солнцеворота послал войско в Брундизий, а сам выехал в декабре месяце по римскому календарю, не дождавшись даже ради своей должности наступающего нового года. Народ провожал его при отъезде просьбами примириться с Помпеем, ибо не было тайной, что тот из них, кто одержит верх, повернет к монархии.

49. Итак, Цезарь двигался со всей возможной скоростью. Помпей же во все это время приготовлял корабли, стягивал все больше и больше войск и средств и, захватив на Ионийском море сорок кораблей Цезаря, караулил его переправу. С войском он производил упражнения, сам участвуя в беге, езде верхом, и везде был первым, несмотря даже на возраст. И этим Помпей легко снискал к себе такое расположение, что на его упражнения все сбегались, как на зрелище. У Цезаря к этому времени было 10 легионов пехоты и 10.000 галльской конницы, у Помпея — 5 легионов из Италии, с которыми он переплыл Ионийское море, и относящиеся к ним конные части — два парфянских легиона, остаток от войска, воевавшего под начальством Красса и некоторое число из отправившихся вместе с Габинием в Египет — всего 11 легионов италийцев и 7.000 конницы. Союзники у Помпея были из Ионии, Македонии, Пелопоннеса, Беотии, критские стрелки, фракийские пращники, пользующиеся метательными орудиями войны из припонтийских областей, некоторые галльские всадники и другие из восточной Галатии, коммагены, посланные Антиохом, киликийцы, каппадокийцы, некоторые из Малой Армении, памфилийцы и писидийцы. Всеми этими союзниками Помпеи не полагал пользоваться для сражения, но частью для гарнизонной службы, рытья окопов и всякого другого обслуживания италийского войска, чтобы из самих италийцев никто не был отвлечен от самой войны. Так обстояло у Помпея с сухопутным войском. Кораблей же военных с полным людским составом было 600, из них считавшихся наиболее выдающимися около 100 с римскими моряками; было также великое множество грузовых и обозных судов. Командиров было много, соответственно частям, а над ними всеми во главе стоял Марк Бибул.

50. Когда все было готово, Помпей, собрав в одно место, откуда было хорошо слышно, всех лиц из сенаторского сословия и так называемых всадников, а также все войско, сказал следующее: «Мужи, некогда и афиняне оставили свой город, сражаясь за свободу с нападавшими на них, полагая, что не дома составляют город, а мужи. И поступив так, они скоро вернули себе свой город обратно и сделали его еще более прославленным. И наши собственные предки, когда на них напали галлы, оставили город, и Камилл, двинувшись из Ардел, его вновь возвратил. Все, кто мыслит здраво, считают, где бы они ни оказались, отечеством самую свободу. Воодушевленные приплыли и мы сюда, не бросив отечества, но для того, чтобы отлично вооружиться для него и здесь защитить его от человека, издавна на него злоумышляющего и внезапно, с помощью подкупов, захватившего Италию. Вы провозгласили его врагом римского народа, а он посылает начальников во все наши страны и назначает их и в Риме и в Италии: с такой наглостью отнимает он верховную власть у народа. И если так поступает он во время войны, когда он еще под страхом, что ему, может быть, придется дать ответ — да поможет бог! — то каких следует от него ожидать жестокостей и насилий, когда он победит? Но к поступающему так со своим отечеством все же присоединяются некоторые лица, подкупленные теми средствами, которые он раздобыл для себя в вашей же Галлии, и предпочитают быть у этого человека в рабстве, чем в равных с нами правах. 51. Что касается меня, я не прекращал борьбы вместе с вами и за вас и самого себя отдаю в ваше распоряжение как воина и как вождя, и если есть у меня какая-нибудь опытность в военном деле и счастье человека, до сих пор еще никогда не побежденного, то я молю богов, чтобы они и в настоящее время способствовали мне, сражаясь за отечество, находящееся в опасности, быть столь же счастливым, каким я был ранее, увеличивая его могущество. Следует надеяться на богов и черпать храбрость из смысла самой войны, к которой нас побуждает прекрасное и справедливое стремление к сохранению отеческой формы правления. Кроме того, следует полагаться и на обилие снаряжения, имеющегося у нас и на суше и на море, продолжающего непрерывно расти и которое еще возрастет, когда мы примемся за дело. Ибо можно сказать, что все народы на востоке и у Евксинского моря, как эллинские, так и варварские, примыкают к нам. И цари, которые с римлянами и со мной состоят в дружбе, на свой счет доставят нам и войска, и стрелы, и провиант, и всякое другое снаряжение. Приступите же к делу соответственно достоинству отечества, вас самих и меня и, памятуя о беззаконии Цезаря, быстро выполняйте то, что приказывается».

52. Так говорил Помпей. Все войско, все сенаторы, окружавшие его, и великое множество знатных, все вместе приветствовали его и призывали повести их на все, на что он найдет нужным. Помпей же, полагая, что вследствие неблагоприятного для плавания времени года и отсутствия пристаней Цезарь предпримет плавание после зимы, а пока займется организацией своей консульской власти, приказал адмиралам охранять море, войско же распределил по зимним стоянкам, разместив его по всей Фессалии и Македонии.

Так беспечно рассуждал Помпей о предстоящем; Цезарь же, как мной уже было сказано, во время зимнего солнцеворота спешил в Брундизий, полагая, что неожиданностью он сильнее всего поразит врагов. И еще не имея в Брундизии ни съестных припасов, ни снаряжения, ни полностью всего своего войска, он, тем не менее, созвал всех имевшихся у нега в наличности людей на собрание и сказал им следующее:

53. «О мужи, вы, которые мне помогаете в величайших делах, знайте, что ни бурность погоды, ни запоздание некоторых войсковых частей, ни недостаток соответствующего снаряжения не удерживают меня от движения вперед, ибо я полагаю, что быстрота в действиях мне будет полезнее всего этого и что мы первые, которые прежде других сюда прибыли, должны, полагаю я, оставить здесь на месте рабов, обоз и все снаряжение, чтобы имеющиеся в наличности корабли могли вместить нас самих, самим же, немедленно отправившись на судах, испытать, не удастся ли, укрывшись от врагов, противопоставить бурным непогодам доброе счастье, малочисленности — смелость, нашей бедности — изобилие у врагов, которым мы должны овладеть, как только выйдем на сушу, ибо мы знаем, что если мы их не победим, то у нас своего собственного ничего нет. Итак, мы пойдем за рабами, снаряжением и съестными припасами врагов, пока они находятся под кровлей зимних стоянок. Пойдем, пока Помпей полагает, что и я стою на зимней стоянке и предаюсь «помпам» и консульским жертвоприношениям. Вам, хотя вы сами это знаете, я скажу, что самое важное в военном деле — это неожиданность; честь нам доставит слава и первой целью для нас является стяжать славу в будущих сражениях и уготовить все для безопасности тех, кто за нами туда последует. Я же сам и в настоящее время предпочел бы скорее тратить время на плаванье, чем на разговоры, чтобы Помпей увидел меня тогда, когда, по его расчетам, я еще занимаюсь организацией власти в Риме. Хотя я знаю вашу покорность, все же я жду ответа».

54. Когда все войско с воодушевлением стало кричать, чтобы он их вел, Цезарь тут же, с трибуны, повел их — пять легионов пехоты и 600 отборных всадников — к морю. Так как буря приводила суда в беспорядок, он с ними стал в открытом море на якорях. Это было время зимнего солнцеворота17, и ветер, к досаде и огорчению Цезаря, заставил его первый день года провести в Брундизии. Тем временем прибыли еще два легиона, и Цезарь отправил их сквозь бурю на грузовых судах. Военных кораблей у него было немного, и они охраняли Сардинию и Сицилию. Так как бури его отнесли к Керавнским горам, то он тотчас отправил суда в Брундизий за остальным войском, а сам отправился ночью к городу Орику по узкой и каменистой тропе, при этом из-за неудобства местности войско разделилось на множество частей, так что оно могло легко подвергнуться нападению, если бы это кто-нибудь заметил. К утру все это множество к нему с трудом стеклось, и гарнизонный начальник Орика, после того как находившиеся с ним внутри города заявили, что не будут сопротивляться идущему на них римскому консулу, передал ключи города Цезарю и остался при нем, удостоившись от него почестей. Лукреций же и Муниций охраняли на другой стороне Орика на 18 военных кораблях хлеб, находящийся на судах. Последние, чтобы Цезарь ими не овладел, они потопили и убежали в Диррахий. Из Орика Цезарь поспешил в Аполлонию. Аполлонийцы его приняли, начальник же гарнизона Стаберий город покинул.

55. И Цезарь, собрав свое войско, напомнил им, что благодаря быстроте в действиях они счастливо преодолели и бурю и без кораблей овладели морем, а также взяли без боя Орик и Аполлонию и владеют теперь тем, что принадлежало врагам, и все это так, как он им и сказал: в то время, как Помпей об этом еще не знает. «Если, — сказал он, — мы еще захватим и Диррахий, эту кладовую запасов Помпея, то нашим станет все то, что было ими заготовлено в течение целого лета». Так сказав, он быстро повел их по большой дороге в Диррахий, не отдыхая ни днем, ни ночью. Но Помпей, об этом предупрежденный, также в свою очередь двинулся из Македонии с великой поспешностью и, чтобы затруднить Цезарю продвижение, срубал по пути лес, разрушал мосты на реках и сжигал все встречавшееся по пути продовольствие, полагая, как оно и в действительности было, делом величайшей важности сохранить свои запасы. Каждый раз когда кто-нибудь из них обоих, Цезарь или Помпей, издали видел пыль, огонь или дым, то он думал, что это противник, и они как бы состязались в беге. И ни пище, ни сну они не уделяли времени. Такая была быстрота, напряжение и крики тех, кто их вел при свете факелов, что по мере того как враги все более друг к другу приближались, увеличивались страх и смятение. Некоторые от усталости сбрасывали с себя то, что несли, или, прячась в ущельях, отставали, готовые ради немедленного отдыха примириться и со страхом перед врагом.

56. Такие бедствия терпели обе стороны. Однако Помпей достиг Диррахия прежде Цезаря и расположился при городе лагерем, затем, послав флот в Орик, снова занял его и принялся охранять море более надежными караулами. Цезарь же, наметив границей между собой и Помпеем реку Алор, расположился лагерем по ту сторону, при этом некоторые части конницы с той и другой стороны, переходя реку, вступали друг с другом в бой. Все же войско в целом не вступало в бой, так как Помпей еще производил упражнения с новобранцами, а Цезарь ожидал тех, которых оставил в Брундизии. Он полагал, что если они на судах поплывут весной, то не останутся незамеченными триремами Помпея, которые часто выплывали на стражу; если же они отважатся плытъ зимой, когда враги сторожат на островах, то они, может быть, пройдут незамеченными или одолеют врагов благодаря величине кораблей и ветру; поэтому-то он и послал поспешно за ними. Так как они не выезжали, он решил сам тайно отправиться к войску; ведь кому-нибудь другому, помимо него, их привести было бы нелегко. Скрыв свое намерение, он послал трех рабов к реке, отстоящей на расстоянии 12 стадий, чтобы они приготовили быстроходную лодку и наилучшего рулевого якобы для посланца Цезаря.

57. Цезарь же, под предлогом болезненного состояния удалившись с обеда, предложил друзьям продолжать его, а сам, одевшись в одежду частного человека и сев на повозку, тотчас отправился к судну как посланец Цезаря. Он и в дальнейшем отдавал все приказания через рабов, сам оставаясь закрытым и в течение ночи неузнанным. Когда наступила буря, рабы увещевали кормчего быть храбрым, указывая, что благодаря буре им скорее удастся проплыть незамеченными со стороны врагов, которые находятся поблизости. Кормчий плыл по реке, гребя изо всей силы. Когда лодка приплыла к устью и море с бурей и ветром задержало течение, рабы Цезаря погоняли кормчего, а когда кормчий, ничего не добившись, утомился и пришел в отчаяние, Цезарь, открывшись, крикнул ему: «Смелей направляйся навстречу буре. Ты везешь Цезаря и его счастье». Гребцы и кормчий были поражены, всеми овладело усердие, и судно благодаря усилиям кормчего выплыло из реки. Ветер и волны открытого моря подгоняли их к берегу, так что они стали опасаться, как бы с наступлением утра они при свете не были обнаружены врагами. Цезарь, негодуя на божество, как бы с недоброжелательством к нему относящееся, разрешил корабль направить обратно. Подталкиваемый быстрым ветром, корабль вновь вплыл в реку.

58. Что касается Цезаря, то одни удивлялись его смелости, другие упрекали, что он предпринял дело, подобающее солдату, но не военачальнику. Цезарь, уже не надеясь впредь сам сделать это незаметно, приказал вместо себя плыть Постумию и велел Габинию привести немедленно войско морским путем. Если же Габиний ослушался бы, то поручить это Антонию, если и этот откажется, то Калену. На тот же случай, если все трое не решатся, Цезарь написал письмо к самому войску, не пожелает ли кто из воинов последовать за Постумием на суда, и чтобы те, которые отправятся, пристали в то место, куда их пригонит ветер. Кораблей не жалеть, ибо не в кораблях нуждается Цезарь, а в людях.

Таким образом, Цезарь больше доверялся удаче, чем расчету. Помпей же, спеша опередить противника, выступил, подготовившись к сражению. И случилось, что когда двое из воинов Помпея исследовали середину реки, чтобы знать, где она более всего проходима, в это время кто-то из войска Цезаря, подбежав, убил обоих. Помпей, считая это дурным предзнаменованием, снялся с лагеря. По мнению всех, это была ошибка со стороны Помпея, так как он упустил самое удобное время.

59. Когда Постумий прибыл в Брундизий, Габиний, не подчинившись приказу Цезаря, повел всех желающих через Иллирию, нигде не делая привала. Они почти все были уничтожены иллирийцами. Цезарь вынужден был это перетерпеть, так как был занят. Антоний же, посадив других на корабли, поплыл мимо Аполлонии под парусами при попутном ветре. Когда к полудню ветер ослабел, 20 кораблей Помпея, направленные на обследование моря, заметили врагов и стали их преследовать. Ими, так как на море было безветрие, овладел сильный страх, чтобы военные корабли не пробуравили их своими медными носами и не потопили. И корабли Помпея уже должным образом приготовились, уже стали направлять камни из пращей и стрелы. Но вдруг налетел ветер сильнее прежнего, и они, развернув немедленно большие паруса, встретили неожиданный ветер и поплыли уже без страха. Суда вражеские отстали, жестоко претерпевая от бури, ветра и высоких волн, и с трудом прорвались к каменистой и лишенной пристаней суше, захватив из кораблей Цезаря всего два, застрявших в болоте. Антоний со всеми остальными причалил в так называемый Нимфей.

60. Войско Цезаря было уже все в наличности, так же как и у Помпея. То и другое расположились лагерем друг против друга на множестве укреплений на холмах. Обе стороны предпринимали частые стычки вокруг каждого укрепления, проводили вокруг него рвы, осаждая взаимно друг друга, то подвергая противника, то сами попадая в затруднительное положение. В одном из таких сражений войско Цезаря, как оказалось, уступило войску Помпея. Один центурион, по имени Сцева, совершивший много блестящих дел и раненный в глаз стрелой, выступил вперед и сделал знак рукой, что желает что-то сказать. Когда наступило молчание, он крикнул известному своим мужеством центуриону Помпея: «Спаси человека, равного тебе, спаси друга, пришли мне людей, которые бы вывели меня за руки, так как я ранен». Когда к нему как к перебежчику подбежали два человека, он одного из них убил, другому пробил плечо. Так поступил он, когда уже перестал надеяться на свое спасение и на спасение укрепления; но тем самым он внушил всем другим стыд и воодушевление, и укрепление было спасено, несмотря на то, что сам начальник укрепления, Минуций, сильно пострадал и был, как говорят, сто двадцать раз уязвлен в щит, имел шесть ран на теле и лишился, как и Сцева, глаза. Цезарь почтил героев многими наградами, а сам, так как кто-то из Диррахия подготовлял предательскую сдачу города, отправился с немногими людьми, как было условлено, к воротам Диррахия и святилищу Артемиды. В эту же зиму зять Цезаря вел ему еще войска из Сирии. Гай Кальвизий, столкнувшись с ним в Македонии, был им побежден, и из целого легиона у него в этой битве осталось только 800 человек.

61. К Цезарю совершенно ничего не поступало со стороны моря, так как Помпей держал его в своей власти. Войско Цезаря голодало и делало хлеб из травы. Перебежчики, желая порадовать Помпея, принесли ему этот «хлеб», но Помпей не обрадовался, а сказал: «С какими зверями мы сражаемся». Цезарь по необходимости собрал все свое войско, чтобы этим вынудить и Помпея, вопреки его воле, к сражению. Но Помпей, заняв большинство укреплений, оставленных Цезарем, больше ничего не предпринимал. И Цезарь, в великой досаде, занялся делом трудным и рискованным — окружить со стороны моря весь лагерь Помпея сплошной стеной; предприятие, которое, как он полагал, ему должно принести великую славу по одному лишь смелому замыслу, даже если оно и не увенчается успехом. Длина стены были 1.200 стадий. Таким делом занялся Цезарь. Помпей же проводил рвы, направленные против Цезаря, и возводил сооружения со своей стороны. Так они оба лишали смысла задуманное ими дело. В то время было между ними одно большое сражение, в котором Помпей блистательно обратил в бегство войско Цезаря и преследовал бегущих до самого лагеря, отняв у них много знамен. И даже «орла», самое главное знамя у римлян, тот, кто его нес, едва успел перебросить через вал к тем, что находились внутри.

62. Когда поражение Цезаря стало окончательным, Цезарь с другой стороны повел новую часть, но и этой овладел такой великий страх, что, когда вдали показался Помпей, они не смогли ни остановиться, будучи уже у самых ворот, ни войти в них в боевом порядке, ни подчиниться приказаниям, но каждый бежал, где кому случилось, без оглядки, не внемля никаким приказам, лишившись стыда и разума. И несмотря на то, что Цезарь всюду поспешал, усовещевая своих воинов и указывая, что Помпей находится еще далеко, они на виду у него самого одни бросали знамена и убегали, другие от стыда склоняли головы, ничего не предпринимая, до такой степени ими овладел страх. А один из воинов, повернув знамя, направил заостренный конец в императора, но телохранители Цезаря его убили. Те же воины, которые входили, не организовали даже стражи, все было оставлено, и самый вал никем не охранялся, так что если бы Помпей совершил на него нападение, он и его мог бы взять своими силами и этим делом завершить всю войну, но Лабиен — такова была божья воля — убедил Помпея направить войска на бегущих. Помпей сам колебался: или потому, что, видя вал неохраняемым, подозревал какую-то хитрость, или же потому, что пренебрегал этим делом, считая исход войны уже решенным. Поэтому Помпей, направив войска на бегущих вне лагеря, многих убил и взял в этот день в обоих сражениях 28 знамен, но упустил уже второй случай полного окончания войны. Передают, что Цезарь сказал: война могла бы быть в этот день закончена, если бы враги имели во главе человека, умеющего побеждать.

63. Помпей, правда, чрезмерно превознося свою победу, сообщил о ней всем царям и городам и надеялся, что войско Цезаря, побуждаемое голодом и напуганное поражением, немедленно перейдет на его сторону, а в особенности военачальники Цезаря, которым приходилось бояться за совершенные ими ошибки. Они же — бог привел их к раскаянию — устыдились за свои проступки, и когда Цезарь их с кротостью упрекал и даровал прощение, еще более вознегодовали на самих себя и — такова была неожиданная перемена — стали требовать, чтобы, согласно отечественному закону, десятая часть их была казнена. Когда Цезарь на это не согласился, они еще более устыдились и сознавали, что поступили незаконно по отношению к тому, кто этого совсем не заслужил, и стали требовать, чтоб он казнил хотя бы знаменосцев, так как, если бы те не повернули тыла прежде, они сами никогда не обратились бы в бегство. Когда Цезарь, и на это не соглашаясь, наказал лишь немногих, то всеми, благодаря его снисходительности, овладело такое воодушевление, что они потребовали, чтобы их тотчас повели на врагов. Они настаивали на этом весьма ревностно, призывая друг друга и обещая искупить свою вину блестящей победой. Цепью отряды обращались друг к другу по очереди, они клялись в присутствии Цезаря, что придут с поля битвы не иначе, как победителями.

64. Поэтому друзья Цезаря увещевали его использовать эту перемену в настроении и воодушевление войска. Но он сказал войску, что поведет его на врагов при более благоприятных условиях, и призывал их не забывать своей готовности, а друзьям он добавил, что прежде надо избавить войско от великого страха, порожденного поражением, а врагов лишить сознания, что их дела находятся в цветущем состоянии. Он признался, что раскаивается в том, что расположился лагерем у Диррахия, где у Помпея все припасы под рукой, и что необходимо было отвлечь его в какое-либо другое место, где враги были бы в равном с ними затруднительном положении. Так сказав, он немедленно направился в Аполлонию, а оттуда ночью стал скрытно отступать в Фессалию. Он в гневе взял и предал своим воинам на разграбление небольшой город Гомфы, который его не принял. Воины вследствие голода разом наполнили свои утробы всякой снедью и непристойно опьянели, и наиболее из них забавными в пьяном состоянии оказались германцы, так что, казалось, явись Помпей в это время, он мог бы совершить нечто решающее, если бы только он из гордости совершенно не пренебрег их преследовать. Между тем Цезарь, в течение семи дней усиленно передвигаясь, расположился лагерем у Фарсала. Говорят, бедствия в Гомфах были необычны и что в лечебнице были обнаружены трупы знатных стариков без всяких ран, но с кубками, лежащими с ними рядом. Двадцать из них, как бы в опьянении, валялись на полу, а один восседал на стуле, без сомнения врач, который им всем дал яд.

65. После того как Цезарь снялся с лагеря, Помпей назначил заседание совета. Афраний высказал на нем мнение, что морские силы, которыми он далеко превосходит Цезаря, следует послать против Цезаря и, владея морем, тревожить его, блуждающего по разным путям и находящегося в затруднительном положении, сухопутные же силы поспешно повести самому Помпею в Италию, к нему благорасположенную и лишенную врагов, чтобы, овладев Италией, Галлией и Испанией, из родной и главенствующей земли вновь напасть на Цезаря. Но этими советами, которые были бы для него наилучшими, Помпей пренебрег и послушался тех, которые говорили, что войско Цезаря из-за голода перейдет на его сторону немедленно или что вообще немного останется делать после одержанной у Диррахия победы. Наоборот, было бы позором оставить бегущего Цезаря и, будучи победителем, бежать наравне с побежденным. Помпей присоединился к этому мнению, побуждаемый больше всего стыдом перед восточными народами, не спускавшими с него глаз, а также заботой о Луции Сципионе, как бы он чего не претерпел в Македонии, и в особенности тем, что хотел использовать в борьбе с Цезарем храбрость своего войска. Поэтому он продолжал поход и расположился лагерем у Фарсала против Цезаря. Друг от друга оба лагеря отстояли на 30 стадий.

66. Провиант Помпею доставлялся отовсюду, ибо у него были в такой степени заготовлены дороги, гавани и посты, что и с суши ему постоянно все доставлялось и при любом ветре через море. Цезарь, напротив, имел только то, что с трудом отыскивал и добывал, испытывая при этом сильные затруднения. Однако и при таких обстоятельствах ни один из его воинов его не покинул, а все с каким-то демоническим рвением стремились вступить в бой с врагами, полагая, что, закаленные уже в течение 10 лет, они в битве будут во многих отношениях превосходить новобранцев, между тем как в рытье рвов, сооружении стен и наборе припасов они, вследствие своей старости, более слабы, и вообще, терпя страдания, они предпочитали что-нибудь делать, чем погибнуть без всякого дела от голода. Сознавая все это и зная, что ему противостоят люди, закаленные и доведенные до отчаяния, а также блестящее счастье, обычно сопровождающее Цезаря, Помпей полагал, что было бы рискованно подвергнуть опасности все предприятие из-за исхода одного сражения; более подходящим и безопасным будет нуждой истощать врагов, сидевших на бедной территории, не владеющих морем и не имеющих кораблей даже для того, чтобы быстро убежать. Так, полагаясь на самый верный расчет, Помпей решил всячески затягивать войну, доводя войска Цезаря в результате голода до болезни.

67. Вокруг Помпея находилось множество сенаторов, равных ему по сану, наиболее знаменитые из так называемых всадников и много царей и династов; все они, одни по неопытности, другие вследствие того, что чрезмерно расценивали успехи, добытые при Диррахии, а некоторые и потому, что количественно превосходили силы врагов, — были и такие, которые, утомленные вообще войной, стремились не столько к достойному, сколько к скорейшему ее исходу, — все эти люди побуждали Помпея к битве, постоянно указывая на то, что Цезарь готовится к бою и ведет себя вызывающе. Помпей, исходя как раз из этого, указывал им, что Цезарь в своем безвыходном положении нуждался в бое, им же именно потому более уместно сохранять спокойствие, и что Цезарь спешит под давлением необходимости. Однако, докучаемый со стороны всего войска, чрезмерно возгордившегося успехом, одержанным у Диррахия, а также подстрекаемый насмешками, затрагивавшими его достоинство, что он будто бы нарочно медлит, будучи одержим властолюбием начальствовать над таким количеством сенаторов, называемый за это «царем царей» и «Агамемноном», потому что и тот благодаря войне владел царской властью, — вот всем этим докучаемый, Помпей отказался от своих собственных расчетов и уступил, поврежденный в разуме божеством, и на сей раз, как и в других случаях в течение всей войны. Став вопреки своей природе вялым и медлительным во всех делах, он, против своего желания, склонился к сражению на горе самому себе и тем, которые его к этому бою склоняли.

68. В ту ночь Цезарь послал три легиона для набора съестных припасов. Одобряя Помпея за медлительность и полагая, что тот ни в коем случае не переменит своего решения, он послал в окрестности за фуражом. А узнав о приготовлениях Помпея, Цезарь обрадовался, догадавшись, что к этому Помпей был вынужден войском, и, быстро созвав всех своих, стал сам готовиться к битве. Принося в полночь жертву Марсу, он взывал и к своей прародительнице Венере (весь род Юлиев, полагал он, происходит от Энея и его сына Ила, слегка изменив его наименование) и дал обет в случае успеха построить в Риме в благодарность храм Венере-победительнице. Когда на небе сверкнул свет со стороны лагеря Цезаря и погас в месте расположения лагеря Помпея, те, которые находились при последнем, говорили, что им предстоит совершить нечто блестящее над врагом. Цезарь же толковал это знамение так: напав на Помпея, он затмит дела Помпея. У Помпея в эту ночь некоторые из убежавших жертвенных животных не были пойманы, а на алтаре расселся рой пчел, эмблема робости. Незадолго до рассвета на лагерь Помпея напало паническое состояние, и после того как Помпей обежал кругом весь лагерь и устранил панику, он впал в глубокий сон.

69. Когда приближенные его разбудили, он сказал, что только что видел во сне, как посвящали в Риме храм Венере-победительнице. И этому-то, не зная обета Цезаря, обрадовались, когда узнали, друзья Помпея и все его войско; они в этом, как и во всем прочем, необдуманно, восторженно и пренебрежительно усматривали предстоящее дело, как уже свершившееся. Многие из них уже и палатки стали увенчивать лаврами, символом победы, а рабы готовили для них великолепные обеды. Были и такие, которые спорили между собой о понтификате Цезаря. Помпей, опытный в делах военных, не любил этих споров; но он скрывал свое негодование и вместе с тем молчал от нерешительности и страха, как будто бы уже был не начальником, а подчиненным и делал все по необходимости, а не по собственному решению. На человека великого, во всяком предприятии до этого дня бывшего наиудачливейшим, напало такое уныние, или потому, что, верно наметив полезное, он в этом не сумел убедить других, а как бы на игральную кость поставил и жизнь стольких людей и свою собственную славу, славу человека до сих пор непобедимого, или же при приближении бедствия его устрашало какое-то пророческое чувство, его, которому в настоящий день предстояло внезапно лишиться столь великой власти. Сказав своим друзьям, что этот день, кто бы из двух ни победил, послужит для римлян навсегда началом великих бедствий, он приготовился к бою. Некоторые, полагая, что от страха у Помпея вырвалось его тайное намерение, считали, что если бы Помпей тогда одержал победу, он не отрекся бы от единовластия.

70. Войско находилось в таком состоянии: многие писатели дают об этом сомнительные сообщения, я же предпочитаю следовать за теми римскими писателями, которые дают наиболее достоверные сведения об италийцах, с которыми они больше всего считались; что касается союзных войск, то о них римские писатели сообщают сведения недостоверные и не учитывают их как силу чужеземную, присоединение которой мало имело значения. Цезарь имел до 22.000 человек, из них около тысячи конницы; у Помпея войска было больше в два раза, в том числе около 7.000 конницы. Таковы мнения тех, чьи сообщения наиболее правдоподобны, а именно, что в битве столкнулись друг с другом 70.000 италийцев. Другие авторы считают, что их было меньше 60.000, а другие, чрезмерно преувеличивая, насчитывают 400.000. Из этого количества одни авторы считают, что у Помпея было в полтора раза больше войска, чем у Цезаря, другие считают, что у Помпея было около двух третей всего количества — в такой степени колеблются сведения относительно точного количества. Во всяком случае несомненно, что тот и другой вождь больше всего полагались на италийцев. Отряд союзников у Цезаря состоял из конницы из цизальпийских галлов…18 и из некоторого количества трансальпийских. Из эллинов служили у него в качестве легковооруженных долопы, акарнаны, этолийцы. Таковы были военные союзники Цезаря. На стороне Помпея были представлены в громадном количестве все восточные народы: одни на конях, другие — пешими, а из Эллады — лаконцы, предводительствуемые своими собственными царями, и остальная часть Пелопоннеса, а с ними и беотийцы. Принимали участие в битве и афиняне, причем глашатаями обеих сторон было возвещено, чтобы войско не чинило афинянам никаких обид как лицам, посвященным культу богинь Фесмофор и принимающим только ради славы участие в битве, долженствующей решить судьбу римской гегемонии.

71. Кроме эллинов, в числе союзников были почти все народы, обитающие по морскому берегу в восточном направлении: фракийцы, геллеспонтийцы, вифинцы, фригийцы, ионяне, лидийцы, памфилийцы, писидийцы, пафлагонцы, киликийцы, сирийцы, финикийцы, еврейское племя и с ними соседящие арабы, киприйцы, родосцы, критские пращники и другие островитяне. Были и цари и династы, приведшие свои войска: Дейотар, тетрарх восточных галатов, Ариарат, царь каппадокийцев, стратег Таксил, который привел армян, живших по сю сторону Евфрата, Мегабат, наместник царя Артапата, который привел армян, живших по ту сторону Евфрата. Принимали участие в военных тяготах и другие незначительные династы. Говорят, и из Египта было прислано Помпею 60 кораблей от царствовавших тогда в Египте Клеопатры и ее брата, бывшего тогда еще ребенком, но эти корабли, как, впрочем, и весь остальной морской флот, в битве участия не принимали и остались в бездействии у острова Коркиры. И то обстоятельство, что Помпей пренебрег флотом, следует считать величайшей необдуманностью, ибо при помощи морских сил, которыми он намного превосходил противника, он имел возможность повсюду лишать врага привозимых для него провиантов, вступив же в бой на суше, ему пришлось сражаться с людьми, которые от долгих военных трудов были в себе уверены и в битве становились словно звери. Но, видно, Помпея, который остерегался их у Диррахия, прельстило божественное наваждение, как нельзя более во время послужившее на пользу Цезаря. Ибо благодаря этому войско Помпея весьма легкомысленно зазналось и, одержав верх над мнением своего военачальника, вступило в бой, не имея опыта в военном деле. Но так распорядилось божество, чтобы установить ту власть, которая теперь охватывает все.

72. Каждый из обоих вождей, собрав войско, возбуждал его речью. Помпей при этом сказал следующее: «О, содружинники, вы сейчас скорее военачальники, чем воины. Ведь меня, желающего все больше и больше истощать Цезаря, вы призвали на этот бой. Поэтому и будьте распорядителями на этом состязании, обходитесь с врагами, как обычно обходятся гораздо более многочисленные с малочисленными, взирайте на них с презрением, как победители на побежденных, как молодые на стариков, как люди со свежими силами на сильно утомленных, сражайтесь как люди, у которых столь много сил и снаряжения и которые к тому еще сознают причины войны. Ибо мы сражаемся за свободу и отечество, опираясь на законы и добрую славу, имея стольких знатных мужей, сенаторов и всадников против всего одного человека, который желает присвоить себе верховную власть. Идите же, как вы о том и просили, с доброй надеждой, имея перед глазами то бегство врагов, которое произошло при Диррахии, то огромное количество знамен, которое мы, одержав победу, отняли в течение одного дня».

73. Так говорил Помпей. Цезарь своим воинам сказал следующее: «О, друзья, наиболее трудное мы уже одолели: вместо голода и нужды мы состязаемся теперь с людьми. Этот день решает все. Вспомните, что вы обещали мне при Диррахии и как вы на моих глазах клялись друг другу не возвращаться без победы. Это те самые люди, на которых мы идем от Геркулесовых столпов, которые убежали от нас из Италии, те самые, которые нас распустили без вознаграждения, триумфа и даров, нас, сражавшихся в течение десяти лет, нас, совершивших столько войн и одержавших бесчисленное множество побед, нас, приобретших для отечества 400 племен иберов, галлов и британцев. Хотя я их призывал к справедливости, они меня не послушались. И щедрость моя на них не подействовала. Вы знаете, что я некоторых отпустил, не причинив им никакого вреда, надеясь, что ими все же будет оказана нам хотя бы некоторая справедливость. За все это в совокупности вы мне сегодня воздайте, за все о вас, если вы это сознаете, попечение, верность и щедрость в вознаграждении.

74. К тому же вам, войскам, во многих трудах испытанным, одержать верх над новобранцами тем более легко, что они склонны, как мальчишки, еще к недисциплинированности и непослушанию своему военачальнику, о котором я узнал, что он со страхом и вопреки своей воле выступает в бой, так как счастье его уже склонилось и он во всем стал вял и медлителен и не столько повелевает, сколько подчиняется. Все это я говорю только об италийцах; что же касается их союзников, то о них не думайте вовсе, не принимайте их в расчет и не сражайтесь с ними совершенно, ибо сирийцы, фригийцы и лидийцы рабы и всегда готовы к бегству и рабству. Им, я это твердо знаю, и вы это сами скоро увидите, даже сам Помпей не поручит сражаться в боевых рядах. Следите только за италийцами, не обращая внимания на то, что союзники, наподобие собак, будут бежать вокруг вас и поднимать шум. Но обратив врага в бегство, италийцев как своих единоплеменников щадите, а союзников истребляйте, чтобы навести ужас на тех. Но прежде всего нужно, чтобы я видел, что вы помните свое обещание победить или умереть; поэтому разрушьте, выступая в бой, возведенные вами укрепления, засыпьте ров, чтобы у нас ничего не оставалось, если мы не победим, чтобы враги видели, что вы не имеете своего лагеря, и сознавали, что у вас нет иного выхода, как занять их лагерь».

75. Так сказал Цезарь и при этом послал все же для охраны палаток две тысячи совершенно престарелых людей. Остальные, выйдя в глубоком молчании, разрушили укрепления и свалили их в ров. Помпей, увидя это — некоторые полагали, что это подготовка к бегству, — осознал всю смелость противника и со стоном сказал себе, что им приходится тягаться со зверьми и что верное средство против зверей — это голод. Но теперь уже было поздно, положение же было критическое. Поэтому он, оставив 4.000 италийцев для охраны лагеря, сам выстроил остальных между городом Фарсалом и рекой Энипеем, там, где и Цезарь расположился напротив него. И тот и другой вождь выстроили италийцев во фронт, разделив их на три части, отстоящие одна от другой на небольшом расстоянии, а конницу расположили на своих флангах, рассеяв повсюду между ними стрелков и пращников. Так выстроили они италийское войско, ибо каждый из вождей больше всего полагался на эти силы. Союзников они выстроили отдельно, ведя их как бы только для показа. Особенно у Помпея это союзное войско было многошумное и многоязычное. И из них македонцев, пелопоннесцев, беотийцев и афинян, молчаливость и дисциплину которых Помпей одобрял, он выстроил на фланге италийцев, а всех остальных, как Цезарь и предполагал, оставил вне боевого строя по племенам, чтобы они, когда битва пойдет врукопашную, окружили врагов и преследовали их, нанося им как можно больше вреда, и разграбили лагерь Цезаря, больше уже не защищенный рвом.

76. Предводителями у Помпея были; в центре фаланги — его шурин Сципион, на левом крыле — Домиций, на правом — Лентул; Афраний и Помпей охраняли лагерь. У Цезаря предводительствовали Сулла, Антоний и Домиций; сам он заблаговременно выстроился с десятым легионом, как это у него было в обычае. Увидев это, враги направили сюда лучших своих всадников, чтобы они, имея перевес в количестве, если смогут, окружили его. Поняв это, Цезарь устроил засаду из 3.000 наиболее смелых пехотинцев, которым приказал, когда они заметят, что враги бегут вокруг них, выскочить из засады и прямо метать свои копья в лоб всадникам, которые, будучи неопытными и молодыми, дорожа своей наружностью, не вынесут опасности, направленной им прямо в лицо. Так замышляли вожди друг против друга, и каждый из них обходил своих, делал необходимые распоряжения, призывая к храбрости и назначая пароли: Цезарь «Афродита Победоносная», а Помпей — «Геракл Непобедимый».

77. Когда уже все было готово, противники еще долгое время оставались неподвижно в глубоком молчании, все еще только собираясь и медля, и глядели друг на друга, которая из двух сторон первая начнет битву. Большинство было преисполнено жалости, ибо никогда еще до сих пор италийское войско в таком количестве не сталкивалось друг с другом, подвергаясь одной опасности, и, будучи избранными храбрецами обоих лагерей, они жалели друг друга, в особенности потому, что видели, что италийцы идут против италийцев. При приближении бедствия честолюбие, воспламеняющее и ослепляющее всех, погасло и перешло в страх; размышление очистило их от тщеславия, взвешивало опасность и вину, по которой два мужа спорили друг с другом из-за первенства и подвергали опасности свое счастье; два мужа, которые при поражении не смогут быть даже последними, подвергают опасности такое количество благородных мужей. Им пришло на ум, что они были до сих пор друзьями и родственниками и много друг другу содействовали в славе и силе, а теперь несут они мечи один против другого и ввергают подчиненные им войска в подобное же беззаконие, ведя друг на друга единоплеменников и граждан, соплеменников и сородичей, иногда даже и братьев. И это имело место в этой битве, ибо много противоестественного случилось, когда неожиданно столько тысяч из одного народа пришли в столкновение друг с другом. Каждый из вождей при этой мысли преисполнился раскаянием, которое, однако, при настоящем положении дела было бессильно; и, сознавая, что этот день сделает одного из них или первым или последним на всей земле, они медлили приступить к такому рискованному шагу. Говорят, оба вождя даже прослезились.

78. Так, пока они еще медлили и взирали друг на друга, застиг их день. Все италийское войско продолжало стоять спокойно, в строгом молчании. Помпей же, видя, что союзники его в страхе от медлительности, из опасения, чтобы они не нарушили дисциплины еще до сражения, дал первый сигнал к битве. Тогда Цезарь дал сигнал со своей стороны. Тотчас трубы, которых было множество в таком огромном войске на той и на другой стороне, громкими звуками дали призыв, торопили и глашатаи и начальники, обегая войска. Воины торжественно, с изумлением и молчанием шли друг на друга, так как они были испытанные в таких боях бойцы. Когда они приблизились, началось метание стрел и камней; и как только конница несколько опередила пехоту, начались с той и другой стороны попытки перейти в атаку, причем части Помпея, имея преимущество, стали окружать десятый легион Цезаря. Цезарь тогда подал знак сидевшим в засаде, и те, выскочив, устремились на конницу, ударяя направленными вверх копьями прямо в лицо всадников, которые, не вынеся отчаянной атаки и ударов в рот и глаза, в беспорядке бежали. Войско Цезаря, только что боявшееся быть окруженным, теперь само окружило пехоту Помпея, лишенную прикрытия конницы.

79. Помпей, узнав об этом, запретил своим пехотинцам делать вылазки, выбегать вперед из фаланги и метать стрелы, но стоя в вытянутых шеренгах с готовым к нападению копьем, защищаться врукопашную против наступающих. Эту стратегию Помпея некоторые хвалят как наилучшую при окружении врагом, Цезарь же в своих письмах порицает, так как, по его мнению, удары, нанесенные с размаха, имеют большую силу, да и храбрость людей возрастает от бега, при неподвижности же у войска дух падает, и для нападающих оно служит как бы прицелом. Так оно случилось и на этот раз. Десятый легион с Цезарем окружил левое крыло войска Помпея, лишенное конницы, осыпал неподвижно стоящие части со всех сторон копьями, пока нападавшие не привели их в замешательство, и силой заставил обратиться в бегство. Это и было началом победы Цезаря. При этом множество было убитых и раненых, много было и разнообразных эпизодов. При этой схватке, однако, не было никакого крика от фаланги, никаких восклицаний ни убиваемых, ни раненых; только слышались вздохи и стоны падающих с достоинством на том месте, где они были выстроены. Союзные войска, которые вели себя как зрители боевого состязания, были поражены выдержкой строя и от удивления не осмеливались окружить палатки Цезаря, хотя они охранялись людьми малочисленными и старыми, и только оставались на месте, полные удивления.

80. Когда левое крыло Помпея стало отступать — отступало оно шаг за шагом, не переставая сражаться, — союзные войска, ничего не предприняв, обратились в безоглядное бегство с криками: «Мы побеждены», и опрокидывали, словно вражеские, свои собственные палатки и заграждения, уничтожая их и похищая при своем бегстве все, что только они могли унести. Уже и другое крыло италийских войск Помпея, узнав о поражении левого крыла, стало медленно отступать, вначале в полном порядке и по мере возможности обороняясь, а затем под натиском врагов, окрыляемых удачей, оно тоже обратилось в бегство. Чтобы части войска Помпея вновь не соединились и чтобы таким образом было выиграно не одно лишь сражение, а вся война, Цезарь с большой хитростью разослал глашатаев по всем своим частям, во все стороны, чтобы победители-италийцы оставили в неприкосновенности своих единоплеменников и наступали только на союзников. Глашатаи, приблизившись к побежденным, убеждали их остановиться, ничего для себя на опасаясь. Один от другого узнавая это воззвание, они останавливались. И «стоять без страха» стало как бы паролем войска Помпея, тогда как в остальном оно ничем не отличалось от войска Цезаря, нося, как италийцы, ту же одежду и говоря на том же языке. Пробегая сквозь их ряды, войско Цезаря уничтожало союзников Помпея, которые не могли противостоять им, и наибольшая резня произошла здесь.

81. Помпей, увидев бегство своего войска, словно обезумел и медленно удалился в лагерь. Подойдя к своей палатке, он сел там безмолвный, наподобие Аякса Теламонида, о котором рассказывают, что он подобное же претерпел в Илионе, когда был окружен врагами и когда божество помрачило ему ум. Из остальных лишь очень немногие последовали за Помпеем в лагерь: воззвание Цезаря остановило их на месте без страха, войско же Цезаря, обежав войска Помпея, разъединило их по частям. К концу дня Цезарь, неутомимо повсюду обегая войско, увещевал еще понатужиться, пока не возьмут лагерь Помпея, причем объяснял, что если враги снова соберутся с силами, они окажутся победителями одного дня, если же лагерь врагов будет захвачен, этим делом приведена будет к благополучному концу вся война. С этой мольбой протягивал к войску Цезарь руки и сам первый открыл преследование. Физически многие из войска Цезаря были утомлены, но дух их поддерживали эти рассуждения и сам полководец тем, что шел с ними вместе на врага. Побуждала их к тому удача всего происшедшего и надежда, что, захватив лагерь Помпея, они заберут в нем много добычи, — в надежде и при удачах люди меньше всего чувствуют усталость. В таком состоянии они снова устремились вперед и напали на лагерь, совершенно пренебрегая противящимися этому. Помпей, узнав это, очнулся из странного своего молчания и воскликнул: «Неужели и против нашего укрепления?», — и, сказав это, переменил одежду, сел на лошадь и в сопровождении четырех друзей не останавливался в бегстве, пока в начале следующего дня не прибыл в Лариссу. Цезарь, согласно угрозе, высказанной, когда выстраивал свои войска в бой, остановился в укреплении Помпея и вкусил там пищу, приготовленную для Помпея, а все его войско — пищу врагов.

82. Убитых с обеих сторон италийцев (число убитых союзников не было установлено как из-за их многочисленности, так и из-за пренебрежения к ним) было в войске Цезаря тридцать центурионов и двести легионеров, а по другим источникам, тысяча двести, в войске Помпея — 10 сенаторов, среди них и Луций Домиций, посланный сенатом к Цезарю в Галлию в качестве его преемника, и около 40 так называемых всадников из знатных. Из остального войска — те писатели, которые склонны преувеличивать, называют цифру в 25.000, но Азиний Поллион, один из командиров Цезаря в этой битве, пишет, что трупов, принадлежавших сторонникам Помпея, было найдено 6.000.

Таков был конец знаменитой битвы при Фарсале. Первую и вторую боевые награды получил сам Цезарь, признанный всеми наиболее отличившимся, а с ним вместе и десятый легион. Третья боевая награда была присуждена центуриону Крассинию, который, будучи спрошен Цезарем, вышедшим в бой, о предстоящем исходе его, громко воскликнул: «Мы победим, Цезарь, и живого или мертвого, но меня ты сегодня похвалишь». Все войско свидетельствовало, что все время Крассиний, словно одержимый, беспрерывно обегал ряды, совершая много блестящих дел. После поисков он был найден среди трупов. Цезарь возложил на него боевую награду, похоронив его в особой могиле вблизи братского погребения.

83. Помпей, с прежней скоростью спеша из Лариссы к морю, сел на маленькую лодку и, встретив проплывавший корабль, переправился в Митилену. Там он забрал свою жену Корнелию и на четырех кораблях, которые ему послали родосцы и тирийцы, отправился, оставив без внимания в тот момент Коркиру и Африку, где у него было другое многочисленное войско и невредимый флот, и устремился на восток, в Парфию, где собирался, опираясь на нее, восстановить утерянное. Намерение свое он долго скрывал, пока не рассказал о нем своим друзьям, будучи уже в Киликии. Они просили его остерегаться Парфии, против которой еще недавно строил свои планы Красс и которая еще воодушевлена его поражением, и просили не вести в страну необузданных варваров красавицу-жену, Корнелию, особенно как бывшую жену Красса. Когда он стал делать другие предложения относительно Египта и Юбы, то его друзья, отказавшись от последнего как от человека, ничем не прославившегося, согласились с ним в отношении Египта, который и был близок и представлял обширное государство, а также и потому, что он был богат и могуществен кораблями, хлебом и деньгами. Цари же его, хотя еще были детьми, по своим родителям являлись друзьями Помпея.

84. По всем этим соображениям Помпей отплыл в Египет. Как раз незадолго до этого Клеопатра, которая управляла Египтом вместе с братом, убежав из Египта, набирала войско в Сирии; брат Клеопатры, Птолемей, охранял Египет у горы Касия от вторжения Клеопатры. Каким-то злым гением ветер отнес судно Помпея как раз к этому месту. Увидев на суше большое количество войска, Помпей остановил свой корабль, предположив, как оно и в самом деле было, что там находится царь, и, послав к нему, напомнил о себе и о дружбе к нему отца Птолемея. Птолемею было тогда еще только около 13 лет; он находился под опекой Ахиллы, который командовал войсками, и евнуха Пофина, который ведал финансами. Относительно Помпея они устроили предварительное совещание, и тут же присутствовавший ритор Феодот из Самоса, учитель Птолемея, предложил преступное дело — заманить Помпея в засаду и убить его, чтобы этим угодить Цезарю. Когда это мнение было принято, Помпею, под предлогом, что здесь море мелкое и неудобное для больших кораблей, была послана невзрачная лодка, в которую село несколько царских гребцов. Был на этой лодке и некий Семпроний, римлянин, в то время служивший в войске Птолемея, прежде же служивший у самого Помпея. Этот Семпроний приветствовал Помпея от имени царя и пригласил его плыть к юному правителю как к другу. В то же время и все войско, как бы из почтения к Помпею, выстроилось вдоль берега, а в центре войска выделялся одетый в пурпур царь.

85. Помпею все это показалось подозрительным: и расположение в боевом порядке войска, и качество судна, за ним посланного, и то, что за ним не приплыли ни сам царь, ни его наиболее видные приближенные. При этих обстоятельствах Помпей на память привел стихи Софокла: «Кто направляется к тирану, превращается в его раба, хоть если бы пришел к нему свободным», и сел в лодку. Во время плаванья, когда все вокруг него молчали, подозрение Помпея еще более усилилось. Потому ли, что Помпей узнал в Семпроний римлянина, вместе с ним сражавшегося, или потому что, видя все время его одного только стоящим, он предполагал, что он делал это согласно воинской дисциплине, по которой воин не смеет сесть в присутствии своего начальника, Помпей обратился к нему с вопросом: «Тебя ли я вижу, соратник?» Семпроний в ответ на это кивнул головой, и как только Помпей повернулся, нанес ему первый удар сам, а за ним и другие. Жена Помпея и его друзья, все это видевшие издалека, закричали и, простирая руки к богам мстителям за вероломство, поспешно отплыли, как от вражеской страны.

86. Приближенные Пофина, отрубив голову Помпея, сохранили ее для передачи Цезарю, чтобы получить от него за это великую благодарность; на самом деле Цезарь достойно наказал их за вероломство, все же остальное тело кто-то похоронил на побережье и насыпал на нем невзрачный холм, а кто-то написал следующую эпитафию: «Мелкий холмик покрывает здесь того, кто владел храмами». С течением времени вся могила целиком скрылась под песком, а бронзовые изображения, которые родственники Помпея впоследствии ему посвятили в ближайшем храме у Касия, оказались поврежденными и снесенными в недоступную часть святилища. Там их, уже в мое время, римский император Адриан, проезжая по Египту, искал и, найдя, снова привел в порядок могилу Помпея, так что ее можно было узнать, и исправил изображения самого Помпея. Таков был конец Помпея, завершившего великие войны и принесшего великую пользу римскому владычеству, за что он и был назван «Великим»; до того он никогда не был побежден, но с самой юности был непобедим и счастлив. И с 23 до 58 лет Помпей управлял Римом непрерывно, будучи по силе своей подобен монарху. Соперничая же с Цезарем, он считался демократическим правителем.

87. Луций Сципион, шурин Помпея, и другие наиболее знатные лица, спасшиеся в битве при Фарсале, спешно собрались все на Коркире у Катона, который был оставлен во главе еще одной армии и 300 кораблей. Они поступали более осмотрительно, чем Помпей. Наиболее знатные из них разделили между собой морские силы: Кассий отплыл в Понт к Фарнаку, чтобы поднять его против Цезаря, Сципион и Катон отплыли в Африку, надеясь на поддержку Вара и его войска и на Юбу, нумидийского царя, их союзника. Помпей, старший сын Помпея Великого, и с ним Лабиен и Скапула, отправились с частью армии в Испанию и, восстановив ее против Цезаря, набрали там новое войско из иберов, кельт-иберов и рабов и, таким образом, оказались в еще большей боевой готовности, чем раньше. Такие огромные силы были еще в резерве у Помпея, а он, ни во что их не ставя, убежал, как одержимый неким духом. Войска, которые находились в Африке, хотели, чтобы над ними начальствовал Катон, но он отказался, так как налицо имелись консулы, которые по сану своему стояли выше его: в Риме Катон был только претором. Начальником поэтому был сделан Луций Сципион. И здесь набиралось большое войско и занималось упражнениями. Эти-то две армии, в Африке и в Испании, наиболее достойные упоминания боевые силы, заготовлены были против Цезаря.

88. Сам Цезарь после победы два дня оставался в Фарсале, совершая жертвоприношения и приводя в порядок войско после битвы. Затем он отпустил на свободу своих союзников фессалийцев, а афинян, просивших у него милости, он простил и сказал: «Сколько раз вас, которые сами себя губите, еще спасет слава ваших предков!» На третий день, чтобы узнать, куда бежал Помпей, Цезарь направился на восток и, за неимением больших военных кораблей, переплыл Геллеспонт на маленьких челноках. Кассий, направлявшийся к Фарнаку, как раз показался с частью флота в то время, когда Цезарь находился в середине своей переправы. И, конечно, своими военными кораблями он одолел бы маленькие суда Цезаря, но от страха перед счастьем его, столь прославленным и внушающим ужас, Кассий, полагая, что Цезарь идет нарочно на него, протянул руки к нему (с кораблей к лодке!), попросил прощения и передал ему свой флот. Так велика была слава об успехах Цезаря. Ибо я не вижу никакой другой причины и не знаю никакого другого объяснения удачи Цезаря при столь неблагоприятных условиях, когда Кассий, будучи человеком весьма воинственным и владея 70 триремами, не решился вступить в бой с Цезарем, встретившимся с ним совершенно неподготовленным. Кассий из одного только страха перед проплывающим мимо него Цезарем так позорно сдался, а впоследствии он убил Цезаря, когда тот в Риме был уже полным властелином. Очевидно, Кассием овладел в свое время особенный страх перед удачливостью Цезаря, возвышавшей последнего.

89. Так неожиданно спасшись. Цезарь переплыл Геллеспонт и простил ионийцев, эолийцев и все те племена, которые живут на большом полуострове, называемом Нижней Азией; прощение он передал через послов, которых они ему выслали с просьбой об этом. Узнав, что Помпей отправился в Египет, Цезарь отплыл к Родосу. Не дожидаясь там своего войска, которое прибывало частями, он со всеми наличными силами сел на триремы, взятые у Кассия и родосцев. Куда именно он направил плавание, он никому не открыл и, выведя корабли в море вечером, приказал кормчим всех следовавших за ним кораблей править ночью по свету, а днем по знамени с его собственного корабля. Кормчему же своего корабля он, далеко уже отплыв от земли, велел направиться к Александрии. По истечении трехдневного плавания он прибыл к Александрии. Царь Птолемей еще находился у Касия, и его опекуны приняли Цезаря радушно. Вначале Цезарь из-за малочисленности бывших с ним сил прикинулся беспечным, не преследующим никаких политических целей, дружески принимал всех, кто к нему обращался, и, обходя город, дивился его красоте и, стоя среди народа, прислушивался к философам. Благодаря такому образу действий он снискал благодарность и добрую славу со стороны александрийцев как человек, не вмешивающийся в их дела.

90. Когда же к нему приплыло войско, он за преступление по отношению к Помпею покарал смертью Пофина и Ахиллу, Феодота же, убежавшего, повесил впоследствии Кассий, отыскав его в Азии. Когда вследствие этого александрийцы заволновались и царское войско обратилось против Цезаря, произошли различные схватки вокруг царского дворца и на побережье рядом с ним. Однажды даже пришлось Цезарю, убегая оттуда, прыгнуть в море и проплыть от берега на большое расстояние под водой; александрийцы, захватив его плащ, повесили его как трофей. Однако наконец у него произошел у Нила бой с царем. В этом бою Цезарь одержал большую победу. Так прошло 9 месяцев, пока вместо Птолемея он не объявил Клеопатру царицей Египта19. С Клеопатрой же Цезарь, обозревая страну, плавал по Нилу на 400 кораблях, предаваясь и другим наслаждениям. Но обо всем этом с большой точностью и подробностью рассказано в сочинении о Египте. Голову Помпея, преподнесенную ему, Цезарь не взял, но приказал похоронить и воздвигнуть в честь нее недалеко от города святилище, которое было названо святилищем Немесиды. Это святилище в мое время, в царствование императора Траяна, когда он в Египте уничтожал иудеев, было срыто Траяном из военных соображений.

91. Совершив все это в Александрии, Цезарь через Сирию устремился против Фарнака. Последний между тем успел совершить многое: он занял несколько римских селений и, столкнувшись в бою с претором Цезаря Домицием, одержал над ним блестящую победу, после которой, весьма возгордившись, обратил жителей города Амиса, на Понте, сочувствующего римлянам, в рабство и всех сыновей их оскопил. Когда Цезарь стал приближаться, Фарнак устрашился и раскаялся в своем поведении, и когда Цезарь был от него на расстоянии 200 стадиев, выслал к нему послов для заключения мира: послы поднесли Цезарю золотой венок и, по своей глупости, предложили ему обручиться с дочерью Фарнака. Цезарь, узнав об этом предложении, продвинулся со своим войском и шел сам впереди, беседуя с послами, пока не подошел к укреплению Фарнака. Тогда он воскликнул: «Неужели этот отцеубийца не получит своей кары немедленно?», — вскочил на коня и уже при первой атаке обратил Фарнака в бегство и многих из его войска перебил, хотя у самого Цезаря было только около тысячи всадников, выбежавших первыми с ним в атаку. Тогда он, как передают, сказал: «О, счастливый Помпей! Так, значит, за то тебя считали великим и прозвали Великим, что ты сражался с такими людьми при Митридате, отце этого человека!» В Рим Цезарь об этом сражении послал следующее донесение: «Пришел, увидел, победил».

92. Фарнак после этого поражения убежал в Боспорское царство, полученное им от Помпея. Цезарь, не задерживаясь на мелочах, в то время как ему предстояли крупные войны, отправился в Азию. По пути он разбирал дела городов, чрезмерно обремененных откупщиками податей, но об этом мной уже рассказано в книге об Азии. В это же время, узнав, что в Риме произошло восстание и что Антоний, начальник его конницы, вынужден с войском охранять форум, Цезарь все бросил и поспешно направился к Риму. Когда он прибыл туда, гражданское волнение улеглось. Но вспыхуло новое волнение уже в самих войсках из-за того, что им не выдали вознаграждений, которые были им обязаны выдать за победу при Фарсале, и из-за того, что они до сих пор еще, вопреки закону, продолжают оставаться на военной службе. Войска требовали, чтобы их всех распустили по домам. Цезарь и в самом деле им однажды обещал какие-то неопределенные награды в Фарсале и другой раз — по окончании войны в Африке. В ответ на все эти требования Цезарь послал к солдатам некоторых из начальников с обещанием выдать каждому воину еще по 1.000 драхм. Но войско ответило, что оно не хочет больше обещаний, а чтобы деньги были выданы тотчас. Саллюстий Крисп, посланный к ним по поводу этого, чуть не был убит, его спасло только бегство. Цезарь, узнав это, послал другой легион солдат, которые по приказанию Антония охраняли город, и велел караулить его дом и ворота Рима, опасаясь грабежа. Сам же, несмотря на то, что все боялись и увещевали его остерегаться нападения со стороны войска, в то время как войска еще продолжали волноваться, весьма храбро направился к ним на Марсово поле без всякого о том предуведомления и показался на трибуне.

93. Солдаты с шумом, но без оружия, сбежались и, как всегда, увидев внезапно перед собою своего императора, приветствовали его. Когда он их спросил, чего они хотят, они в его присутствии не осмелились говорить о вознаграждении, но кричали, считая требование, чтоб их уволили, более умеренным, надеясь лишь, что, нуждаясь в войске для предстоящих войн, Цезарь с ними будет говорить и о вознаграждениях. Цезарь же, к изумлению всех, нисколько не колеблясь, сказал: «Я вас увольняю». Когда они были еще более этим поражены и когда настала глубокая тишина, Цезарь добавил: «И выдам все обещанное, когда буду справлять триумф с другими войсками». Когда они услышали такое неожиданное для себя и одновременно милостивое заявление, ими овладел стыд, к которому присоединились расчет и жадность; они понимали, что если они оставят своего императора в середине войны, триумф будут справлять вместо них другие части войск, а для них будет потеряна вся добыча с Африки, которая, как они полагали, должна быть велика; к тому же, будучи до сих пор ненавистны врагам, они станут теперь ненавистны также и Цезарю. Беспокоясь и не зная, что предпринять, солдаты совсем притихли, дожидаясь, что Цезарь им в чем-нибудь уступит и под давлением обстоятельств передумает. Цезарь со своей стороны тоже замолк, и когда приближенные стали увещевать его что-нибудь сказать еще и не говорить кратко и сурово, оставляя войско, с которым столь долго он вместе воевал, он в начале своего слова обратился к ним «граждане» вместо «солдаты»; это обращение служит знаком того, что солдаты уже уволены со службы и являются частными людьми.

94. Солдаты, не стерпев этого, крикнули, что они раскаиваются и просят его продолжать с ними войну. Когда же Цезарь отвернулся и сошел с трибуны, они с еще большей стремительностью и криками настаивали, чтобы он не уходил и наказал виновных из них. Он еще чуть-чуть задержался, не отвергая их просьбы и не возвращаясь на трибуну, показывая вид, что колеблется. Однако все же он взошел на трибуну и сказал, что наказывать из них он никого не хочет, но он огорчен, что и десятый легион, который он всегда предпочитал всем другим, принимал участие в мятеже. «Его одного, — сказал он, — я и увольняю из войска. Но и ему я отдам обещанное, когда вернусь из Африки. Когда война будет закончена, я всем дам землю, и не так, как Сулла, отнимая ее у частных владельцев и поселяя ограбленных с ограбившими рядом, так что они находятся в вечной друг с другом вражде, но раздам вам землю общественную и мою собственную, а если нужно будет, и еще прикуплю». Рукоплескания и благодарность раздались от всех, и только десятый легион был в глубокой скорби, так как по отношению к нему одному Цезарь казался неумолимым. Солдаты этого легиона стали тогда просить метать между ними жребий и каждого десятого подвергнуть смерти. Цезарь при таком глубоком раскаянии не счел нужным их больше раздражать, примирился со всеми и тут же направил их на войну в Африку.

95. Совершив переправу из Регия в Мессену, Цезарь прибыл в Лилибей. Узнав, что Катон с частью морских и сухопутных сил охраняет снаряжение для войны в Утике вместе с теми 300, которые издавна были назначены военными советниками при нем под именем сената, а верховный начальник Луций Сципион с лучшими частями войск воюет в Гадрумете, Цезарь поплыл против Сципиона. Сципион как раз в это время, оказалось, направился к Юбе20, и Цезарь приготовился к бою у лагеря Сципиона, считая, что выгодно сражаться с врагом в отсутствии его полководца. Ему противостояли Лабиен и Петрей, помощники Сципиона, они одержали над Цезарем большую победу, обратив в бегство его войско и преследуя его с гордостью и презрением до тех пор, пока раненная в живот лошадь не сбросила Лабиена. Лабиена тотчас унесли его телохранители, стоявшие со щитами возле сражающегося. Петрей, полагая, что войско оказалось при испытании на высоте и что он сумеет одержать победу, когда захочет, не стал продолжать начатое преследование и сказал: «Не будем отнимать победу у нашего полководца Сципиона». Остальное было делом счастья Цезаря: когда враги, как казалось, могли победить, победители сами внезапно прекратили сражение. Передают, что во время бегства своего войска Цезарь приставал ко всем воинам, чтобы они повернулись, кого-то из несущих «орлов» — самые главные знамена у римлян — Цезарь повернул своей рукой и вновь направил вперед, пока Петрей не повернул обратно, а Цезарь охотно вновь отступил. Таков был результат первого сражения Цезаря в Африке.

96. Когда немного спустя после этого стали ожидать прибытия самого Сципиона с 8 легионами пехоты, 20.000 конницы, среди которых было большинство ливийцев, со множеством легковооруженных солдат и до 30 слонов, а со Сципионом еще прибыл Юба с другими 30.000 пехотинцев и 20.000 нумидийской конницы, множеством копийщиков и 60 слонами, войско Цезаря охватил ужас, и оно было в замешательстве как от того испытания, которому оно уже подверглось, так и от славы наступавших и многочисленности, и большого мужества особенно нумидийских всадников. Пугала и война против слонов, для них совершенно непривычная. В это самое время мавританский вождь Бокх захватил царскую резиденцию Юбы — Цирту, и Юба, извещенный об этом, поспешно со всем своим войском возвратился к себе, оставив Сципиону только 30 слонов. Вследствие этого войско Цезаря настолько приободрилось, что пятый легион даже попросил выстроить его против слонов и одержал над противником полную победу. И еще поныне этому легиону присвоен за это на знамени знак «слона».

97. Происшедшее сражение было значительным, упорным на всем своем протяжении, с переменным счастьем, но к вечеру одолел, хотя и с трудом, Цезарь, который для того, чтобы довести победу до конца, не прекратил победоносного сражения и при наступлении ночи и тотчас захватил лагерь Сципиона.

Враги по частям разбежались, кто куда мог, а сам Сципион с Афранием, бросив все, бежали морем с 12 невооруженными кораблями. Таким образом, и эта армия, состоявшая приблизительно из 80 тысяч человек, в течение долгого времени обученная, после первой битвы внушавшая храбрость и надежду, при втором столкновении полностью была уничтожена. О Цезаре между тем распространилась слава, что у него особая судьба быть непобедимым; никто из побежденных Цезарем не приписывал этого одной только доблести Цезаря, но и свои собственные ошибки они также приписывали счастью Цезаря. Ибо и эта война так быстро была проиграна из-за нерасчетливости полководцев, выступавших против Цезаря, которые, с одной стороны, не изнуряли его, когда он бывал в затруднительных обстоятельствах в чужой стране, с другой стороны, не довели первую победу до конца.

98. Когда на третий день стало обо всем этом известно в Утике, а также и о том, что Цезарь направляется прямо туда, началось невольное общее бегство. Катон никого не удерживал, но всем из знатных, кто у него просил корабли, давал их. Сам он остался в совершенном спокойствии, и утикийцам, обещавшим ему, что будут за него ходатайствовать еще раньше, чем за себя, смеясь ответил, что он не нуждается в примирении с ним Цезаря. Он, Катон, убежден в том, что и Цезарь это прекрасно знает. Перечислив все свои склады и о каждом из них выдав документы утическим правителям, Катон к вечеру принял ванну и, сев за ужин, ел, как он привык с тех пор, как умер Помпей. Он ничего не изменил в своих привычках, не чаще и не реже, чем всегда, обращался к присутствующим, беседовал с ними относительно отплывших, расспрашивал насчет ветра — благоприятен ли он, о расстоянии, которое они уже отплыли, — опередят ли они прибытие Цезаря на Восток. И отправляясь ко сну, Катон также не изменил ничего из своих привычек, кроме того только, что сына своего обнял более сердечно. Не найдя у постели обычно там находящегося своего кинжала, он закричал, что его домашние предают его врагам, ибо чем другим, говорил он, сможет он воспользоваться, если враги придут ночью. Когда же его стали просить ничего против себя не замышлять и лечь спать без кинжала, он сказал весьма убедительно: «Разве, если я захочу, я не могу удушить себя одеждой или разбить голову о стену, или броситься вниз головой, или умереть, задержав дыхание?» Так говоря, убедил он своих близких выдать ему его кинжал. Когда он его получил, он попросил Платона и прочел его сочинение о душе.

99. Когда он окончил диалог Платона, то, полагая, что все, которые находились у его дверей, заснули, поразил себя кинжалом под сердце. Когда выпали его внутренности и послышался какой-то стон, вбежали те, которые находились у его дверей; еще целые внутренности Катона врачи опять вложили внутрь и сшили разорванные части. Он тотчас притворился ободренным, упрекал себя за слабость удара, выразил благодарность спасшим его и сказал, что хочет спать. Они взяли с собой его кинжал и закрыли двери для его спокойствия. Он же, представившись будто он спит, в молчании руками разорвал повязки и, раскрыв швы раны, как зверь разбередил свою рану и живот, расширяя раны ногтями и роясь в них пальцами и разбрасывая внутренности, пока не умер. Было ему тогда около 50 лет, и славу имел он человека самого непоколебимого в следовании тому, что он признавал правильным, а следовал он справедливому, должному и прекрасному не только в своем поведении, но и в помыслах, выявляя исключительное величие души. Так, Марцию, дочь Филиппа, с которой он сочетался, когда она была девицей, и которую он очень любил и от которой имел детей, он тем не менее отдал одному из своих друзей, Гортензию, жаждавшему иметь детей и не имевшему их, так как был женат на бесплодной. Когда жена Катона забеременела и от друга, он вновь взял ее к себе в дом, как бы дав ее ему взаймы. Таков был Катон. Утикийцы пышно его похоронили. Цезарь по поводу его смерти сказал, что Катон из зависти лишил его возможности красивой демонстрации, а когда Цицерон в честь умершего составил похвальное слово под заглавием «Катон», Цезарь, со своей стороны, написал обвинительное слово и назвал его «Анти-Катон».

100. Юба и Петрей, узнав о всем происшедшем и не имея никаких средств ни к бегству, ни к спасению, во время обеда убили мечами друг друга. Цезарь объявил царство Юбы подданным Риму и во главе его назначил Саллюстия Криспа. Утикийцам и сыну Катона он даровал прощение. Также и дочь Помпея Великого, с двумя ее детьми захваченную в Утике, он отослал невредимыми к Помпею (сыну Помпея Великого). Всех, кого он захватил из совета трехсот, он истребил. Главнокомандующий Луций Сципион в бурное время столкнулся на море с неприятельскими кораблями. Он вел себя доблестно; когда же его захватили, то он умертвил себя и был брошен в море.

101. Этим закончилась война Цезаря в Африке. Вернувшись в Рим, он справил подряд четыре триумфа: за победу над галлами, множество больших племен которых он покорил — одних впервые, других — отпавших от Рима; за победы над Фарнаком в Понте, за победы над ливийцами, союзниками Сципиона, в Африке. В последнем триумфе был выведен и сын Юбы, писатель, тогда еще ребенок. Он отпраздновал триумф по случаю победы флота на Ниле в Египте между триумфом над галлами и Фарнаком. За победу над римлянами Цезарь остерегся устроить себе триумф, так как эпизоды гражданской войны были не к лицу ему самому, а римлянам они казались бы постыдными и зловещими; однако все поражения своих врагов и действующих лиц он изобразил на различных статуях и картинах, за исключением одного только Помпея; его одного Цезарь воздержался показать, так как его все еще оплакивали. Народ, хотя и не без страха, все же издавал стоны при изображении злополучии своих сограждан, в особенности при виде Луция Сципиона, главнокомандующего, самого себя ранившего в живот и бросаемого в море, или Петрея, убивающего себя за обедом, или Катона, самого себя раздирающего как зверь. Народ радовался при виде гибели Ахиллы и Пофина, а при изображении бегства Фарнака смеялся.

102. Денег в этих триумфах, передают, было 65.000 талантов и 2.822 золотых венка, весивших около 20.414 фунтов. Из этих средств сейчас же после триумфа Цезарь стал расплачиваться с войском, превзойдя все свои обещания: каждому солдату дал он 5.000 аттических драхм, центуриону — вдвое больше, трибуну, равно как и начальнику конницы, вдвое больше, чем центуриону. Кроме того, каждому плебею он дал по аттической мине. Дал он народу также и разнообразные зрелища с участием конницы и музыки; были даны представления боев тысячи пехотинцев против такого же количества противников, двухсот всадников против других двухсот, бой смешанный пехоты против конницы, бой с участием 20 слонов против других двадцати, морское сражение с 4.000 гребцов, в котором принимало участие по 1.000 бойцов с каждой стороны. Согласно своему обету, данному перед сражением в Фарсале, Цезарь воздвиг храм Прародительнице и устроил вокруг храма священный участок в качестве форума для римлян — не рынка, а места деловых встреч, вроде тех площадей у персов, где у них происходят судебные разбирательства. Рядом с богиней поставил он прекрасное изображение Клеопатры, которое и поныне там стоит. Была сделана в это время перепись населения, и оказалось, что количество его составляет половину количества, бывшего до войны: в такой степени пострадал Рим от междоусобной войны.

103. Цезарь, уже в четвертый раз выбранный консулом, предпринял войну против молодого Помпея в Испании, последнюю свою междоусобную войну, которой, однако, не должен был пренебрегать. Ибо все же наиболее доблестные, которым удалось бежать из Африки, соединились в Испании. Одно войско, таким образом, состояло из тех, которые прибыли со своими начальниками из Африки и Фарсала, а другое из самих иберов и кельтиберов, народа крепкого и всегда готового воевать. Великое множество рабов сражалось на стороне Помпея. Уже четыре года это войско обучалось и готово было сражаться с отчаянием. Благодаря этому Помпей совершил большую ошибку, что не оттянул сражения, но вступил с Цезарем в столкновение, как только тот прибыл, хотя некоторые из старейших лиц, наученные горьким опытом Фарсала и в Африке, советовали Помпею томить Цезаря всякими оттяжками и довести его до безвыходного положения, используя то, что он находится в чужой стране21. Путь от Рима до Испании Цезарь прошел в 27 дней, совершив огромный поход с весьма нагруженным войском. И небывалый страх напал на его войско, когда до него дошла весть о количестве войска, подготовленности и отчаянности противника.

104. Вследствие этого Цезарь и сам готов был медлить, пока к нему, раздумывающему, не приблизился Помпей и не упрекнул его в трусости. Тогда, не снеся обиды, Цезарь приказал своему войску выстроиться у города Кордубы, избрав паролем и на этот раз «Венера», Помпей же взял паролем «Благочестие». Когда войска пришли в столкновение, на армию Цезаря напал страх, а к страху присоединилась какая-то нерешительность. Цезарь умолял всех богов, простирая руки к небу, не пятнать этим одним сражением столько им совершенных блестящих подвигов, увещевал, обегая солдат, и, сняв шлем с головы, стыдил их в глаза, призывая их приостановить бегство. Но страх солдат нисколько не унимался, пока Цезарь сам, схватив щит одного из них и воскликнув вокруг него стоящим командирам: «Да станет это концом для меня жизни, а для вас — походов», выбежал вперед из боевого строя навстречу врагам настолько далеко, что находился от них на расстоянии 10 футов. До 200 копий было в него брошено, но от одних он отклонился, другие отразил щитом. Тут уже каждый из его полководцев, подбегая, становился рядом с ним, и все войско бросилось в бой с ожесточением, сражалось весь день с переменным успехом, но к вечеру, наконец, одолело. Как передают, Цезарь сказал, что ему приходилось вести много битв за победу, но в этот день он вел битву за жизнь.

105. Когда резня достигла предела и войско Помпея бежало к Кордубе, Цезарь приказал войску соорудить стену вокруг города, чтобы бежавшие враги вновь не приготовились к сражению. Солдаты, хотя и утомленные свершившимся, стали нагромождать одно на другое тела и вооружение убитых и, прибив их копьями к земле, стояли у этой стены, как на бивуаке, всю ночь. К утру город был взят. Из полководцев Помпея Скапул, соорудив костер, бросился в него, головы же Вара, Лабиена и других знатных были принесены Цезарю. Что касается Помпея, то он после поражения бежал с 50 всадниками в Карфею, где у него стоял флот, и был на носилках принесен на верфь инкогнито, как частное лицо. Увидев, что и здесь люди в отчаянии, он испугался, что будет выдан Цезарю, и спустился в лодку, чтобы снова бежать. Но нога его при этом зацепилась за канат, и кто-то, пытаясь его отрубить мечом, попал вместо каната ему в ногу. Он отплыл в какое-то место и стал там лечиться. Однако, разыскиваемый и там, он снова бежал по заросшей колючим кустарником дороге, пока, чрезмерно измученный своей раной, не присел на отдых под деревом; когда сюда пришли искавшие его, он, защищаясь от них, недешево отдал свою жизнь. Когда его голова была доставлена Цезарю, он велел кому-то похоронить ее. Таким образом, и на сей раз война, вопреки ожиданию, была окончена одним сражением. Спасшихся противников Цезаря вновь собрал около себя младший брат покойного Помпея, тоже по имени Помпей и по личному имени Секст. Этот Помпей, пока еще скрываясь сам и убегая, занимался грабежом.

106. Цезарь, закончив вполне эти гражданские войны, поспешил в Рим, внушив к себе такой страх и славу о себе, какую не имел никогда никто до него. Вот отчего и угождали ему так безмерно, и были оказаны ему все почести, даже сверхчеловеческие: во всех святилищах и публичных местах ему совершали жертвоприношения и посвящения, устраивали в честь его воинские игры во всех трибах и провинциях, у всех царей, которые состояли с Римом в дружбе. Над его изображениями делались разнообразные украшения; на некоторых из них был венок из дубовой листвы как спасителю отечества, символ, которым издревле чтили спасенные своих защитников. Его нарекли отцом отечества и выбрали пожизненным диктатором и консулом на десять лет; особа его была объявлена священной и неприкосновенной; для занятий государственными делами ему были установлены сиденья из слоновой кости и золота, при жертвоприношении он имел всегда облачение триумфатора. Было установлено, чтобы город ежегодно праздновал дни боевых побед Цезаря, чтобы жрецы и весталки каждые пять лет совершали за него молебствия и чтобы тотчас же по вступлении в должность магистраты присягали не противодействовать ничему тому, что постановил Цезарь. В честь его рождения месяц Квинтилий был переименован в Июлий. Было также постановлено посвятить ему наподобие божества множество храмов, и один из них — общий Цезарю и Благосклонности, причем обе фигуры протягивали друг другу руки.

107. Так они его боялись как неограниченного владыку, но молились вместе с тем, чтобы он был к ним благосклонен. Были и такие, которые предполагали дать ему титул царя, покуда он, узнав об этом, не отверг это предложение. Он угрожал даже сторонникам этой мысли, считая этот титул нечестивым вследствие тяготеющего над ним проклятия со стороны предков. Преторские когорты, которые охраняли его с самой войны, он теперь уволил от стражи и появлялся в сопровождении одних лишь народных ликторов. И ему, так умеренно себя держащему, в то время когда он занимался делами, сенат во главе с консулами, — при этом каждый шел в подобающем ему порядке, — преподнес постановление о вышеуказанных почестях. Он их приветствовал, однако не встал ни тогда, когда они к нему приближались, ни тогда, когда около него стояли; этим он подал новый повод для тех, кто обвинял его в том, что он замышляет стать царем. Цезарь все предложенные титулы принял, кроме десятилетнего консульства, назначив консулами на ближайший год себя и Антония, начальника своей конницы, на место же Антония поставил начальником над конницей Лепида, правителя Испании. Лепид, однако, должность выполнял не сам, а через своих друзей. Затем Цезарь возвратил всех беглецов из Рима, кроме тех, кто убежал из-за какого-нибудь неизгладимого преступления, простил своим врагам и многим из тех, кто против него воевал, дал или годовые магистратуры в городе или управление в провинции или в армии. Благодаря такому поведению Цезаря народ стал надеяться, что он вернет и демократическое правление, как это сделал Сулла, неограниченно господствовавший подобно Цезарю. Но в этом-то народ заблуждался.

10822. Кто-то из тех, кто особенно поддерживал слух о вожделении Цезаря быть царем, украсил его изображение лавровым венком, обвитым белой лентой. Трибуны Марул и Цезетий разыскали этого человека и арестовали его под тем предлогом, что они делают этим угодное и Цезарю, который прежде сам угрожал тем, кто будет говорить о нем как о царе. Цезарь перенес этот случай спокойно. В другой раз группа людей, встретив его у ворот Рима, когда он откуда-то шел, приветствовала его как царя, но народ при этом зароптал. Тогда Цезарь очень хитро сказал приветствовавшим его: «Я — не Рекс (царь), я — Цезарь», как будто они ошиблись в его собственном имени. Друзья Марула и другие его сторонники открыли главаря и этой группы и приказали общественным служителям представить его перед судом трибунала. Цезарь, потеряв терпение, выступил перед сенатом с обвинением против группы Марула, указывая, что они коварно набрасывают на него обвинение в стремлении быть тираном, и прибавил при этом, что считает их заслуживающими смерти, однако ограничивается только лишением их должности и изгнанием из сената. Этим поступком Цезарь больше всего сам себя обвинил в том, что он стремится к этому титулу, что от него самого идут все эти попытки и что он стал вообще тираном: ведь причиной наказания трибунов оказалось то, что они боролись против наименования Цезаря царем, власть же трибунов была и по закону и по присяге, соблюдаемой издревле, священной и неприкосновенной; кроме того, он еще обострил против себя негодование тем, что не дождался конца их служебного срока.

109. Цезарь и сам сознавал свою ошибку и раскаивался. И это было первым тяжким и неподобающим поступком, а именно, что он сделал все это, стоя во главе правления и в обстановке уже не военного, а вполне мирного времени. Передают, что он предложил своим друзьям охранять его, так как он дал врагам, ищущим повод предпринять враждебные действия против него, прекрасную к тому возможность. Когда же друзья спросили его, не призвать ли опять испанские когорты для его охраны, он ответил: «Ничего нет хуже продолжительной охраны: это примета того, кто находится в постоянном страхе». Испытания его, однако, в отношении склонности к царской власти нисколько не прекратились, и однажды, когда Цезарь сидел на форуме на золотом кресле перед рострами, чтобы смотреть оттуда на Луперкалии, Антоний, товарищ его по консульству, подбежал обнаженный и умащенный маслом, как обычно ходят жрецы на этом празднестве, к рострам и увенчал голову Цезаря диадемой. При этом со стороны немногих зрителей этой сцены раздались рукоплескания, но большинство застонало. Тогда Цезарь сбросил диадему. Антоний снова ее возложил, и Цезарь опять ее сбросил. И в то время как Цезарь и Антоний между собой как будто спорили, народ оставался еще спокойным, наблюдая, чем кончится все происходящее. Но когда взял верх Цезарь, народ радостно закричал и одобрял его за отказ.

110. Цезарь же, потому ли, что он сам не знал как быть, или потому, что он устал и хотел отклонить эти не то искушения, не то обвинения, или из-за своих врагов желал удалиться из города, или задумал лечиться от эпилепсии и конвульсий, которым он часто внезапно, особенно во время отсутствия деятельности, подвергался — неизвестно, по той или другой из причин задумал большой поход на гетов и парфян, сперва на гетов, племя суровое, воинственное и обитавшее по соседству, а затем на парфян, чтобы отомстить им за нарушение мирного договора с Крассом. Он уже ранее этого послал через Ионийское море войско, состоявшее из 16 легионов пехоты и 10.000 конницы. При этом опять распространился слух, что Сивиллины книги предсказывают: парфяне не раньше будут побеждены римлянами, как против них будет воевать царь. И опять в связи с этим некоторые осмелились говорить, что Цезаря необходимо провозгласить, как это на самом деле и было, диктатором и императором римлян и дать ему всякие иные прозвища, которыми римляне пользуются вместо титула царя, и чтобы народы, подчиненные Риму, называли его царем. Но Цезарь все это отверг, торопил с приготовлениями к походу, вызывая к себе в городе недовольство.

111. Оставалось всего четыре дня до отбытия, когда враги убили его в сенате из-за зависти ли к счастью Цезаря и его силе, возросшей свыше всякой меры, или, как они сами говорили, из-за попечения о восстановлении государственного строя отцов. Ведь они хорошо знали Цезаря и опасались, что, когда он покорит и те народы, против которых он собирался идти, он станет царем беспрекословно. Я полагаю, что поводом к убийству Цезаря послужило это прозвище, ибо между «царем» и «диктатором» есть лишь разница в названии, на деле же, будучи диктатором, Цезарь был как бы царем. Составили этот заговор главным образом двое: Марк Брут, по прозвищу Цепион, сын Брута, погибшего при диктатуре Суллы, перебежавший к Цезарю при Фарсале, и Гай Кассий, передавшийся Цезарю с триерами на Геллеспонте. Оба они были сторонники Помпея; к ним присоединился еще из наиболее близких Цезарю лиц Децим Брут Альбин. Все они пользовались у Цезаря почетом и доверием. Им он давал и самые значительные поручения: так, отправившись на войну в Африку, он передал им командование войском и управление Галлией: Трансальпийской — Дециму, Цизальпийской — Бруту.

112. В то время как раз Брут и Кассий, собираясь стать преторами, спорили между собой о так называемой городской претуре, которой отдается предпочтение перед другими претурами; может быть, они действительно спорили из-за честолюбия, а может быть, это была просто игра, чтобы не считалось, будто они друг с другом во всем согласны. Цезарь, выбранный ими в судьи, говорят, сказал своим друзьям, что более правым оказывается Кассий, но Бруту он уступает из-за расположения к нему. Так во всем Цезарь оказывал ему благоволение и почет. Некоторые даже полагали, что Брут приходится Цезарю сыном, так как, когда Брут родился, у Цезаря была связь с Сервилией, сестрой Катона. Вот почему, говорят, и при победе при Фарсале Цезарь приказал своим полководцам все усилия приложить для спасения Брута. Но Брут или потому, что был неблагодарен, или потому, что о проступке своей матери не знал или не верил этому или стыдился, или же потому, что слишком любил свободу и предпочитал отечество отцу, или потому, что, будучи потомком Брута, изгнавшего в древности царей, он был подстрекаем и возбуждаем больше других со стороны народа — ибо на статуях Брута Древнего, на судейском кресле самого Брута появились надписи вроде: «Брут, ты подкуплен? Брут — ты труп?» или «Почему не ты живешь теперь», или «Ты — не его потомок», — так или иначе, но многим воспламенялся юноша на дело, которое он считал делом, завещанным от предков.

113. Как раз в то время, когда слух о замыслах Цезаря стать царем был еще в силе, назначено было ближайшее заседание сената. Кассий положил свою руку на плечо Брута и спросил: «Что мы будем делать в сенате, если льстецы Цезаря внесут предложение объявить его царем?» На это Брут ответил, что он совсем не пойдет в сенат. Кассий снова его спросил: «А что мы сделаем, славный Брут, если нас туда позовут в качестве преторов?» — «Я, — ответил Брут, — буду защищать отечество до своей смерти». Тогда Кассий, обняв его, сказал: «Кто из знатных при подобном образе мыслей не присоединится к тебе? Кто, полагаешь ты, исписывает твое судейское кресло тайно надписями: ремесленники, лавочники или же те из благородных римлян, которые от других своих преторов требуют зрелищ, конских бегов и состязаний зверей, а от тебя — свою свободу как дело, завещанное тебе и твоим предком?» Это был первый раз, когда они друг другу открыли то, что обдумывали уже долгое время, и каждый из них стал испытывать как собственных друзей, так и друзей самого Цезаря, тех, кого они признавали наиболее смелыми. Из их друзей к ним присоединились два брата, Цецилий и Буколиан, также Рубрий Рекс, Квинт Лигарий, Марк Спурий, Сервилий Гальба, Секстий Назон и Понтий Аквила; из друзей Цезаря они привлекли: Децима Брута, о котором я уже упоминал, Гая Кассия, Требония, Тиллия, Цимбра, Минуция и Басила.

114. Когда Брут и Кассий сочли, что число их достаточно, и не считали нужным никого больше привлекать, они заключили между собой договор без клятв и жертвоприношений, и, однако, ни один из них не отступил и не оказался предателем. Все искали только подходящего времени и места. Они вынуждены были спешить, так как через четыре дня Цезарь собирался отправиться в поход, и тогда возле него будет немедленно большая военная охрана. Что касается места, то они выбрали сенат для того, чтобы сенаторы, хотя заранее о том и не знали, увидев дело, присоединились, подобно тому, как это, по преданию, было с Ромулом, когда он из царя превратился в тирана. Они полагали, что их дело, как и дело с Ромулом, совершенное к тому же в сенате, будет принято не как злодеяние, но как подвиг за отечество, предпринятый для общего блага, гарантирует их безопасность со стороны войска Цезаря, и честь останется за ними, так как всем будет известно, что они были зачинателями всего дела. Вот почему все согласно выбрали сенат местом для совершения своего дела. В подробностях были расхождения. Одни считали нужным убить и Антония, так как он был консулом вместе с Цезарем, сильнейшим из его друзей и наиболее популярным человеком у войска. Брут, однако, возражал, что, убивая Цезаря, они получат славу тираноубийц, так как убивают царя, за убийство же друзей Цезаря их сочтут просто врагами их, как сторонников Помпея.

115. Убежденные этим доводом, они только ждали предстоящего собрания сената. Накануне дня этого заседания Цезарь отправился на пир к начальнику своей конницы Лепиду и взял с собой туда и Децима Брута Альбина. За чашею зашел разговор о том, какая смерть для человека всего лучше. Каждый говорил разное, и только Цезарь сказал, что лучшая смерть — неожиданная. Так он напророчил самому себе и вел беседу о том, чему предстояло случиться на утро. После попойки тело его ночью стало вялым, и жена его Кальпурния, видя во сне, что он сильно истекает кровью, отговаривала его идти в сенат. При жертвоприношении, что он делал часто, приметы оказались неблагоприятными, и он уже собирался было послать Антония отменить заседание. Но Децим, присутствовавший тут же, убедил его не подавать повода для обвинения в высокомерии и просил, чтобы он сам отправился распустить сенат. Цезарь отправился для этой цели на носилках. В этот день происходили зрелища в театре Помпея, и сенат, согласно обычному в дни игр порядку, должен был заседать в одном из портиков Помпея. Приближенные Брута отправились уже с утра в портик при театре и занимались там с большой выдержкой своими преторскими обязанностями. Узнав о неблагоприятных приметах при жертвоприношениях Цезаря и об отсрочке заседания, они были весьма смущены. Когда они были в состоянии смущения, кто-то, взяв Каску за руку, сказал: «Ты от меня, друга, скрываешь, а Брут мне донес». И. Каска, сознавая свою вину, пришел в смущение. Тот же, смеясь, продолжал: «Откуда у тебя будут деньги, необходимые для должности эдила?» Тогда Каска пришел в себя. Бруту и Кассию, задумчиво о чем-то друг с другом договаривающимся, один из сенаторов, Попилий Лена, отозвав их в сторону, сказал, что он желает успеха тому, что они замыслили, и увещевал их торопиться. Они испугались и от испуга молчали.

116. В то время как Цезаря уже несли на носилках в сенат, кто-то из его домашних, узнав о заговоре, прибежал донести то, о чем он узнал. Он пришел к Кальпурнии и сказал ей лишь то, что у него к Цезарю важные дела, и ждал, пока тот вернется из сената, так как он не все до конца знал о заговоре. Другой человек, Артемидор, книдский уроженец, бывший гостем Цезаря, побежав в сенат, нашел его уже убитым. Третий вручил Цезарю, в то время как он совершил жертвоприношение и как раз при входе в сенат, письмо с изложением заговора, которое было потом найдено в руках убитого. Едва Цезарь сошел с носилок, как Лена, тот самый, который недавно пожелал успеха друзьям Кассия, пресек ему дорогу и завел с ним серьезный разговор о каком-то личном деле. При виде того, что происходило, и при длительности беседы заговорщики испугались и уже готовились даже дать друг другу знак убить самих себя прежде, чем их схватят. Но видя, что в продолжении разговора Лена выглядит скорее просящим и умоляющим о чем-то, чем доносящим, они оправились, а когда увидели, что Лена по окончании разговора попрощался с Цезарем, снова осмелели. Был обычай, что консулы при входе в сенат совершают жертвоприношения, прежде чем войти. И жертвоприношения были опять-таки неблагоприятны для Цезаря: первое животное оказалось без сердца, а, как другие говорят, внутренности его были лишены головки. И прорицатель сказал, что это признак смерти. Цезарь сказал, смеясь, что нечто подобное с ним случилось в Испании во время войны с Помпеем. На это прорицатель ответил, что Цезарь и тогда был в большой опасности и что теперь примета еще более показательна для смерти. Цезарь тогда приказал совершить новое жертвоприношение. Но когда ни одно не давало благоприятной приметы, Цезарь, стесняясь перед сенаторами за свое опоздание и побуждаемый как будто бы друзьями, на самом деле своими недругами, пошел, пренебрегши показаниями жертвоприношений. Ибо то, что с Цезарем случилось, должно было случиться.

117. Перед входом в сенат заговорщики оставили из своей среды Требония, чтоб он разговором задержал Антония, Цезаря же, когда он сел на своем кресле, они, словно друзья, обступили со всех сторон, имея скрытые кинжалы. И из них Тиллий Цимбр, став перед Цезарем, стал просить его о возвращении своего изгнанного брата. Когда Цезарь сперва откладывал решение, а затем совершенно отказал, Цимбр взял Цезаря за пурпуровый плащ, как бы еще прося его, и, подняв это одеяние до шеи его, потянул и вскрикнул: «Что вы медлите, друзья?» Каска, стоявший у головы Цезаря, направил ему первый удар меча в горло, но, поскользнувшись, попал ему в грудь. Цезарь вырвал свой плащ у Цимбра и, вскочив с кресла, схватил Каску за руку и потянул его с большой силой. В это время другой заговорщик поразил его мечом в бок, который был вследствие поворота Цезаря к Кассию доступен удару, Кассий ударил его в лицо, Бруг — в бедро, Буколиан — между лопатками. Цезарь с гневом и криком, как дикий зверь, поворачивался в сторону каждого из них. Но после удара Брута, или потому что Цезарь уже пришел в совершенное отчаяние, он закрьшся со всех сторон плащом и упал, сохранив благопристойный вид, перед статуей Помпея. Заговорщики превзошли всякую меру и в отношении к падшему и нанесли ему до 23 ран. Многие в суматохе ранили мечами друг друга.

118. Когда убийцами злодеяние было совершено в священном месте и над особой священной и неприкосновенной, началось бегство по сенату и по всему городу; в этом смятении некоторые из сенаторов были ранены, другие убиты. Погибли и многие из горожан и иностранцев, не потому, что это стояло в плане заговорщиков, но из-за всеобщей сумятицы в городе и незнания, кто, собственно, нападает. Гладиаторы, которые еще с утра были вооружены для показа зрелища, теперь прибежали из театра к ограде сената, а самый театр опустел, так как зрителей охватил страх и ужас, и все пустились в бегство. Все товары были расхищены. Все закрывали двери и готовились защищаться с крыш. Антоний, полагая, что и над ним было замышлено убийство вместе с Цезарем, забаррикадировался в своем доме. А Лепид, начальник конницы, узнав о случившемся в то время, как он был на форуме, убежал на остров на реке Тибре, где у него стоял легион солдат, и привел их на Марсово поле, чтобы быть более готовым к выполнению приказа Антония. Дело в том, что Лепид стоял ниже Антония, который был и более близким человеком к Цезарю и консулом. Когда Лепид и Антоний стали раздумывать о положении дел, у них было стремление тотчас же отомстить за Цезаря, за то, чему он подвергся, но они боялись, как бы сенат не оказался на стороне убийц, и решили выждать событий. У самого Цезаря войска не было, ибо он телохранителей не любил и довольствовался только общественными прислужниками. Большинство должностных лиц и большая толпа горожан и приезжих, множество рабов и вольноотпущенных провожали его обычно из дома в сенат. Из всех их теперь осталось только трое, так как все остальные разбежались; они положили тело Цезаря на носилки и понесли, но иначе, чем это обыкновенно бывало: только трое понесли домой того, кто еще так недавно был владыкой всего мира.

119. Убийцы Цезаря предполагали сказать в сенате речь, но никого там не осталось. Тогда, обернув свои плащи, как щиты, на левую руку, они с мечами, еще хранившими следы крови, побежали по Риму с криками, что убили царя и тирана. Один из них навесил на копье войлочную шляпу как знак свободы. Убийцы призывали восстановить отцовский образ правления, напоминали о древнем Бруте и древних римлянах, которые тоже составили заговор против древних царей. С ними бежали вместе некоторые с занятыми у других мечами, из числа тех, которые не принимали никакого участия в заговоре, но предполагали разделить его славу: Лентул Спинфер, Фавоний, Аквин, Долабелла, Мурк и Патиск. Славы с заговорщиками они не разделили, но зато наказание получили вместе с виновниками. Когда народ за заговорщиками не последовал, они были приведены в замешательство и испугались: они надеялись на сенат, хотя он и разбежался вследствие неосведомленности и страха, так как сенаторы были с ними в родстве и дружбе и одинаково с ними были обременены тиранией Цезаря. Заговорщики не доверяли народу и ветеранам Цезаря, находившимся тогда в городе в большом числе: одни — недавно уволенные от службы после войны и распределенные по новым земельным наделам, другие — уже получившие наделы раньше и прибывшие для проводов отъезжающего в поход Цезаря. Заговорщики боялись и Лепида и войска, находящегося под его начальством в городе, а также консула Антония, как бы он, созвав вместо сената только народное собрание, не предпринял бы чего-нибудь для них опасного.

120. Находясь в таком состоянии, заговорщики вместе с гладиаторами побежали на Капитолий. Здесь посовещавшись, они решили раздать народу деньги, в надежде, что когда одни начнут хвалить случившееся, то и другие, увлеченные сознанием свободы и стремлением к древней форме правления, присоединятся к ним. Они полагали, что теперешний народ — подлинно римский, такой еще, каким, они знали, он был при древнем Бруте, уничтожившем царскую власть. Но они не сознавали, что им приходилось рассчитывать на два друг другу противоположных настроения, т. е. чтобы окружающие их любили свободу и, одновременно, за плату служили их интересам. Последнее было более осуществимо, так как нравы гражданские были тогда сильно испорчены. Исконный римский народ перемешался с иностранцами, вольноотпущенник стал равноправным гражданином, и у раба был тот же вид, что и у господина; ибо, если исключить сенаторскую одежду, все прочее облачение было у них и у рабов одинаковое. Кроме того, обычай, имевший место только в Риме, публичные раздачи хлеба неимущим, — привлекал в Рим бездельников, попрошаек и плутов из всей Италии. Народ, отслуживший военную службу, не отпускался, как в древности, каждый в отдельности на свою родину, так как можно было опасаться, что некоторые из них затеют несправедливые войны; их всех вместе выводили в колонии, наделяя их, вопреки всякой законности, чужими владениями земли и жилищ. Как раз тогда они во множестве проживали в святилищах и на храмовых участках под одним знаменем и при одном начальнике колонии, будучи после продажи своего имущества готовыми к отправке и согласными продаться всякому, кто их наймет.

121. Вот почему из стольких по количеству и таких по качеству людей сторонниками Кассия было нетрудно набрать множество людей и повести их тотчас на форум. Они хотя и были наняты, однако не осмелились одобрять происшедшее, питая страх перед славой Цезаря и тем, что может постигнуть их в будущем со стороны других граждан; они с криком требовали мира как всеобщего блага, настойчиво требовали его от должностных лиц, полагая, что это средство послужит ко спасению убийц Цезаря, ибо не могло быть мира без их амнистии. Перед находящимися в таком состоянии людьми первым появился претор Цинна. Он приходился родственником Цезарю по жене, но, явившись неожиданно к толпе, сорвал с себя одежду претора, как бы из презрения к сану, данному ему тираном, назвал Цезаря тираном, а его убийц тираноубийцами, все содеянное ими восхвалял как подобное тому, что содеяно было их предками, и предложил этих людей как благодетелей пригласить из Капитолия и вознаградить их. Так говорил Цинна. Сторонники заговорщиков, видя, что неподкупленная часть толпы не присоединяется к ним, не вызвали их из Капитолия и снова кричали только о мире.

122. Затем Долабелла, молодой человек из знатной фамилии, выбранный самим Цезарем быть консулом на конец года, когда сам Цезарь собирался в поход, и уже носивший одежды консула и имевший знаки консульской власти, стал поносить давшего ему все это. Долабелла прикидывался, будто он был в полном единомыслии с замыслившими убийство Цезаря и только невольно не принимал физического участия в заговоре (некоторые утверждают, что Долабелла предложил праздновать этот день, как день рождения города). Нанятая толпа, видя, что на их стороне и претор и консул, расхрабрилась и послала в Капитолий за сторонниками Кассия. Они были рады Долабелле и думали, что этот человек, молодой и знатный, в сане консула, будет на их стороне противостоять Антонию. Из Капитолия пришли только Кассий и Брут, еще с окровавленными руками, ибо они нанесли Цезарю удар одновременно. Когда они прибыли к толпе, не было произнесено ни одного низкого или недостойного слова, но как бы после всеми признанного прекрасного поступка все хвалили друг друга и поздравляли государство и говорили больше всего о том, что Децим предоставил им в нужный срок гладиаторов. Кассий и Брут обратились к народу с речью, призывая их поступать подобно своим предкам, изгнавшим царей, не управлявших путем насилия, как Цезарь, но выбранных по закону. Они также предложили вызвать Секста Помпея, сына Помпея Великого, воевавшего за демократию, который в Испании сам еще продолжал отбиваться от полководцев Цезаря. Они предложили, сверх того, восстановить в должности смещенных Цезарем трибунов Цезетия и Марула, находившихся в изгнании.

123. Так говорили сторонники Кассия и после того снова ушли на Капитолий. Они не чувствовали еще себя надежно при создавшемся положении вещей. Но теперь по крайней мере их близкие и родственники могли прийти к ним в Капитолий, из них они выбрали некоторых лиц послами к Лепиду и Антонию для переговоров о том, чтобы прийти к соглашению и принять меры к сохранению свободы в государстве и избежать всех тех бедствий, какие произойдут в отечестве, если они не придут друг с другом к соглашению. Посланные просили обо всем этом, не одобряя происшедшего — в присутствии друзей Цезаря они на это не осмеливались, — но говорили, что нужно с снисходительностью перенести происшедшее, так как все сделано было не из ненависти, а из любви к отечеству, и отнестись с жалостью к городу Риму, уже опустошенному непрерывной гражданской войной, иначе новая гражданская война погубит оставшихся добрых граждан. Будет преступно, указывали послы, продолжать вражду к отдельным лицам при таком опасном положении государства; гораздо лучше вместе с государственными неурядицами уладить и личные, или, если это невозможно, отложить в настоящий момент личные конфликты.

124. Антоний и Лепид хотели отомстить за Цезаря, как я уже сказал, или из-за дружбы с ним или из-за связывавшей их присяги, или из-за стремления к власти, считая, что им все будет доступно, если они устранят сразу стольких важных людей. Однако они сомневались насчет их друзей и близких и той части сената, которая тяготела к их противникам, и больше всего — насчет Децима Брута, который был назначен Цезарем правителем Трансальпийской Галлии и имел в своем распоряжении большое войско. Поэтому они решили выжидать будущего и изыскать способы, нельзя ли будет привлечь на свою сторону войско Децима, уставшее от беспрерывных трудов. Таковы были их намерения. На словах Антоний дал послам такой ответ: «Мы ничего не предпримем из-за личной ненависти; но из-за греха и нашего клятвенного обещания Цезарю, что мы будем его телохранителями и мстителями, если он что-либо претерпит, будет благочестивым изгнать скверну и лучше жить вместе с немногими чистыми, чем всем быть под проклятием клятвопреступления. В силу такого нашего мнения мы еще обсудим с вами все это в сенате и будем считать благом для Рима те решения, которые будут приняты сообща».

125. Так ответил им определенно Антоний. Послы выразили ему благодарность и ушли в твердой надежде, что все уладится: они были убеждены, что сенат им будет во всем содействовать. Антоний же приказал всем должностным лицам в течение ночи охранять город, расположившись по центру на известных расстояниях, как днем. Всю ночь по городу горели костры. Сквозь них перебегали в течение этой ночи близкие родные заговорщиков в дома сенаторов, прося за них и за возвращение прежней формы правления. С другой стороны, бежали также и вожди колонистов и высказывали угрозы, если им не сохранят данных им наделов или если они не получат обещанных. Между тем наиболее здоровая часть населения, убедившись в малочисленности заговорщиков, почувствовала себя смелее, вспомнила о Цезаре, хотя в мнениях и были расхождения. В эту же ночь были снесены в дом Антония сокровища Цезаря и записки о его правлении; сделано это было или потому, что жена Цезаря хотела перенести все это из своего тогда ненадежного дома в более надежный дом Антония, или по приказанию самого Антония.

126. Между тем ночью было прочитано распоряжение Антония о созыве сената еще до наступления дня в храм Земли, очень близко находящийся от дома Антония: он не осмелился созвать сенат в обычное место его заседаний, так как оно лежало у подножия Капитолия, где находились гладиаторы, стоявшие на стороне заговорщиков, и вместе с тем Антоний не хотел внести и смятение в город, введя в него войска. Лепид, однако, свои войска ввел. Когда приблизилось утро, то среди других сбежавшихся сенаторов прибежал в храм Земли и претор Цинна, снова одетый в одежды претора, которые он вчера, как данные ему тираном, с себя сбросил. Когда его увидели некоторые из неподкупных сторонников и ветеранов Цезаря, они в гневе на то, что он первый поносил Цезаря открыто, хотя и был его родственником, начали в него бросать камни и гнаться за ним. Когда Цинна убежал в какой-то дом, они принесли дрова и собрались сжечь дом, что и сделали бы, если бы Лепид, придя с войском, им не помешал. Это было первое свободное проявление расположения к Цезарю, и это встревожило как тех, кто действовал по найму, так и самих убийц.

127. В сенате людей, которые были свободны от стремления к насилию и негодовали на случившееся, было немного; большинство самыми разнообразными способами помогали убийцам Цезаря. И прежде всего сенаторы стали требовать, чтобы убийцы Цезаря как люди благонадежные прибыли в сенат и приняли участие в заседании, превращая их таким образом из подсудимых в судей. Против этого Антоний не возражал, зная, что они все равно не придут. И они, действительно, не пришли. Затем, чтоб испытать мнение сената, одни весьма решительно и открыто одобряли совершенное, называли убийц Цезаря тираноубийцами и предлагали их вознаградить. Другие ораторы награды отвергли, так как убийцы Цезаря в них не нуждаются и не для наград они все это сделали, но считали правильным, чтоб им дали прозвание «благодетелей». Третьи говорили, что и этого не нужно, и считали правильным только, чтоб жизнь их была пощажена. Одни пускались на такие хитрости: выжидали, какое из предложений окажется более всего приемлемым для сената, чтобы он в дальнейшем мало-помалу стал более уступчивым. Более же нравственные сенаторы отвергали этот поступок как тяжкое преступление, хотя из уважения к знатности фамилий, к которым принадлежат убийцы, не возражали против того, чтоб их пощадили, но с негодованием отвергли предложение титуловать их благодетелями. На это им возражали другие, что если уже спасти их, то не нужно после этого скупиться и на добавочные почести, служащие гарантией. Кто-то указал, что подобное чествование убийц явится бесчестием для Цезаря; на это ему возразили, что не следует предпочитать мертвого живым. Один, наконец, решительно сказал, что нужно выбрать одно из двух: или провозгласить Цезаря тираном или ограничиться только пощадой убийц. Ухватившись за это предложение, другие потребовали приступить к голосованию относительно Цезаря, обещая клятвенно, что если голосующие будут судить честно, то никто не будет взирать на прежние о Цезаре голосования сената, когда он был уже у власти, ибо это были голосования вынужденные, а не добровольные, из страха за свою собственную жизнь, после того как были убиты Помпей и за Помпеем столь многие другие.

128. Антоний, внимательно следя за прениями и видя, что внесенные предложения становятся конкретными и определенными, решил уничтожить выявившиеся намерения и внушить выступавшим страх за самих себя, зная, что большое число сенаторов получило от Цезаря назначения на будущее время, так как, отправляясь в длительный поход, Цезарь выбрал должностных лиц на пять лет как на административные должности в городе, так и на сан жреческий или на управление в провинции или в войске. Водворив, как консул, молчание, Антоний сказал: «Требующим голосования относительно Цезаря надо знать предварительно то, что все в государстве совершившееся и всякая данная власть сохраняют силу, если мы признаем, что Цезарь был законным и нами избранным правителем; если же мы признаем, что он был тираном, правящим силой, то и тело его должно быть без погребения оставлено и выброшено за пределы отечества, а все им сделанное аннулировано, а это, чтоб указать границу, как я полагаю, простирается на весь мир. Большая часть из сделанного Цезарем останется независимо от нашей воли, но об этом я скажу немного спустя. Сперва же я предложу то, что зависит от нас и касается нас самих, чтоб на более простом случае получить представление о более сложных обстоятельствах. Почти все мы или в свое время выполняли должности под начальством Цезаря или сейчас еще выполняем должности по его назначению, а некоторые утверждены им в своих должностях на будущее время. Вы ведь знаете, что между нами распределены на пятилетний срок и городские и ежегодные провинциальные и военные должности. Готовы ли вы от всего этого добровольно отказаться — это от вас зависит, — вот что прежде всего я считаю нужным вам обсудить. Об остальном речь будет дальше».

129. С этими словами Антоний умолк. Он воспламенил их в отношении не Цезаря, а их самих. Они все вскочили со своих мест и кричали, что не требуют производить новые выборы в народном собрании, но предпочитают, чтобы каждый остался в той должности, которую он получил. Среди кричавших особенно горячились те, кто были помоложе, кто получили назначение вопреки принятому обычаю. Во главе этих лиц был сам консул Долабелла: по закону ему не оказалось бы никакой возможности получить консульство, так как ему было только 25 лет. Вчера еще он спешил утверждать, что он принимал участие в заговоре, теперь резко переменился: накидывался с бранью на многих, спрашивая, не хотят ли они, желая оказать почести убийцам, обесчестить свое начальство, лишь бы придать лучший предлог для спасения убийц. Сторонники Антония обнадежили Долабеллу и других тем, что, получив одобрение от народа, они объявят их кандидатами немедленно и что не будет никакой смены властей, а только более законное их утверждение, чем их единоличное назначение Цезарем, что им доставит честь видеть себя предпочтенными для занятия одной и той же должности и монархической и народной властью. Пока они так говорили, некоторые из преторов сбросили с себя должностное одеяние, чтобы обмануть возражавших, как будто бы и они вместе с другими хотели это одеяние получить более законным путем. Этот замысел их, однако, был ясен остальным, которые вовсе не надеялись при новом голосовании сохранить свою власть.

130. Покуда шел спор, Антоний и Лепид вышли из сената. И некоторые граждане, сбежавшиеся уже давно, их вызывали. Когда граждане увидели, что Антоний и Лепид поднялись на возвышенное место, крик сменился наконец молчанием, и один из толпы, или по собственному разумению или заранее к этому подготовленный, крикнул: «Берегитесь, чтобы и вас не постигла участь Цезаря». На что Антоний, распахнув свою тунику, показал под ней панцирь, как бы возбуждая зрителей тем, что безоружным невозможно ожидать спасения, даже если они и консулы. В то время как одни кричали, что совершенное преступление должно быть отомщено, большинство настаивало на мире. Последним Антоний сказал: «Мы о том совещаемся, как бы водворить мир и мир длительный. Но очень трудно наладить прочный мир, поскольку и Цезарю не помогли данные ему клятвы и вызываемые их нарушением проклятия». Обратившись вновь к тем, которые призывали к мести, он их одобрил, как ставящих выше всего соблюдение клятв и благочестие, и при этом сказал: «Я сам присоединился бы к вам и первый кричал бы то же, что и вы, не будь я консулом, которому должно больше заботиться о том, что считается общим благом, чем о справедливости. Это нам рекомендуют и те, которые находятся внутри этого здания. Так, вероятно, поступил бы и сам Цезарь, который, захватив в плен граждан, оставил их для блага города в живых и погиб от них же».

131. Так ловко отвечал Антоний по очереди каждой стороне. Те же, которые хотели мщения за все происшедшее, требовали, чтобы за это дело взялся Лепид. Когда он хотел что-то сказать, стоявшие впереди потребовали, чтобы он отправился на форум, где его могли слышать все сразу. Лепид тотчас пошел, полагая, что народ уже склонился на его сторону. Когда он взошел на трибуну, он принялся стонать и плакать на виду у всего народа довольно долго, наконец, сдержавшись, сказал: «Здесь недавно мы стояли с Цезарем, здесь, где теперь я вынужден узнавать, каковы ваши пожелания в связи с его убийством». Когда многие закричали: «Мстить за Цезаря», то подкупленные заговорщиками кричали, напротив: «Мир городу». На последнее требование Лепид сказал: «Этого и мы хотим. Но о каком мире может идти речь и какими клятвами можно его упрочить? Ведь мы присягали Цезарю по всем отеческим обычаям, и, однако, эту присягу растоптали мы же, считающиеся лучшими гражданами из всех, кто клялся». К тем же, которые требовали мести, Лепид, повернувшись, сказал: «Цезарь от нас ушел; это был, действительно, священный, уважаемый муж, но мы боимся, как бы город не лишился остальных, и прибавил: Этот вопрос сейчас обсуждают сенаторы, и большинство держится этого мнения». Когда опять раздался крик: «Мсти хотя бы ты один», Лепид сказал: «Я и хочу, и это для меня значит соблюдать клятву, даже если я один буду действовать, но ни мне, ни вам одним этот вопрос не следует решать, как не следует и нам одним сопротивляться».

132. Лепид так обольстил своими словами, что и нанятые заговорщиками, зная его честолюбие, одобряли его речь и предложили его назначить верховным жрецом на место Цезаря. «Вспомните меня для этого впоследствии, если я вам кажусь достойным», — сказал им на это Лепид, которого объяла радость. Когда подкупленные, опираясь на его верховное жречество, более смело стали настаивать на соблюдении мира, он сказал: «Правда, это неблагочестиво и незаконно, однако я поступлю так, как вы хотите». Сказав это, Лепид отправился спешно в сенат, в котором все это время Долабелла вел себя недостойно, настаивая на сохранении своей власти. Антоний, ожидавший одновременно известий о том, что произошло в народном собрании, слушал его с улыбкой — они были противниками. Но когда он вдоволь ко всему пригляделся, а в народном собрании настроение оказалось умеренным, он понял, что необходимо оставить убийц Цезаря без наказания, однако эту необходимость он скрыл и представился, что это он делает с тяжелым сердцем, зато все сделанное Цезарем, говорил Антоний, нужно сохранить и все принятые им решения выполнить до конца. Потребовав вновь спокойствия, Антоний сказал:

133. «Сенаторы, вы обсуждали вопрос о преступно действовавших гражданах, а я вам не прекословил. Однако, когда вы потребовали решения не относительно заговорщиков, но относительно Цезаря, я из всех распоряжений Цезаря пока выдвинул только одно, и оно, совершенно естественно, возбудило столько споров. Ибо если бы мы все отказались от своих должностей, мы, столь многие и столь выдающиеся, мы бы этим признали, что получили эти должности незаслуженно. Но посмотрите сами и сосчитайте по городам, провинциям, царствам и династам все остальное, что от нашей воли даже не зависит. Все то, можно смело сказать, что Цезарь нам покорил, от востока до запада, силой и мощью, все это он организовал, скрепив законами, лаской и милостью. Как вы думаете, кто из них удовлетворится, если у них отнимут то, что они получили? Или вы хотите весь мир наполнить войнами, вы, которые городу из-за его слабости готовы даже сохранить преступников? Все дальнейшее, чему не угрожают пока еще непосредственно ужасы и страхи, я оставлю в стороне. Буду касаться тех опасностей, которые не только близки, но как бы живут вместе с нами в самой Италии: я имею в виду тех солдат, которые получили награду за победу и во всей своей массе, вместе с оружием, в том же порядке, в котором они участвовали в походах, все вместе поселены в колониях Цезарем. Многими тысячами бродят они в настоящее время по городу. Что, полагаете вы, они предпримут, если вы их лишите тех городов и мест, которые они уже получили или еще ожидают получить? Прошедшая ночь вам дала об этом ясное представление: когда вы просили за преступников, эти солдаты выступали с угрозой.

134. А когда тело Цезаря будут волочить и позорить и, наконец, бросят без погребения, как, вы думаете, отнесутся к этому ветераны Цезаря, равнодушно? Ведь именно так должно быть, согласно законам, поступлено с тираном. Будут ли воины, которые получили наделы в Галлии и Британии, считать, что они прочно будут владеть своей землей, когда тот, кто им дал землю, подвергается такому поруганию? А что предпримет при этом сам народ? А как поведут себя италийцы? И какую ненависть вы вызовете к себе со стороны богов и людей, когда обесчестите того, кто распространил ваше владычество вплоть до океана, в доселе никому неведомые страны? И не станут ли еще большими вина и преступление, если мы поступим так неправильно, если тех, которые убили консула в сенате, священное лицо и в священном месте, во время заседания сената, как бы в присутствии самих богов, если таких людей мы сочтем достойными почитания и обесчестим того, кто за свою доблесть почитается даже самими врагами? От всего этого, как преступного и к тому же находящегося в нашей власти, я предлагаю совершенно отказаться и вношу предложение, что все Цезарем сделанное и решенное остается в силе; что касается его убийц, то одобрению их действия не подлежат никоим образом, ибо они являются нарушением и религии и закона, а также находятся в противоречии с признанием незыблемости всех деяний Цезаря; однако можно сохранить им жизнь, если хотите, из жалости, ради их родных и друзей, если, впрочем, последние от их имени заявят, что принимают это как милость».

135. Едва Антоний, говоривший с большим подъемом и порывом, кончил свою речь, было принято постановление, всех успокоившее и приведшее в удовлетворение; оно гласило, что возмездию убийство Цезаря не подлежит, но что все решения и постановления Цезаря остаются в силе, «так как это полезно для государства». Последнее добавление для большей гарантии выдвинули сторонники спасаемых, желая этим пояснить, что постановления Цезаря сохраняются не в силу справедливости, а по необходимости. Антоний им в этом уступил. Когда это постановление было проголосовано, вожди военнопоселенцев после этого общего постановления просили вынести другое решение, специально о них, гарантирующее им владение наделами в колониях. Антоний согласился и с этим, указывая сенату на эти опасения, испытываемые поселенцами. И это было сделано. Такое же голосование было проведено вторично по отношению к назначенным к отправке в колонии. По окончании заседания сената некоторые лица окружили Луция Пизона, которому Цезарь передал свое завещание, убеждали его не оглашать этого завещания и не хоронить Цезаря публично, дабы из-за этого не возникли еще какие-нибудь волнения. Когда же Пизон с ними не согласился, они стали угрожать ему, что они привлекут его к судебной ответственности, так как он таким образом лишает народ достояния, которое принадлежит всему государству, намекая опять на тиранию.

136. Тогда Пизон, закричав как можно громче и прося, чтобы консулы вновь собрали еще не разошедшихся сенаторов, сказал: «Эти люди, утверждающие, что они убили тирана, вместо одного все вместе проявляют себя тиранами; они не дают мне хоронить верховного жреца, угрожают мне, если я оглашу его завещание, и хотят конфисковать его частное имущество как принадлежащее тирану. Все другие распоряжения, касающиеся их, они признают законными, а распоряжение, которое он оставил относительно самого себя, они признают незаконными. И кто это они? Не Брут, не Кассий, а те, которые их толкнули к гибели. Что касается погребения Цезаря, то здесь хозяева вы; что же касается завещания Цезаря, то тут хозяин я. И никогда я не предам того, что мне доверено, прежде чем меня самого не убьют». При этих словах шум и негодование поднялись со всех сторон, особенно со стороны тех, кто надеялся, что и им что-нибудь перепадет по завещанию. Постановили завещание Цезаря огласить публично и хоронить его всенародно. С этим решением сенат разошелся.

137. Брут и Кассий, узнав о всем происшедшем в сенате, послали своих людей созвать народ к себе на Капитолий. Когда народ во множестве быстро сбежался, Брут сказал: «Мы здесь обращаемся к вам с просьбой, граждане, мы, которые обращались к вам недавно на форуме. Но мы здесь находимся не как беглецы, нашедшие приют в храме, — мы преступлений не совершали, — и не потому, что это место труднодоступно — мы полагаемся в своей защите всецело на вас. Мы обращаемся к вам потому, что к этому нас побудило резкое и безумное отношение, которое испытал на себе Цинна. Мы знаем, что враги наши обвиняют нас в клятвопреступлении, что невозможно-де из-за этого сохранить прочный мир. Но то, что мы имеем на это возразить, мы скажем на вашем, граждане, собрании, с которым мы и все прочее будем делать совместно, восстановив демократическую форму правления. Когда Гай Цезарь из Галлии отправился как вооруженный враг на свою родину, и Помпей, самый демократический гражданин среди нас, претерпел то, что вам известно, а вслед за ним такое множество достойных граждан погибло, будучи послано в Африку и Испанию, мы ему дали амнистию, когда он о ней просил, так как он, по вполне понятным причинам, боялся за себя, а тиранию прочно держал в своих руках. Мы и клятвенно подтвердили амнистию; но если бы он нас заставил поклясться, чтобы мы не только, сдержав себя, перенесли то, что относится к прошлому, но и в том, что мы охотно будем служить ему рабами в будущем, как поступили бы тогда те, кто сейчас против нас выступает? Думаю, что римляне предпочтут многократно умереть, чем стать присяжными рабами.

138. И если бы Цезарь после ничего не предпринимал, чтобы нас обратить в рабство, мы дали бы и ложную клятву. Но Цезарь не предоставлял нам власти ни в Риме, ни в провинциях, ни в войске, ни в культе, ни в распределении колоний, ни в чем-либо другом; и ни о чем сенат предварительно не высказывался, и народ не утверждал его решений; все был сам Цезарь в одном лице по своему же приказу; и он нисколько своим гнусным поведением не пресыщался, как это было с Суллой, который, покончив со своими врагами, вернул нам нашу прежнюю форму правления. А этот, отправляясь в долгий новый поход, лишил нас возможности избрать должностных лиц на пятилетие. Какая же это свобода, в которой даже нет надежды на будущее? Что для него значили народные трибуны Цезетий и Марул? Не подверг ли он их нагло изгнанию — их, занимавших пост священный и неприкосновенный? Законы предков и клятвы не разрешают привлекать трибунов к суду, покуда не окончились их полномочия. Но Цезарь их изгнал даже без привлечения к суду. Поэтому с чьей стороны совершено преступление в нарушении неприкосновенности? Священна и неприкосновенна особа Цезаря, которому мы эти прерогативы дали не добровольно, но по принуждению, после того как он явился в отечество с войском, после того как он столько и столь доблестных граждан убил, а власть народных трибунов, которой наши предки в свободной республике без всякого принуждения присягнули и объявили ее под заклятием навсегда, эта должность разве не священна и не неприкосновенна? Куда девались все подати, поступавшие от наших подданных, и где отчеты за них? Кто, вопреки вашей воле, открыл государственные сокровища и пустил в расход фонд неприкосновенный и священный, а когда народный трибун этому воспротивился, то угрожал ему смертью?

139. Но, — продолжал Брут, — какая же клятва может быть еще дана для обеспечения мира? Если никто не присвоит себе власть тирана, клятв не потребуется. Наши отцы в ней не нуждались никогда. Если же кто-либо другой будет стремиться к тирании, — римлянин не может быть верным по отношению к тирану, не может ему и присягать. Это мы заявляем, находясь еще в опасности, и об этом мы в интересах отечества будем заявлять и впредь: ведь когда мы находились у Цезаря в почете и безопасности, мы тоже предпочитали отечество собственному почету. На нас, стремясь вас возбудить против нас, возводится еще клевета по поводу колоний. Если кто-нибудь из тех, кто уже поселен в колониях, или из тех, кому предстоит еще поселиться, присутствует здесь, сделайте одолжение, откликнетесь».

140. Когда откликнулись многие, он продолжал: «Правильно вы поступили, что собрались сюда вместе с другими. Если вас справедливо чтит и ценит ваше отечество, то вы должны ответить ему таким же уважением, когда оно вас выселяет в колонии. Вас выделил народ Цезарю на войну против галлов и британцев, и вы должны были стяжать почести и награды, раз вы совершали подвиги. А он, заручившись наперед вашей присягой, повел вас против Рима, хотя вы этого совсем и не желали, повел вас, хотя бы опять-таки и этого вы не хотели, против лучших граждан в Африку. Если бы только в этом заключались ваши подвиги, вы, пожалуй, не решились бы требовать за них награду; но так как никакая зависть, никакое время, никакое человеческое забвение не уничтожит ваших подвигов против галлов и британцев, вам подобает награда именно за них. Так поступал народ и с теми, кто в старину отправлялся на войну, но он никогда не отнимал у своих или у ни в чем не повинных землю и не отдавал одним то, что принадлежало другим, не считал возможным отплачивать несправедливостью. Когда он побеждал врагов, он и у них не отбирал всю землю, а делил ее и на одной части этой земли устраивал своих солдат, чтобы они были стражами в земле бывших врагов. И если иногда не хватало завоеванной оружием земли, он раздавал и государственную землю или покупал другую. Так вас организовал в поселения народ без обиды для всех. Сулла же и Цезарь, которые напали на отечество с оружием в руках, как на враждебную страну, нуждались в крепостях и охране в самом отечестве и не отпускали вас на родину, не покупали вам земли или распределяли между вами конфискованную и не платили за отнятую землю в утешение тем, у кого они ее взяли, несмотря на то, что у них много было денег из казны и много от конфискаций. Они у Италии, ни в чем не повинной, ни в чем не согрешившей, как враги и разбойники отбирали землю, дома, кладбища и святилища, которые мы не отбираем даже у иноплеменных врагов, налагая лишь контрибуцию на них в размере 10 % урожая.

141. Сулла же и Цезарь раздали вам имущество ваших соплеменников, тех, которые послали вас с Цезарем против галлов, провожали на войну и давали обеты за ваши будущие победы. Они поселяли вас в колониях большими массами со знаменами, в военном снаряжении, так что вы не знаете мирного покоя от тех, кто был прогнан. Обездоленный и лишенный своего имущества, прежний владелец должен был строить вам по многим причинам ловушки и выжидать для этого лишь удобного момента. Но этого-то как раз и хотели тираны: не того, чтобы вы получили землю, которую они могли и в другом месте добыть и вам предоставить, а чтобы вы имели пред собою строящих козни врагов и всегда были бы надежными стражами той власти, которая в данном случае вместе с вами поступает несправедливо. Ведь симпатия к тиранам появляется у охранителей их в результате совместных нарушений права в силу общего страха. И, о боги, они называли «выведением колонии» то, что вызывало слезы единоплеменников и изгнание ни в чем не повинных. Они сделали вас нарочно врагами вашего народа ради собственного их благополучия, мы же, о которых нынешние правители отечества говорят, что они щадят нас из жалости, мы гарантируем вам землю, которой вы владеете, и будем ее гарантировать и в будущем, в чем и призываем богов в свидетели. Вам принадлежит и будет принадлежать то, что вы получили, и никто у вас этого не отнимет, ни Брут, ни все те, кто подвергались опасностям за вашу свободу. И то единственное, что в этом деле заслуживает упрека, мы исправим — это помирит вас в то же время и с вашим народом, и это теперь больше всего радует тех, кто об этом узнал: мы выплатим цену за вашу землю тем, кто ее лишился, из государственных средств, немедленно при первой возможности, чтобы вы не только в безопасности владели своей землей, но не возбуждали ни в ком зависти».

142. Когда Брут это говорил, слушавшие его, примиренные друг с другом, называли это вполне справедливым и изумлялись неустрашимости этих людей и любви их к народу. Проникшись расположением к ним, они решили на следующий день быть с ними заодно. Рано утром консулы созвали народ на собрание, и им было прочитано состоявшееся постановление, и Цицерон посвятил длинную хвалебную речь амнистии. Обрадованные, они вызывали из храмов сторонников Кассия. Те, однако, предложили им выслать в гарантию заложников. К ним послали детей Антония и Лепида. Когда увидели сторонников Брута, поднялся шум и крик, и когда консулы пожелали выступить с речью, это не было допущено и было предложено сначала их приветствовать и с ними помириться. Это и произошло. Консулов смущали страх и зависть, как бы эти люди и во всем остальном не оказались победителями в государстве.

143. Было видно, как принесли завещание Цезаря, и народ сразу же потребовал, чтобы его огласили. По этому завещанию приемным сыном Цезаря был Октавий, внук его сестры, народу предоставлялись для прогулок сады Цезаря и каждому римлянину без исключения, находящемуся еще в городе, было назначено 75 аттических драхм. Народ снова пришел в ярость, так как до этого раздавались обвинения против Цезаря как тирана, завещание же, оказалось, написано человеком, любившим город. Особенно казалось всем грустным, что из убийц Децим Брут был записан в числе наследников второй очереди. Дело в том, что у римлян существует такой обычай: наряду с прямыми наследниками указывать еще и других, на тот случай, если бы первые не получили наследства. Это очень возмущало их; они считали низостью и кощунством, что Децим злоумышлял против Цезаря, хотя он был указан в завещании как приемный его сын.

Когда Пизон принес тело Цезаря на площадь, сбежалась масса вооруженного народа для охраны его; с шумом и большой торжественностью тело Цезаря выставили на ростры; тут поднялся опять большой плач и рыдания, вооруженные ударяли в оружие и постепенно раскаялись в том, что приняли амнистию. Антоний, видя их настроение, не успокаивал их, но, будучи избран для произнесения надгробной речи как коллега по консульству, друг и родственник Цезаря — он приходился ему родней со стороны матери, — он пустился опять на хитрость и сказал следующее:

144. «Недостойно, граждане, похвальную надгробную речь над телом такого человека говорить мне одному: ее должно было бы произнести все отечество. Что мы все в равной мере, и сенат и вместе с ним и народ, восхищаясь доблестью его, открыто высказывали еще при его жизни, я скажу в предстоящей речи не как своей, т. е. как речь Антония, а полагая, что она будет вашим голосом.» Антоний читал свою речь с торжественным, грустным лицом и, голосом выражая эти настроения, он останавливался на том, как чествовали Цезаря в народном постановлении, называя его священным и неприкосновенным, отцом отечества, благодетелем и заступником, как никого другого не называли. При каждом этом названии Антоний взором и рукой обращался к телу Цезаря, как бы в подтверждение истины своего слова, указывая на действительность. При каждой из этих характеристик он слегка вскрикивал, смешивая плач с негодованием. Там, где народное постановление называло Цезаря отцом отечества, он прибавил: «Это свидетельство справедливости». При словах о том, что Цезарь священен и неприкосновенен, Антоний добавил, что всякий прибегавший к нему находился в безопасности. «Не другой, сказал он, — кто прибегал к нему, а он сам, неприкосновенный и священный, убит нами; не силой взял он, как тиран, эти почести, которых не просил. Мы — презренные рабы, если мы даруем их недостойным, когда они этого и не просят. Однако вы нас защищаете от упрека, что мы рабы, верные граждане, тем, что вы и теперь такой же почестью наделяете умершего». 145. И тогда Антоний прочитал клятву, что все всеми силами будут охранять Цезаря и тело его, и что уклоняющиеся от защиты его, если бы кто на него покусился, будут вне закона. Повысив голос и подняв руку по направлению к Капитолию, Антоний сказал: «Я готов, Юпитер Отеческий и боги, мстить, как я клятвенно обещал. Так как сенаторы полагают, что состоявшееся решение будет полезным, я молю богов, чтоб оно действительно оказалось таковым». Тогда поднялся большой шум в сенате особенно потому, что это было направлено явно против него. Антоний, успокаивая сенат и как бы беря свои слова обратно, сказал: «Похоже на то, что случившееся не является делом рук человека, а какого-то демона. Следует заботиться больше о настоящем, чем о прошлом. Будущее сулит нам бoльшие опасности, чем, пожалуй, даже настоящее; мы вернемся к старым восстаниям; все благородное, что есть в городе, будет уничтожено. Отдадим последние проводы этому святому в мир блаженный и запоем в память его установленное печальное песнопение».

146. Сказав это, Антоний поднял одежду, как одержимый, и, подпоясавшись, чтобы освободить руки, стоял у катафалка, как на сцене, припадая к нему и снова поднимаясь, воспевал его сначала как небесного бога и в знак веры в рождение бога поднял руки, перечисляя при этом скороговоркой войны Цезаря, его сражения и победы, напоминая, сколько он присоединил к отечеству народов и сколько он прислал добычи, высказывал восхищение всем этим и непрерывно выкрикивал: «Он был один непобедим из всех, кто с ним сражался. Ты, единственный за триста лет, защищал поруганное отечество; когда единственный раз дикие народы напали на Рим и сожгли его, ты их поставил на колени». Еще много другого он сказал в своем священнословии и, перестроив свой голос с торжественного на грустный лад, оплакивал Цезаря как друга, потерпевшего несправедливости, поклялся, что желает отдать свою жизнь за жизнь Цезаря. Затем, легко перейдя в тон, выражающий скорбь, Антоний обнажил труп Цезаря и на кончике копья размахивал его одеждой, растерзанной ударами и обагренной его кровью. Тут народ вторил Антонию большим плачем, как хор, а излив скорбь, преисполнился опять гневом. Когда после этих слов, по обычаю отцов, хоры стали петь другие заплачки, посвященные ему, и перечислять снова деяния и страдания Цезаря, во, время этого плача сам Цезарь, казалось, заговорил, упоминая поименно, сколько врагов своих он облагодетельствовал и, как бы удивившись, говорил о самих убийцах: «Зачем я спас своих будущих убийц?» Тогда народ больше не выдержал: он не мог понять, что все его убийцы, кроме одного Децима, будучи пленными после мятежа Помпея, вместо того, чтобы понести наказания, были выдвинуты Цезарем на высокие должности и места начальников провинций и войск и, тем не менее, злоумышляли против него, а Децим был удостоен даже стать нареченным сыном его.

147. В таком состоянии, когда дело было близко к рукопашной, кто-то поднял над ложем сделанную из воска статую Цезаря: тела его, так как оно лежало на ложе, не было видно. При помощи механизма статуя поворачивалась во все стороны, и видны были 23 зверски нанесенные ему раны по всему телу и лицу. Этого зрелища народ не стерпел, так как это его удручало. Он вскричал и окружил сенат, где был убит Цезарь, и поджег его, а убийц, которые заранее бежали, искали, бегая повсюду. Народ был в таком исступлении от гнева и печали, что он бывшего трибуна Цинну, носившего одно имя с их претором Цинной, агитировавшим против Цезаря, не будучи в состоянии выслушать разъяснения об этом имени, зверски растерзал на части, причем не было найдено ни одной части его трупа, чтобы предать его погребению. Они хотели поджечь дома и других римлян, и лишь с трудом удалось их удержать от этого поджога, причем домовладельцы защищались, а соседи их упрашивали воздержаться от поджога. Тем не менее толпа угрожала, что на следующий день она придет с оружием в руках.

148. Убийцы тайком бежали из города. Народ, вернувшись опять к ложу Цезаря, понес его на Капитолий, как святыню, для погребения в храме и для водворения его среди богов. Когда жрецы этому воспротивились, они поставили ложе опять на форуме, где издревле находится у римлян дворец царей, сложили в одно место деревянные предметы, скамейки, которых было множество на площади, и тому подобные предметы и, наложив на эту кучу роскошнейшее убранство — некоторые прибавляли от себя венки и многие дары, — зажгли костер и всю ночь пробыли все вместе около него; там был воздвигнут первый алтарь, теперь же там стоит храм обожествленного Цезаря. Приемный сын его, Октавий, переменивший свое имя на имя Цезаря и шедший по пятам своего нареченного отца при управлении государством, укрепил еще больше созданную Цезарем государственную власть, еще и теперь полную сил. Он удостоил отца божественных почестей, которых удостаивают римляне и теперь еще, начиная с него первого, каждого обладавшего этой властью после смерти, если он не был тиран и не навлек на себя упреков, — это те самые римляне, которые раньше не допускали, чтобы их при жизни называли царями.

149. Так скончался Гай Цезарь в день, который называется Мартовскими Идами, приблизительно в середине месяца Анфестериона, в день, который ему, по предсказанию прорицателя, не суждено было пережить. Цезарь, насмехаясь над предсказанием, сказал рано утром, на заре: «Вот настали и Иды». Прорицатель, нисколько не смутившись, ответил: «Да, но они еще не прошли». Цезарь же даже после таких предсказаний, сделанных ему прорицателем с такой уверенностью, пренебрег ими и другими предзнаменованиями, о которых я говорил раньше, вышел и умер в возрасте 56 лет, счастливейший человек во всех отношениях, гениальный, широкого размаха, справедливо сопоставляемый с Александром. Оба были весьма честолюбивы, воинственны, быстры в проведении своих решений, отважны в опасностях, не щадили своего здоровья и не столько полагались на стратегию, сколько на решимость и счастье. Из них один путешествовал по безводному долгому пути в знойное время к храму Аммона, чудесным образом перешел через Памфилийский залив, причем море расступилось, и божество сдерживало воды, пока он переправлялся, и посылало дождь, когда он совершал свой путь. Он переехал через неизведанное море в Индию, первый поднялся на штурмовую лестницу, один вспрыгнул на вражескую стену, вынес тринадцать ранений. Всегда непобедимый, почти в два-три сражения заканчивал он каждую войну, захватив много варварских земель Европы и покорив эллинов, народ, не подчиняющийся власти, любящий свободу и никому не подчинявшийся до него, кроме Филиппа, власть которого он над собой признавал под почетным титулом гегемона во время войны, да и то короткое время. Азию же, можно сказать, Александр всю подверг набегам, и, чтобы образно охарактеризовать жизненный путь и власть Александра, можно сказать, что он завладел всей землей, которую он видел, и умер, помышляя и мечтая об остальной.

150. Перед Цезарем сдалось Ионийское море, сделавшееся проходимым и спокойным посреди шторма. Он переплыл к британцам через западный океан, который еще никто до того не исследовал, а когда кормчие наталкивались на британские скалы, он велел им сломать корабли. С другой пучиной боролся он ночью один на маленькой лодке и велел кормчему поднять паруса и уповать на счастье Цезаря больше, чем на море. Против врагов он часто выступал вперед один, когда все боялись; 30 раз он выступал против одних галлов и покорил до 400 их племен, которые казались столь страшными для римлян, что в законе о непривлечении к военной службе жрецов и стариков было оговорено: «за исключением войны с галлами». Тогда и старики и жрецы выполняли военную службу. Сражаясь под Александрией, Цезарь, будучи оставлен один на мосту и находясь в затруднительном положении, сбросил тогу и спрыгнул в море; разыскиваемый врагами, он плыл долгое время незамеченный глубоко под водой и лишь изредка позволял себе должную передышку, пока не приблизился к дружественному кораблю, поднял руки, дал себя узнать и таким образом спасся. В гражданскую войну Цезарь был вовлечен или из страха, как он сам говорил, или из жажды власти. Он столкнулся с лучшими современными ему полководцами, со многими большими войсками, уже не варваров, а римлян, которые были на высоте счастья и удачи. И Цезарь в одно-два сражения всех побеждал, но у него войско не было непобедимым, как у Александра; галлы нанесли римлянам сильное поражение, когда их постигло большое несчастье под предводительством Котты и Титирия и когда в Испании их окружали Петрей и Афраний, как если бы они были осаждены. В Диррахии и Африке солдаты Цезаря в большом количестве бежали, в Испании они отступили в панике перед молодым Помпеем. Сам же Цезарь был неустрашим и непобедим до конца всей войны и мощь римлян, простиравшуюся уже над землей и морем от запада до реки Евфрата, он силой и милостью покорил себе более прочно и крепко, чем Сулла, и показал себя царем против их воли, хоть и не принял предложенного ему титула. Убит был Цезарь в то время, когда он замышлял другие войны.

151. Случилось так, что войска Александра и Цезаря относились к ним с одинаковой готовностью и благорасположением и в битвах походили на лютых зверей; однако, часто они нарушали дисциплину и поднимали мятежи вследствие тяжких походов. После смерти своих полководцев они их одинаковым образом оплакивали, тосковали по ним и удостоили их божеских почестей. Телом оба, и Александр и Цезарь, были хорошо сложены и прекрасны. Родом оба происходили от Зевса, один как потомок Эака и Геракла, другой как потомок Анхиза и Венеры. Будучи крайне честолюбивыми в борьбе с упорствующими противниками, они быстро мирились и прощали пленных и после прощения проявляли себя как благодетели, стремясь лишь к одной цели — одержать победу. На этом можно кончить сопоставление Александра и Цезаря. Они пришли к власти, правда, не при одинаковых предпосылках: один из них обладал уже царством, укрепленным Филиппом, а другой вышел из частного, хотя и знатного и знаменитого рода, но крайне бедного.

152. Оба презирали предзнаменования, предсказывавшие их судьбу, но нисколько не гневались на прорицателей, предсказывавших их кончину; к тому же и предзнаменования часто были сходными и указывали на одну и ту же судьбу обоих. Жертвенные животные оказывались у каждого дважды без одной из лопастей печени: в первый раз это означало для них неопределенную опасность: для Александра в области оксидраков, когда он поднялся на стену врагов во главе македонян и обломалась штурмовая лестница, а он остался наверху; спрыгнув в порыве отваги в самый город на врагов, он был тяжело ранен в грудь и шею тяжелой дубиной; Александр уже падал и едва-едва был спасен македонянами, взломавшими ворота из страха за его жизнь. С Цезарем в Испании было такое происшествие: войско в страхе не решалось выйти на битву с молодым Помпеем, Цезарь же выбежал вперед в самый центр сражения между обоими войсками; двести копий попало в его щит, пока и его не спасло войско, подбежавшее, гонимое и стыдом и страхом. Так первые безлопастные жертвенные животные предрекали смертельную опасность, а вторые — самую смерть. Аполлодор боялся Александра и Гефестиона; прорицатель Пифагор во время жертвоприношения успокоил его и сказал, что их скоро не будет. Когда вскоре же после этого умер Гефестион, Аполлодор опасался, как бы не случилось покушения на царя, и он рассказал ему о прорицаниях. Александр улыбнулся и спросил Пифагора о значении прорицаний. Пифагор заявил, что они имеют в виду смерть, Александр опять улыбнулся, но все же похвалил Аполлодора за преданность, а прорицателя за смелость.

153. Когда Цезарь входил в последний раз в сенат, как я немного раньше об этом уже упомянул, случились те же предзнаменования. Шутя он заметил, что то же самое случилось с ним в Испании. Прорицатель сказал, что он и тогда был в опасности, но что теперешнее предзнаменование более определенно предвещает смерть. Цезарь несколько уступил под влиянием столь определенного указания и совершил жертвоприношение вторично: тут он рассердился, так как жертва долго не давала результата, пошел в сенат и там был убит. То же самое случилось и с Александром. Когда он, возвращаясь из Индии в Вавилон со своим войском, подходил уже вплотную к городу, халдеи советовали ему в тот день воздержаться от въезда в город. Александр на этот совет ответил стихом: «Тот — лучший пророк, кто хорошо предвещает»23. Халдеи вторично увещевали его не входить в город с войском лицом на запад, но обойти город и занять его лицом к востоку. Говорят, Александр уступил и принялся было обходить город, но, раздосадованный встретившимися в пути озером и болотом, он пренебрег и вторым предсказанием и вошел в город лицом к западу. Войдя в город и плывя вниз по Евфрату к реке Паллакотта, принимающей воды Евфрата, выносящей их в болота и озера и лишающей ассирийскую землю возможности орошения, Александр замыслил эту реку перегородить. Выехав для этого, он подтрунивал над халдеями, говоря, что он невредим, вошел в Вавилон и выезжает из него. Тем не менее ему было суждено немедленно по возвращении умереть в этом городе. Таким же образом подтрунивал и Цезарь над прорицателем. Когда тот предсказал ему день смерти, т. е. что он не переживет Иды марта, Цезарь, подсмеиваясь над прорицателем, сказал при наступлении этого дня, что Иды уже настали и все же умер в этот день. Таким образом случилось, что и предзнаменования, касавшиеся их судьбы, Александр и Цезарь высмеяли одинаково, как они одинаковым образом и не гневались на прорицателей, толковавших эти предзнаменования. И все же оба стали жертвами предзнаменований.

154. Оба они стремились в одинаковой мере и к познанию добродетели как отечественной, так и греческой и чужой. Александр расспрашивал об Индии брахманов, которые из индусов считаются знатоками небесной мудрости и философии, все равно как маги у персов. Мудрость египтян выведывал Цезарь, когда он, прибыв в Египет, посадил на царство Клеопатру. Поэтому римляне и сумели ввести ряд улучшений в гражданскую жизнь. Так как календарный год у них был неравномерен и иногда в него вставлялись добавочные месяцы — у римлян календарь ведется по луне, — то Цезарь изменил его сообразно (пути) Солнца, как это делали египтяне. С Цезарем случилось, что из участников покушения на него никто не спасся бегством, и все они были наказаны сыном его, также точно как Александром были наказаны убийцы Филиппа. Каким образом их постигла кара, покажут следующие книги.

КНИГА III

1. Итак, Гай Цезарь, который, достигши верховной власти, большую пользу принес римлянам, был убит врагами и погребен народом. Каким образом самых видных из числа убийц его постигла кара — а наказаны они были все, покажут эта и следующая книги, охватывающие и все другие гражданские войны, веденные римлянами.

2. Сенат обвинял Антония за его надгробную речь, произнесенную им в честь Цезаря. Больше всего этой речью был возбужден народ, причем до такой степени, что забыл о недавно постановленной амнистии и хотел поджечь дома убийц. Антоний таким мероприятием заставил народ сменить гнев на милость. Был некий Амаций, с фальшивым прозвищем Марий. Он прикидывался внуком Мария и из-за этого пользовался расположением народа. Состоя благодаря этому мнимому происхождению в родстве с Цезарем, Амаций выражал слишком непомерную скорбь по поводу его смерти: он соорудил алтарь на месте сожжения Цезаря, держал при себе отряд смельчаков и всегда наводил страх на убийц. Из последних одни бежали из города, а кто из них получил еще от самого Цезаря в управление провинцию, направился туда. Децим Брут — в граничащую с Италией Галлию, Требоний — в ионийскую часть Азии, Тиллий Кимвр — в Вифинию, Кассий и Марк Брут, в судьбе которых сенат был наиболее заинтересован, были Цезарем выделены для управления провинциями в предстоящем году: Кассий — в Сирию, Брут — в Македонию. Состоя городскими преторами, они поневоле должны были остаться в Риме. Путем соответствующих постановлений они проявляли заботы о колонистах. Помимо всего другого, они разрешали им продавать свои наделы, хотя закон запрещал такую продажу до истечения двадцати лет.

3. Рассказывают, что Амаций задумал устроить засаду против них при первой же с ними встрече. Опираясь на эти слухи, Антоний как консул арестовал и без судебного разбирательства вполне бесстрашно убил Амация. Сенат, смотря на такое дело как на крупное нарушение закона, однако с удовольствием извлекал из него то, что ему было полезно: сенаторы думали, что без этого смелого шага не удастся добиться устойчивого положения в деле Брута и Кассия. Приверженцы Амация и кроме них кое-кто из народа тосковали по нему и негодовали на случившееся, тем более, что Антоний совершил этот поступок, опираясь на симпатии к нему народа. Они не желали, чтобы далее относились к ним с презрением. Заняв форум, они с криками поносили Антония и требовали от магистратов, чтобы они вместо Амация посвятили алтарь и первые принесли на нем жертву Цезарю. Теснимые солдатами, которых подослал Антоний на форум, они еще больше возмущались, кричали и показывали те места, где некогда стояли статуи Цезаря, впоследствии убранные. Когда им кто-то обещал показать мастерскую, где эти статуи подвергались переделке, они сразу же последовали за ним, и, увидев мастерскую, подожгли ее, пока Антоний не подослал еще солдат. Одни, отбиваясь, были убиты, другие были схвачены и повешены, если это были рабы, и если свободные — были сброшены со скалы.

4. Сумятица улеглась. Однако Антоний навлек на себя невыразимую ненависть народа вместо прежней несказанной к нему симпатии; сенат был этому рад, так как иначе он не мог бы избавиться от опасений, которые ему внушало дело Брута. Когда Антоний внес предложение вызвать из Испании Секста Помпея, сына оплакиваемого и тогда еще Помпея Великого, где с ним все еще воевали полководцы Цезаря, выдать ему в возмещение конфискованного имущества отца из государственных средств 50 миллионов аттических драхм, сделать его командующим флотом, каковым был и его отец, и предоставить ему право пользоваться кораблями, где бы они ни находились, смотря по требованию момента; сенат, удивленный всем этим, охотно принял это предложение и восхвалял Антония в течение всего этого дня. Дело в том, что, по мнению сенаторов, никто не был более демократичным, нежели Помпей Великий, и поэтому они никого не оплакивали больше, чем его. Кассий и Брут, оба из партии Помпея Великого, наиболее видные тогда деятели, полагали, что они в этом случае достигнут полной безопасности для себя и осуществления того, к чему они стремились. Кроме того, они полагали установить демократию, если восторжествует их партия. И Цицерон постоянно хвалил за это Антония. Сенат понял, что народ против Антония из-за сената и разрешил ему иметь личную охрану, вербуя ее из находившихся в городе ветеранов.

5. Подстроил ли Антоний все это нарочно, чтобы добиться такой охраны, или он воспользовался удачным стечением обстоятельств, во всяком случае, набирая охрану, он все время увеличивал ее, пока не довел до 6.000. Набирал же он не из бывших легионеров, которых, по его мнению, в случае надобности можно было получить и другим путем, но исключительно из центурионов, имевших привычку к командованию и обладавших военным опытом, да к тому же знакомых ему по походу под начальством Цезаря. Поставив над ними начальников отрядов из их же среды для поддержания подобающей дисциплины, он окружил их почетом и делал их участниками своих официальных решений. У сената количество и подбор ветеранов вызвали подозрение, и он предложил Антонию уменьшить до необходимого минимума охрану, вызывавшую недовольство. Антоний обещал это сделать, когда уляжется мятежное настроение народа. Имелось решение, что все, совершенное Цезарем, сохраняет силу, а все, что Цезарем было постановлено, подлежит выполнению; протоколы этих постановлений были у Антония; ему во всем повиновался и секретарь Цезаря, Фаберий, так как Цезарь, отправляясь в поход, обычно прошения по всем вопросам передавал Антонию. Поэтому Антоний многое прибавил к этим документам от себя в угоду ряду лиц, делал подарки городам, династам и только что упомянутой охране. На все это распространял Антоний оставленные Цезарем инструкции, получатели же были за это ему благодарны. Таким же способом Антоний многих ввел в сенат, да и в других отношениях он стремился угождать сенату, лишь бы охрана его больше не вызывала недовольства.

6. Так поступал Антоний. Когда ни со стороны народа, ни со стороны вернувшихся с похода не последовало и признака примирения, Брут и Кассий не имели уверенности, что козни, которые строил Амаций, не могли готовиться и другими лицами; к тому же они не без опасения относились к непостоянству Антония, который теперь имел в своем распоряжении уже и войско. И демократия, как они видели, не укреплялась на деле, в чем они тоже усматривали дело рук Антония. Они больше всех доверяли Дециму, имевшему под руками три легиона. Тайком они послали к Требонию в Азию и к Тиллию в Вифинию поручение собрать незаметно деньги и позаботиться о войске. Сами они поспешили взяться за управление провинциями, которые им дал Цезарь. Время года им этого не позволило сделать, и они полагали неудобным для себя не закончить срок претуры и тем навлечь на себя обвинение в стремлении к власти над провинциями. Все же они под давлением обстоятельств предпочли оставшееся до переезда в провинции время провести в качестве частных лиц, нежели выполнять функции претора в городе. Ведь им приходилось постоянно быть в страхе, да и благодарности за то, что они сделали в интересах государства, они не получали. Видя это их положение, сенат, знавший их намерения, поручил им снабжение города хлебом из любой страны, откуда представлялось возможным, пока не наступит для них время заняться управлением провинций. Это сенат делал, чтобы Брут и Кассий не оказались в изгнании. Таковы были и заботы сената о них и уважение к ним, да к тому же ради них оказывалась помощь и другим убийцам.

7. Когда приверженцы Брута покинули город, Антоний, обладавший уже единоличной властью, высматривал для себя и провинцию и войско. Больше всего стремился он в Сирию; он не мог, однако, не знать, какое подозрение он на себя навлекает, подозрение, которое увеличится, лишь только он для себя что-нибудь потребует. Сенат тайно толкал на конкуренцию с ним другого консула, Долабеллу, который всегда был противником Антония. Зная его молодость и честолюбие, Антоний уговорил Долабеллу выпросить Сирию себе вместо Кассия, а также и собранное против парфян войско, но просить это не у сената, чего и нельзя было делать, а у народа, по закону. Обрадованный этим Долабелла немедленно внес законопроект, а когда сенат обвинил его в нарушении постановления Цезаря, он ответил, что Цезарь никому не поручал войны против парфян, что Кассий, удостоенный провинции Сирии, сам еще раньше кое в чем изменял постановления Цезаря, когда он разрешил продавать наделы еще до истечения двадцати лет, установленных законом. Сам он считает себя обиженным, что не удостоили Сирии его, Долабеллу, а предпочли ему Кассия. Тогда они подговорили одного из трибунов, по имени Аспрена, чтобы он во время выборов солгал о предзнаменованиях; они рассчитывали и на помощь со стороны Антония, который был консулом и авгуром. Да к тому же он считался врагом Долабеллы. Когда во время выборов Аспрена сообщил, что предзнаменования неблагоприятны, хотя обычай требовал, чтобы не он, а другие лица наблюдали за этим, Антоний рассердился на Аспрену за его ложь и велел трибам продолжить голосование за Долабеллу.

8. Таким образом Долабелла сделался правителем Сирии, полководцем в войне против парфян и начальником войск, набранных для этой войны еще Цезарем и отправившихся раньше него в Македонию. Тогда впервые поняли, что Антоний заодно с Долабеллой. Когда все это произошло в народном собрании, Антоний просил у сената Македонию, хорошо понимая, что ему не посмеют отказать в Македонии, раз Сирия отдана Долабелле, тем более что Македония оказывалась лишенной войска. Сенат дал Антонию Македонию неохотно, удивляясь при этом, почему Антоний находившееся там войско уступил Долабелле. Все же сенаторы были скорее довольны, что войско было у Долабеллы, а не у Антония. Пользуясь этим случаем, они со своей стороны попросили у Антония другие провинции для Кассия и его приверженцев. Им даны были Кирена и Крит. Другие полагают, что обе эти провинции достались Кассию, Вифиния же — Бруту.

9. Таковы были события в Риме. Октавий, внук сестры Цезаря, был один год начальником конницы у Цезаря. После этого Цезарь отдал эту должность своим друзьям и назначил для нее годичный срок. Октавий был еще юношей, когда Цезарь послал его в Аполлонию, что на Ионийском море, для воспитания и обучения в военном деле с тем, чтобы Октавий сопровождал его на войне. В обучении его принимали участие прибывшие из Македонии эскадроны всадников; командиры войска посещали его часто как родственника Цезаря. Благодаря этому его знало и любило войско, и он принимал всех милостиво. Октавий пробыл шесть месяцев в Аполлонии, когда ему как-то вечером было сообщено, что Цезарь убит в сенате самыми близкими и пользовавшимися в его глазах авторитетом людьми. Так как ему дополнительно ничего не было известно, его объял страх, и он находился в неведении, является ли это делом всего сената или частным преступлением тех, кто совершил убийство, постигла ли участников народная кара, или они находились все там же и пользовались одобрением народа.

10. Римские друзья Октавия предлагали ему ради безопасности скрыться в войске, находящемся в Македонии, и когда он узнает, что убийство Цезаря не есть дело всего сената, смело отомстит за Цезаря его врагам. Вызывались и некоторые военачальники охранять его, если он к ним прибудет. Мать Октавия и Филипп, ее супруг, написали ему из Рима, чтобы он не зазнавался и не рисковал, памятуя, что Цезарь, победивший всех врагов, больше всего пострадал от рук лучших друзей. Они советовали Октавию избрать жизнь частного человека как менее опасную при данных обстоятельствах и поспешить к ним в Рим со всей осторожностью. Октавий послушался их совета, так как он не знал еще событий, последовавших за смертью Цезаря. Он простился с военачальниками и переправился через Ионийское море не в Брундизий, так как еще не знал о настроении находившегося там войска и остерегался всего, но в другой город, находящийся неподалеку от Брундизия и лежащий в стороне от обычной дороги. Этот город назывался Лупии. Там он остановился.

11. Когда Октавий узнал подробности об убийстве, об общенародном трауре и получил копии завещания Цезаря и постановлений сената, его мать и отчим еще более стали просить его остерегаться врагов Цезаря, так как он был и приемным сыном и наследником его. Они советовали ему отказаться и от наследства и от усыновления. А он считал и это и отказ от мести за Цезаря для себя постыдным и отправился в Брундизий. Впереди себя он послал разведчиков, чтобы установить, не устроил ли кто-нибудь из убийц засаду. Когда же тамошнее войско вышло к нему навстречу и приветствовало его как сына Цезаря, он воспрянул духом, совершил жертвоприношение. Он принял сразу же имя Цезаря. У римлян в обычае, что приемные сыновья принимают имена тех, кто их усыновил, в дополнение к своему. Октавий не присоединил имя Цезаря к своему, но изменил как свое имя, так и имя отца: вместо Октавия, сына Октавия, он стал Цезарем, сыном Цезаря, и так продолжал называться всю жизнь. Сразу же на него стали смотреть как на сына Цезаря, и к нему стекалась отовсюду масса народу, одни из круга друзей Цезаря, другие из числа вольноотпущенников и рабов его, третьи, наконец, из числа солдат. Одни перевозили свое военное снаряжение и деньги в Македонию, другие свозили деньги и подати, поступавшие из других провинций, в Брундизий.

12. Уповая на множество прибывающего к нему народа, на славу самого Цезаря и расположение всех к последнему, Октавий направился в Рим. Вместе с ним шла и значительная толпа, с каждым днем как горный поток все выраставшая. Открытого покушения он не боялся из-за множества окружавшего его народа, но какой-нибудь ловушки из среды этого народа он опасался, так как почти всех он знал лишь с недавнего времени. Отношения остальных городов отнюдь не всюду были к нему одинаковые. Бывшие солдаты Цезаря и расселенные по наделам сбегались из колоний, чтобы приветствовать юношу; они оплакивали Цезаря, поносили Антония за то, что тот не отомстил за такое гнусное дело. А про себя они говорили, что будут сражаться, если их кто-нибудь поведет. Цезарь хвалил их, но, откладывая пока привлекать их к делу, отсылал обратно. Когда он находился близ Тарквиний — в 400 стадиях от Рима, — он узнал, что Кассия и Брута консулы лишили провинций Сирии и Македонии и что они в утешение получили другие, менее значительные, а именно — Кирену и Крит; ему сообщили и о возвращении некоторых изгнанников, о том, что был вызван Помпей и что на основании протоколов Цезаря в сенат были внесены иски против некоторых лиц и что случилось еще многое другое.

13. Когда Цезарь прибыл в город, мать, Филипп и другие его родственники опасались охлаждения сената к нему и последствий того постановления, которое запрещало привлекать за убийство в связи со смертью Цезаря старшего. Опасались они и пренебрежения к нему Антония, столь сильного в то время; он не пришел к сыну Цезаря при его прибытии и не отправил послов ему навстречу. Цезарь и здесь смягчал произведенное всем этим впечатление, указывая, что он сам выйдет к Антонию навстречу как более молодой к старшему и как частное лицо к консулу и что он к сенату будет относиться с должным уважением. Постановление же, по его словам, состоялось потому, что никто не поднял обвинения против убийц. Если же кто-нибудь смело поднимет обвинение, тогда и народ это поддержит как дело законное, а сенат и боги как справедливое, поддержит его равным образом и Антоний. Если же он, Октавий, не выставит свои права на наследство и усыновление, то он погрешит против Цезаря и лишит народ распределения денег. Закончил Октавий свою речь словами, что он считает для себя прекрасным не только подвергаться опасностям, но и умереть, если он, получивший такое предпочтение со стороны Цезаря, может оказаться достойным его, подвергавшегося так охотно опасностям. И он обращался к матери со словами Ахилла как бы к Фетиде — эти слова тогда особенно часто ему вспоминались: «О, пусть умру я теперь же, когда не дано мне за друга павшего мстить!» (Илиада 18, 98). Он заявил при этом, что Ахиллу это изречение и его поступок больше всего заслужили вечную славу. А ведь он сам в лице Цезаря оплакивал не приятеля, не друга, а отца, не товарища по оружию, а императора, который притом пал не по закону войны, но был кощунственно убит в сенате.

14. После таких слов мать Октавия сменила страх на радость и приветствовала своего сына как единственного достойного Цезаря человека. Она удерживала его от дальнейших слов и побуждала его торопиться с выполнением того, что он в добрый час решил. Но она советовала ему пока еще действовать хитростью и скорее сносить обиды, чем проявлять открытую смелость. Цезарь согласился и обещал так поступать, но как только наступил вечер, он послал за друзьями, созывая их на утро на форум. Когда он там встретил Гая Антония, брата Антония, выполнявшего должность городского претора, он объяснил ему, что хочет принять усыновление Цезаря. У римлян был такой обычай, что усыновление детей совершалось при преторах в качестве свидетелей. Когда нотариусы записали его заявление, он сразу же с площади направился к Антонию. Антоний находился в садах, полученных в подарок от Цезаря, а раньше принадлежавших Помпею. Цезарю пришлось долго ждать у входа, и он усматривал и в этом признак натянутых отношений к нему Антония. Когда его попросили войти, они обменялись приветствиями и, как это было принято, расспрашивали друг друга о здоровье. Когда настало время заговорить о том, что было необходимо, Цезарь сказал:

15. «Отец мой Антоний. Чтобы ты был мне отцом, этого требуют благодеяния Цезаря к тебе и твоя к нему благодарность. Одни из твоих поступков по отношению к нему я хвалю и благодарен тебе за них, другие приходится осуждать — пусть это будет высказано со всею откровенностью, к которой меня вынуждает мое горе. Когда происходило убийство, ты не присутствовал, так как убийцы тебя удерживали у входа, иначе или ты спас бы его или подвергся одинаковой с ним опасности. Если бы второму было суждено случиться, то хорошо, что ты не присутствовал. Когда некоторые лица вносили законопроект о награждении убийц как удаливших тирана, ты твердо возражал. И за это я тебе глубоко благодарен. Правда, ты узнал, что эти люди и тебя решили убить, не потому, что ты, как мы считаем, будешь мстить за смерть Цезаря, а потому, что, как они думают, ты являешься наследником его тирании. Но они не были бы тираноубийцами, если бы не совершили убийства. Поэтому они сбежались на Капитолий, как просители, грешники или как враги спасаются на акрополь. И откуда взялась у них амнистия и решение о ненаказуемости за убийство, если они не подкупили кого-нибудь из состава сената или народа? Но ты должен был считаться с мнением большинства, ведь ты был консул. Но если бы ты даже был другого мнения, ты мог бы, опираясь на служебный авторитет, отомстить за такой грех, переубедить ошибавшихся. А ты послал заложников в их безопасности из твоих домочадцев на Капитолий, к ним, к убийцам! Но, допустим, что подкупленные убийцами заставили тебя так поступить. Когда же по оглашении завещания и после твоей справедливой надгробной речи народ, ярко вспомнив Цезаря, собирался идти на них с огнем, но, из пощады к соседям, решил на следующий день взяться за оружие, почему ты тогда не был с народом? Почему ты не возглавил вооружившихся огнем и мечом? Почему ты тогда не привлек убийц по крайней мере к суду, если суд вообще еще необходим был для захваченных на месте преступления? И это ты, друг Цезаря, ты, консул, ты Антоний!

16. Марий был убит по твоему приказанию, в силу занимаемой тобой высшей магистратуры, а этим убийцам ты дал возможность убежать, некоторые же из них разбежались по провинциям, которыми они управляют противозаконно, так как они убили того, кто вручил им эти провинции. Несмотря на восстановление порядка, консулы, т. е. вы с Долабеллой, отобрали Сирию и Македонию себе и поступили правильно. И за это я был бы тебе благодарен, если бы вы одновременно не постановили отдать им Кирену и Крит. Вы допустили, чтобы беглецы вооружились навсегда против меня в своих провинциях. Вы допустили, что Децим владеет соседней Галлией, Децим, который наравне с другими собственной рукой убил моего отца. Можно было бы сказать, что и это делалось на основании постановления сената. Но ты ведь голосовал, ты ведь председательствовал в сенате! Ты больше, чем кто бы то ни было, должен был ради самого себя возражать: добиваться амнистии — это дело тех, кто хотел им даровать жизнь, присуждение же им провинций и должностей — это дело тех, кто оскорбляет память Цезаря и кто лишает твое решение всякой силы. Горе привело меня в такое возбуждение, которое, пожалуй, не к лицу моей молодости и несовместимо с моим к тебе уважением. Но все это сказано тебе как наиболее явному другу Цезаря, удостоенному им наибольшей почести и власти, тебе, который, может быть, сам стал бы приемным сыном его, если бы он знал, что ты предпочитаешь сделаться потомком Энея, а не Геракла. В этом вопросе он колебался, уделяя много внимания вопросу о своем преемнике.

17. Что касается будущего, то я заклинаю тебя, Антоний, и богами дружбы и самим Цезарем: измени то, что случилось, — ты ведь можешь это сделать, если захочешь, — или же обещай мне помощь и содействие, когда я буду мстить убийцам вместе с народом и оставшимися мне верными друзьями моего отца. Если же тебя удерживает уважение к этим лицам или к сенату, не чини мне затруднений. Ты знаешь, как дела обстоят у меня дома; ты знаешь, какие требуются расходы на раздачи народу, порученные мне отцом, и как я стремлюсь выполнить его поручение. Я не хотел бы промедлением вызвать представление о неблагодарности и не желал бы, чтобы задерживались из-за меня те, кто намечены к отправке в колонии и ждут своего выезда в городе. Все имущество Цезаря, которое сразу после убийства было перенесено из дома, подвергавшегося опасности, к тебе для хранения его у тебя в надежном месте, все ценности и все убранство я прошу тебя принять от меня и все, что ты сверх этого пожелаешь. Отдай мне только для раздачи народу чеканное золото, что он собрал для войн, которые он имел в виду. Мне этого золота будет достаточно для раздачи 300.000 человек. Остальное, необходимое для расхода, я занял бы у тебя, если можно на тебя тут рассчитывать, или через тебя из государственных средств, если ты на это согласишься. Свои владения я сразу же продам».

18. Эта речь Цезаря поразила Антония. Ему казалось, что откровенность и смелость Цезаря превзошли всякие ожидания и не соответствуют его молодости. Его рассердила такая речь, в которой не содержалось необходимой в отношении его пристойности, особенно же его рассердило требование выдачи денег. Антоний ответил Цезарю крайне сурово такой речью: «Если бы Цезарь оставил тебе, юноша, вместе со своим наследством и именем и управление, ты справедливо мог бы требовать от меня отчетного доклада о государственных делах, и я должен был бы ответить. Но поскольку римляне никогда никому не передавали управления государством по наследству (это касается даже власти царской, при уничтожении которой римляне поклялись не потерпеть дольше другой царской власти, — а убийцы утверждают, что они убили твоего отца, обвиняя его именно в том, что он скорее царствовал, чем управлял), я не обязан давать тебе отчет о государстве и на том же основании освобождаю тебя от того, чтобы ты меня благодарил за управление им. Все делалось не ради тебя, а ради народа, за исключением одного дела, самого важного по отношению к Цезарю и тебе. Если бы я ради собственной безопасности и во избежание недовольства допустил бы присуждение убийцам почестей как тираноубийцам, то это было бы равносильно признанию Цезаря тираном, который как таковой не мог бы претендовать ни на славу, ни на почести, ни на проведение в жизнь своих постановлений. Тогда не могло бы быть и речи о завещании, усыновлении, имуществе, да и труп его не был бы удостоен погребения, даже погребения частного. Ведь законы велят оставлять трупы тиранов без погребения за пределами отечества, предавать бесчестию память их и распродавать их имущество.

19. Я этого всего опасался и боролся за Цезаря, за вечную его славу, за его похороны от имени государства, не без опасности для себя и не без того, чтобы возбудить недовольство; я боролся с людьми быстрыми в своих поступках и наполненных мыслями об убийстве, с людьми, которые, как ты знаешь, и против меня составили заговор; боролся и с сенатом, который гневался на твоего отца из-за его власти. Но я охотно предпочел все эти опасности и страдания, лишь бы не допустить, чтобы Цезарь лишился почетного погребения, он — лучший из деятелей своего времени и счастливейший во всех начинаниях, заслуживающий с моей стороны большего уважения, чем кто-либо. Презрение к этим опасностям, угрожавшим мне, повело к тому, что тебе досталось все то блестящее, что ты имеешь от Цезаря: род, имя, положение и состояние. Было бы справедливее, чтобы ты, молодой человек, меня, значительно старшего, чем ты, за это благодарил, а не упрекал за уступки, сделанные мною, чтобы успокоить сенат или чтобы добиться того, что мне надо было, или по другим причинам и соображениям. Но достаточно для тебя и того, что я об этом сказал. Ты намекаешь, будто я стремлюсь к власти верховной, хотя я к этому не стремился, но я не думаю, что я этого недостоин; ты якобы огорчен тем, что завещание Цезаря не касается меня, а сам признаешь, что для меня достаточно и происхождение от рода Геракла.

20. Что касается твоих денежных затруднений, то я был бы склонен думать, что ты шутишь, когда выражаешь желание занять на покрытие их средства у государства, если бы я не был уверен, что ты еще не знаешь, что отец твой оставил государственную казну пустой. С тех пор как он пришел к власти, доходы вносились ему, а не в казну. Мы найдем эти доходы в имуществе Цезаря, когда постановим, что их следует отыскать, и в этом не было бы ничего несправедливого по отношению к Цезарю, которого нет уже более в живых. Он не находил бы несправедливым, если бы у него при жизни потребовали отчета. Ты увидишь, что тебе не удастся владеть этим имуществом без того, чтобы многие частные лица один за другим его у тебя не оспаривали. Тех денег, которые перенесли в мой дом, не так много, как ты полагаешь, да сейчас и нет у меня ничего: все, кто занимает должность и имеет власть, все, кроме Долабеллы и моих братьев, поделили все между собой немедленно как имущество тирана. Благодаря этому мне удалось изменить их точку зрения и склонить принять решения в интересах Цезаря. Ведь и ты, если ты благоразумен, выдашь имеющиеся у тебя остатки имущества не народу, а тем, кто выражает свое недовольство, а они, если они заодно с тобой, отправят народ в колонии. Ты недавно изучал греческую литературу и знаешь, что народ непостоянен и уподобляется движущейся волне в море: одна приходит, другая уходит. В этом смысле народ тех из нас, кто домогается его расположения, то возносит на недосягаемую высоту, то ставит на колени».

21. Разгневанный этими словами, из которых большинство было сказано, чтобы его обидеть, Цезарь удалился, часто призывая имя отца. Все имущество, доставшееся ему по завещанию, он немедленно предназначил на продажу, этим своим рвением добиваясь получить содействие народа. А когда по этой причине выявилась вражда Антония к Цезарю и сенат постановил немедленно потребовать государственные деньги, Цезарь стал возбуждать у большинства опасения из-за унаследованного им от отца расположения к солдатам и народу и вызванной нынешней его щедростью популярности, и из-за богатства, которое ему досталось в таком большом количестве.

Большинству казалось, что это богатство выдвинет его из рамок частного человека. Относительно Антония возникли опасения, как бы он не привлек на свою сторону Цезаря, молодого, известного и богатого человека, не подчинил бы его себе и первый не захватил бы власть Цезаря. Другие были рады всем последним событиям, полагая, что эти два лица, Антоний и Цезарь, будут друг другу противодействовать и что богатство Цезаря вследствие требования отчета растает и что у них в силу этого наполнится государственная казна деньгами: они надеялись, что большинство государственных средств будет обнаружено у Цезаря.

22. Многие привлекали Цезаря к судебной ответственности из-за земельных участков, причем каждый выставлял в этом случае то один, то затем другой повод; большинство указывало на то, что земля была отнята при проскрипциях в результате происшедших конфискаций, изгнаний и казней.

Со всеми этими жалобами шли к самому Антонию или к Долабелле, другому консулу. Если же кто судился у другого магистрата, всюду обычно в угоду Антонию пришлось Цезарю уступать, хотя он и ссылался на то, что отец покупал государственную землю, а также на последнее решение сената, подтвердившее все то, что Цезарем-отцом было сделано. Во время процессов много пришлось Цезарю-сыну претерпевать оскорблений; сумма причитающейся на его долю выплаты возрастала до бесконечности. Наконец Педий и Пинарий, которые получили половину наследства на основании завещания Цезаря, стали упрекать Антония за отношение его как к ним, так и к Цезарю, а именно, что с ними поступают несправедливо и против постановления сената. Они полагали, что Антоний должен отменить только те постановления Цезаря, которые ведут к нарушению справедливости, все же остальное, что Цезарем было сделано, должно остаться в силе. Антоний допускал, что поступки его кое в чем могут противоречить этим постановлениям, а последние в своей редакции противоречить тому, что в свое время было принято. Решение ничего не изменять из того, что раньше проведено было в жизнь, запротоколировано было лишь вследствие амнистии, не ради соблюдения принципа и не по отношению ко всем, а скорее ради соблюдения приличия и для успокоения народа, которого волновали эти вопросы. Справедливее руководствоваться смыслом постановления, чем словесной формой, и не выступать против справедливости требований такого количества людей, потерявших во время мятежа имущество, приобретенное или унаследованное от предков, и все это в пользу молодого человека, получившего, против всякого ожидания, такое большое чужое богатство, к тому же принадлежавшее не частному лицу, человека, который пользуется своим счастьем непристойно и беззастенчиво. Антоний обещал им их пощадить, если они поделятся с Цезарем. Так отвечал Антоний Пинарию и его сторонникам. И они сразу же приступили к дележу, чтобы не потерять при судебной волоките хотя бы часть своего имущества; и они это делали не столько ради себя, сколько ради Цезаря, ибо они намеревались в скором времени предоставлять ему все это в распоряжение.

23. Приближалось зрелище, которое Гай Антоний, брат Антония консула, хотел устроить в честь Брута претора. Гай Антоний ведал и всеми остальными делами по претуре в отстутствие Брута. Приготовления к этому зрелищу были богатые, и надеялись, что народ во время зрелища изменит свое мнение и вызовет обратно сторонников Брута. Цезарь со своей стороны обхаживал народ и велел трибунам раздавать подряд всем, кто первый случится, вырученные от продажи деньги. Он посещал места этой продажи и велел объявлять по возможности низкие цены тем, кто ведал продажей, еще и потому, что в связи с тяжбами многое вызывало споры и недовольство, и потому, что Цезарь спешил с этим. Все это возбудило к нему расположение народа и жалость, как незаслуженно испытывающему такие лишения. После раздачи наследства Цезарь вынес для продажи и собственное свое имущество, полученное от родного отца Октавия или от других, также и имущество своей матери и Филиппа. Для той же цели он попросил и ту часть наследства, которая досталась Пинарию и Педию, так как состояния самого Цезаря даже для одной намеченной им цели не было достаточно вследствие поведенных против него интриг. Народ, понимавший, что эта раздача идет уже не от первого Цезаря, а от него самого, стал очень его жалеть и прославлять за то, что он брал на себя такие лишения и так заботился о народе. Стало совершенно ясно, что народ не надолго допустит, чтобы Антоний издевался над Цезарем.

24. Они это и показали во время зрелищ, которые, кстати сказать, были очень роскошны. Когда некоторые подкупленные зрители громкими криками стали требовать возвращения Брута и Кассия, а остальная часть посетителей театра под влиянием этой демагогии склонялась к жалости, вбежали толпы народа и стали задерживать зрелище, пока не стихли эти требования. Убедившись, что надежды, возлагавшиеся на зрелища, были разбиты Цезарем, Брут и Кассий решили отправиться в Сирию и Македонию и забрать их силой, так как эти провинции были им поручены еще до того, как их получили Антоний и Долабелла. Как только это стало известно, Долабелла поспешил в Сирию, а до Сирии в Малую Азию, чтобы и из нее выколотить деньги. Антоний полагал, что для предстоящих событий понадобится вооруженная сила, а войска, находившиеся в Македонии, считались принадлежавшими Долабелле, раз ему поручена Сирия и поход против парфян; ведь и Цезарь желал ими воспользоваться против парфян. Поэтому Антоний задумал эти войска взять себе, а они были лучшие как по храбрости, так и по численности. Их было 6 легионов тяжеловооруженных, а также стрелки и легковооруженные, присоединенные к ним, значительные кавалерийские части и полное снаряжение. Цезарь решил, что им будет близко переправиться через Ионийское море и что они сразу могут быть в Италии.

25. Вдруг распространились слухи, что геты, узнав о смерти Цезаря, стали нападать на Македонию и опустошать ее. Антоний просил у сената дать ему это войско будто бы для карательной экспедиции против гетов: он ссылался на то, что Цезарь в свое время отрядил его против гетов, когда еще не думал о походе против парфян. В настоящее же время парфяне держали себя спокойно. Сенат не доверял этим слухам и послал людей для проверки их. Чтобы рассеять опасения и подозрения сената, Антоний провел закон, запрещавший кому бы то ни было при любых обстоятельствах поднимать речь о диктатуре или присуждать ее кому-нибудь или принимать ее, когда ее предлагали. Нарушившего в какой-нибудь части это постановление разрешалось безнаказанно убить первому встречному. Этим предложением Антоний особенно подкупил собрание. Он обещал тем, кто действовал от имени Долабеллы, один легион, а сам был избран императором стоявших в Македонии войск. Так он добился того, чего он хотел. Своего брата он послал немедленно и спешно с этим постановлением к войскам. Посланные сенатом для проверки слуха заявили, что они гетов в Македонии не видели; но они прибавили — потому ли, что это соответствовало истине, или они были научены Антонием, — что есть опасение, как бы после перевода войск куда-либо геты не стали нападать на Македонию.

26. Так обстояли дела в Риме. Между тем Кассий и Брут собирали деньги и войско. Требоний, наместник Малой Азии, укреплял для них города. Когда прибыл в Малую Азию Долабелла, Требоний его не пустил ни в Пергам, ни в Смирну, а предоставил ему только снабжение провиантом за пределами города как консулу. Разгневанный Долабелла пытался силой захватить укрепления, но безуспешно. Требоний обещал ему пустить его в Эфес. Долабелла немедленно отправился по направлению к этому городу, Требоний же послал людей, которые должны были следовать за ним в некотором расстоянии. Когда настала ночь и эти люди видели, что Долабелла уходит, они, ничего больше уже не подозревая, оставили из своей среды немногих для сопровождения Долабеллы, а сами вернулись в Смирну. Долабелла устроил для этих немногих ловушку, захватил их и убил. В ту же ночь он отправился к Смирне и, застав ее без охраны, занял ее при помощи штурмовых лестниц. Требоний, лежавший еще в постели, потребовал от арестовавших его, чтобы его повели к Долабелле, обещая, что последует за ними без сопротивления. Тогда один из центрурионов высмеял его и сказал: «Ты сам можешь идти, оставь только голову здесь; нам приказано не тебя вести к Долабелле, а только твою голову». И они точас же отрубили ему голову. Рано утром Долабелла велел ее выставить у трибунала претора, где Требоний принимал по делам провинции. Так как Требоний был соучастником в убийстве Цезаря и задерживал Антония у дверей сената беседой во время убийства, то разгневанное войско и вся масса рабов, окружавшая его, издевались всячески над его трупом, а голову его в шутку перебрасывали, как мяч, по вымощенному камнями городу и уничтожили ее. Так из убийц Цезаря первым был наказан Требоний.

27. Антоний тем временем задумал вести войско из Македонии на Италию. Так как у него никакого другого предлога не было, он просил сенат заменить ему Македонию Цизальпинской Галлией, которая управлялась Децимом Брутом Альбином. Он знал, что и Цезарь в свое время победил Помпея, отправляясь из этой Галлии. С другой стороны, рассчитывал он, это создаст впечатление, что он не против Италии, а против Галлии перебрасывает войско. Сенат смотрел на Галлию как на крепость, направленную против Италии, и был раздосадован этой просьбой Антония. Тогда сенат впервые почувствовал козни Антония и раскаивался, что ему была отдана Македония. Частным образом знать велела Дециму крепко держаться за свою власть, набирать еще войско и деньги, если со стороны Антония последуют репрессии. Так боялись они Антония и так гневались на него. Антоний же решил просить не у сената, а у народа Галлию по закону, т. е. таким же путем, как и Цезарь ее в свое время получил, а недавно Долабелла получил Сирию. Чтобы внушить страх сенату, он велел Гаю немедленно перевезти войско в Брундизий через Ионийское море.

28. Гай намеревался выполнить этот приказ. Но в это время должны были происходить зрелища, которые собирался организовать эдил Критоний. Цезарь готовил для этих зрелищ золотой трон и венок своему отцу в силу состоявшегося постановления, на основании которого во время всех зрелищ полагалось выставлять в его честь эти предметы. Критоний, протестуя, заявил, что он не допустит этих почестей для Цезаря, коль скоро он сам несет расходы по устройству зрелищ. Цезарь пожаловался на него Антонию как консулу. Антоний сказал, что следует это дело внести в сенат. Тогда Цезарь в гневе сказал: «Внеси, а я поставлю трон, пока состоявшееся постановление еще остается в силе». Антоний рассердился и не допустил этого. Он не допустил этих почестей и во время следующих зрелищ, что было еще более странно, так как сам Цезарь их устраивал и так как они были посвящены Венере Родительнице Цезарем-отцом, когда он посвятил ей находившийся на форуме храм и самый форум. Этим Антоний навлек на себя открытую ненависть всех, так как он не столько ссорился с Цезарем младшим, сколько неблагодарно издевался над Цезарем старшим. Цезарь-сын обхаживал народ, всех, кто был облагодетельствован его отцом, и бывших его солдат; будучи окружен толпой, как бы личной охраной, исполненный ненависти, он просил всех, чтобы они, не обращая внимания на то, что он по своей доброй воле терпит так много тяжких обид, выступили в защиту Цезаря, своего императора и благодетеля, подвергающегося теперь издевательствам со стороны Антония; этим они вместе с тем выступят и на собственную свою защиту, так как не будет прочным их достоянием то, что они получили от Цезаря, если то, что было постановлено для самого Цезаря, окажется непрочным. Взбираясь всюду на возвышенные места города, он выкрикивал против Антония: «Не гневайся из-за меня, Антоний, на Цезаря, не кощунствуй против него. Ведь он был больше всего твоим благодетелем, да притом в самой широкой мере. Меня ты можешь оскорблять как тебе угодно. С разграблением моего имущества повремени, пока граждане не получат причитающейся им раздачи. Все остальное можешь ты получить. Ведь мне будет достаточно, даже и в бедности, славы моего отца, если она останется непоколебленной, и производимой мною раздачи гражданам, если только ты не помешаешь ее выполнить».

29. После этого непрестанно и открыто поднимался всеобщий голос против Антония. А когда он высказал горькую угрозу против Цезаря и она стала широко известна, еще больше выросло возбуждение против Антония. Центурионы, состоявшие в личной охране Антония, ветераны старшего Цезаря, пользовавшиеся наибольшим почетом у Антония, просили его прекратить свои издевательства и ради них и ради самого себя, так как он служил в войсках под начальством Цезаря, и все блага, которые имел, получил от него. Антоний уступил этим требованиям, так как они были справедливы, и из уважения к тем, кто их предъявлял. К тому же Антоний нуждался в Цезаре, чтобы добиться обмена провинциями. Антоний согласился на предъявленные к нему требования, дал клятву, заявляя, что всего этого он не хотел, изменил же свое решение из-за этого юноши, который, несмотря на свой ранний возраст, так невыносимо возгордился, не признавая ни уважения, ни скромности по отношению к старшим должностным лицам. Этому юноше необходимы воспитательные меры; но ради их просьб он готов побороть свой гнев и вернуться к прежним своим намерениям, если и Цезарь со своей стороны воздержится от неумеренных действий.

30. Центурионы были рады этому. Они свели обоих; Цезарь и Антоний, обменявшись упреками, заключили дружбу. О законопроекте по поводу Галлии немедленно было объявлено. Сенат был этим крайне встревожен и предполагал, в случае если Антоний внесет законопроект для предварительного обсуждения в сенат, не допускать обсуждения, если же он внесет его без предварительного обсуждения в народное собрание, подослать трибунов для того, чтобы задержать законопроект. Были и такие, которые предпочитали освободить всю Галлию от римского управления: до того они боялись находившейся поблизости Галлии. Антоний, со своей стороны, бросил им упрек, сказав: «Не поручают ли они Дециму эту провинцию, потому что он убил Цезаря, ему же не доверяют, потому что он Цезаря, покорившего эту провинцию и поставившего ее на колени, не убивал?» Все это Антоний открыто бросал в лицо всем, видя их большую радость по поводу всего случившегося. Когда настал назначенный день, сенат считал нужным созвать центуриатские комиции; его противники же, еще ночью оцепив форум, созвали трибутские комиции, собравшиеся по договоренности. Народная толпа, недовольная Антонием, все же поддерживала его ради Цезаря, стоявшего за оцеплением и упрашивавшего народ. Главным образом Цезарь просил о том, чтобы не Децим, убийца его отца, управлял опасной для Рима страной и возглавлял там войско, а кроме того, за Антония, с которым он помирился. К тому же Цезарь надеялся кое-что получить за это и от Антония. Трибуны были подкуплены Антонием, и так как они безмолвствовали, то закон был проведен, войско же уже прибывало к Антонию под благовидным предлогом через Ионийское море.

31. Когда умер один из трибунов, Цезарь стал поддерживать кандидатуру Фламиния на новых выборах. Народ, полагая, что Цезарь сам стремится к этой должности, но не выставляет своей кандидатуры из-за своей молодости, решил во время выборов объявить трибуном Цезаря. Сенат, не сочувствуя такому усилению Цезаря, боялся, что Цезарь, в качестве трибуна, привлечет к народному суду убийц старшего Цезаря. Антоний, не считаясь с недавно заключенной с Цезарем дружбой, объявил в качестве консула, — в угоду ли сенату, или для его успокоения по поводу закона о Галлии, или по личным соображениям, — что Цезарь не имеет права нарушать закон и применять насилие по отношению к кому-либо. В противном случае Антоний воспользуется против него всеми мерами данной ему власти. Это предостережение было неблагодарной выходкой Антония по отношению к Цезарю и издевательством по отношению к нему же и одновременно к народу. Народ решил поднять ссору во время выборов, Антоний испугался и отменил выборы, удовлетворяясь наличным составом трибунов. Цезарь же чувствовал себя явной мишенью для злоумышлении Антония и стал рассылать своих людей по колониям, устроенным его отцом, чтобы они сообщали о том, как с ним поступают, и чтобы узнать мнение отдельных поселенцев. Он посылал своих людей в лагеря Антония, кое-кого с провиантом, чтобы они, встречаясь с наиболее смелыми солдатами, подбрасывали незаметно прокламации в толпу.

32. Вот что делал Цезарь. Центурионы же выпросили у Антония уделить им время и сказали следующее: «Мы и все другие, кто вместе с тобой, Антоний, находились в войсках Цезаря, помогли ему установить свою верховную власть и продолжали в повседневной работе служить ей, знаем, что убийцы Цезаря ту же вражду и те же козни, что и против Цезаря, обратили против нас. Сенат склоняется в их сторону. Когда народ изгнал убийц, мы воспрянули духом, убедившись, что не все связанное с Цезарем впало в немилость и неблагодарно предано забвению. Гарантию для будущего мы видели в тебе, так как ты являешься другом Цезаря, после него обладаешь наилучшими качествами полководца, теперь управляешь нами и наиболее подходящий нам человек. Теперь, когда поднимаются враги, дерзко врываются в Сирию и Македонию, собирают против нас деньги и войска, сенат на тебя натравливает Децима, ты же все свои заботы тратишь на ссору с Цезарем; мы справедливо опасаемся, как бы к предстоящей, пока еще не разгоревшейся войне не прибавились еще раздоры между вами и как бы враги не добились того, чего они желают. Мы просим тебя все это взвесить и ради святой памяти Цезаря и бережного отношения к нам, ни в чем не провинившимся перед тобой, прежде всего ради твоей собственной выгоды, поскольку это еще возможно, помочь Цезарю — и этого одного уже достаточно — наказать убийц. Тогда ты сразу опять можешь беззаботно властвовать, а мы с твоей помощью окажемся в безопасности, мы, опасавшиеся как за себя самих, так и за тебя».

33. На эти слова центурионов Антоний ответил следующее: «С какой любовью и с каким вниманием я относился к Цезарю, когда он еще был жив, как я скорее всякого другого решался идти на любую опасность ради его интересов, все это вы хорошо знаете, так как вместе со мной служили в его войсках и были свидетелями всех событий. С какой милостью и с каким вниманием он постоянно относился ко мне, об этом говоритъ мне не подобает. О том и о другом знали убийцы и поэтому решили и меня убить вместе с Цезарем, так как если я останусь в живых, они не достигнут того, что они замышляют. И тот, кто побудил их изменить свое намерение, сделал это не ради моего благополучия, но ради того, чтобы предать тираноубийству более благопристойный вид, т. е. чтобы не казалось, что они многих убивают, которых считают личными врагами, а убили одного как тирана. Кто мог бы поверить, что я забываю Цезаря, моего бывшего благодетеля, и выше ставлю его врагов, что я охотно прощаю убийство тем, кто против меня злоумышляет, как полагает молодой Цезарь? Кто предоставил им амнистию и провинции? В этом он хочет обвинить меня вместо сената.

34. Так слушайте же, как все это случилось. Когда Цезарь внезапно был убит в сенате, больше всех меня объял страх и в силу моей дружбы с Цезарем и в силу того, что я не знал точных обстоятельств, ибо я еще не видал договора между убийцами и не знал его условий. Народ бушевал, а убийцы с гладиаторами заняли Капитолий и укрылись на нем. Сенат был с ними заодно, что теперь стало еще более ясным, и постановил выдать убийцам награды за убийство тирана. Если бы Цезарь действительно был признан тираном, тогда нам всем предстояла гибель как друзьям тирана. И вот, находясь в таком состоянии, полный волнений, забот и страхов, когда нельзя было принять необдуманное решение или колебаться, я, как вы убедитесь, если внимательно всмотритесь, был смел, где требовалась отвага, хитер, где требовалось притворство. Первая моя забота, включившая в себя все остальное, состояла в том, чтобы отнять у этих людей присужденные им награды. Решительно выступая против сената и убийц, я действовал с отчаянной смелостью, полагая, что мы, друзья Цезаря, лишь тогда будем в полной безопасности, когда Цезарь не будет больше считаться тираном. Тот же страх охватил и врагов моих и сенат, знавших, что если Цезарь не окажется тираном, им придется отвечать за убийство. Когда они из-за этого стали вести борьбу, я уступил после того, как почетные дары были заменены амнистией, чтобы за эту уступку получить все то, что мне было нужно. И что это значит и многого ли я добивался? Чтобы не вычеркивалось имя Цезаря, которое я больше всего люблю, чтобы его состояние не было конфисковано, чтобы усыновление, которым теперь молодой Цезарь так хвастает, не было аннулировано, чтобы завещание сохранило свою силу, чтобы тело Цезаря было погребено с царскими почестями, чтобы присужденные ему когда-либо почести остались на вечные времена, чтобы все содеянное им сохранило силу и чтобы его сын и мы, его друзья, как полководцы, так и солдаты, находились в безопасности и вели славную жизнь вместо бесславной.

35. Как вам кажется, я потребовал от сената малые и незначительные уступки за амнистию? Или вы думаете, сенат дал бы это без амнистии? Было бы вполне достойно просто заплатить амнистией за перечисленные уступки и пощадить в прямом смысле этого слова убийц, если бы можно было приобрести вечную славу Цезарю и наше спасение. Но я сделал это не с таким намерением; я лишь отсрочил суд над убийцами. Когда я таким образом заставил сенат сделать то, что мне нужно было в первую очередь, а убийцы пребывали в беспечности, я вздохнул и отменил амнистию не решениями или постановлениями — это было невозможно, — а незаметно добиваясь благосклонности народа. Я вынес тело Цезаря под предлогом погребения на форум, обнажил его раны, показал их количество, окровавленную и разодранную одежду. Я многократно пред всеми с чувством восхвалял его доблести и любовь к народу. Я оплакивал его как убитого и одновременно призывал его как бога. Эти мои поступки и слова возбудили народ, они воспламенили огонь, несмотря на амнистию, и направили его на дома врагов, а людей изгнали из города. Вскоре обнаружилось, что все это делалось при противодействии сената и в огорчение ему; меня обвинили в заискивании перед народом, а убийц послали в провинции в качестве их правителей: Брута и Кассия в Сирию и Македонию с многочисленными войсками; им дан был совет спешить туда до наступления назначенного срока под предлогом заботы о продовольствии. Тогда меня объял еще больший страх, так как я не имел еще никакого войска. Я боялся, что придется выступить нам безоружными против такого количества вооруженных. К тому же еще мой товарищ по консульству внушал подозрение: он всегда был против меня, прикидывался соучастником злоумышления против Цезаря и назначил день убийства днем рождения города.

36. В таком затруднительном положении я стремился обезоружить врагов, а их оружие отобрать для нас. И я убил Амация и вызвал Помпея, чтобы сенат, подкупленный этим, встал на мою сторону. Но я и теперь не доверял сенату и убедил Долабеллу, чтобы он Сирию требовал не у сената, а законодательным путем у народа. И я помогал при этом Долабелле, чтобы он из друга превратился во врага убийц и чтобы сенаторам неудобно было после Долабеллы отказать мне в Македонии. Но они мне и так не дали бы Македонии, даже после Долабеллы, из-за находившегося в Македонии войска, если бы я предварительно не уступил войско Долабелле, так как ему досталась Сирия и война против парфян. У Кассия и его сторонников они не отняли бы ни Македонии, ни Сирии, если бы их не обеспечили другими провинциями. Дать им что-нибудь взамен было необходимо, а посмотрите, что они получили за то, что они отдали: лишенные всякой вооруженной силы Кирену и Крит. Этими странами пренебрегают даже наши враги как недостаточно надежными, а теперь они врываются силой в те провинции, которые у них отняты. Таким образом, и войско было передано Долабелле от врагов при помощи всяких хитростей, уловок и компенсаций. Так как оружие еще не было пущено в ход, приходилось действовать в согласии с законами.

37. При таком затруднительном положении, когда враги собрали войско, мне понадобилось войско из Македонии, но у меня не было достаточно повода вызвать его. Тогда был пущен слух, что геты разоряют Македонию. Но и этому не поверили, и были отправлены люди для проверки слухов. И вот я внес законопроект, запрещающий говорить о диктаторской власти, выносить решения или принимать эту власть, если она кому-либо будет присуждена. Только таким образом я сумел их обойти, и тогда они дали мне войско. Лишь теперь впервые я почувствовал себя равносильным противником своих врагов, не тех открытых врагов, о которых думает Цезарь, но тех врагов, которых больше, у которых большие силы и которые пока еще предпочитают оставаться неизвестными. Когда я этого добился, у меня остался другой убийца под боком, Децим Брут, и тот был управителем опасной провинции и обладал большим войском. Зная его большую смелость, я все же отнял у него Галлию, но обещал ему — чтобы придать облик своему поступку — в обмен Македонию, совершенно оголенную от войска. Сенат возмущался и понял ловушку. И вы знаете, что многие тогда переписывались с Децимом, знаете, что и сколько писалось. На меня натравливали уже моих преемников по консульству. Тогда я еще смелее решил взять провинцию не из рук сената, а от народа, путем законодательства. Войска я перебросил из Македонии в Брундизий с тем, чтобы ими воспользоваться в случае необходимости. И если богам угодно будет, мы ими воспользуемся, когда нас заставит нужда.

38. Так от большого страха, который нас до сих пор держал в своих руках, мы перешли к твердой уверенности относительно своего положения и смелости по отношению к врагам. Когда они появились, появилась у большинства и симпатия к врагам. Вы ведь видите, как они раскаиваются в принятых постановлениях, какие далаются усилия, чтобы отнять у меня Галлию, которая мне уже дана. Вы знаете, что они пишут Дециму и как они моих преемников по консульству убеждают изменить постановление о Галлии. Но с помощью отеческих богов, с благочестивой памятью о Цезаре, при вашем мужестве, с помощью чего побеждал и Цезарь, мы за него отомстим, добиваясь этого и телом и духом. Вот что случилось со мной, друзья-солдаты; я хотел, чтобы это пока оставалось невысказанным, но оно стало фактом и стало вам известным, а вас я считаю участниками во всех моих делах и помыслах. Сообщите это и другим, если они этого еще не видят, кроме Цезаря, который к нам относится неблагодарно».

39. Так излагал все Антоний. Центурионам показалось, что все, что он сделал, было совершено с яркой ненавистью по отношению к убийцам и с хитростью к сенату. Они и теперь просили его помириться с Цезарем и уговорили его, а примирение состоялось на Капитолии. Немного позже Антоний привел к своим друзьям кое-кого из своих телохранителей, которые были якобы его помощниками, когда Цезарь злоумышлял против него. Неизвестно, была ли это клевета с его стороны, или он действительно так думал, или он узнал о посланных по лагерям и перевел на свою личность то, что было направлено против его дела. Как только эта весть обнаружилась, поднялся большой шум всюду, и произошло большое возмущение. Немногие более вдумчивые знали, что жизнь Антония полезна Цезарю, даже если он ему вредил, так как его боялись убийцы. Если бы он умер, им было бы менее опасно отважиться на все, так как они получали широкую поддержку сената. Так рассуждали более разумные. Большинство же, видя, как ежедневно Цезарь страдал от обид и какие лишения он нес, считали довольно вероятной эту клевету и считали, что грешно и невыносимо, чтобы жизнь Антония, консула, подвергалась опасностям. Цезарь, однако, выбежал к ним тогда, когда они были в таком настроении, с бешеным гневом и кричал, что он сам подвергается преследованиям со стороны Антония за свою дружбу к народу, которая все еще являлась единственным его достоянием. Подбежав к дверям Антония, Цезарь кричал то же самое, призывал богов в свидетели, произносил всякие клятвы, вызывал его на суд. Когда никто не вышел, он сказал: «Я готов судиться перед лицом твоих друзей», и с этими словами вбежал к нему. Когда его задержали, он кричал и бранил дверных сторожей, не допускавших, чтобы неправота Антония была доказана. Уходя, он призывал народ в свидетели, что если с ним что-нибудь случится, пусть знают, что он убит Антонием. Он сказал это с большой страстностью, и толпа изменила свое отношение к нему. Она раскаивалась в прежнем своем мнении. Некоторые и тогда отказывались доверять Цезарю и Антонию; другие подозревали, что все это одно притворство со стороны того и другого: они только что в храме пришли к соглашению, и это все инсценировали для того, чтобы обмануть врагов. Третьи полагали, что Антоний все это выдумывает, чтобы иметь повод для увеличения личной охраны и чтобы отвоевать у Цезаря колонии.

40. Цезарь узнал через посредство тайно отправленных уполномоченных, что войско в Брундизии и колонисты досадовали на Антония за то, что он забывал об убийстве Цезаря, и что они придут к нему на помощь, если это будет возможно. Антоний отправился по этой же причине в Брундизий, а Цезарь, опасаясь, что он вернется с войском и застанет его беззащитным, отправился с деньгами в Кампанию, чтобы склонить города, заселенные его отцом, сражаться на его стороне. И он склонил к этому сначала Калатию, а затем Казилин. Эти два города лежали по обеим сторонам Капуи. Цезарь дал каждому солдату 500 драхм и повел за собой 10.000 человек, которые не были вооружены полностью и не были разбиты на отряды, но были объединены, как бы для личной охраны Цезаря, под одним знаменем. В Риме боялись Антония, надвигавшегося с войском; когда же стало известно, что и Цезарь подходит с другим войском, страх удвоился. Иные были рады, что им удастся воспользоваться Цезарем против Антония. Третьи, видевшие в свое время их примирение на Капитолии, считали все происходившее простым притворством компенсацией для Антония за верховную власть, а Цезарю за отмщение убийцам.

41. При таком общем беспокойстве к Цезарю пришел трибун Кануций, личный враг Антония и поэтому друг Цезаря. Он узнал план Цезаря и сообщил народу, что Цезарь наступает с открытыми враждебными действиями на Антония. Он объяснил, что тем, кто боится тирании Антония, необходимо присоединиться к Цезарю, так как другого войска у них сейчас нет. Сказав это, Кануций ввел в город Цезаря, который расположился лагерем в храме Марса, в 15 стадиях от города. Когда они вошли в город, Цезарь подошел к храму Диоскуров, а солдаты его окружили храм, тайно вооружившись мечами; Кануций сначала выступил с речью перед народом против Антония, а Цезарь напомнил им о своем отце и о том, что ему приходится претерпевать от Антония, что это-то и явилось причиной, почему он собрал войско для своей охраны. Он заявил, что он всегда будет слугой отечества и послушным его гражданином, в настоящее же время он готов двинуться против Антония.

42. Сказав это, Цезарь распустил собрание. Войско думало, что оно, наоборот, прибыло для примирения Антония с Цезарем или хотя бы для охраны Цезаря и для отмщения убийцам, и возмущалось речью, направленной против Антония, который был их полководцем и консулом. Одни из них поэтому отпросились домой, чтобы вооружиться; они сказали, что не могут пользоваться чужим оружием, а только своим. Другие давали понять свое действительное настроение. Цезарь находился в недоумении; он очутился в положении, противоположном тому, которого ожидал. Но он надеялся справиться с ними скорее убеждением, чем силой, и согласился на их мнимые причины ухода: одних он послал за оружием, других попросту домой. Все же, скрывая свое огорчение, он похвалил их за то, что они собрались, и одарил их еще дарами. Он обещал отблагодарить их еще более щедро, всегда в необходимых случаях пользуясь их услугами скорее в качестве друзей отца, чем солдат. Только одну или три тысячи он убедил остаться у него из десяти (о точной цифре источники расходятся). Остальные не ушли от него, но вспомнили сразу о тяготах сельских работ и о прибыли от похода, и о речи Цезаря, и о готовности его к тому, чего они хотели, о знаках милости, которые они получили и которые они еще рассчитывали получать. Как это свойственно непостоянной толпе, они изменили свою точку зрения и, пользуясь для приличия указанным предлогом, вооружились и вернулись к нему. Цезарь же с новыми денежными суммами объезжал Равенну и всю прилегающую к ней область, вербовал в войска все новые и новые массы и всех посылал в Арреций.

43. К Антонию в Брундизии прибыло четыре из находившихся в Македонии пяти легионов. Упрекая его в том, что он не мстит за убийство Цезаря, они его без обычного приветствия повели к трибуне с тем, чтобы он в первую очередь отчитался перед ними. Он не сдержался, а стал бранить их за неблагодарность: ведь он их вывел из Парфии в Италию! Упрекал он их в том, что они в то время, когда дерзкий мальчишка — так он называл Цезаря подослал к ним людей, чтобы их подкупить, не выдали этих людей. Но он их сам найдет, а войско поведет в присужденную ему счастливую Галлию и каждому из присутствующих подарит 100 драхм. Они засмеялись над этим скромным обещанием, а когда он рассердился, они еще больше стали шуметь и разбежались. Антоний встал и сказал только следующее: «Вы научитесь повиноваться». Он узнал у военных трибунов имена мятежных солдат — в римских войсках всегда записывали нрав каждого отдельного солдата — и по военному закону бросил жребий; однако он не казнил целиком всю десятую часть войска, а только часть ее, полагая, что он их таким путем быстро устрашит. Но это вызвало в них не страх, а скорее гнев и ненависть.

44. Это заметили те, кого Цезарь послал, чтобы подкупить солдат Антония. Тогда они разбрасывали особенно много прокламаций по лагерю, указывая, чтобы солдаты, вместо скаредных обещаний Антония и его жестокости, вспомнили о первом Цезаре, о помощи теперешнего и о богатых его раздачах. Антоний разыскивал этих людей, обещая большие деньги за их выдачу, и угрожал тем, кто их укрывал. Когда же он никого не изловил, он рассердился, что все войско их покрывает. Сообщения о том, что делалось Цезарем в колониях и в Риме, взволновали его; он снова выступил перед войском и сказал ему, что он удручен всем случившимся, а именно, что пришлось под давлением военной необходимости применить казнь, но что казнены немногие вместо многих, которым полагалась казнь по закону. Они ведь знают, что Антоний ни жесток, ни скареден. «Но прочь, — продолжал он, — всякое взаимное недовольство; пусть оно успокоится на этих преступлениях и наказаниях. 100 драхм я велел вам выдать не как награду — это ведь не соответствует удаче Антония, — а скорее как дар в честь первой нашей встречи. Необходимо подчиняться ему согласно закону отцов и военному закону, как в данном случае, так и во всех остальных». Таковы были его слова; но он ничего не прибавил к награде, чтобы не казалось, что он, полководец, уступает солдатам. Они же взяли деньги или потому, что передумали, или из страха. Антоний сменил их трибунов или потому, что все еще гневался на мятеж, или не доверял им по другим причинам. Остальных солдат он принимал по мере необходимости и отправлял одного за другим по побережью в Аримин.

45. Сам он набрал преторианскую когорту из лучших в физическом и нравственном отношении людей и направился в Рим, чтобы оттуда идти в Аримин. Свой въезд в Рим Антоний обставил пышно; когорту расположил лагерем перед городом, лиц, окружавших его, вооружил мечами, и они ночью охраняли его дом в полном вооружении. Им давались пароли, и вообще стража сменялась как в лагере. Антоний созвал сенат, чтобы высказать по адресу Цезаря упрек по поводу его поступков, но при входе в сенат он уже узнал, что из четырех легионов, так называемый легион Марса, в пути перешел на сторону Цезаря. А когда Антоний медлил с входом в сенат и растерялся, ему было сообщено, что и так называемый четвертый легион перешел к Цезарю совершенно так же, как и легион Марса. Потрясенный этим, Антоний вошел в сенат. Но там он говорил немного и повел свою речь так, как будто бы он их созвал для другой цели, и сразу же отправился к воротам, а от ворот направился в Альбу, чтобы уговорить отложившихся. Его встретили обстрелом со стены, и он должен был отправиться обратно, остальным же легионам послал по пятьсот драхм каждому солдату. Антоний пошел в Тибур с имевшимися у него легионами, снаряженный таким образом, как снаряжались обычно отправлявшиеся на войну. А война была уже явная, так как Децим не оставлял Галлии.

46. Когда Антоний был там, почти весь сенат и большинство из всадников прибыли, чтобы оказать ему почести; пришли и от народа виднейшие представители. Они застали его, когда он приводил к присяге присутствовавших солдат и собравшихся у него ветеранов — их было много. Последние охотно присоединились к присяге и поклялись в постоянной приверженности и верности ему, так что можно удивляться, кто же были те, кто еще так недавно на созванном Цезарем собрании поносил Антония.

С такой пышностью проводили его в Аримин, где начинается Галлия. Войско Антония насчитывало, кроме вновь набранных, три легиона, вызванных из Македонии, к нему прибыла и остальная часть солдат — один легион ветеранов, которые, несмотря на возраст, казались вдвое лучше новобранцев. Таким образом, у Антония оказалось четыре обученных легиона, да кроме того все те, кто в качестве вспомогательного войска обычно следует за легионами, личная его охрана и новобранцы. Лепид со своими четырьмя легионами был в Испании. Азиний Поллион с двумя легионами и Планк с тремя легионами в Трансальпийской Галлии; все эти силы, казалось, были готовы примкнуть к Антонию.

47. У Цезаря было два перешедших к нему от Антония легиона, равным образом заслуживавших наибольшего внимания: один — из новобранцев и два из выслуживших свой срок. Последние два легиона не были ни количественно, ни по снаряжению вполне укомплектованы, но были пополнены новобранными; стянув их всех к Альбе, Цезарь послал донесение сенату. Сенат выражал ему свою радость, так что и здесь можно было недоумевать, кто же были те, кто сопровождал Антония. Легионами сенаторы были недовольны за то, что они перешли к Цезарю, а не к сенату. Все же они одобряли как их, так и Цезаря и обещали вынести решение о том, что им надлежит делать, несколько позже, когда вновь избранный магистрат приступит к исполнению своих обязанностей. Было, однако, совершенно очевидно, что сенат их поведет против Антония. Но так как у сената не было еще ни одного своего легиона, а набор был невозможен без консулов, все было отсрочено до вступления в должность нового магистрата.

48. Солдаты привели к Цезарю ликторов с фасциями и просили его, чтобы он объявил себя пропретором и военачальником над теми, кто всегда подчинен был командирам. Цезарь хоть и выразил свое удовлетворение этими почестями, но все же передал это дело в сенат. Когда солдаты из-за этого хотели все вместе отправиться в Рим, он этого не допустил и удерживал делегатов, считая, что сенат сам вынесет свое постановление, тем более если он узнает о их готовности и о его в данном случае нерешительности. С трудом достигнуто было соглашение; а центурионы обвиняли Цезаря в надменности, он же защищался перед ними и утверждал, что сенат склоняется на его сторону не столько из-за сочувствия к нему, сколько из-за страха перед Антонием и из-за отсутствия у сената войска, «пока мы не уничтожим Антония, а все убийцы, родственники и друзья сената, соберут для него военную силу». «Чувствуя это, — говорил Цезарь, — я притворился послушным слугой сената. Не откроем ему наших карт преждевременно: если мы заручимся властью слишком рано, он нас обвинит в беззаконии и насилии. Если мы поведем себя скромнее по отношению к сенату, он ее, пожалуй, и сам нам даст, боясь, как бы я эту власть не получил от вас». После этих слов Цезарь устроил военные упражнения для двух перешедших к нему от Антония легионов, которые, выстроившись один перед другим, выполняли все, что полагается на войне, не допуская только убийства. Удовлетворенный этим смотром и охотно воспользовавшись этим предлогом, Цезарь дополнительно выдал каждому по 500 драхм и обещал, если война окажется необходимой, в случае победы выдать им 5.000. Так Цезарь обеспечил за собою своих наемников при помощи щедрых подарков.

49. Вот что происходило в Италии. В Галлии Антоний приказал Дециму переправиться в Македонию согласно решению народа и в своих личных интересах. Децим переправил Антонию в ответ письмо, полученное им от сената, гласившее, что не столько ему надлежит уступить, повинуясь воле народа, сколько Антонию сделать это, повинуясь воле сената. Антоний назначил срок, после которого он обещал открыть военные действия; Децим рекомендовал ему назначить более отдаленный срок, чтобы не слишком скоро сделаться врагом сената. Антоний, который легко справился бы с Децимом, когда тот еще находился в открытом поле, решил двинуться на города, которые и приняли его. Децим в страхе, что ему не удастся вообще ни в один из них войти, выдумал будто бы полученное им письмо от сената, звавшее его вместе с войсками в Рим. Он снялся со стоянки и пошел по дороге, ведущей в Италию. Его принимали все, думая, что он уходит совсем, пока он не подошел к богатому городу Мутине. Он закрыл ворота, употребил все продовольствие Мутины на содержание войска, зарезал весь имевшийся у них вьючный скот и засолил его, опасаясь долговременной осады, в ожидании Антония. Войско у Децима состояло из множества гладиаторов и трех легионов тяжеловооруженных. Один легион состоял из недавно завербованных, еще неопытных людей, два же легиона, служившие и раньше под его командой, были весьма надежны. Антоний двинулся на него, полный гнева, и отгородил Мутину рвами и стенами. Децим оказался осажденным в городе.

50. В Риме 1-го числа нового года1 стали консулами Гирций и Панса. Они собрали сразу после жертвоприношения в Капитолийском храме сенат против Антония. Цицерон и его друзья считали уже, что его следует объявить врагом, так как он, против желания сената, ворвался с оружием в руках в Галлию, как угрожающее отечеству пограничное укрепление, а войско, которое он получил для действия против Фракии, перевел в Италию. Они упрекали его и в другом плане, как на это указывал и Цезарь, а именно, что он в городе открыто окружил себя телохранителями из большого количества центурионов, а дом свой обратил в крепость, применяя оружие и пользуясь военными паролями. Сверх того, и многие другие поступки Антония казались сенату более заносчивыми, чем можно было ожидать при всего одногодичной магистратуре. Луций Пизон, управлявший делами Антония во время его отсутствия, принадлежавший к наиболее видным римским гражданам, и другие, примыкавшие к Пизону либо ради него самого, либо ради Антония или по собственным убеждениям, решили, что Антония следовало бы вызвать в суд, так как, по их мнению, не соответствовало отеческим законам произносить приговор над не подвергавшимся суду и что это непристойно в отношении консула, только что окончившего свой срок и которого восхваляли много и беспрерывно и Цицерон и другие. Сенат колебался до ночи в своих решениях. Рано утром сенаторы собрались по тому же делу. Тогда перевес был на стороне сторонников Цицерона, и Антоний был бы объявлен врагом, если бы Сальвий, один из трибунов, не велел отложить решение на другой день, — голос того среди магистратов, кто возражает, всегда имеет больше веса.

51. Приверженцы Цицерона сильно поносили и оскорбляли Сальвия. Выбежав, они возбуждали народ против него и вызвали его в народное собрание. Сальвий собирался было туда без страха, как вдруг сенат его задержал. Сенат боялся, что Сальвий переубедит народ, напоминая об Антонии. Ведь они хорошо знали, что они выносят до суда приговор над видным человеком и что народ поручил ему Галлию. Но опасаясь за участь убийц, они досадовали на того, кто первый у них опять все взбудоражил после амнистии. Поэтому они и выдвинули заранее против Антония Цезаря. А Цезарь, хорошо понимая это, предпочел и без того устранить Антония. По всем этим соображениям сенат и гневался на Антония, решение же свое отсрочил согласно требованию трибуна. Вместе с тем сенат постановил похвалить Децима за то, что он не сдал Галлию Антонию; Цезарю поручено было отправиться в поход вместе с Гирцием и Пансой и с тем войском, какое у него тогда было, решили поставить позолоченную его статую и предоставить ему голосовать вместе с бывшими консулами, а также быть ему консулом десятью годами раньше законного срока; легионам, перешедшим к нему от Антония, было выдано из государственного казначейства столько, сколько Цезарь обещал им выдать за предстоящую победу. После этого постановления сенаторы разошлись, а Антоний из всего этого узнал, что он действительно объявлен врагом и что трибун против этого возражений не представил. Мать Антония, жена и сьш его, еще подросток, и остальные домочадцы и друзья всю ночь бегали по домам влиятельных граждан, упрашивая их, а днем они приставали к тем, кто шел в сенат, кидаясь им в ноги с воплем и плачем, были в черной одежде, кричали у дверей. Их голоса и столь неожиданно происшедшая перемена переломили настроение. Испугавшись этого, Цицерон в сенате выступил с такой речью:

52. «То, что надо было постановить относительно Антония, было постановлено вчера. Теми почетными постановлениями, которыми мы почтили его врагов, мы объявили его врагом. Сальвий, который один мешает, должен быть или умнее всех, или поступает так из дружбы, или по незнанию того, что произошло. Самое позорное для нас будет, если мы все окажемся глупее одного, а для самого Сальвия, если он предпочтет дружбу государству. Если он не знает настоящего положения дел, он должен был бы доверять консулам, вместо того чтобы доверять себе, доверять преторам и трибунам, одновременно с ним выполняющим должность, и другим сенаторам, нам, кто и по положению и по количеству составляет такую силу, а по возрасту и по опыту превосходит Сальвия: мы обвиняем Антония. Всегда право на стороне большинства, как при выборах, так и в судебных процессах. Если теперь ему нужно узнать побудившие нас причины, то я расскажу вкратце, чтобы об этом напомнить, про крупнейшие проступки Антония. Наши деньги после смерти Цезаря он присвоил себе. Получив от нас управление Македонией, он без нашего решения отправился в Галлию. Получив войско против Фракии, он повел его вместо Фракии против Италии. Испросив наше согласие на оба эти мероприятия с целью обмана и не получив согласия, он действовал самочинно. В Брундизии он издал приказ, чтобы его окружала царская когорта. И его охраняли открыто в городе вооруженные, да и ночью они его сторожили. Из Брундизия он повел и все остальное войско на Рим, быстрее добиваясь сделать то, что задумал делать Цезарь старший. Когда же молодой Цезарь с другим войском опередил его, он испугался и повернул в Галлию как удобную операционную базу против нас, ведь и Цезарь, исходя оттуда, царил над нами.

53. Войско он терроризовал так, чтобы оно ни перед чем не останавливалось, если он предпринимал что-нибудь противозаконное, и по жребию приговорил к смертной казни тех, кто ни поднял мятежа, ни покинул караула или военного строя. Только в таких случаях военный закон применяет столь жестокую кару, да и то немногие применяли ее в перечисленных случаях, даже во время крайней опасности, под давлением необходимости. А он за один крик или за раздавшийся смех осуждал на смерть граждан, да и то не тех, кого уличили в этих поступках, а тех, на кого падет жребий. Поэтому-то все, кто мог, отошли от него, и вы постановили вчера отложившихся наградить за то, что они правильно в этом случае поступили. А те, кто не мог убежать, из страха участвуют в беззакониях, как враги идут на вашу страну, осаждают ваше войско и вашего полководца. Вы пишите ему, чтобы он оставался в Галлии, а Антоний приказывает ему уйти оттуда. Объявляем ли мы Антония врагом или Антоний с нами уже воюет, этого и трибун наш еще не знает, пока не падет Децим, а большая страна и пограничная с нами, а с нею вместе и войско Децима присоединятся к Антонию для осуществления его надежд, направленных против нас. Тогда, пожалуй, и трибун его признает врагом, когда он станет сильнее нас».

54. Когда Цицерон это еще говорил, друзья его нескончаемым шумом не давали никому возражать, пока не вышел Пизон и остальная часть сената из уважения к этому человеку не умолкла, а приверженцы Цицерона не воздержались от выступлений. Пизон сказал: «Закон требует, чтобы обвиняемый сам слушал предъявленные ему обвинения, защищался и тогда лишь подвергался суду. Я призываю в свидетели этого обычая Цицерона, сильнейшего оратора. Так как он уклоняется произносить обвинение в присутствии Антония, а в его отсутствии высказал ряд очень якобы веских и неоспоримых упреков, я выступил с тем, чтобы доказать в кратких ответах, что это ложь. Цицерон говорит, что Антоний после смерти Цезаря присвоил себе государственные деньги; но закон не называет вора врагом, а наказывает определенным наказанием. Брут убил Цезаря в присутствии народа и высказал обвинение, что Цезарь расхитил имущество и оставил казну пустой, а Антоний постановил спустя некоторое время, чтобы это имущество разыскали; вы одобрили это постановление и дали ему законную силу и обещали десятую часть тем, кто укажет, где оно находится; мы удвоим эту сумму, если кто-нибудь в состоянии уличить Антония в похищении этих средств. Это относительно денег.

55. Галльскую провинцию не мы присудили Антонию, а он получил ее от народа в присутствии самого Цицерона в законодательном порядке, так же как народ часто давал Цезарю всякие другие провинции и эту самую. В этом законе заключено право Антония отправиться в данную ему провинцию, но Децим ее ему не уступает, и Антоний правомочен открыть против него военные действия; войска повести не против фракийцев, которые больше не проявляют враждебных действий, а в Галлию, против того, кто ему сопротивляется. Но Цицерон Децима не считает врагом, того Децима, который против закона взялся за оружие, а объявляет врагом Антония, отстаивающего закон. Если же он обвиняет сам закон, то он обвиняет тех, кто его принял. Их следовало бы переубедить, а не обижать после того, как он сам участвовал в законодательном акте, не следовало бы доверять страну Дециму, которого народ преследовал за убийство, а Антонию не доверять того, что народ ему дал. Не дело хороших советчиков противопоставлять себя народу в чрезвычайно тревожное время и забывать, что и само это право, т. е. решать вопросы о дружбе и вражде, являлось раньше правом народа. Ведь согласно древним законам лишь народ подвластен рассматривать вопросы о мире и войне. Это право нам народ никогда бы не передал и не имел бы оснований для гнева, если бы он имел своего руководителя.

56. Но Антоний убил кое-кого из солдат. На то он император; мы выбрали его таковым. Никогда еще ни один император не отчитывался в таких действиях. Законы не считают полезным, чтобы начальник находился под отчетом у своих солдат.

Нет ничего хуже во время похода, чем непослушание: оно привело даже к убийству некоторых из числа одержавших победу, но никто не привлекал к ответственности тех, кто был убийцею. Высказывает упреки по поводу нынешнего положения вещей не родственник, не кто-либо из пострадавших, их высказывает Цицерон; выдвигая обвинения в убийстве, он, вместо установленных для убийц наказаний, предлагает назвать Антония общим врагом. Войско Антония имело плохую дисциплину, обращалось с ним заносчиво. Об этом свидетельствуют два перебежавших от него легиона. Вы постановили, чтобы они состояли под командой Антония; однако, когда они против всех воинских законов перебежали не к вам, а к Цезарю, Цицерон их похвалил и заплатил им недавно жалованье из государственных денег. Как бы этот пример не причинил вам когда-нибудь неприятностей! Вражда привела Цицерона к противоречиям: он обвиняет Антония в тирании и истязании солдат; между тем помышляющие о тирании всегда добиваются популярности у войска, а не наказывают его. Так как Цицерон не поколебался всю остальную деятельность Антония после смерти Цезаря назвать тиранией, рассмотрим все по порядку.

57. Кого убил он как тиран без суда, он, подвергающийся теперь опасности без суда? Кого он изгнал из города? Кого он в ваших глазах очернил? Или, может быть, он по отношению к отдельным лицам не был таким, а злоумышляет против всех вместе? Когда это было, Цицерон? Тогда ли, когда он провел закон об амнистии за все случившееся? Или когда он постановил не преследовать за убийство? Или когда он выдвинул закон о взыскании государственных средств? Или когда он вызвал Помпея, сына вашего Помпея, и вернул ему отцовское достояние из государственных средств? Или когда он захватил злоумышленника Лже-Мария и убил его? Вы все тогда хвалили его за все это, и только из-за вас Цицерон его в этом не упрекал. Или когда он принял решение, что никому не следует вносить законопроект о диктатуре или баллотировать этот законопроект, и что внесший его может быть убит любым человеком безнаказанно? Таковы были действия Антония за те единственные два месяца после Цезаря, что он оставался в городе; тогда народ преследовал убийц, а вы боялись за будущее. Какого более благоприятного времени мог он ожидать, если у него были злые намерения? И тем не менее он не употребил своей власти для враждебных мероприятий. Как? Разве он не управлял один, когда Долабелла отправился в Сирию? Разве у него не было наготове войско в городе, которое он от нас получил? Разве он не охранял ночью город? Разве ночная стража не вызвана кознями врагов? Разве у него не было повода убийство Цезаря, друга и благодетеля города, пользовавшегося наибольшей популярностью у народа? Разве у него не было личного предлога, когда его жизнь преследовали эти люди? Он не убивал и не изгонял никого из них, а прощал, поскольку это возможно, а когда им поручались провинции, он не возражал против этих поручений. Вы видите, римляне, в чем состоят самые веские и неоспоримые обвинения, которые предъявляются Цицероном Антонию.

58. К этим обвинениям присоединяют еще догадки, будто Антоний имел намерение повести войско против города, но испугался, ввиду того, что Цезарь еще до этого занял город другим войском. Как же вы не сочли врагом того, кто без соответствующего чина пошел на нас войной и расположился лагерем возле нас, если уже одно намерение Антония вы считаете признаком враждебности? Почему же Антоний, если он этого хотел, не пришел? Или он со своими регулярными войсками в 30.000 человек испугался нерегулярных, невооруженных 3.000 человек Цезаря, собравшихся вокруг Цезаря только для того, чтобы примирить его с Антонием, и оставивших его сразу же, когда они узнали, что он выбрал войну? Если он боялся явиться с тридцатью тысячами, как же он потом пришел с одной только тысячью? Когда он отправлялся по направлению к Тибуру, сколько нас провожало его? И сколько нас давало ему клятву, хотя ее никто от нас не требовал? Сколько расточал Цицерон похвал за его управление государством, за его доблесть? А если Антоний замышлял, то в чем его обвиняет Цицерон? Как же оставил он нам своих заложников, стоящих сейчас перед сенатом, — мать, жену и подростка сына? Они плачут и боятся не за поведение Антония, они боятся власти его врагов.

59. Я привел вам все это как образчик моей защиты Антония, как образчик перемены образа мыслей у Цицерона. Всем здравомыслящим я даю совет: не грешите ни против народа, ни против Антония, чтобы не навлекать опасностей и вражды на республику, когда государство еще болеет и не имеет того, кто может быстро его защитить. Соберите сначала силу, пока не поднимаются волнения за пределами города, силу, которая могла бы быть достаточной: тогда следите зорко за всеми теми, кто вас утеснял, и осуждайте, кого хотите, раз вы в состоянии выполнить постановление, которое будет вынесено судом. Как же все это может быть осуществлено? Предоставим Антонию управлять Галлией, чтобы действительно или для видимости угодить народу; Децима же мы отзовем сюда с его тремя легионами, а когда он прибудет, отправим его в Македонию, легионы же задержим здесь. Если и отпавшие от Антония два легиона перешли к нам, как утверждает Цицерон, то призовем и их к себе в город. Тогда у нас будет 5 легионов, и мы можем выносить с достаточной уверенностью нужные нам постановления, не ставя наши надежды в зависимость от произвола какого-либо одного человека.

60. Все это я сказал тем, кто слушает меня без неприязни и стремления к спорам. Тем же, кто неосмотрительно и необдуманно возбуждает вас из личной вражды или любви к спорам, я советую не быть слишком быстрыми судьями и не поступать легкомысленно по отношению к значительным людям, имеющим к тому же в своем распоряжении достаточное войско, и не вызывать их против их воли к войне. Им следует вспомнить о Марции Кориолане и о том, что недавно было с Цезарем, который также возглавлял войско и предлагал нам соглашение, которое было бы для нас самым лучшим. А мы опрометчиво объявили его врагом и вынудили его на самом деле стать таковым. Далее, следует щадить также и народ, бросившийся недавно на убийц Цезаря, чтобы ему не казалось, что мы раздаем провинции для издевательства над ними или что Децима мы хвалим за то, что он нарушает закон, изданный народом, а Антония считаем врагом, потому что он получил Галлию из рук народа. Об этом следует думать тому, кто правильно рассуждает, в интересах тех, кто еще ошибается, консулы же и трибуны должны еще больше заботиться о государстве, находящемся в опасности».

61. Так защищал Пизон Антония, одновременно и упрекая и угрожая. Он был очевидным виновником того, что Антоний не был объявлен врагом. Но предложение, чтобы Антоний управлял Галлией, не прошло: друзья и родственники убийц помешали этому из боязни, что Антоний будет мстить им за убийство, когда война кончится и он примирится с Цезарем. Поэтому они делали все, чтобы Цезарь и Антоний вечно были во вражде. Они постановили сообщить Антонию, что ему досталась Македония вместо Галлии. Остальные поручения они или опрометчиво или нарочно велели изложить Цицерону и передать их послам. Он, искажая постановление, написал так, чтобы Антоний немедленно вышел из Мутины и передал Дециму Галлию, чтобы он явился по сию сторону Рубикона, являвшегося границей между Италией и Галлией, в определенный день и ждал дальнейших решений сената относительно себя. Так провоцировал Цицерон ссору и исказил в своем письме поручения, несмотря на то, что никакой особой вражды между Антонием и Цицероном не было; казалось, что божество толкало государство к перевороту и подготовляло беду для Цицерона. Когда в то же время были доставлены останки Требония и поступили более обстоятельные сведения о совершенном над ним насилии, сенат без сопротивления объявил Долабеллу врагом.

62. Отправленные к Антонию послы, стыдясь необычности данных им поручений, не прибавив ни одного слова, просто передали их ему. Антоний гневно высказался по адресу сената и Цицерона. Он выражал свое недоумение по поводу того, что сенат считает Цезаря, так много сделавшего для упрочения римского могущества, тираном или царем, Цицерона же таковым не считает. Несмотря на то, что Цезарь взял в плен во время войны Цицерона, но не убил его, последний отдает теперь предпочтение убийцам Цезаря перед его друзьями; Децима, когда он был другом Цезаря, Цицерон ненавидел, а когда Децим стал убийцей Цезаря, Цицерон его полюбил. К человеку, который получил Галлию ни от кого иного, как от Цезаря, он благоволит, а тому, кто ее получил от народа, он чинит препятствия. «Из назначенных мне легионов, продолжал Антоний, — награды получают те, которые перебежали, те же, которые остались верными, ничего не получили: этим он развращает солдат и вредит больше городу, чем мне. Убийцам он даровал амнистию, и я присоединился к этому ради двух заслуживающих уважения лиц, Антония же и Долабеллу он считает врагами, потому что мы держимся того, что нам дали. Вот где истинная причина: и если я откажусь от Галлии, я не буду считаться ни врагом, ни единоличным правителем. Будьте свидетелями, что я нарушу эту не пришедшуюся им по вкусу амнистию».

63. Сказав много в таком роде, Антоний написал в ответ на постановление сената, что он во всем повинуется ему как представителю его отечества; Цицерону же, составившему текст такого поручения, он дает следующий ответ: «Народ дал мне Галлию особым законом, и я накажу Децима, не повинующегося этому закону. Кару за убийство я возложу на одного за всех, чтобы очистить от греха сенат, оскверненный теперь присутствием Цицерона, поддерживающего Децима». Это сказал и это написал Антоний. Сенат немедленно объявил его врагом, равно войско его, если оно от него не откажется. Начальником Македонии, Иллирии и стоявших в обеих провинциях остальных войск был назначен Марк Брут до тех пор, пока в республике прежний строй не будет восстановлен. У Брута уже было свое войско, другое он получил от Апулея; у него были военные и транспортные суда, 16.000 талантов деньгами и много оружия, которое было давно уже заготовлено для Гая Цезаря в Димитриаде. Сенат постановил, чтобы он всем этим пользовался на благо отечества. Кроме того, было постановлено, что Кассий будет управлять Сирией и вести войну с Долабеллой. Всем же остальным, кто управлял какой-либо провинцией или римским войском от Ионийского моря по направлению на восток, было приказано подчиняться всем приказаниям Кассия или Брута.

64. Так сенат быстро и решительно создал авторитет Кассию и его партии. Цезарь при вести об этом недоумевал: амнистия, думал он, имела еще видимость человеколюбия и жалости к родственникам и людям сенаторского звания; представляя им небольшие провинции, желали гарантировать им безопасность; подтверждая Дециму обладание Галлией, сенаторы создали представление, будто они находятся во вражде с Антонием из-за его стремления к единовластию, что должно было послужить предлогом к размолвке и его, Цезаря, с Антонием. С другой стороны, объявление Долабеллы врагом из-за убийства одного из убийц, замена Бруту и Кассию провинций, которыми они управляли, начальством над самыми большими провинциями, выделение для них больших войск и денег, назначение их полководцами над всеми полководцами, которые находятся по ту сторону Ионийского моря, — все это повышало значение партии Помпея и ослабляло значение партии Цезаря. Он задумывался и над той уловкой, которую они пустили в ход по отношению к нему, еще молодому человеку: правда, ему декретировали и статую и председательство, его назначили пропретором, на деле же выходило, что его лишали того войска, которое принадлежало ему. Ведь когда консулы командуют в армии, роль пропретора ничтожна. Он считал, что выдача наградных только тем солдатам, которые перебежали к нему от Антония, затронет честь его солдат. Да и вся война для него дело постыдное, и фактически сенат пользуется им против Антония до полного низвержения последнего.

65. Впрочем, Цезарь держал эти мысли про себя и во время жертвоприношения, совершенного по поводу получения новой должности, он сказал войску: «Все это я получил, соратники, от вас, не теперь, а с того момента, как вы дали мне власть. Ведь сенат дал мне ее из-за вас. Так что будьте уверены, за это я буду считать себя обязанным вам и, если боги дадут удачу, отплачу за все одновременно». Так Цезарь располагал к себе войско и привлекал его к себе. Из консулов Панса набрал войско по всей Италии, Гирций поделил войско с Цезарем, а так как сенат провел для него набор тайно, он требовал части из двух легионов, которые отложились от Антония, зная, что это наиболее ценная часть войска. Цезарь со всем согласился. Поделив войско, они проводили зиму вместе. Когда она была на исходе, Децим уже страдал от голода, а Гирций и Цезарь отправились на Мутину, чтобы Антоний, воспользовавшись тем положением, в каком находилось войско Децима, не овладел им. Мутина зорко охранялась Антонием, а Гирций и Цезарь не выступали со всеми силами против Антония, поджидая Пансу. Тем временем происходили частые кавалерийские стычки. Правда, у Антония всадников было больше, но неудобство местности, прорезанной горными потоками, лишало большие части кавалерии всякого преимущества.

66. Так шли дела под Мутиной. В Риме в отсутствие консулов Цицерон действовал при помощи демагогии. Народные собрания происходили часто. Готовилось оружие, причем были мобилизованы все ремесленники без вознаграждения за работу, собирались деньги, и налагались тяжелые контрибуции на друзей Антония. Они вносили все требуемое с большой готовностью, избавляя себя этим от всяких обвинений, до тех пор пока Публий Вентидий, товарищ по оружию Гая Цезаря и друг Антония, не перенеся гнета Цицерона, не убежал в колонии Цезаря и, как известный человек вновь набрав для Антония два легиона, не поспешил к Риму, чтобы захватить Цицерона. Поднялась большая тревога. Большинство, потеряв всякую надежду, незаметно удаляло детей и женщин из города, Цицерон же убежал из Рима. Узнав об этом, Вентидий направился к Антонию. Но он был отрезан Цезарем и Гирцием, зашел в область Пиценума, набрал еще один легион и стал выжидать, что будет. Когда Панса приближался с войском, свита Цезаря послала к нему Карсулея, который вел преторианскую когорту и Марсов легион для облегчения ему прохода через ущелья. Антоний, не придавая значения этому ущелью, считал его лишь пригодным для того, чтобы задержать в нем врага. Он горел, однако, желанием завязать сражение, но не мог блеснуть своей кавалерией, так как равнина была болотистая и окружена рвом; поэтому он спрятал два лучших легиона в болото с обеих сторон искусственно проложенной узкой дороги, заслонив их камышом.

67. Карсулей и Панса прошли ущелье ночью. Рано утром они с одними лишь когортами Марсова легиона и пятью другими взошли на искусственно проложенную дорогу, еще свободную от врагов. Они тщательно осматривали болото, лежавшее с обеих ее сторон. Камыш колебался, и это вызвало у них подозрение. Там и сям показывались уже щиты и шлемы, и вдруг и преторианская когорта Антония появилась перед ними. Солдаты Марсова легиона, окруженные со всех сторон, не видя возможности бежать, велели вновь набранным воинам не сражаться вместе с ними, чтобы по неопытности не внести беспорядка в их ряды. Против преторианской когорты Антония они выстроили преторианскую когорту Цезаря. Сами они вышли в болото, разделившись на две части; одну возглавлял Панса, другую Карсулей. Так как болот было два, то было и два сражения, разделенные проходом так, что одни не видали, что происходило у других, на проходе же между болотами преторианские когорты вели свое сражение сами по себе. Солдаты Антония собирались отомстить Марсову легиону за то, что они перешли к врагу и оказались изменниками по отношению к ним; Марсов легион хотел наказать их за равнодушное отношение к убитым в Брундизии. Зная, что они представляют самые сильные части в войске и Антония и Цезаря, они были уверены, что именно в этом бою решат исход войны. Одним, составлявшим два легиона, совестно было потерпеть поражение от одного легиона врага, а других воодушевляло честолюбие победить два легиона противника, несмотря на то, что они составляли только один легион.

68. Так они ринулись друг на друга, разгневанные, обуреваемые честолюбием, больше следуя собственной воле, чем приказу полководцев, считая эту битву своим личным делом. Наученные опытом, они воздержались от боевых криков, так как это никого бы не испугало; никто не издавал звука во время сражения, ни при победе, ни при поражении. Не будучи в состоянии ни обходить противника, ни бежать, так как они сражались на болотах и рвах, они крепко стояли, как вкопанные, друг против друга, никто не мог ударить другого мечом; они сцепились как в борьбе. Не было ни одного напрасного удара, поэтому много было ранений и убийств, и вместо крика раздавались стоны. Кто падал, того выносили сразу, и другой незаметно становился на его место. Увещеваний или приказаний не понадобилось, каждый руководился своим большим опытом. Когда противники уставали, они расходились на короткое время для передышки, как это бывает при состязаниях, а затем опять шли в бой. Вновь прибывшие новобранцы были поражены, видя такие проявления доблести, совершавшиеся в образцовом порядке и в полной тишине.

69. Когда все таким образом с нечеловеческими усилиями сражались, преторианская когорта Цезаря была полностью уничтожена. Из Марсова легиона часть, находившаяся под командой Карсулея, брала верх над противниками, не бросившимися в постыдное бегство, а слегка отступавшими; армии, возглавляемой Пансой, также приходилось туго. Все же обе стороны держались с успехом, пока Панса не был ранен копьем в пах и отвезен в Бононию. Тогда только его часть стала отступать, сначала шаг за шагом, затем они повернули и ускоряли отступление, превратившееся в конце концов в бегство. Новобранцы, видя это, также побежали с криком, в беспорядке до укрепления, которое возвел для них квестор Торкват, еще во время битвы подозревая, что оно пригодится. Новобранцы столпились в укреплении беспорядочно, хотя они были так же италийцами, как и солдаты Марсова легиона, — доказательство того, какие преимущества дает тренировка, даже при одинаковости племенного происхождения. Марсов легион, напротив, постыдился и не вошел в палисады, но остановился около них: несмотря на чрезмерную усталость, легион все же горел желанием биться до неизбежного конца, если бы кто-нибудь на него напал. Антоний воздержался от стычки с Марсовым легионом, считая это делом слишком трудным, а напал на новобранцев и довел тут дело до большой резни.

70. Гирций узнал о сражении в Мутине, находящейся в 60 стадиях от поля битвы. Быстрым шагом он спешил туда с другим легионом, отпавшим от Антония. Был уже поздний вечер, и победоносные части Антония возвращались с пением победных песен. Тогда появился Гирций перед ними, шедшими вне боевого строя, с нетронутым и невредимым легионом в полном строю. Они, правда, снова выстроились тогда под давлением необходимости и проявляли много подвигов и по отношению к новым врагам, но, будучи изнурены, не устояли против свежих сил, и большинство из них было убито именно в сражении с Гирцием. Он их, правда, не преследовал, опасаясь болота. Когда стало совсем темно, он от них отстал. Болото на большое пространство было покрыто оружием, трупами, полумертвыми людьми, ранеными; однако и здоровые настолько устали, что перестали заботиться о себе. Всадники, ближайшие помощники Антония, посланные им, подобрали их и сажали некоторых из них вместо себя, а некоторых вместе с собой на конец или велели им, держась за хвосты лошадей, бежать рядом с ними и тем содействовать своему спасению. Так после прекрасного сражения наступление Гирция уничтожило силы Антония. Ночь они провели в не имевшем укреплений селении, у самой равнины, где происходило сражение. Это селение называется Торжище галлов. Из общего количества войск на обеих сторонах пало около половины; преторианская когорта Цезаря погибла целиком, из солдат Гирция — немногие.

71. На следующий день все вернулись в лагеря под Мутиной. Антоний решил после такой неудачи не рисковать больше крупными сражениями с врагами и не вступать с ними в бой в случае их нападения, но только ежедневно беспокоить их кавалерийскими набегами до тех пор, пока не сдастся Децим, изнуренный уже голодом до крайних пределов. Гирций и Цезарь именно по этой причине решили, наоборот, спешить дать бой. Когда они выступили к бою, Антоний же не вывел своих войск, они пошли другой стороной от Мутины, стороной, которая в силу неблагоприятного положения не подвергалась такой строгой осаде; они хотели прорваться в город с большим войском. Антоний напал на них тогда с одной своей кавалерией. Когда и они стали обороняться при помощи только кавалерии, а другая часть войска спокойно шла своей дорогою, Антоний, испугавшись за судьбу Мутины, вывел два легиона. Они обрадовались, повернулись и вступили с ними в бой. Тогда Антоний вызвал из других лагерей другие легионы. Но они подходили медленно, будучи вызваны неожиданно; к тому же им пришлось идти издалека, так что тут войско Цезаря выиграло сражение. Гирций ворвался даже в лагерь Антония и пал, сражаясь у палатки полководца. Цезарь, вбежав в лагерь, подобрал его труп и захватил лагерь, пока вскоре же не был вытеснен оттуда Антонием. Оба войска провели ночь в полном вооружении.

72. Антоний после второго нанесенного ему поражения сразу же после битвы устроил совещание со своими друзьями. Они считали правильным, чтобы Антоний держался прежнего плана, т. е. чтобы он продолжал осаду Мутины и не принимал боя. Они указывали на то, что обе стороны в одинаковой мере пострадали, что Гирций убит, Панса ранен, они же превосходят противника кавалерией. С другой же стороны, указывали они, Мутина голодом доведена до крайности и скоро сдастся. Так решили друзья, и это было лучшее. Антоний под злым влиянием божества боялся, как бы Цезарь не попытался, как накануне, ворваться в Мутину или окружить его укреплениями, так как у него больше было технической силы. «Тогда и кавалерия не принесет пользы, сказал он, — а Лепид и Планк будут меня презирать, раз я потерплю поражение. Если я сниму осаду с Мутины, Вентидий немедленно присоединится к нам с тремя легионами из Пиценской области, и тогда Лепид и Планк будут охотно его союзниками». Так говорил не трусливый в опасностях человек. После этого Антоний немедленно снял осаду и направился к Альпам.

73. Децим хотя и избавился от осады, но зато был в страхе перед Цезарем. Он боялся его как врага, после того как консулы выбыли из строя. Децим велел сломать мосты, наведенные через реку, еще до начала дня. На лодке отправил он затем к Цезарю послов и выразил ему признательность за спасение. Он просил его начать с ним переговоры в присутствии граждан Мутины, но чтобы в это время река разделяла их. Он надеялся его убедить, что злой гений ослепил его, Децима, когда он, по наущению других, строил козни против Цезаря. Цезарь дал посланцам Децима гневный ответ и отверг благодарность, высказанную ему Децимом, словами: «Я явился не для того, чтобы спасать Децима, а чтобы воевать с Антонием, с которым в свое время я могу и помириться. Вся моя натура против свидания или переговоров с Децимом: пусть он живет себе невредимый, пока таково желание жителей этого города». Децим, узнав об этом, стал у реки, назвал Цезаря по имени и громким голосом прочитал письмо сената, которое назначает ему Галльскую провинцию. Он запретил Цезарю в отсутствие консулов переправляться через реку в чужую провинцию и выступать в дальнейшем против Антония: достаточно-де будет, если он, Децим, сам будет его преследовать. Цезарь знал, что Децим дошел до такой смелости благодаря поддержке сената. Поэтому он его пощадил, хотя он и мог бы его захватить силою одного приказа. Он направился к Пансе в Бононию и написал обо всем сенату. Написал также и Панса.

74. Цицерон одно письмо прочел народу, так как оно было написано консулом, письмо же Цезаря он прочел только в сенате. Цицерон внес предложение об устройстве жертвоприношений и молебствий в продолжение 50 дней по случаю победы над Антонием; таких жертвоприношений римляне не постановляли ни во время галльского нашествия, ни когда-либо во время другой войны. Войско консулов он передал Дециму, несмотря на то, что Панса был еще жив (его состояние считали, впрочем, уже безнадежным). Децим был назначен единственным полководцем против Антония. И он устроил народные молебствия о даровании Дециму победы над Антонием. Такова была ненависть Цицерона к Антонию и его подлость. Он вновь утвердил двум легионам, отпавшим от Антония, обещанные до того государством каждому солдату 5.000 драхм наградных за победу, как будто бы они ее уже одержали. Равным образом он утвердил им право носить всегда лавровые венки на празднествах. О Цезаре, однако, ни слова не стояло в письменных распоряжениях Цицерона. Даже имя его вовсе не упоминалось: так он им пренебрегал, когда считалось, что Антоний уже побежден. Написали также Лепиду, Планку и Азинию Поллиону, чтобы они вступили в бой с Антонием, когда подойдут к нему близко.

75. Таково было положение дел в Риме. А Панса, умирая от ран, попросил к себе Цезаря. «Я любил твоего отца как самого себя, — сказал он, — но я не имел возможности мстить за его смерть и не мог не подчиниться мнению большинства: ведь и ты подчинялся ему, хотя у тебя и было войско. И ты поступил правильно. Сначала боялись тебя и Антония, который казался ревностным поборником дела Цезаря; потом обрадовались, когда вы с ним стали враждовать, надеясь, что вы таким образом друг друга ослабите. Когда же увидели, что у тебя войско, они старались тебя привлечь на свою сторону тем, что наделяли тебя видными, но лишенными реального значения почестями. Убедившись в том, что ты горд и не принимаешь предлагаемых почестей, особенно тогда, когда войско тебе предлагало власть, а ты ее не принял, они были встревожены этим и назначили тебя полководцем вместе с нами, чтобы мы от тебя отняли два опытных легиона. Они надеялись, что если один из вас потерпит поражение, другой будет слабее, так как он будет один, а когда и его удалят, они уничтожат всю партию Цезаря и выдвинут партию Помпея: ведь это основа. в их политике.

76. Мы с Гирцием выполняли возложенное на нас поручение, пока не укротили Антония, чрезмерно возгордившегося. Мы хотели, чтобы он после поражения помирился с тобой. Этим поступком мы полагали отблагодарить Цезаря и считали, что это наиболее полезное для будущего решение. Об этом мы не могли говорить с тобой раньше. Но после поражения Антония, когда Гирций скончался, а меня ждет роковой исход, пора об этом сказать, не для того, чтобы ты меня, умирающего, поблагодарил, но чтобы ты, родившийся под счастливой звездой, как показывают твои дела, узнал, что тебе полезно, и знал наши с Гирцием намерения и то, что обусловливало наши действия. Войско, которое ты нам сам дал, я имею все основания передать тебе, что я и делаю. Если тебе удастся удержать новобранцев, я тебе передам и их. Если же они слишком раболепствуют перед сенатом, тем более что их начальники посланы с тем, чтобы они за нами наблюдали, и если переход их на твою сторону будет плохо истолкован и заставит тебя раньше чем нужно выступить, пусть их возьмет квестор Торкват». С такими словами он передал новобранцев квестору и умер. А квестор, согласно приказанию сената, передал их Дециму. Гирцию же и Пансе Цезарь устроил торжественные похороны, а трупы их послал в Рим.

77. В это же время в Сирии и Македонии имели место следующие события. Гай Цезарь, проходя по Сирии, оставил там один легион, так как он тогда уже думал о действиях против парфян. Руководство над легионом было поручено Цецилию Бассу, начальником его был Юлий Секст, юноша, приходившийся сродни Цезарю. Юлий Секст вел изнеженный образ жизни и всюду вел за собою легион. Он как-то оскорбил Басса, когда тот упрекал его. И когда Юлий впоследствии послал за ним, а Басс явился не тотчас, Юлий велел привести его силой. Тут поднялись шум и драка; солдаты, не будучи в состоянии перенести это оскорбление, пронзили Юлия копьем. Вскоре после этого они раскаялись в своем поступке и стали бояться Цезаря. Они составили заговор: если их не простят и им не будут доверять, они будут бороться до смерти; они заставили присоединиться к этому решению и Басса, набрали новый легион и упражнялись в военном деле. Так представляется дело Басса одним историком. Либон же говорит, что Басс служил в войске Помпея, а после поражения проживал как частное лицо в Тире. Он кое-кого подкупил из солдат легиона, которые и убили Секста, а сами перешли к Бассу. Как бы то ни было, они разбили Тация Мурка, посланного против них с тремя легионами, пока Мурк не призвал на помощь Марция Криспа, правителя Вифинии, который прибыл с тремя другими легионами на помощь Мурку.

78. Когда они были осаждены Мурком и Криспом, Кассий поспешно принял командование над обоими легионами Басса и шестью легионами, его осаждавшими, перешедшими к нему отчасти по дружбе, отчасти потому, что они повиновались ему как проконсулу. Ведь было постановлено, как я уже сказал, чтобы все подчинялись Кассию и Бруту. В скором времени и Аллиен, посланный Долабеллой в Египет, привел оттуда четыре легиона, рассыпавшиеся после поражения Помпея и Красса или оставленные Цезарем Клеопатре. И Кассий окружил в Палестине Аллиена, ничего не знавшего о положении, и заставил его примкнуть к нему, так как он боялся со своими четырьмя легионами сражаться против восьми. Так Кассий, против всякого ожидания, располагал в общей сложности двенадцатью легионами. Он окружил и осадил Долабеллу, прибывшего из Азии с двумя легионами и принятого по старой дружбе в Лаодикею. Сенат принял это известие с большой радостью.

79. Гай Антоний, брат Марка Антония, враждовал и вел войну из-за Македонии с Брутом, имея в своем распоряжении один легион. Потерпев поражение, он устроил Бруту засаду. Последний, удачно избежав ее, в свою очередь также прибегнул к засаде, однако, окружив Антония, не причинил ему никакого вреда и даже приказал своему войску приветствовать противника. А когда тот не ответил на приветствие и не принял этой попытки к сближению, он дал противнику возможность невредимым выйти из мешка. Обойдя его другими дорогами и снова окружив в крутой местности, он опять не напал на него, но снова его приветствовал. Восхищенные Брутом, щадившим жизнь граждан и оказавшимся достойным славы, которой он пользовался за свою мудрость и мягкость, противники ответили на его приветствие и перешли на его сторону. Гай также сдался Бруту и пользовался с его стороны уважением, пока, будучи уличен в неоднократных попытках возмутить войско, не был казнен. Таким образом, и у Брута вместе с прежними войсками оказалось шесть легионов. Кроме того, он выражал одобрение и македонянам, среди них он набрал два легиона и обучил их военному делу по италийскому образцу.

80. Так обстояли дела в Сирии и в Македонии. Тем временем в Италии Цезарь, оскорбленный тем, что вместо него предводителем в войне с Антонием избран был Децим Брут, потребовал триумфа за военные подвиги. Получив презрительный отказ от сената на это требование, до исполнения которого, как ему было указано, он еще не дорос, и боясь встретить после уничтожения Антония еще более пренебрежительное отношение, он стал искать соглашения с ним, следуя совету, который дал ему перед смертью Панса. Он хорошо обращался с попавшими в плен командирами и солдатами из войска Антония, привлекал их на свою сторону или же отпускал желавших обратно к Антонию, давая этим понять, что он идет против него не вследствие какой-либо непримиримой вражды. Расположившись лагерем вблизи Вентидия, друга Антония, имевшего под начальством три легиона, и вызвав этим смятение, Цезарь не предпринял враждебных действий, но также предоставил ему возможность присоединиться к нему или беспрепятственно направиться со всем войском к Антонию и поручил ему упрекнуть последнего в непонимании им их общей пользы. Поняв, в чем дело, Вентидий двинулся на соединение с Антонием. Кроме того, Цезарь разрешил Децию, одному из центурионов Антония, взятому в плен при Мутине и пользовавшемуся вниманием со стороны Цезаря, отправиться, если он пожелает, к Антонию. Когда же Вентидий спросил у Цезаря, каковы намерения в отношении Антония, тот ответил, что он делал немало намеков на этот счет для тех, кто понимает их, для непонимающих же и большего числа недостаточно.

81. Обо всем этом Цезарь дал понять Антонию, а Лепиду и Азинию Поллиону он сообщил еще более откровенно о нанесенной ему обиде и одновременно с этим о состоявшемся назначении главнокомандующими убийц его отца. Он запугивал их тем, как бы, в угоду помпеянской партии, каждый из приверженцев Цезаря поодиночке не подвергся той же участи, что и Антоний, с которым случилось это из-за его неблагоразумия и пренебрежения к опасности. Он убеждал их повиноваться сенату для видимости, для их же собственной безопасности войти в соглашение с ним, Цезарем, пока это еще в их власти, и обратить на все это внимание Антония: они должны взять в этом случае пример с солдат своих легионов, которые поддерживают между собою связь даже и по окончании военной службы, чтобы не подвергнуться легко нападению со стороны врагов, но, чтобы оказаться сильными, скорее предпочитают жить все вместе в чужой стране, нежели поодиночке наслаждаться благами отчизны. Вот что Цезарь сообщил в письме Лепиду и Азинию. У Децима Брута между тем старая его армия заболела, объевшись после голодовки, и страдала расстройством желудка; другое войско, состоявшее из новобранцев, было еще не обучено. Планк присоединился к нему со своим войском. Децим Брут послал донесение сенату, что он будет немедленно охотиться за скитающимся Антонием.

82. Уже после всего этого помпеянцы при известии о случившемся пришли в полное изумление и стали восклицать, что наконец-то они обрели исконную свободу. Каждый в отдельности приносил жертвы. Избирались децемвиры, которые должны были потребовать отчет от Антония в его должностной деятельности. Это было шагом к аннулированию действий Цезаря, так как Антоний ничего или очень мало предпринимал сам, а действовал по документам Цезаря. Хорошо зная это, сенат часть распоряжений отменил под различными предлогами, надеясь таким путем уничтожить и все остальные. Децемвиры издали постановление, чтобы всякий, кто получил что-либо во время консульства Антония, немедленно заявил об этом в письменной форме. По адресу уклоняющихся были присоединены угрозы. На оставшуюся часть года помпеянцы потребовали для себя консульскую власть вместо Гирция и Пансы. Но того же добивался и Цезарь, не обращаясь еще к сенату, а лишь к одному Цицерону, которого он просил взять его в коллеги: Цицерон будет управлять государственными делами как старший и более опытный, Цезарь же удовольствуется одним титулом, удобным, чтобы сложить оружие; для этой же цели он раньше и домогался триумфа. Цицерон, увлеченный вследствие своего честолюбия этим предложением, стал говорить, что, по его сведениям, между наместниками провинций замышляются переговоры о соглашении, и советовал уважать желание оскорбленного человека, располагающего большою еще армией; он, Цицерон, скорее согласился бы на то, чтобы Цезарь стал консулом ранее узаконенного возраста в городе, чем чтобы он питал вражду, обладая вооруженной силой. А чтобы Цезарь не совершил чего-либо во вред сенату, Цицерон предлагал избрать одновременно с Цезарем ввиду его молодости какого-нибудь рассудительного человека из числа старших по возрасту, который был бы твердым руководителем. Но сенат осмеял Цицерона за его властолюбие; особенно противились этому родственники убийц Цезаря старшего, опасавшиеся, что Цезарь, став консулом, расправится с ними.

83. В то время как шли по различным мотивам законные отсрочки выборных собраний, Антоний перешел Альпы, привлекши на свою сторону Куллеона, охранявшего по приказанию Лепида линию Альп. Он подошел к речке, где Лепид расположился лагерем, причем не обвел свою стоянку ни валом, ни рвом, словом — как если бы он разбил лагерь рядом со своим другом. Происходили частые сношения между обеими сторонами: Антоний напоминал о своей дружбе и различных услугах, указывая, что вслед за ним и всех их, кто пользовался расположением Цезаря, порознь постигнет та же участь. Лепид же, который боялся сената, приказывавшего ему вести войну с Антонием, тем не менее обещал не нападать первым на него. Войско Лепида уважало авторитет Антония, оно замечало сношения через вестников между тем и другим, восхищалось прямодушием, с каким Антоний расположился на стоянке против их лагеря, и стало вступать в сношения с воинами Антония сперва тайно, а потом открыто, как сограждане и старые сотоварищи по оружию, не обращая внимания на запрещение военных трибунов. А для того чтобы удобнее было сообщаться друг с другом, они перебросили через реку понтонный мост. Солдаты так называемого десятого легиона, некогда находившиеся под командой Антония, интриговали внутри лагеря Лепида в пользу Антония.

84. Заметив это, Латеренсис, один из виднейших сенаторов, предупредил Лепида. Когда тот не поверил, он посоветовал, разделив войско на отряды, отправить их с какими-либо поручениями, чтобы выяснить дело. Лепид, разбив войско на три части, приказал двинуться ночью для прикрытия квесторов, приближающихся к лагерю. Солдаты во время четвертой смены взяли оружие как бы для выступления, заняли укрепленные пункты лагеря и открыли ворота Антонию. Антоний быстро направился к палатке Лепида в сопровождении уже всего войска, которое умоляло его даровать мир и прощение несчастным согражданам. Лепид, как был, без пояса, вскочил с постели и поспешил к ним, обещая исполнить их просьбу; он обнял Антония и оправдывался неизбежностью сложившихся обстоятельств. Некоторые уверяли, что он даже упал на колени перед Антонием, как человек нерешительный и робкий. Но не всем писателям это представляется вероятным, да и мне не верится: ведь он еще не совершил ничего враждебного по отношению к Антонию, чтобы опасаться его. Так Антоний снова достиг большого могущества и стал чрезвычайно грозным для врагов. Он располагал армией, отведенной из-под Мутины, в том числе превосходной конницей; по дороге к нему присоединились три легиона Вентидия; теперь Лепид сделался его союзником со своими семью легионами, многими другими частями и ценным снаряжением; ими, правда, номинально, командовал Лепид, но всем распоряжался Антоний.

85. Когда об этом стало известно в Риме, снова произошла поразительная и неожиданная перемена: те, кто только что презирали других, сами впали в страх, а те, кто боялись, подняли головы. Эдикты децемвиров с презрением срывались со стен. Комиции для избрания консулов откладывались еще чаще, чем прежде. Сенат, находясь в крайне затруднительном положении и опасаясь, чтобы Цезарь и Антоний не вошли между собою в соглашение, послал из своей среды тайно к Бруту и Кассию Луция и Пансу под предлогом, что они отправляются в Грецию на зрелища, с просьбой по возможности оказать помощь сенату. Он вызвал из Африки два легиона из числа трех, находившихся там под комнадой Секстия; третий приказано было передать Корнифицию, наместнику другой части Африки, приверженцу сенатской партии. Правда, сенат знал, что и эти легионы сражались под знаменами Юлия Цезаря и ко всему, что с ним было связано, относились недоверчиво; но безвыходность положения толкала его на это. Даже юного Цезаря из боязни, чтобы он не соединился с Антонием, снова избрали, крайне неловким образом, командующим вместе с Децимом Брутом в войне против Антония.

86. Цезарь подстрекал своих солдат к недовольству против сената отчасти ради самого себя, постоянно оскорбляемого им, отчасти из-за них самих, отправляемых в новый поход, в то время как они не получили еще и за прежний обещанных 20.000 сестерций. Он убеждал их потребовать вознаграждения через посланцев. Они отправили центурионов. Сенат, понимая, что они подговорены к этому Цезарем, заявил, что ответ будет дан через других послов. Он отправил уполномоченных, предписав им вступить в сношения с двумя легионами, перешедшими от Антония, в отсутствие Цезаря и убедить их не возлагать своих надежд на одного лишь человека, но довериться сенату, единственному обладателю постоянною силою, и отправиться к Дециму Бруту, где они и найдут ожидаемые ими деньги. Поручив им заявить это, сенат немедленно внес половину вознаграждения и избрал комиссию из десяти человек для распределения его, причем к ней не присоединили, хотя бы в качестве одиннадцатого, Цезаря. Посланные безрезультатно возвратились в Рим, так как два легиона отказались разговаривать с ними в отсутствие Цезаря. Цезарь же, не вступая более в переговоры через других лиц и не считая возможным дольше медлить, лично явился к собравшемуся войску, перечислил все оскорбления, нанесенные ему сенатом, и заявил о существовании заговора против всех приверженцев старшего Цезаря с тем, чтобы уничтожить их поодиночке. Он убеждал их опасаться за самих себя, если они перейдут под командование враждебного цезарианской партии полководца и будут отправлены с одной войны на другую с целью либо погубить их, либо посеять распри между ними. Поэтому-то и награда за совместное дело под Мутиной дается лишь двум легионам, чтобы побудить к раздорам и междоусобице.

87. «Вы знаете, — продолжал Цезарь, — как Антоний недавно был побежден; вы слышали, как поступили помпеянцы в Риме с теми лицами, которые получили от Цезаря какие-либо дары. В чем гарантия для вас в отношении тех земельных наделов и денег, которые вы от него получили? В чем гарантия для меня и для моей безопасности до тех пор, пока в сенате господствуют родственники убийц? Я охотно приму всякий конец, какой бы меня ни ожидал, и пострадаю, мстя за отца. Я беспокоюсь за вас, а вас много; вы выдаетесь своими доблестями, и вы подвергаете себя опасностям из-за меня и моего отца. Вы знаете, конечно, что мне чуждо честолюбие, после того как я отказался от предложенной вами мне претуры с инсигниями. Теперь же я вижу одно спасение для себя и для вас, — это если я буду провозглашен вами консулом. Тогда и все дарованное вам моим отцом останется неприкосновенным, и сверх того у вас будут колонии, которые вам еще предстоит получить, а также все награды полностью. Подвергнув казни убийц, я избавлю вас от дальнейших войн».

88. После этой речи войско дружно приветствовало Цезаря криками и тотчас отправило центурионов с требованием консульской власти для Цезаря. Когда сенат сослался на его молодость, центурионы заявили, как были заранее научены, что и раньше Корвин, будучи еще более молодым, стал консулом, позднее оба Сципиона, старший и младший; от молодости каждого из этих лиц отечество лишь во многом выиграло. Центурионы указывали сенаторам и на недавние примеры Помпея Великого и Долабеллы, да и самому Цезарю, по их словам, предоставлено было домогаться консульства на десять лет ранее установленного срока. В то время как центурионы стали говорить с еще большею свободою, некоторые из сенаторов, не стерпев того, что они, будучи центурионами, говорят с такой смелостью, стали обвинять их в том, что они позволяют себе большее, чем приличествует воинам. Войско, узнав об этом, пришло в еще большее раздражение и потребовало, чтобы их вели немедленно к Риму; они сами выберут Цезаря в консулы на чрезвычайном заседании комиций как сына Юлия Цезаря. При этом войско беспрерывно прославляло старшего Цезаря. Видя, что они охвачены таким энтузиазмом, Цезарь тотчас же после сходки повел в Рим восемь легионов, прекрасную конницу и все остальные части, которые находились при легионах. Перейдя через Рубикон на границе Галлии и Италии, реку, через которую в этом же месте и отец его также перешел в начале гражданской войны, Цезарь разделил все войско на две половины: одной он приказал не спеша следовать за ним, сам же, отобрав лучшую часть, двинулся форсированным маршем, спеша захватить врагов врасплох. Так как часть денег, которые сенат послал солдатам в виде награды, везли по той же дороге навстречу, Цезарь, опасаясь за те легионы, что получают награду, тайно выслал к лицам, сопровождавшим казну, своих людей с целью запугать их. И те действительно обратились в бегство вместе с деньгами.

89. Когда в Рим пришло известие о приближении Цезаря, возникла страшная паника и смятение; все в беспорядке начали разбегаться в разные стороны, а некоторые отправляли жен, детей и наиболее ценные вещи за город или прятали их в надежные места в самом городе. Не будучи осведомлены, что Цезарь домогается одного лишь консульства, и слыша, что враждебно настроенное войско в гневе двигается на город, опасались всего. Сенат был в беспримерном ужасе, так как у него не было наготове никакой армии. И как обычно происходит при панике, посыпались взаимные упреки: одни упрекали в том, что несправедливо отняли у Цезаря войско, данное ему для преследования Антония; другие, что Цезарю отказано было в триумфе, вполне им заслуженном; третьи, что противились его участию в распределении денег; четвертые, что не включили его в комиссию хотя бы в качестве одиннадцатого; пятые, что самая награда дана не тотчас же и не полностью. Все это возбудило армию. Более же всего укоряли в том, что для такого соперничества не время, что Брут и Кассий находятся слишком далеко и еще лишь идут на соединение друг с другом, а на флангах стоят враги, Антоний и Лепид. Когда они представляли себе, что последние вступят в соглашение с Цезарем, страх превосходил все границы. Цицерон, который до сих пор играл главную роль среди них, теперь даже и не показывался.

90. Разом произошла полная перемена во всем. Было решено вместо 2.500 драхм дать 5.000, и не только двум легионам, но восьми: предоставить право Цезарю вместо децемвиров распределить эту сумму и домогаться консульства заочно. Были отправлены послы немедленно сообщить ему об этом. Но едва послы оставили город, сенатом овладело раскаяние: не нужно было столь трусливо дать себя запугать и принять другую тиранию, не пролив ни капли крови; не следовало приучать лиц, стремящихся к власти, прибегать к насилию, а солдат по приказанию какого-либо вождя господствовать над отечеством. Напротив, следовало, по возможности хорошо вооружившись, противопоставить надвигающимся войскам законы. Ведь можно было ожидать, что и они не поднимут оружия против отечества, если будет выдвинут авторитет закона. Если же они все-таки пойдут с оружием в руках, то лучше вьыержать осаду, пока не прибудет Децим Брут или Планк, а еще лучше защищаться на жизнь или смерть, чем добровольно принять непоправимое рабство. При этом вспоминались старинные доблести и страдания римлян во имя свободы, римлян, ни перед чем не склонявшихся ради нее.

91. Когда в тот же день прибыли в гавань и два легиона, вызванные из Африки, сенат решил, что сами боги побуждают их к борьбе за свободу. Сенат укрепился в своем раскаянии и изменил все свои прежние распоряжения после того, как Цицерон снова появился в сенате. Весь призывной возраст был мобилизован, два легиона из Африки и вместе с ними тысяча всадников, другой легион, который им оставил Панса. Все войска, разделенные на части, охраняли одни так называемый Яникульский холм, где сосредоточены были деньги, другие — мост через Тибр; городские преторы были распределены между ними. Часть из них приводила в порядок в гавани лодки, корабли и оборудование на случай, если оказалось бы необходимым в случае поражения бежать морем. Делая все это с мужеством и столь решительно, сенат рассчитывал или напугать Цезаря, или убедить его домогаться консульства у него, а не у войска, или, наконец, отразить его силою. Сенат ожидал, что противная партия теперь изменит свои планы, раз борьба идет за свободу. Разыскивая как открыто, так и тайно мать и сестру Цезаря, сенат не мог найти их и снова впал в беспокойство, лишившись столь важных заложников. А так как цезарианцы перед ним ни в чем еще не склонились, сенат думал, что эти женщины тщательно скрыты.

92. Цезарь получил известие о состоявшейся перемене в решении сената в то время, когда у него были еще делегаты сената. Теперь они его тотчас покинули и, полные стыда, вернулись обратно. Цезарь с войском, еще более возбужденным, быстро направился к Риму, боясь как бы не пострадали женщины. К встревоженному народу он послал конных эмиссаров, предлагая массам не беспокоиться; при всеобщем изумлении он занял квартал по ту сторону от Квиринала, причем никто не решился вступить открыто в бой с ним или воспрепятствовать ему. Снова произошла другая неожиданная перемена: знатные спешили к Цезарю и обращались к нему с приветствиями; стекался и простой народ, с одобрением принимая напоминающую мирное время дисциплину его солдат. Сам же Цезарь, оставив войско в занятом им месте, направился на следующий день к стенам города, имея при себе достаточную охрану. Население и теперь встречало его группами на протяжении всего пути и приветствовало, не пренебрегая никакими знаками лести и низкопоклонничества. Мать и сестра обняли Цезаря, приветствовали его в храме Весты вместе с весталками. Три легиона, не обращая внимания на своих командиров, отправили к нему делегатов и перешли на его сторону. Из командовавших ими центурионов Корнут покончил с собой, остальные дали клятву в верности. Цицерон, узнав о мирных переговорах, добивался через друзей Цезаря встречи с ним. Будучи принят, он оправдывался и превозносил свое предложение кандидатуры Цезаря в консулы, первоначально сделанное им в сенате. Цезарь в насмешку заметил только, что из друзей он, Цицерон, был последним, кто пришел к нему.

93. Ночью, когда неожиданно распространился слух, что два легиона Цезаря Марсов и четвертый, — перешли на сторону республики, так как их обманным образом повели против отечества, преторы и сенат очень легкомысленно поверили этому, хотя войско Цезаря, правда, находилось чрезвычайно близко. Думая, что с этими наилучшими легионами они смогут противостоять остальным войскам Цезаря, пока откуда-нибудь не подоспеет другая сила на помощь им, еще ночью они отправили Мания Аквилия Красса в Пиценум для набора войска и велели одному из трибунов, Апулею, распространить это известие среди народа, быстро обойдя город. Сенат ночью поспешно собрался в курии, причем Цицерон у входа его приветствовал. Но когда слух оказался ложным, Цицерон удалился на носилках оттуда.

94. Цезарь, посмеявшись над всем происходящим, пододвинул войско ближе к городу, на так называемое Марсово поле. Из преторов он никому не отомстил, даже Крассу, бежавшему в Пиценум, хотя последний и был приведен к нему так, как был захвачен, — именно в одежде раба. Напротив, Цезарь простил их, чтобы тем самым подчеркнуть свою гуманность. Однако немного позже все они были присуждены к смерти. Казенные деньги, хранившиеся на Яникульском холме или в других местах, а равно и ту сумму, которая, по предложению Цицерона, была прежде ассигнована преторам, он приказал собрать вместе и разделил ее между солдатами по 2.500 драхм на каждого, обещав додать остальное. Сам Цезарь удалился из города, пока не будут избраны желательные ему консулы. Будучи избран вместе с коллегой, которого и имел в виду, Квинтом Педием, подарившим ему свою долю из наследства Юлия Цезаря, он снова вступил в Рим уже в качестве консула. Он совершил жертвоприношение, когда перед ним показались двенадцать коршунов, как некогда, говорят, Ромулу явилось столько же их, когда он основывал Рим. После жертвоприношения Цезарь повторно внес себя, согласно куриатскому закону, в род и фамилию своего отца. Дело в том, что обряд усыновления происходит в курии. Разделяя филы и демы на части, римляне называют их куриями, подобно тому как греки, если допустить сравнение, — фратриями. У римлян это наиболее соответствующий с законами способ усыновления лиц, лишившихся родного отца. И тогда усыновленные могут поступать с родственниками своих усыновителей и вольноотпущенников так же, как и родные дети. У Гая Цезаря наряду с прочими богатствами было много богатых вольноотпущенников, и, вероятно, главным образом из-за этого Цезарю понадобилось, помимо первоначального усыновления, сделанного по завещанию, еще и усыновление в куриатских комициях.

95. Другим законом Цезарь реабилитировал Долабеллу, объявленного врагом государства, и внес предложение о возбуждении судебного процесса против убийц Юлия Цезаря. Тотчас последовали доносы против одних, как бывших непосредственными виновниками убийства, других, как только знавших о заговоре, что некоторым также было поставлено в вину, даже тем, которые не были в городе во время убийства Цезаря. Для всех был назначен путем публичного объявления один и тот же день судебного разбирательства; все они были заочно осуждены, причем за судебным процессом следил сам Цезарь; из судей никто не подал голоса за оправдание, кроме одного человека из знатных, который в тот момент сам не пострадал за это, но немногим позже, вместе с другими, также был приговорен к смерти. В эти же дни городской претор Квинт Галлий, брат Марка Галлия, пребывавшего у Антония, решил ходатайствовать перед Цезарем о предоставлении ему прокуратуры в Африке; вследствие этого он навлек на себя подозрение в заговоре против Цезаря. И вот коллеги Квинта Галлия лишили его преторского звания, народ разграбил его дом, а сенат приговорил его к смерти. Цезарь приказал ему отправиться к брату, но, как кажется, после того как он сел на корабль, он нигде уже больше не появлялся.

96. После всего этого Цезарь стал подумывать о примирении с Антонием. Он узнал, что сторонники Брута собрали двадцать легионов войска, и хотел использовать против них Антония. Цезарь выступил из Рима по направлению к Ионийскому морю и медленно подвигался вперед, выжидая решений сената. Дело в том, что Педий в отсутствие Цезаря стал убеждать сенат вступить в соглашение с Лепидом и Антонием, не доводя взаимные распри до того состояния, когда их нельзя уже исправить. Сенаторы хотя и предвидели, что примирение ни им, ни отечеству не принесет пользы, но поведет лишь к блоку Цезаря против Кассия и Брута, тем не менее одобрили и утвердили, под давлением, выдвинутый им проект. Враждебные постановления против Антония и Лепида и их армий были теперь отменены, и другие, мирные предложения были направлены к ним. Сам Цезарь в письме поздравил их с этим, а Антонию даже пообещал прийти на помощь против Брута, если это понадобится. Антоний и Лепид тотчас дружески ответили Цезарю и прославляли его, а Антоний написал, что он сам победит Децима Брута ради Цезаря, а Планка ради самого себя и затем соединится с Цезарем.

97. Такими письмами они обменялись. К Антонию, преследовавшему в то время Децима Брута, присоединился Азиний Поллион с двумя легионами. Азиний вошел также в соглашение с Планком, который с тремя легионами перешел на сторону Антония, так что последний командовал теперь уже более значительными силами. У Децима Брута оставалось десять легионов. Из них четыре, самых опытных в военном деле, пострадали от голодовки и были все еще больны; шесть других из числа недавно набранных были нерадивы и непривычны к трудностям и лишениям. Отказавшись от мысли о борьбе, Децим Брут решил бежать к Марию Бруту в Македонию. Направился он не в Цизальпийскую Галлию, а по направлению к Равенне и Аквилее. Так как по этой дороге двигался и Цезарь, Децим Брут придумал другой, более длинный и тяжелый путь — перейти через Рейн и пересечь дикие области, занимаемые варварами. Потому-то прежде всего новобранцы из-за трудности пути и утомления покинули его и стали переходить к Цезарю. За ними также четыре старых легиона передались Антонию, а за ними последовала и остальная масса солдат, кроме телохранителей, состоявших из галльских всадников. Тогда он, предложив желающим из них разъехаться по домам и разделив бывшее еще у него золото с 300 воинов, которые только и остались при нем, направился к Рейну. Однако, ввиду того что переправа через реку с немногими людьми была затруднительна, он был покинут и ими, за исключением лишь десяти человек. Тогда, переодевшись галлом и будучи знаком с галльским языком, он бежал с ними под видом галла уже не по более длинной дороге к Аквилее, в надежде, что благодаря малочисленности его свиты он останется неузнанным.

98. Будучи, однако, захвачен разбойниками и связанный ими, он спросил, какому вождю в Галлии принадлежит данное племя. Узнав, что Камиллу, он просил отвести его к Камиллу, которому оказал в свое время много услуг. Когда его к нему привели, Камилл в лицо обошелся с ним ласково и стал упрекать тех, кто связал Децима Брута, за то, что они по неведению оскорбили такого мужа; тайно же сообщил обо всем Антонию. Последний, тронутый такой превратностью судьбы, не решился и взглянуть на этого человека, но приказал Камиллу умертвить его и прислать ему его голову. Увидев ее, он велел присутствующим похоронить ее. Таков был конец Децима Брута, который был префектом всадников при Цезаре, а затем был поставлен им правителем Старой Галлии, на следующий год предназначен был им в консулы и правителем той части Галлии. И вот он был вторым после Требония, который понес кару за убийство Юлия Цезаря спустя около полутора лет после самого убийства. В то же время и Минуций Базилл, тоже убийца Цезаря, убит был своими рабами за то, что некоторых из них в виде наказания он приказал кастрировать.

КНИГА IV

1. Итак, двое из убийц Гая Цезаря, в своих собственных провинциях лишенные возможности вести военные действия, понесли кару: Требоний в Азии и Децим Брут в Галлии. Как наказаны были Кассий и Марк Брут, которые и были главными зачинщиками заговора против Цезаря и властвовали над всей территорией от Сирии до Македонии, располагали большим войском, конницей и флотом, имели свыше 20 легионов, корабли и денежные средства, излагается в этой, четвертой книге «Гражданских войн».

Одновременно со всем происходящим в Риме шли розыски, аресты и казни лиц, приговоренных путем проскрипций к смерти. Более ужасных страданий не могли припомнить люди ни среди греков во время их междоусобных распрей или войн, ни среди римлян, исключая разве эпоху Суллы, который впервые своих противников внес в списки смертников. Правда, и Марий также разыскивал своих врагов и предавал их казни, когда их находил. Но Сулла, назначавший большие награды за убийство и такие же наказания за укрывательство, предписал каждому, обнаружившему противника, умерщвлять последнего. Впрочем, о событиях эпохи Мария и Суллы сказано выше в относящемся к ним рассказе. Последующие же события развертывались таким образом.

2. Цезарь и Антоний сошлись вместе с целью сменить вражду на дружбу вблизи города Мутины на островке, небольшом и плоском, находящемся на реке Лавинии; каждый из них имел при себе по пяти легионов. Расположив их друг против друга, они направились каждый в сопровождении трехсот человек к мосту через реку. Лепид, пройдя вперед, осмотрел островок и сделал знак плащом, чтобы одновременно идти тому и другому. Они оставили стоять на мостах со своими друзьями триста человек, которых они привели с собой, двинулись к середине островка на обозримое со всех сторон место и все трое сели, причем Цезарь в силу своего звания занял место посередине. В продолжение двух дней с утра до вечера совещаясь между собою, они постановили следующее. Цезарь должен сложить с себя консульское звание, а Вентидий на остающуюся часть года принять его; учредить новую магистратуру, равную по значению консульской должности, для приведения в порядок государства после гражданских войн; эту должность предоставить Лепиду, Антонию и Цезарю в течение пяти лет. Решено было таким путем обойти титул диктатора, быть может, из-за предложения, внесенного Антонием, которым запрещалось на будущее время учреждение диктатуры. Тотчас же они должны были назначать ежегодно сменяющихся городских магистратов на ближайшие пять лет. Управление провинциями должно было быть поделено так, что Антоний получал всю Галлию, исключая область, прилегающую к Пиренейским горам и называемую Старой Галлией, Лепид — эту последнюю и в придачу Испанию, Цезарь — Африку, Сардинию, Сицилию с остальными прилегающими островами.

3. Так разделили между собою власть над римлянами эти трое мужей, отложив вопрос о провинциях, расположенных по ту сторону Ионийского моря, потому что Брут и Кассий еще владели ими. Решено было, что Антоний и Цезарь поведут войну с Кассием и Брутом, тогда как Лепид должен стать консулом на следующий год и оставаться в Риме для ведения дел в нем, управлять же Испанией должен через посредство наместников. Из войска Лепида три легиона должны были остаться у него для охраны Рима, а семь легионов разделить между собою Цезарь и Антоний: три из них взять Цезарю, а четыре — Антонию, так чтобы каждый из них мог повести в поход 20 легионов. Они должны были уже теперь обнадежить войско наградами за победу, причем, помимо других подарков, предоставить им 18 италийских городов для поселения; эти города, отличающиеся богатством, плодородием почвы и красотою зданий, они намерены были вместе с землею и домами разделить между войском, как если бы эти города были завоеваны ими в неприятельской стране. Среди этих городов самые известные были Капуя, Регий, Венузия, Беневент, Нуцерия, Аримин, Гиппоний. Так лучшая часть Италии предназначалась для войска. Решено было также расправиться со своими личными врагами, чтобы они не мешали им в осуществлении их планов и во время ведения ими дальнего похода. Все эти постановления и были записаны, и Цезарь как консул прочитал их войскам все, за исключением лишь проскрипционных списков. Солдаты, выслушав все это, запели военную песню и поздравляли друг друга с состоявшимся примирением.

4. Во время этих событий в Риме происходили многочисленные грозные чудеса и знамения. Собаки выли все зараз, словно волки, — зловещее предзнаменование, волки — необычайное в городе животное — бегали по форуму. Вол стал издавать человеческие звуки; новорожденный ребенок начал говорить. Из статуй богов одни покрылись потом, другие — кровавым потом. Слышались громкие крики мужчин, бряцание оружия, бег коней, хотя никого не было видно. Вокруг Солнца наблюдались многие зловещие признаки; падал каменный дождь; непрестанные молнии поражали храмы и изображения богов. Ради всего этого сенат вызвал из Этрурии гаруспиков и прорицателей. Старейший из них сказал, что старинная власть возвратится вновь и что все, кроме него, станут рабами, затем прикрыл рот и задержал дыхание, пока тут же не скончался.

5. Тем временем триумвиры наедине составляли списки имен лиц, предназначавшихся к смерти, подозревая при этом всех влиятельных людей и занося в список личных врагов. Как тогда, так и позднее своими родственниками и друзьями они жертвовали друг другу. Одни за другими вносились в список кто по вражде, кто из-за простой обиды, кто из-за дружбы с врагами или вражды к друзьям, а кто по причине выдающегося богатства. Дело в том, что триумвиры нуждались в значительных денежных средствах для ведения войны, так как налоги с Азии предоставлены были Бруту и Кассию и поступали еще и теперь к ним, да и цари и сатрапы делали им взносы. Сами же триумвиры в разоренной войнами и налогами Европе, особенно в Италии, терпели нужду в деньгах. Вот почему они налагали тягчайшие поборы и на простой народ и даже на женщин и изобретали пошлины на куплю-продажу и договоры по найму. Некоторые подверглись проскрипции из-за своих красивых загородных вилл и домов. И было всех приговоренных к смерти и конфискации имуществ из сената около 300 человек, а из так называемых всадников 2.000. Среди них были их братья и дяди, даже некоторые из служивших у них, оскорбившие чем-либо верховных правителей или других начальствующих лиц.

6. Большинство из обреченных на смерть триумвиры намерены были подвергнуть публичной проскрипции после вступления своего в Рим. Но 12 человек или, как утверждают другие, 17 из числа наиболее влиятельных, в том числе и Цицерона, решено было устранить ранее остальных, подослав к ним убийц немедленно. Четверо из них были умерщвлены тотчас же во время обеда или при первой встрече. Но в то время как разыскивались другие и обыскивались дома и храмы, внезапное смятение охватило город, и в течение всей ночи были крики, беготня, рыдания, словно во взятом неприятелями городе. Вследствие того, что стало известно о происходящих арестах, хотя никто еще из наперед осужденных не стоял в проскрипционных списках, каждый думал, что именно его-то и разыскивают люди, шнырявшие по городу. Отчаявшиеся в своей судьбе собирались поджечь кто свои, кто общественные здания, предпочитая в своем безумии совершить что-либо ужасное, прежде чем погибнуть. И, может быть, они и сделали бы это, если бы консул Педий при обходе города с глашатаями не обнадеживал их, что, подождав до утра, они узнают точные сведения. На заре Педий, вопреки решению триумвиров, опубликовал список семнадцати как лиц, единственно оказавшихся виновными во внутренних бедствиях и потому осужденных на смерть. Остальным он дал официальное заверение в безопасности, не зная о решениях триумвиров. Сам Педий от утомления скончался в ту же ночь.

7. Триумвиры в продолжение трех дней вступали в город один за другим: Цезарь, Антоний и Лепид, каждый с преторианской когортой и одним легионом. С их приходом город наполнился вооруженными отрядами, размещенными в соответствующих наиболее удобных местах. Немедленно созвано было народное собрание среди войск, и народный трибун Публий Титий внес законопроект об учреждении сроком на пять лет новой магистратуры для упорядочения государственного порядка, состоящей их трех лиц: Лепида, Антония и Цезаря. Эту магистратуру, равную консульской власти, греки называли гармостами; лакедемоняне это название присваивали управлявшим в покоренных городах. Ни срока для рассмотрения законопроекта, ни определенного дня для голосования его не было указано; закон немедленно вступал в силу. Ночью во многих местах города выставлены были проскрипционные списки с именами новых 130 лиц в дополнение к прежним 17, а спустя немного времени еще других 150 человек. В списки всегда заносился дополнительно кто-либо из осужденных предварительно или убитый по ошибке, все это делалось для того, чтобы казалось, что они погибли на законном основании. Было отдано распоряжение, чтобы головы всех казненных за определенную награду доставлялись триумвирам, причем для свободнорожденного она заключалась в деньгах, для раба — в деньгах и свободе. Все должны были представить свои помещения для обыска. Всякий, принявший к себе в дом или скрывший осужденного или не допустивший у себя обыска, подлежал тому же наказанию. Каждый желающий мог делать донос на любого за такое же вознаграждение.

8. Проскрипции формулированы были так: «Марк Лепид, Марк Антоний и Октавий Цезарь, избранные для устройства и приведения в порядок государства, постановляют следующее: если бы негодные люди, несмотря на оказанное им по их просьбе сострадание, не оказались вероломными и не стали врагами, а потом и заговорщиками против своих благодетелей, не убили Гая Цезаря, который, победив их оружием, пощадил по своей сострадательности и, сделав своими друзьями, осыпал всех почетными должностями и подарками, и мы не вынуждены были бы поступить столь сурово с теми, кто оскорбил нас и объявил врагами государства. Ныне же, усматривая из их заговоров против нас и из судьбы, постигшей Гая Цезаря, что низость их не может быть укрощена гуманностью, мы предпочитаем опередить врагов, чем самим погибнуть. Да не сочтет кто-либо этого акта несправедливым, жестоким или чрезмерным; пусть он примет во внимание, что испытал Гай Цезарь и мы сами. Ведь они умертвили Цезаря, бывшего императором, верховным понтификом, покорившего и сокрушившего наиболее страшные для римлян народы, первого из людей, проникшего за Геркулесовы столпы в недоступное дотоле море и открывшего для римлян неведомую землю, умертвили среди священного места во время заседания сената, на глазах у богов, нанеся ему 23 раны; это те самые люди, которые, будучи захвачены им по праву войны, были пощажены им, а некоторые даже назначены в завещании наследниками его состояния. Остальные же вместо того, чтобы наказать их за такое преступление, поставили запятнанных кровью на должности и отправили управлять провинциями. Пользуясь этим, они расхитили государственные деньги, а теперь собирают на эти средства армию против нас, требуют других войск еще от варваров, постоянных врагов римского могущества. Из городов, подчиненных римскому народу, одни, ввиду оказанного ими неповиновения, они предали огню, сравняли с землей или разрушили, другие же города, терроризованные ими, они восстанавливают против отечества и против нас.

9. Некоторых из них мы уже казнили, остальные, вы скоро это увидите, понесут, с помощью божества, кару. Но хотя важнейшие дела в Испании, Галлии и в Италии уже выполнены нами или находятся на пути к разрешению, все-таки еще остается одно дело — поход против находящихся по ту сторону моря убийц Цезаря. Если мы хотим вести эту внешнюю войну для вашего блага, то нам кажется, ни вы, ни мы не будем в безопасности, оставив в тылу прочих врагов, которые нападут во время нашего отсутствия и будут выжидать удобного случая при всех превратностях войны. С другой стороны, лучше не медлить с ними в таком спешном деле, но уничтожить их всех немедленно, коль скоро они начали против нас войну еще тогда, когда постановили считать нас и наши войска врагами.

10. И они готовы были погубить столько тысяч граждан вместе с нами, невзирая ни на возмездие богов, ни на ненависть людей. Никаких страданий народные массы не испытают от нас, и мы не станем выделять в качестве врагов всех тех, кто разошелся с нами или злоумышлял против нас, или кто выдается своим чрезмерным богатством, влиянием, и не в таком количестве пострадают они, в каком другой диктатор, бывший до нас, умертвил, он, который также восстанавливал государство среди гражданской войны и которого вы за его деяния назвали Счастливым; правда, неизбежно, чтобы у троих было врагов больше, чем у одного. Мы будем карать только самых закоренелых и самых виновных. И это столько же в ваших интересах, сколько лично в наших. Неизбежно, что во время нашей борьбы вы все, находясь между враждующими сторонами, будете сильно страдать. Необходимо далее, чтобы и армия, оскорбленная и раздраженная, объявленная нашими общими противниками вражескою, получила некоторое удовлетворение. И хотя мы могли приказать схватить тех, о которых это было решено, немедленно, мы предпочитаем предварительно опубликовать их список, чем захватить их врасплох. И это опять-таки в ваших интересах; чтобы не было возможности разъяренным солдатам неистовствовать по отношению к невиновным, но чтобы солдаты, имея в руках списки проверенных по числу и названных по именам лиц, воздерживались, согласно приказанию, от насилия по отношению ко всем остальным.

11. Итак, в добрый час. Никто не должен давать приют у себя, скрывать, отправлять в другое место или давать себя подкупать деньгами; всякого, кто будет изобличен в том, что он спас или оказал помощь, или только знал об этом, мы, не принимая во внимание никаких отговорок и просьб о прощении, включаем в проскрипционные списки. Головы убитых пусть приносят к нам за вознаграждение в 25.000 аттических драхм за каждую, если приносящий свободнорожденный, если же раб, то получит свободу, 10.000 аттических драхм и гражданские права своего господина. Те же награды назначаются и доносчикам. Никто из получающих награды не будет вноситься в наши записи, и имя его останется неизвестным».

Таково было проскрипционное объявление триумвиров, если перевести его с латинского языка на греческий.

12. Первым из приговаривавших к смерти был Лепид, а первым из приговоренных — брат Лепида, Павел. Вторым из приговаривавших к смерти был Антоний, а вторым из приговоренных — дядя Антония, Луций: и Павел и Луций первые высказались за объявление Лепида и Антония врагами отечества. Третьим и четвертым были родственники вывешенных в другом списке намеченных консулами на следующий год Плотий, брат Планка, и Квинт, тесть Азиния. Они поставлены были на первом месте, впереди остальных, не столько ввиду их значения, сколько для возбуждения страха и лишения надежды на возможность спасти кого-нибудь. В числе осужденных был и Тораний, бывший, по свидетельству некоторых, опекуном Цезаря. Одновременно с обнародованием проскрипционных списков ворота города были заняты стражей, как и все другие выходы из него, гавани, пруды, болота и все места вообще, могущие считаться удобными для бегства или тайного убежища. Центурионам приказано было обойти всю территорию с целью обыска. Все это было произведено одновременно.

13. И вот тотчас же как во всей стране, так и в Риме, смотря по тому, где каждый был захвачен, начались неожиданные многочисленные аресты и разнообразные способы умерщвления. Отсекали головы, чтобы их можно было представить для получения награды, происходили позорные попытки к бегству, переодевания из прежних пышных одежд в непристойные. Одни спускались в колодцы, другие — в клоаки для стока нечистот, третьи — в полные копоти дымовые трубы под кровлею; некоторые сидели в глубочайшем молчании под сваленными в кучу черепицами крыши. Боялись не меньше, чем убийц, одни жен и детей, враждебно к ним настроенных, другие — вольноотпущенников и рабов, третьи — своих должников или соседей, жаждущих получить поместья. Прорвалось наружу вдруг все то, что до тех пор таилось внутри; произошла противоестественная перемена с сенаторами, консулами, преторами, трибунами, кандидатами на все эти магистратуры или состоявшими в этих должностях: теперь они бросались к ногам своих рабов с рыданьями, называли слугу спасителем и господином. Печальнее всего было, когда и такие унижения не вызывали сострадания.

14. Происходили всевозможные злодеяния, больше чем это бывает во время восстаний или при завоевании городов. Ибо в таких случаях люди боятся или политического врага или военного противника, но они при этом доверяют своим домашним; теперь же последних боялись больше, чем убийц: не боявшиеся их того не было на войне или при восстаниях — неожиданно убеждались, как домашние становились врагами либо вследствие скрытой до тех пор вражды, либо из-за обещанных им наград, либо ради хранящихся в доме золота и серебра. Каждый становился предателем по отношению к своим домашним и личную выгоду ставил выше сострадания к близкому человеку. А верный или благожелательный человек боялся помочь спрятать осужденного или отговариваться незнанием, боясь подвергнуться одинаковой каре. Теперь страх оказал обратное действие тому, что происходило при умерщвлении семнадцати человек: тогда, если кто-либо не был заранее официально намечен в проскрипциях, лишь некоторые внезапно были схвачены, все же одинаково пришли в страх и помогали друг другу. Теперь, после обнародования проскрипций, осужденные немедленно предоставлялись всем, остальные же, будучи спокойны за свою участь, в погоне за выгодою, охотились за другими для убийц из-за обещанного вознаграждения. Прочая толпа грабила дома убитых, причем жажда наживы отвлекала их сознание от бедствий переживаемого времени. Более благоразумные и умеренные люди онемели от ужаса. И им представлялась невероятной мысль, что в других городах и государствах распри приводили к разрушению, а согласие спасало, здесь же после того, как прежние раздоры правителей довели государство до гибели, теперь возвратившееся к ним единомыслие готовит такое бедствие.

15. Одни умирали, защищаясь от убийц, другие не защищались, считая, что не подосланные убийцы являются виновными. Некоторые умерщвляли себя добровольным голоданием, прибегая к петле, бросаясь в воду, низвергаясь с крыш, кидаясь в огонь, или же сами отдавались в руки убийц или даже просили их не мешкать. Другие, униженно моля о пощаде, скрывались, чтобы избежать смерти, пытались спастись подкупом. Иные погибали, вопреки воле триумвиров, жертвою ошибки, вследствие личной вражды к ним убийц. Труп не означенного в списке распознавался по тому, что голова его не была отсечена от туловища. Дело в том, что головы проскрибированных выставлялись на форуме перед рострами, где доставлявшие должны были получать вознаграждение. Впрочем, в некоторых случаях в не меньшей степени проявлялось рвение и мужество жен, детей, братьев и рабов, старавшихся спасти обреченных и придумывавших многочисленные для этого средства или погибавших вместе с ними, когда предпринятые меры не удавались. Некоторые убивали себя над трупами погибших. Из тех же, кому удалось избегнуть смерти, одни погибли при кораблекрушении, не будучи в состоянии уйти от судьбы; другие, вопреки всякому ожиданию, достигли впоследствии государственных должностей в Риме, были командирами на войне, получали триумфы. До такой степени время это было полно всяких неожиданностей.

16. И это происходило не в большом каком-нибудь городе, не в слабой и маленькой царской резиденции; могущественнейшего властителя стольких народов на суше и на море божество подвергло таким потрясениям, доведя его, в конце концов, через ряд испытаний до нынешнего благоустройства. Правда, нечто подобное происходило в Риме уже при Сулле и еще до него при Гае Марии; наиболее замечательные из этих бедствий я описал в посвященных им главах, когда ко всему происходившему присоединялось еще и то, что трупы оставались без погребения. Все же настоящие события были более примечательны, отчасти вследствие носимого триумвирами звания, отчасти вследствие того таланта и счастья, с какими один из них утвердил власть на прочном фундаменте и оставил свой род и свое имя поныне царствующим. Из этих событий как более блестящие, благородные, так и более отвратительные, в памяти потому лучше сохранившиеся, что они недавно имели место, я изложу, но не все, ибо не заслуживают упоминания простое убийство, бегство или возвращение после амнистии, данной триумвирами, жизнь скрывавшихся после возвращения; достойно упоминания лишь то, что, будучи самым невероятным, более всего может поразить читателей и заставит поверить изложенному выше. Материала много, и многие римляне во многих книгах описали это каждый по-своему. Я же только опишу немногое, но характерное в том или ином отношении, что может доказать истинность происшедших событий и благополучие настоящего времени; поступить иначе потребовало бы пространного изложения.

17. Случайно преследование началось с тех, кто занимал еще магистратуры. И первым был умерщвлен народный трибун Сальвий. Эта должность по закону священна, неприкосновенна и обладала громадным авторитетом, так что, опираясь на нее, можно было подвергнуть тюремному заключению даже некоторых консулов. Сальвий был тот народный трибун, который воспрепятствовал вначале признанию Антония врагом отечества, а впоследствии поддерживал во всем Цицерона. Узнав об объединении триумвиров и о приближении их к Риму, он пригласил на пир близких ему лиц, так как недолго уже ему с ними придется быть вместе. Когда на пиршество ворвались солдаты, гости в смятении и страхе вскочили. Центурион, командовавший отрядом, приказал всем спокойно возлежать за столом, Сальвия же, схватив за волосы, отбросил с его места за стол сколько было необходимо и отрубил ему голову, а присутствующим еще раз приказал оставаться неподвижными в том положении, в каком они были, чтобы, в случае если поднимется шум, им не подвергнуться той же участи. И гости, действительно, после удаления центуриона, остолбенев, безмолвные, возлежали до глубокой ночи около трупа трибуна.

Вторым погиб претор Минуций в тот момент, когда он председательствовал в народном собрании на форуме. Узнав о приближении солдат, он вскочил со своего места, побежал и, раздумывая, куда ему скрыться, переменив одежду, вбежал в одну из мастерских, отослав от себя рабов и знаки своего достоинства. Но те из чувства уважения и сострадания остались и тем самым против воли облегчили убийцам отыскать претора.

18. Другого претора, Анналиса, в то время когда он посещал граждан вместе с сыном, кандидатом в квесторы, и собирал голоса в его пользу, бывшие с ним друзья и ликторы покинули, узнав, что его имя дополнительно включено в списки. Анналис, убежав к одному из своих клиентов, занимавшему небольшой, дешевый, совершенно невзрачный дом в предместье, скрывался в нем в безопасности, пока собственный сын его, заподозрив бегство его к клиенту, привел убийц к домику, получив за это от триумвиров имущество отца и назначение в эдилы. Но когда вскоре затем сын возвращался с попойки, те же самые солдаты, умертвившие его отца, из-за какой-то ссоры покончили и с ним.

Тураний, ранее бывший претором, отец юноши, вообще распущенного, но пользовавшегося влиянием у Антония, просил центурионов отсрочить ему казнь на короткое время, пока сын его упросит Антония. Те же со смехом сказали: «Уже упросил, да только наоборот». Старик, поняв в чем дело, снова попросил отсрочку на самое короткое время, чтобы повидаться с дочерью. При свидании с нею он велел ей не вступать во владение отцовским наследством, чтобы и из-за нее брат не просил Антония. Случилось, однако, что этот сын, промотав позорно все состояние и будучи уличен в воровстве, должен был, по приговору суда, отправиться в изгнание.

19. Цицерон, пользовавшийся после смерти Гая Цезаря таким влиянием, что тогда возникло своего рода единовластие демагога, был осужден на смерть вместе со своим сыном, братом, племянником и всеми родственниками, единомышленниками и друзьями. Во время бегства на лодке он не вынес неприятности качки и, велев причалить у собственной виллы вблизи италийского города Капуи — эту виллу я осмотрел для ознакомления с этим печальным событием, — не двигался с места. В то время как преследовали его — его-то ревностнее всех искал Антоний, и для него старались все, — к нему в спальню влетели вороны и стали каркать, так что он проснулся, и стали стаскивать с него тогу; рабы, истолковывая происходящее как знамение богов, поместили Цицерона на носилки и снова понесли его к морю через лесную чащу. Между тем многие партиями бродили и расспрашивали, не видели ли Цицерона; все из расположения и сострадания к нему говорили, что он, отчалив на лодке, плывет уже по морю. Но один сапожник, клиент Клодия, бывшего жесточайшим врагом Цицерона, указал центуриону Ленату с его немногочисленными спутниками тропинку. Тот погнался и, заметив, что рабы, окружавшие Цицерона, гораздо многочисленнее, чем его спутники, и готовы защищаться, прибегнул к военной хитрости и закричал: «Центурионы, находящиеся в тылу, идите за мной сюда!». Тогда рабы испугались, полагая, что приближается превосходящий их числом отряд.

20. Ленат, в свое время выигравший процесс благодаря Цицерону, вытащив из носилок Цицерона, отрубил ему голову, или, скорее, по неопытности отпилил ее, так как он три раза ударил по шее. Отрезал он также и руку, которой Цицерон писал речи против Антония как тирана, назвав их в подражание Демосфену «Филиппиками». Немедленно некоторые, кто на конях, кто на судах, поспешили с этим известием к Антонию. Ленат издали показал голову и руку, потрясая ею в воздухе, Антонию, председательствовавшему на форуме. Тот чрезвычайно обрадовался, увенчал центуриона и сверх назначенной награды подарил ему 250.000 аттических драхм за уничтожение величайшего из всех его противников и самого непримиримого. Голова Цицерона и рука очень долгое время висели на форуме перед трибуной, с которой он прежде обычно обращался к народу с речами. И посмотреть на это стекалось больше народу, чем прежде послушать его. Говорят, что за обеденным столом Антоний голову Цицерона ставил на стол, пока не насытился этим отвратительным зрелищем. Так погиб Цицерон, муж, прославляемый за свое красноречие и до сих пор, оказавший отечеству величайшие услуги во время своего консульства, а теперь он и после смерти подвергался глумлению. Сын его уехал еще раньше в Грецию к Бруту. Квинт же, брат Цицерона, схваченный вместе со своим сыном, просил убийц умертвить его ранее сына; а так как сын обращался с противоположной просьбой, убийцы сказали, что уладят их спор, и, разбившись на две группы, умертвили их, по данному знаку, обоих одновременно.

21. Игнаций, отец и сын, державшие друг друга в объятиях, были убиты одним ударом. Их головы были отсечены, а туловища оставались обнявшимися. Бальб, чтобы не быть обнаруженным, идя вместе с сыном, отправил его вперед бежать к морю, сам же следовал за ним на небольшом расстоянии. Когда кто-то, по ошибке, сообщил ему, что сын его схвачен, он вернулся и сам призвал убийцу. Случилось, что и сын погиб при кораблекрушении. Так сама судьба в ту пору усугубляла несчастия. Арунций с трудом уговорил сына, не соглашавшегося бежать без него, спасти свою юную жизнь. Мать, провожавшая его до ворот, вернулась домой, в расчете, что предаст тело убитого мужа погребению. Узнав, что сын погиб в море, она покончила с собой голодом. Таковы примеры хороших и худых сыновей.

22. Два брата, по имени Лигарии, совместно приговоренные к смерти, скрывались под печкой, пока рабы их не открыли, и один из них был тотчас же умерщвлен, а другой убежал; узнав о гибели брата, он бросился с моста в воду. Когда рыбаки вытащили его, думая, что он не нарочно бросился, а случайно упал в воду, он долго сопротивлялся и порывался снова идти к реке. Но так как рыбаки одержали верх над ним, он, стараясь избавиться от них, сказал: «Вы не меня спасаете, а самих себя губите вместе со мною, помещенным в списке». Однако рыбаки из жалости к нему и теперь старались его спасти, пока какие-то солдаты, охранявшие мост, заметили это, прибежали и отрубили ему голову. Из двух других братьев один бросился в реку; раб искал его труп в течение пяти дней; найдя и увидев, что его можно еще признать по чертам лица, отрубил ему голову ради награды. Второго брата, скрывавшегося в яме с навозом, вьщал другой раб; убийцы, брезгуя войти в яму, копьями стали колоть его и выгнали из ямы, отсекли голову, как он был, даже не обмыв ее. Еще один человек в тот момент, когда брат его был задержан, подбежав и не зная, что сам он осужден вместе с ним, сказал: «Убейте меня раньше него». На это центурион, имевший при себе точный список, заметил: «Ты требуешь справедливого; ведь ты помещен ранее его». С этими словами он, согласно предписанному порядку, умертвил обоих, одного за другим. Таковы примеры поведения братьев.

23. Укрыв Лигария, его жена брала с собою в его убежище одну только рабыню. Будучи предана ею, она следовала за людьми, несшими голову мужа, с криком: «Я его скрывала, а укрывателям установлено такое же наказание». Так как никто ее все же не умертвил и не донес о ней, она сама добровольно пришла к должностным лицам. Когда же и они из-за этой любви к мужу пощадили ее, она уморила себя голодом. Я упомянул о ней здесь потому, что, потерпев неудачу в попытке спасти мужа, она покончила с собою голодом. О тех же, которые с большей удачей проявляли любовь к мужу, я упомяну в рассказе о спасшихся мужьях.

Зато другие жены преступно строили козни своим мужьям. К таковым принадлежит та, которая была замужем за Септимием, но соблазнена была каким-то приятелем Антония. Страстно стремясь сменить сожительство на брак, она добилась своего, через любовника, у Антония. Тотчас же Септимий был включен в проскрипционные списки. Узнав об этом и не подозревая о постигшем его несчастье, он искал спасения у нее. Но она, притворившись, что любит его, заперла двери и сторожила мужа, пока не появились убийцы. И в тот же день, когда они умертвили ее мужа, она праздновала свой новый брак.

24. Саласс убежал из Рима, но, испытывая жажду, вернулся ночью в город, когда, по-видимому, наибольшая опасность уменьшилась. Дом его оказался, однако, уже проданным, один лишь привратник, проданный вместе с домом, узнал его, предоставил ему свое жилище, обещал скрывать его местопребывание и по возможности доставлять ему пищу. Саласс приказал ему вызвать его жену из дома. Та, представившись, что страстно желает прийти, но что боится сделать это ночью, потому что это подозрительным покажется рабыням, сказала, что придет с наступлением дня. Когда день наступил, она отправилась за убийцами, между тем как привратник еще раз побежал в ее дом, чтобы побудить ее поспешить. Саласс же, испугавшись после ухода привратника, не со злым ли умыслом он отправился, поднялся на крышу и стал наблюдать за происходящим. Увидев, что не привратник, а его собственная жена ведет в дом убийц, он бросился вниз с крыши. Фульвий убежал к своей рабыне, бывшей его любовнице, отпущенной на свободу и получившей приданое к браку. Несмотря на столько добра, полученного от Фульвия, она его выдала из ревности к той, которая сочеталась с ним законным браком после нее. Приведенных примеров низких женщин достаточно.

25. Самнит Стаций, оказавший большие услуги самнитянам в Союзническую войну, за выдающиеся подвиги, богатство и знатное происхождение принятый в римский сенат на 80-м году жизни и попавший в списки из-за своего богатства, предоставил свой дом народу и рабам на разграбление и отчасти даже сам выбрасывал вещи толпе. Затем он поджег опустевший и запертый дом и погиб в нем, причем огонь охватил много других зданий в городе. Капитон только приоткрывал двери дома, убивал ломившихся в дверь убийц по одному и погиб сам, когда ворвалась масса людей, причем перебил многих. Ветулин собрал большой отряд вокруг Регия как из самих проскрибированных, так и из тех, кто бежал вместе с ними, и из тех 18 городов, которые, будучи предназначены в награду солдатам, крайне возмущены были этим. С этими силами Ветулин уничтожал сновавших по стране центурионов; потом, когда более многочисленное войско было послано против него, он и тогда, не прекратив борьбы, переправился в Сицилию к Помпею, укрепившемуся в ней и принимавшему беженцев. Ветулин вел упорную борьбу, пока побежденный во многих сражениях, не отправил сына и всех остальных проскрибированных в Мессину, а сам, увидя, что корабль уже отплыл в море, бросился в гущу врагов и тут погиб в сече.

26. Назон, преданный своим вольноотпущенником, который раньше был его любовником, выхватил у одного из воинов меч и, убив одного лишь предателя, сам отдался в распоряжение убийц. Один верный господину раб усадил его на холм, а сам отправился к морю с целью нанять для него судно. Возвращаясь, он увидел, что его хозяина убивают и что тот уже испускает дух, и громко вскрикнув: «Подожди минутку, господин», он убивает центуриона, внезапно напав на него. А после этого он покончил с собою и сказал господину: «Теперь ты отомщен». Луций дал своим двум вернейшим вольноотпущенникам золото и направился к берегу моря; после того как те убежали, он вернулся и, отчаявшись в своем спасении, отдался убийцам. Лабиен, во время сулловских проскрипций многих захвативший и казнивший, теперь счел постыдным не подвергнуться с достоинством той же участи. Выйдя за ворота дома, он сел на кресло и ожидал убийц. Цестий скрывался за городом у преданных ему рабов. При виде центурионов, носившихся постоянно с оружием и головами, он не мог выдержать постоянного страха и велел рабам развести костер, чтобы они могли сказать, что хоронят якобы умершего Цестия. Едва они, обойденные таким образом Цестием, зажгли костер, как он бросился в него. Апоний, укрывшись в безопасном месте, не вынес житейских невзгод и сам отдался в руки палачей. Другой человек нарочно сидел в открытом месте, и так как убийцы не являлись, тем временем повесился.

27. Луций, зять бывшего в то время консулом Азиния Поллиона, бежал морем, но не будучи в силах перенести невзгоды бури, бросился в пучину. Цесенния, убегавшего с криком, что он не внесен в списки, но что из-за его денег на него злоумышляют, преследовавшие подвели к списку и велели прочесть собственное свое имя и в то время, как он читал, убили. Эмилий, не зная, что он попал в список, и видя, как преследуют кого-то другого, спросил преследующего центуриона, кто осужден на смерть. Центурион, узнав Эмилия, сказал: «Ты и он», и умертвил обоих. Циллон и Деций, узнав при выходе из сената, что их имена стоят в списках, растерялись и побежали через ворота, хотя еще никто их не преследовал; самое это бегство выдало их встретившимся на пути центурионам. Ицилий, тот самый, который, будучи судьей в деле Брута и Кассия (когда наблюдал за судом Цезарь с толпою солдат), в то время как остальные судьи тайно подали голоса за обвинение, один открыто положил оправдательный голос в урну, забыл о своем великодушном свободолюбии, стал под выносившееся мертвое тело вместе с несшими носилками и нес покойника. Стража у ворот, увидев, что несущих покойника одним больше, чем это было обычно, не подозревая несущих, стали осматривать носилки, не притворился ли кто мертвецом. Носильщики изобличили Ицилия как человека, не принадлежавшего к одной профессии с ними, и, убийцы, установив личность Ицилия, умертвили его.

28. Вар был выдан своим вольноотпущенником в то время, как он, бродя с одной горы на другую, попал в Минтурнские болота, где и остановился на отдых, чтобы набраться сил. В то время как жители Минтурна, разыскивая гнездо бандитов, обходили болота, закачавшаяся верхушка тростника обнаружила местопребывание Вара. Будучи схвачен, он заявил, что он — бандит и, приговоренный к смерти, не протестовал против этого. Когда же его намеревались пытать, чтобы он выдал сообщников, он не выдержал этого, как несовместимого со своим достоинством, и сказал: «Запрещаю вам, минтурнцы, меня, бывшего консула и — что для ныне властвующих важнее проскрибированного, пытать и убивать. Ибо если уже мне нельзя избежать смерти, то лучше погибнуть от руки равных мне по достоинству». В то время как минтурнцы все еще не верили и считали его рассказ вымыслом, центурион, делавший обход, узнал его и отрубил ему голову, а туловище оставил минтурнцам. Ларг был захвачен в то время, когда он скитался по полям, хотя разыскивали не его, но другого. Сжалившись над ним, когда он попал им в руки, хотя они его и не искали, они отпустили его на свободу в лес. Но преследуемый другими, он побежал к первым и сказал: «Лучше вы убейте меня, вы, сжалившиеся надо мною, чтобы вам получить награду, а не им». Так он оплатил им своею смертью за их человеколюбие.

29. Руф, имевший прекрасный дом, сдававшийся в наем, по соседству с Фульвией, женой Антония, раньше не уступал его Фульвии, желавшей купить дом, теперь же принес его ей в дар и все же подвергся проскрипции. Голову его, принесенную Антонию, последний, сказав, что она не нужна, отослал жене, которая велела выставить ее, вместо форума, перед наемным домом. Другой имел прелестную тенистую виллу, где был красивый и глубокий грот, что, вероятно, и послужило причиной того, что он подвергся проскрипции. Случайно он находился в гроте, ища прохлады от жары, и в то время как убийцы еще вдали бежали за ним, раб, направив его в угол грота, надел тунику господина и притворился, что он — хозяин и находится в страхе. И, вероятно, он был бы умерщвлен, если бы один из рабов не указал на обман. После казни господина народ не переставал выражать свое негодование перед высшими должностными лицами, пока не настоял на том, чтобы доносчик был распят, а хотевший спасти господина получил свободу. Скрывавшегося Гатерия выдал его раб; тотчас же получив свободу, он выступил покупателем при распродаже с торгов имущества убитого и жестоко издевался над его людьми. А те молча, в слезах, следовали за ним повсюду. Народ вознегодовал на это, и триумвиры его, как преступившего границы должного, снова отдали в рабство детям проскрибированного. Таковы бедствия, происшедшие с мужчинами.

30. Тогдашняя превратность судьбы постигла и сирот из-за их богатства. Так, один мальчик по дороге в школу был убит вместе со своим учителем, который обнял его и не отпускал. Атилий, только что надевши мужскую тогу, шел, согласно обычаю, в процессии друзей в храм для совершения жертвоприношения. Когда неожиданно его имя было внесено в списки, друзья и рабы разбежались. Одинокий и оставленный всеми, он после столь торжественной процессии отправился к матери. Когда же и та из страха его не приняла, он, не решившись просить милосердия у других после отказа матери, побежал на гору. Оттуда сойдя от голода на равнину, он был схвачен человеком, который захватывал прохожих и, связав, принуждал их к работе. Но так как он по своей изнеженности не мог работать, то с надетыми на него цепями убежал на проезжую дорогу, отдался в руки проходившим центурионам и был убит.

31. В то время как происходили все эти события, Лепид праздновал триумф над испанцами и издал эдикт следующего содержания: «В добрый час! Приказываю всем мужчинам и женщинам приносить жертву и праздновать настоящий день. Кто будет уличен в невыполнении настоящего приказания, будет считаться в числе проскрибированных». Лепид праздновал триумф в храмах, причем все принимали участие в процессии в праздничной одежде, но с ненавистью в душе. Домашнее имущество проскрибированных было расхищено. Немногие, однако, покупали их имения, стыдясь пользоваться чужим несчастьем и полагая, что не на радость им будет достояние погибших, что небезопасно вообще быть замеченным с золотом или серебром, что приобретение нового небезопасно теперь, тем более что и владеть прежним имуществом сопряжено с опасностью. Лишь некоторые решались делать приобретения, и за очень дешевую цену, потому что других покупателей не было. Поэтому-то триумвирам, надеявшимся, что полученной выручки хватит на военные издержки, недоставало еще двухсот миллионов драхм.

32. Объявив об том в народном собрании, триумвиры составили список 1.400 женщин, владевших наибольшим состоянием. Им надлежало, представив оценку имущества, внести на военные нужды сумму, какую каждой назначат триумвиры. Скрывшим что-либо из имущества или неправильно оценившим его назначены были наказания, а осведомлявшим об этом как свободным, так и рабам — награды. Женщины решили обратиться с просьбой о защите к родственницам триумвиров. Они были приняты сочувственно сестрой Цезаря и матерью Антония, но с трудом перенесли оскорбление, будучи прогнаны от дверей Фульвией, женой Антония. И вот, протискавшись на форуме к трибуне, где заседали триумвиры, в то время как народ и стража расступились перед ними, женщины произнесли следующую речь, избрав для этой цели Гортензию: «Как и подобало таким женщинам как мы, нуждавшимся в вашей помощи, мы обратились к вашим женам. Но испытав, что совсем не подобало нам, от Фульвии, мы ее поступком вынуждены совместно явиться на форум. Вы отняли уже у нас родителей, детей, мужей и братьев под тем предлогом, что вы были оскорблены ими. Если же вы еще отнимите у нас и средства к существованию, то поставите нас в тяжелое положение, недостойное нашего происхождения, образа жизни и природы женщины. Если вы считаете себя обиженными нами так же, как мужчинами, то подвергните нас, подобно им, проскрипции. Если же мы, женщины, никого из вас не объявляли врагом отечества, не разрушали домов, не подкупали войск, не приводили армий против вас, не препятствовали вам достигнуть власти и почета, то почему мы должны подвергнуться карам, не будучи соучастницами во всем этом?

33. К чему нам платить налоги, раз мы не участвовали ни в отправлении государственных должностей, ни в почестях, ни в предводительстве войсками, ни вообще в государственном управлении, из-за которого вы теперь спорите, доведя нас уже до столь больших бедствий? Вы скажете: потому, что теперь война. Но когда войны не было? И когда женщины платили налоги, женщины, которых сама природа освобождает от этого у всех народов? Наши матери, правда, всего один раз, вопреки нашему полу, собрали налог: это когда грозила опасность всему вашему господству и даже самому городу, когда нам угрожали карфагеняне. Но и тогда женщины вносили налог добровольно и притом не с земель, имений или домов, без чего не может существовать свободная гражданка, но только из своих собственных украшений, к тому же не подвергавшихся оценке, не под угрозой указчиков или доносчиков, не по принуждению или насилию, а вносили столько, сколько сами пожелали. И какой у вас сейчас страх за государственную власть или отечество? Когда наступит война с галлами или парфянами, и мы окажемся не хуже наших матерей в стремлении спасти отечество. Но для гражданской войны мы никогда не станем вносить вам денег или помогать вам в борьбе друг с другом. Мы не вносили налогов ни при Цезаре, ни при Помпее, ни Марий, ни Цинна не принуждали нас к этому, ни даже Сулла, тиран отечества. А вы еще говорите, что упорядочиваете государственный строй!»

34. Пока Гортензия произносила эту речь, триумвиры возмущались. Неужели женщины, в то время как мужчины сохраняли спокойствие, осмеливаются выступать в народном собрании, требовать отчета у магистратов в их действиях? Неужели, в то время как мужчины несли тяготы войны, женщины будут отказываться вносить деньги? Триумвиры приказали служителям стащить женщин с трибуны. Но так как поднялся протест в окружавшей толпе, и служители приостановили выполнение приказания, триумвиры заявили, что откладывают рассмотрение вопроса на следующий день. А на другой день они приказали лишь 400 вместо 1.400 матронам объявить стоимость своего состояния. Из мужчин же всякий владевший более чем 100.000 сестерций, как гражданин, так и иностранец, вольноотпущенник, жрец и все иностранцы без каких-либо исключений подлежат этому распоряжению под страхом таких же наказаний и таких же наград за доносы. Все должны были 1/50 часть своего имущества немедленно отдать триумвирам взаймы и внести годовой доход на военные нужды.

35. Таковы были напасти, выпавшие на долю римлян из-за распоряжений триумвиров. Войско, которое теперь делало, что хотело, поступало еще хуже. Так как триумвиры находили в своей деятельности поддержку лишь в солдатах, то последние требовали у них дома осужденных, их земли, их виллы или целые имения; другие настаивали на усыновлении их выдающимися лицами; третьи действовали на свой страх и риск, убивая непроскрибированных и грабя дома невиновных. В конце концов триумвиры даже предписали одному из консулов положить предел происходящим правонарушениям. Но тот, боясь затронуть солдат, чтобы не вооружить их против себя, арестовал и распял несколько рабов, которые, одетые солдатами, совершали вместе с ними беззакония.

36. Таковы, в большинстве случаев, были крайние пределы несчастий, постигших приговоренных. То же, что, против ожидания, происходило с некоторыми, как, например, избавление от гибели тогда или почет впоследствии, это и мне приятнее рассказывать и читателям полезнее знать, чтобы и они не отчаивались в несчастьях. Так, для некоторых оказалось возможным бежать к Кассию или к Бруту или в Африку к Корнифицию, который также стоял за демократию. Большинство отправилось в Сицилию, соседящую с Италией, где Помпей охотно принимал их к себе. В самом деле, Помпей в то время оказывал исключительное внимание несчастным, рассылал всюду гонцов, приглашавших всех к нему, обещал спасшим кого-либо — свободным и рабам двойную награду сравнительно с тою, которая давалась арестовывавшим. Лодки и транспортные суда шли навстречу плывшим по морю; триремы крейсировали вдоль берегов, подняв у себя сигналы для блуждающих и спасая попадавшего им навстречу. Сам Помпей выходил навстречу прибывавшим и тотчас же снабжал их одеждой и предметами домашнего обихода. Достойным он давал командные должности в армии или флоте. И когда впоследствии он заключал мир с триумвирами, он согласился на него лишь при том условии, что мир распространен будет и на бежавших к нему. Таким образом Помпей оказал большие услуги для отечества, испытывавшего бедствия, и снискал себе добрую славу благодаря всему этому, в дополнение к отцовской славе, и притом не меньшую, чем последняя. Другие же, разными способами бежавшие или скрывавшиеся, проводили время, строя под давлением горя всякие планы, кто за городом, кто на кладбищах, а кто и в самом городе, пока не был заключен мир. И поразительные примеры любви жен к мужьям, преданности детей к родителям и — вопреки природе вещей — рабов к господам имели тут место. Наиболее удивительные из них я опишу.

37. Павел, брат Лепида, вследствие того, что центурионы пощадили его как брата верховного правителя, благополучно отплыл к Бруту, а потом в Милет, откуда, даже несмотря на приглашение вернуться после заключения мира, отказался выехать. Мать Антония держала у себя своего брата Луция, дядю Антония, даже и не скрывая его. Ибо и ее щадили центурионы как мать своего верховного правителя. Когда позже они все же стали замышлять вторгнуться в ее дом, она бросилась на форум и обратилась к сидевшему на трибунале вместе с коллегами по власти Антонию со словами: «Я доношу, самодержец, на самое себя: я скрывала у себя Луция и посейчас еще скрываю и буду скрывать, пока ты не казнишь нас обоих. Ведь такое наказание объявлено и для укрывающих». Антоний упрекнул ее в том, что она проявила себя хорошей сестрой, но недоброй матерью, ибо ей следовало не спасать теперь Луция, но помешать ему тогда, когда он ее сына предложил объявить врагом. Затем он поручил консулу Планку внести предложение о возвращении Луция из изгнания.

38. Мессала, молодой человек благородного происхождения, бежал к Бруту. Опасаясь его высокомерия, триумвиры издали следующий эдикт: «Поскольку Мессала, как доказали нам его родственники, даже и не был в Риме, когда убит был Гай Цезарь, он исключается из списков осужденных». Однако Мессала не воспользовался этим прощением. Когда же Брут и Кассий пали во Фракии, а войско их было еще многочисленно, были флот и деньги, были и большие надежды, войско избрало полководцем Мессалу; но последний, отклонив это избрание, убедил их покориться непреодолимой судьбе и присоединиться к армии Антония. Он был с Антонием в дружеских отношениях до тех пор, пока не завладела Антонием Клеопатра; тогда он в неудовольствии на него перешел на сторону Цезаря. Последний назначил его консулом вместо самого Антония, смещенного по постановлению народа, когда он вторично был объявлен врагом отечества. После того как Мессала был командиром военных кораблей в битве при Акциуме против Антония, Цезарь послал его против отложившихся галлов и после одержанной им победы даровал ему триумф. Бибул одновременно с Мессалой тоже получил милость: будучи назначен Антонием командующим флотом, он нередко был посредником в переговорах между Антонием и Цезарем, был назначен Антонием префектом Сирии и в этом звании там скончался.

39. Ацилий тайно бежал из города. Когда домашний раб выдал его солдатам, Ацилий, пообещав им еще большую сумму денег, убедил их послать некоторых из их среды к своей жене с условленными знаками, которые сам им вручил. Жена предложила им все свои украшения, сказала, что дает их с тем, чтобы они, в свою очередь, сдержали свое обещание, но не уверена, сдержат ли они его. И в любви к мужу она не оказалась обманутой: солдаты наняли судно для Ацилия и доставили его в Сицилию. Лентула, тайно бежавшего в Сицилию, жена просила взять ее с собой и с этой целью не спускала с него глаз. Он не желал, чтобы она подвергалась опасности наравне с ним. Будучи назначен Помпеем претором, он сообщил жене, что он спасся и состоит претором. Она, узнав, где находится муж, убежала из-под надзора матери с двумя рабами, с которыми благополучно совершила трудный путь под видом рабыни и вечером из Регия переправились в Мессину. Легко разыскав преторскую палатку, она застала Лентула не в пышной обстановке претора, но с непричесанными волосами, лежащим на земле, в неприглядных условиях, все это из-за тоски по жене.

40. Апулею жена пригрозила, что выдаст его, если он бежит один. И вот против воли он взял ее с собою. Помогло ему в бегстве, которого никто не подозревал, то обстоятельство, что он отправился в путь вместе с женой, рабами и рабынями, на глазах у всех. Жена Анция завернула его в постельный мешок и поручила носильщикам за плату доставить его из дома к морю, откуда он и убежал в Сицилию. Жена Регина своего мужа ночью спустила в канал для стока нечистот, куда днем солдаты не решились войти из-за зловония; в следующую же ночь она нарядила его угольщиком и велела гнать перед собой осла, нагруженного углем, сама же, сидя в носилках, подвигалась впереди него на коротком расстоянии. Одному из воинов возле ворот носилки показались подозрительными, и он стал их обыскивать. Регин испугался и, прикинувшись одним из пешеходов, просил солдата оставить женщин в покое. Тот ответил ему как угольщику, грубо, но скоро узнал его — он прежде как-то был в походе под его начальством в Сирии — и сказал: «Иди себе спокойно, император, ибо мне приличествует и теперь так тебя называть». Своего мужа, Капония, выпросила себе его жена у Антония, бывшая до тех пор целомудренною, она так одно несчастье исцелила другим.

41. Сын Геты представился, будто он сжигает во дворе дома труп повесившегося отца. Тайком он держал отца в недавно приобретенном имении. Там старик, чтобы быть незамеченным, надел кожаную повязку на один глаз. Когда наступил мир, он снял повязку, но глаз от бездействия уже потерял способность видеть. Оппия, желавшего вследствие своей немощной старости остаться на месте, сын нес на своих плечах по Риму, пока не доставил его за ворота; во время остального пути до Сицилии он вел его или нес и таким образом доставил на место; никто ничего не заподозрил и не подшучивал при виде этой сцены. Ведь и Эней, как пишут, возбудил уважение в врагах, когда нес на плечах отца. Впоследствии народ, восхваляя подвиг юноши, избрал его эдилом. Так как вследствие конфискации имущества у него не было средств для покрытия издержек по должности, то ремесленники исполняли требуемую должностью работу даром, и каждый из зрителей бросал на арену какую хотел монету, так что он снова стал зажиточным человеком. На могильной плите Арриана согласно его завещанию было высечено: «Погребенный здесь был осужден на смерть, а сын его, неосужденный, спас его и бежал вместе с ним».

42. Было два Метелла: сын и отец. Из них отец, будучи полководцем у Антония, в битве при Акциуме попал в плен, но не был опознан. Сын его, принимавший участие в войне на стороне Цезаря, также командовал частью войска в сражении при Акциуме. В то время как Цезарь осматривал на Самосе пленных, сын восседал вместе с ним, а старика-отца подвели к ним с растрепанными волосами, в жалком виде, грязного и вследствие всего этого потерявшего свой прежний облик. Как только он был назван глашатаем в списке пленных, сын соскочил с помоста и, с трудом узнав отца, с плачем обнял его. Потом, сдерживая рыдания, он сказал Цезарю: «Он был тебе врагом, Цезарь, я же — союзником. Тебе надлежит его подвергнуть казни, меня же наградить. И вот я прошу тебя или сохранить жизнь отца ради меня или же предать смерти за него». Сострадание охватило всех присутствовавших, и Цезарь согласился пощадить Метелла, хотя тот и был его злейшим врагом и много раз с презрением отвергал многочисленные дары, предлагаемые ему Цезарем, если он перейдет от Антония к нему.

43. Рабы Марка благодаря своей преданности к нему и счастливой судьбе во все время действия проскрипционных списков скрывали его внутри дома. Когда объявлена была амнистия, он вышел из дома, словно из изгнания. Гирций, бежав из города вместе с домашними рабами, бродил по Италии, освобождая арестованных и собирая вокруг себя беглецов, опустошая сначала маленькие города, потом и большие, пока не стал во главе достаточно значительного отряда и не покорил племя бруттиев. Когда против него отправлено было войско, он со всею своею свитою предался Помпею. За Рестионом, думавшим, что он бежит один, следовал незаметным образом домашний раб, некогда выросший в его доме и видевший от него много добра, а потом за нерадивость заклейменный. Этот раб, представ перед господином, отдыхавшим среди болота, испугал его своим появлением. Раб сказал находившемуся в страхе Рестиону, что он не чувствует своего теперешнего клейма, но помнит больше о прошлых благодеяниях. Укрыв господина в какой-то пещере, он стал работать и, насколько мог, доставлял ему пищу. Когда у солдат, очутившихся вблизи пещеры, возникло подозрение насчет Рестиона и они направились к нему, раб, смекнув, последовал за ними и, забежав вперед, убил какого-то старика, шедшего по дороге, и отрубил ему голову. Когда же изумленные солдаты задержали его как убийцу прохожего, он сказал: «Я умертвил Рестиона, моего господина, наложившего на меня вот это клеймо». И они, отняв у него голову, чтобы получить награду, поспешили обратно в Рим. Раб же, уведя хозяина из пещеры, отплыл вместе с ним в Сицилию.

44. Аппий отдыхал на своей вилле, когда к нему ворвались солдаты. Раб одел его в свою одежду, сам же, улегшись на постель, как если бы он был господин, добровольно принял смерть вместо него, стоявшего вблизи под видом раба. Когда солдаты заняли дом Менения, раб сел в носилки господина и был вынесен другими рабами, соучастниками всего дела, после чего он и был, согласно его воле, убит вместо Менения, а тот бежал в Сицилию. Вольноотпущенник Виния Филемон, живший в роскошном доме, спрятал Виния в центре дома в железном ящике, какой римляне обыкновенно держат для денег или книг; по ночам он приносил Винию пищу вплоть до наступления гражданского мира. Другой вольноотпущенник, охранявший надгробный памятник своего господина, укрыл тут же, вместе с отцом, и сына его, приговоренного к смерти. Лукреций, скитавшийся с двумя верными рабами, испытывая недостаток пищи, направился в Рим к жене, его несли на носилках рабы, как больного. Так как у одного из несших сломалась голень, он пошел пешком, положив руку на плечо другого. Находясь у ворот в том самом месте, где отец его, проскрибированный Суллой, был захвачен, он увидел бегущий отряд солдат. Испуганный зловещим совпадением места, он укрылся вместе с рабами в склепе. Когда кладбищенские грабители стали обыскивать гробницы, раб добровольно дал им себя ограбить, а Лукреций тем временем убежал к воротам. Обождав здесь раба, Лукреций поделился с ним одеждой и явился к жене. Он был укрыт ею на двойной крыше в пролете, пока некоторым не удалось добиться от триумвиров прощения для него. Впоследствии, при восстановлении мира, он стал консулом.

45. Сергий скрывался у самого Антония, пока последний не уговорил консула Планка внести предложение о возвращении его. В благодарность за это Сергий впоследствии, во время распри между Цезарем и Антонием, когда сенат ставил на голосование объявить Антония врагом отечества, лишь один открыто противился этому. Таким образом он спасся. Помпоний облачился в одеяние претора, а рабов нарядил в одежды, полагающиеся прислужникам претора по его должности. Он проследовал через весь город как претор — в сопровождении ликторов, будучи тесно окружен прислужниками, чтобы его не узнали другие. Сев у ворот в государственную колесницу, он отправился во внутреннюю часть Италии, причем все принимали его и провожали как претора, отправленного триумвирами к Помпею для заключения мира, пока на государственной триреме Помпоний не переправился к нему.

46. Апулей и Арунций, выдававшие себя за центурионов, а рабов своих нарядившие солдатами, проскочили через ворота в качестве центурионов, преследующих других. Во время дальнейшего следования они разделились и стали освобождать арестованных, собирали вокруг себя беглецов, потом, когда у каждого из них образовался достаточно сильный отряд, они достали военные знамена и оружие, что их отряду придавало вид настоящего войска. Так как каждый из них, центурионов, направлялся к морю, то однажды, расположившись на стоянку около какого-то холма, они с великим страхом смотрели друг на друга. На заре, спустившись с холма, каждый из них решил, что противная сторона — это войско, посланное против него, и, двинувшись навстречу друг другу, вступили в бой. Наконец, они узнали свою ошибку, бросили оружие, оплакивали происшедшее и обвиняли злой рок, во всем их преследующий. После этого один отплыл к Бруту, другой к Помпею. Один вместе с Помпеем возвратился, другой, по поручению Брута, управлял Вифинией, а после смерти Брута передал провинцию Антонию и был возвращен на родину.

Вольноотпущенник Вентидия связал его тотчас же после проскрипции, с целью якобы передать его палачам. Ночью он склонил на свою сторону рабов, переодел их воинами и вывел таким образом господина, как центуриона, за город. Они прошли всю Италию вплоть до Сицилии и часто располагались на отдыхе вместе с другими центурионами, разыскивавшими Вентидия.

47. Один гражданин, включенный в списки, был скрыт в гробнице своим вольноотпущенником. Так как он не мог выносить зловещего вида могилы, вольноотпущенник поместил его в плохой наемной комнате. Поблизости жил солдат, и гражданин не перенес этого страшного соседства. Вдруг он проявил после робости удивительное мужество: он остригся и стал руководить школой в самом Риме до наступления мирного времени. Эдил Волузий попал в проскрипционные списки; у него был друг, участник мистерий Исиды, он выпросил у него культовое одеяние и, надев на себя полотняное, доходящее до ног платье, нацепил собачью голову и в таком виде пробрался, якобы совершая таинства, к Помпею. Каленцы охраняли с оружием в руках своего согражданина Ситтия, много для них израсходовавшего благодаря своему исключительному богатству. Каленцы с угрозами сдерживали рабов, отражали солдат от стен города до тех пор, пока, с ослаблением смуты, не послали делегатов к триумвирам ходатайствовать за Ситтия и не добились того, чтобы он, не имея права жить в остальной Италии, оставался в своем родном городе. Так Ситтий первый или даже единственный человек находился в изгнании в своем родном городе. Варрон, философ и историк, с честью участвовавший в походе и командовавший войском, быть может, именно поэтому, как враг единовластия, подвергся проскрипции. Когда его родственники соревновались между собой в том, кому из них приютить его у себя, восторжествовал Кален; он спрятал его в вилле, где Антоний обычно останавливался во время путешествия: но ни один из рабов Варрона и Калена не донес, что Варрон скрывается в вилле.

48. Виргиний, человек красноречивый, указывал своим рабам, что если они убьют его из-за небольшого и к тому же неизвестного количества денег, они понесут всю тяжесть преступления и будут испытывать сильный страх относительно будущего, если же спасут его, они стяжают себе благочестивую славу и добрые надежды, а затем получат и деньги в гораздо большем количестве и более надежные. Рабы бежали вместе с ним, как если бы он был также раб, а когда господин их был опознан в городе, защищали его от солдат. Будучи схвачен последними, он и их убедил в том, что они хотят убить его не из вражды, но только ради денег. Деньги же, более надежные и более крупные, они получат, если проводят его до моря; жена обещала доставить ему туда судно и деньги. Солдаты, поверив этому, проводили его до моря. Так как Виргиний замешкался, она, решив, что он уже отправился по морю к Помпею, согласно уговору, отправилась обратно, оставив, однако, на берегу раба, чтобы тот сообщил о всем происшедшем Виргинию. Увидев его, раб побежал навстречу господину и, указав на корабль, еще видневшийся, рассказал о жене, деньгах и о причине, по которой он был оставлен на берегу. Солдаты опять всему поверили и, так как Виргиний просил их подождать, пока он вызовет обратно жену, или же последовать с ним к ней за деньгами, они, сев на судно, стали усердно грести и доставили его в Сицилию. Там, получив обещанное, они уже не покидали его, а служили ему до наступления мира. У Ребила судовладелец, взявший его на корабль, чтобы перевезти в Сицилию, потребовал денег, грозя донести на него, если не получит их. Но тот, как поступил и Фемистокл во время своего бегства, в свою очередь пригрозил, что донесет, так как он за деньги везет осужденного. Тогда судовладелец испугался и доставил его невредимым к Помпею.

49. Марк за то, что он был легатом Брута, был внесен в списки. Будучи захвачен после поражения Брута, он прикинулся рабом и его купил Барбула. Видя, что он человек толковый, он поставил его над остальными рабами и поручил ему заведование деньгами. Так как Марк был действительно во всем смышлен и разумен и выделялся по своему развитию среди рабов, Барбула относился к нему подозрительно. Однако он старался внушить ему надежду, что если он признается, что является одним из осужденных на смерть, он будет содействовать его спасению. Марк настойчиво отнекивался, выдумывая свое происхождение и имя своих прежних господ; тогда Барбула взял Марка с собою в Рим в надежде, что если он действительно из проскрибированньк, то побоится туда поехать. Но он последовал за господином. У ворот один из шедших навстречу Барбуле друзей, заметив, что Марк в качестве раба стоит возле него, тайно сообщил Барбуле о нем. Тот через Агриппу упросил Цезаря, и Марк был исключен из списка и сделался другом Цезаря. Немного времени спустя он занимал пост военачальника в битве против Антония при Акциуме; Барбула же командовал в войске последнего. Одинаковая судьба постигла обоих. Дело в том, что Барбула после поражения Антония, будучи взят в плен, прикинулся рабом, и Марк купил его, как бы не зная его. Рассказав все Цезарю, он просил за него и добился того, что ответил одинаковым образом Барбуле. Сходную судьбу разделили они впоследствии: оба они одновременно были консулами в Риме.

50. К Бальбину, бежавшему и потом возвратившемуся назад вместе с Помпеем, а немногим спустя бывшему консулом, обратился со следующей просьбой Лепид, при Цезаре сделавшийся из могущественного человека частным лицом. Меценат обвинил сына Лепида в заговоре против Цезаря, а также обвинял и его мать в укрывательстве. Самого Лепида, как потерявшего всякую силу, он ни во что не ставил. Мать молодого Лепида, требовал Меценат, как женщину не нужно уводить в качестве пленной, но надо было поручиться консулу, что она желает отправиться к Цезарю, молодого же Лепида Меценат послал к Цезарю в Акциум. Так как никто не брал на себя такого ручательства, Лепид часто обивал пороги Бальбина и часто являлся к нему в трибунал, где он производил суд; но так как Лепида постоянно отталкивали оттуда служители, ему удалось сказать только: «Сами обвинители свидетельствуют о моей невиновности, заявляя, что я не был соучастником жены или сына. Тебя я не поместил в проскрипционные списки, а сейчас сам стою гораздо ниже проскрибированных. Посмотри на превратности человеческой судьбы и на меня, стоящего теперь перед тобою в качестве просителя, позволь мне дать ручательство в том, что жена моя явится на суд к Цезарю, или позволь мне отправиться с нею к нему». Лепид еще не окончил своей речи, как на Бальбина такая перемена судьбы произвела столь сильное впечатление, что он освободил жену Лепида от поручительства.

51. Цицерон младший, сын Цицерона, послан был заблаговременно отцом, предвидевшим все эти события, в Грецию. Из Греции он направился к Бруту, а после смерти последнего прибыл к Помпею; у обоих он пользовался уважением, исполняя должности военачальника. Позже Цезарь, чтобы загладить предательство сына к своему отцу, назначил Цицерона младшего авгуром, а вскоре после этого — консулом и проконсулом Сирии. Этот-то Цицерон, в бытность свою консулом, читал вслух перед народом письмо Цезаря о поражении Антония при Акциуме и положил письмо на ту самую кафедру, на которой прежде лежала голова его отца. Аппий разделил свое состояние между рабами и отплыл с ними в Сицилию. Захваченные бурей, рабы, зарясь на деньги, поместили Аппия в лодку, перенеся его туда будто бы для большей безопасности. Случилось так, что тот, против ожидания, доплыл до Сицилии в лодке, а они погибли при кораблекрушении. Публий, казначей Брута, не согласившийся, несмотря на убеждения приверженцев Антония, выдать Брута, попал из-за этого в списки. Вернувшись, он сделался другом Цезаря, и когда однажды Цезарь собирался посетить его, поставил перед ним изображение Брута, за что и был осыпан похвалами Цезарем. Вот каковы были в основном неожиданные случаи с некоторыми осужденными на смерть — случаи гибели или спасения. Многие другие случаи я опустил.

52. В то время как происходили в Риме эти события, в провинциях из-за тех же междоусобий шли потрясающие войны. Из них более крупными были войны в Африке между Секстием и Корнифицием, в Сирии между Кассием и Долабеллой, в Сицилии — борьба с Помпеем. Много бедствий выпало на долю городов вследствие военной их оккупации. Если опустить более мелкие, то самыми крупными из этих городов и по своему значению самыми известными были Лаодикея, Тарс, Родос, Патары и Ксанф. Судьба каждого из них, чтобы упомянуть в общей сводке о самом важном, была следующая.

53. Часть Африки, отнятую римлянами у карфагенян, называют они старой Африкой; ту же, которою владел Юба, они захватили позднее1, при Гае Цезаре, и поэтому называют ее новой Африкой или Нумидией. Секстий, правивший Нумидией при Цезаре, потребовал от Корнифиция, чтобы тот уступил ему старую Африку, так как при дележе между триумвирами Цезарю досталась вся Африка2. Но тот ответил, что о дележе, устроенном триумвирами между собою, он не знает, а власть, полученную им от сената, не уступит другому лицу без распоряжения сената. Из-за этого-то возгорелась война между Секстием и Корнифицием. У Корнифиция было тяжеловооруженное и более многочисленное войско, у Секстия же — легковооруженное и более малочисленное. Произведя набег на внутренние владения Корнифиция, Секстий их присоединил к своим и, будучи осажден Вентидием, полководцем Корнифиция, с прибывшими с ним превосходящими силами, отражал его атаки. Лелий, другой полководец Корнифиция, опустошал провинцию самого Секстия и, обложив Цирту, стал осаждать ее.

54. Каждая сторона посылала послов касательно союза к царю Арабиону и так называемым ситтианцам, которые стали так называться по следующему случаю. Ситтий, не дождавшись разбора своего дела в суде в Риме, бежал. Собрав войско в самой Италии и в Испании, он переправился в Африку и оказывал военную помощь африканским царям, враждовавшим друг с другом, примыкая то к одному, то к другому из них. Так как те, к которым Ситтий присоединялся, постоянно одерживали победы, то Ситтий стяжал себе славу, а войско его оказалось блестяще обученным. Впоследствии он сражался на стороне Гая Цезаря, когда тот преследовал помпеянцев в Африке, убил Сабурру, полководца знаменитого Юбы, за что и получил в дар от Цезаря землю Масиниссы3, правда не всю, но лучшую часть ее. Масинисса был отцом упомянутого выше Арабиона и союзником Юбы. Его землю Цезарь подарил этому Ситтию и Бокху, царю мавританцев. Ситтий свою часть разделил между своими воинами. Арабион тогда бежал в Испанию к сыновьям Помпея. После убийства Цезаря4 он возвратился в Африку, посылая Помпею младшему различные вспомогательные африканские войсковые части в Испанию и получая их обратно обученными военному делу; он отнял у Бокха землю и коварным образом уничтожил Ситтия. Сочувствуя помпеянцам, он, тем не менее, всегда уклонялся от присоединения к их партии, как не пользующейся никаким успехом, и примкнул к Секстию, через которого добивался расположения Цезаря. Присоединились также и ситтианцы к Цезарю, будучи верными отцовской дружбе в силу исконной привязанности к Цезарю.

55. Воспрянув благодаря этому духом, Секстий прорвал осаду и начал сражение5. После гибели Вентидия, когда армия обратилась в бегство вследствие отсутствия у нее командира, Секстий преследовал бегущих, убивая или захватывая их живьем. Узнав об этом, Лелий снял осаду Цирты и двинулся к Корнифицию. Секстий же, увлеченный происшедшим успехом, направился против самого Корнифиция в Утику и расположился против него, хотя у того и было больше войска. Секстий приказал Арабиону завязать кавалерийский бой с фронтом Лелия, которого Корнифиций выслал с всадниками на разведку, а сам с отборной пехотой двинулся против фланга кавалерии и, врезавшись в строй, расстроил ряды. Тогда Лелий, не будучи еще побежден, но из страха быть отрезанным вследствие своего одиночества, занял холм, лежащий тут же, Арабион же, преследуя его по пятам, умертвил многих и окружил холм. При виде этого Корнифиций выступил с более многочисленным войском на помощь Лелию. Но очутившись в тылу у него, Секстий атаковал его, и Корнифиций, повернув фронт, с большими потерями отражал натиск.

56. Тем временем Арабион, послав мужей опытных взобраться по крутизне, тайно проник в лагерь Корнифиция. Командир Росций при взятии фортификационного вала отдался на смерть одному из своих подчиненных и был убит. Корнифиций же, теснимый в сражении, хотел было пробраться к Лелию на холм, не зная еще о судьбе своего лагеря. Но в то время как он поднимался на холм, всадники Арабиона догнали его и умертвили. Видя с верхушки холма все происшедшее, Лелий сам лишил себя жизни. После гибели вождей войско разбежалось в разные стороны. Из числа проскрибированных, бывших у Корнифиция, одни отправились в Сицилию, другие — куда кто мог. Секстий одарил Арабиона и ситтианцев многочисленною добычею, а города, дав им прощение, подчинил Цезарю. Таков был конец войны в Африке между Секстием и Корнифицием, войны, казавшейся столь кратковременной благодаря быстроте следовавших одно за другим событий.

576 Судьба Кассия и Брута была такова. Раньше, впрочем, некоторые мелочи из уже рассказанного придется повторить для оживления их в памяти. После того как Гай Цезарь был убит, убийцы его заняли Капитолий, но после принятия сенатом амнистии сошли в город. Народ, охваченный скорбью по Цезарю при выносе его тела, стал разыскивать убийц; народ искал их по городу, а убийцы с крыш защищались. Вскоре Брут и Кассий отправились в провинции, управлять которыми были некогда назначены Цезарем. Они в то время состояли преторами в Риме, но были также назначены Гаем Цезарем пропреторами: Кассий — в Сирию, Брут — в Македонию. Однако они не могли ни вступить в управление провинциями раньше положенного срока, ни остаться в Риме. Испытывая страх, они выехали, будучи еще преторами; сенат же в виде почета поручил им наблюдение за доставкою хлеба в Рим, чтобы они не считались бежавшими в разгаре событий. С их отъездом Сирия и Македония предоставлены были консулам Антонию и Долабелле, вопреки желанию сената, Кассию же и Бруту отданы были взамен Македонии Кирена и Крит. Однако они пренебрегли последними провинциями как слишком ничтожными и стали собирать войско и деньги, чтобы вторгнуться в Сирию и Македонию. Вот каким делом они были заняты.

58. Вследствие убийства в Азии Требония7 Долабеллой и осады Децима Брута Антонием в Галлии возмущенный сенат объявил Долабеллу и Антония врагами отечества, восстановил Брута и Кассия в управлении прежними провинциями, прибавив Бруту еще Иллирию, и приказал всем другим префектам римских провинций и армий от Ионийского моря до Сирии повиноваться распоряжениям Кассия и Брута. Вслед за этим Кассий, опередив Долабеллу, вторгся в Сирию, присвоил себе знаки императора и принял командование над двенадцатью легионами, большею частью участвовавшими в походах Гая Цезаря и хорошо обученными. Один из этих легионов Цезарь оставил в свое время в Сирии, тогда уже подготовляя поход против парфян; забота о нем поручена была Цецилию Бассу, командование же принадлежало юному Сексту Юлию, родственнику самого Цезаря. Юлий, предаваясь развратной жизни, ради щегольства вел за собой легион всюду непристойно, а когда Басс упрекал его однажды, ответил ему дерзостью. Позднее, когда тот несколько замешкался на зов, он приказал привести его силою. Поднялся беспорядочный шум, посыпались удары на Басса. Войско, не вытерпев этого зрелища, пронзило Юлия копьями. Тотчас же наступили раскаяние и страх перед Цезарем. Солдаты поклялись друг другу, что, если им не будет дано прощение и не будет оказано доверие, они станут бороться до смерти; к этому они принудили и Басса. Сформировав новый легион, солдаты совместно упражнялись в военном деле и ожесточенно сражались со Стацием Мурком, посланным против них Цезарем с тремя легионами. На помощь Мурку прибыл из Вифинии Марций Крисп с другими тремя легионами, так что Басса осаждали теперь уже шесть легионов.

59. Эту осаду прервал Кассий; он тотчас принял командование над войском Басса, добровольно сдавшимся, а затем и легионами Мурка и Марция, по дружбе передавших ему свои части и, согласно постановлению сената, во всем подчинившихся его власти. К тому же сроку и Аллиен, посланный Долабеллой в Египет, привел оттуда четыре легиона, образованных из солдат, рассеявшихся после поражения Помпея и Красса или же из оставленных Цезарем у Клеопатры. И Аллиена, не осведомленного о действительном положении вещей, Кассий неожиданно окружил и заставил присоединиться к нему и передать ему командование над войском, так как Аллиен не решился со своими четырьмя легионами вступить в бой с восемью легионами. Таким образом Кассий, вопреки ожиданию, оказался во главе общей сложностью двенадцати прекрасных легионов. К нему примкнули в качестве союзников и некоторые из конных парфянских стрелков, так как он пользовался у парфян известным авторитетом с тех пор, как, будучи квестором при Крассе, оказался более благоразумным, чем сам Красс.

60. Долабелла тем временем находился в Ионии, где он убил Требония и наложил дань на города, собирал флот на эти средства при помощи Луция Фигула среди родосцев, ликийцев, памфилийцев и киликийцев. Подготовив все это, он отправился в поход на Сирию, сам — по суше с двумя легионами, по морю же — Фигул. Узнав о войске Кассия, он явился в Лаодикею, дружественно расположенную к нему, лежавшую на полуострове, а с суши укрепленную и имеющую гавань, выходящую в море, откуда он мог бы легко получать провиант морским путем и безопасно отплыть, когда того пожелает. Узнав это, Кассий, опасаясь, что Долабелла ускользнет от него, велел насыпать вал на перешейке на пространстве двух стадий, велев принести камни и всякий материал из сельских хижин, пригородов и могил, а за кораблями отправил в Финикию, Ликию и на Родос.

61. Получив отказ от всех, кроме сидонцев, он начал морское сражение против Долабеллы. С обеих сторон пошло ко дну довольно много кораблей, пять из них со всем экипажем захватил Долабелла. Тогда Кассий снова отправил вестников к тем, кто пренебрег его распоряжениями, а также к египетской царице Клеопатре и к Серапиону, командовавшему войсками Клеопатры на Кипре. Тирийцы, арадийцы и Серапион, не сообщив ничего Клеопатре, послали Кассию все корабли, имевшиеся у них. Царица же сообщила Кассию, что Египет страдает от голода и чумы — она сочувствовала Долабелле вследствие своей близости к старшему Цезарю. Из такого чувства симпатии Клеопатра и направила ему четыре легиона через посредство Аллиена, а весь флот держала наготове, чтобы прийти на помощь Долабелле, но флот этот задерживали противные ветры. Родосцы и ликийцы заявили, что не будут сражаться в гражданской войне ни на стороне Кассия, ни на стороне Брута, тем более что и Долабелле они предоставили суда лишь для проводов, не зная, что эти корабли будут использованы для военных целей.

62. Кассий, снова подготовившись при помощи имевшихся в его распоряжении сил, дважды завязывал с Долабеллой морское сражение. В первый раз исход битвы оспаривался обеими сторонами, а в следующей морской битве Долабелла был побежден. Вал уже значительно вырос, и Кассий стал разрушать его укрепления и потрясать их орудиями. Потерпев неудачу в попытке подкупить ночного страж, Марса, Кассий подкупил центурионов, несших дневной дозор. В то время когда Марс отдыхал, он днем проник через особые ворота, открытые для него. После того как взят был город, Долабелла подставил голову своему телохранителю и приказал ее, отрубив, отнести Кассию, чтобы телохранитель тем самым спасся. Но тот, отрубив голову, умертвил и самого себя. Марс также покончил с собой. Кассий заставил присягнуть себе войско Долабеллы, ограбил храмы и казначейство лаодикейцев, знатных людей подверг казни, а остальных разорил тягчайшими поборами, пока не довел город до крайней нищеты.

63. После взятия Лаодикеи Кассий двинулся на Египет, так как узнал, что Клеопатра с большим флотом собирается отплыть к Цезарю и Антонию; он был намерен, с одной стороны, помешать отплытию царицы и наказать ее за этот план, а с другой — и это прежде всего — желал овладеть самим Египтом в такой момент, когда страна была истощена голодом и имела незначительное иноземное войско, так как еще недавно Аллиен со своими солдатами отделился. Но в то время как Кассий мечтал об этом походе, об успехе и удобном случае, Брут спешно вызвал его к себе ввиду того, что Цезарь и Антоний уже пересекают Ионийское море. Таким образом, Кассию пришлось вычеркнуть Египет из своих планов. Отправив парфянских конных стрелков с почетом, он также послал к их царю послов для переговоров о доставке более значительного союзного войска. Оно прибыло уже после исхода борьбы, делало набеги на Сирию и многие соседние страны до самой Ионии, а затем возвратилось к себе. Кассий же оставил в Сирии своего племянника с одним легионом, конницу он послал вперед в Каппадокию. Та, неожиданно напав, умертвила Ариобарзана, якобы злоумышлявшего против Кассия, и доставила Кассию много денег и военное снаряжение Ариобарзана.

64. Тарсийцы распались на две враждебные партии. Одна из них увенчала Кассия, прибывшего в Тарс ранее, другая же — Долабеллу, пришедшего потом. И та и другая действовали так от имени города. Они поочередно отдавали предпочтение то одному, то другому, так что и Кассий и Долабелла жестоко эксплуатировали этот непостоянный город. Кассий, победив Долабеллу, наложил на Тарс штраф в 1.500 талантов. Жители его, не имея средств уплатить и преследуемые требованиями солдат, соединенными с насилием, отдали все государственное имущество, потом перелили на монету всю священную утварь, служившую у них при процессиях, и посвятительные дары. Когда же и после этого не хватало еще некоторой части, должностные лица стали продавать в рабство свободных граждан, сначала девушек и мальчиков, затем женщин и тщедушных стариков, имевших совершенно ничтожную цену, и, наконец, юношей. При этом большинство продаваемых покончило с собою. Наконец, Кассий, вернувшись из Сирии, сжалился над находящимися в таком бедствии жителями и освободил их от оставшейся еще части взыскания. Вот какие страдания претерпели Тарс и Лаодикея.

65. Когда Кассий и Брут устроили совместное совещание, Бруту казалось наилучшим, соединив обе армии, идти вместе на более сложные дела в Македонию, так как у противников имелось в распоряжении уже до сорока легионов войска, и восемь из них переправились через Ионийское море. Кассий, наоборот, полагал, что на противников нечего обращать внимание, ибо они вследствие многочисленности погибнут сами собою от голода. Поэтому он предлагал покорить родосцев и ликийцев, находившихся на стороне противников, обладавших флотом, чтобы во время войны они не напали на них с тыла. Решив так, Брут двинулся на ликийцев, Кассий — на родосцев, у которых он получил воспитание и греческое образование. Готовясь к борьбе с сильными в военном деле людьми, он привел в боевую готовность свои собственные суда и, посадив на них экипаж, стал маневрировать близ Минда.

66. Те из родосцев, которые принадлежали к более знатному классу, были в страхе и не решались выступать против римлян. Народ же проявлял высокомерие, так как вспоминал о своих прежних подвигах в борьбе и не с такими людьми. Родосцы спустили в море тридцать три лучших своих корабля. После этого они все же отправили в Минд нескольких послов, чтобы те просили Кассия не относиться с презрением к Родосу, государству, дававшему отпор тем, кто презирал их, и к договорам, которые существуют между родосцами и римлянами о ненападении друг на друга. Если же он порицает их за отказ от союза, то они согласны обратиться с запросом в сенат и, если последний прикажет, то будут сражаться на его стороне. Так приблизительно говорили послы. Кассий ответил: все остальные вопросы должны быть разрешены не словами, а оружием; что же касается договора, то он, кстати, предписывает им не выступать с оружием в руках друг против друга; родосцы же, сражаясь в союзе с Долабеллой, уже подняли оружие против Кассия. Договор предлагает помогать в войне друг другу, а когда Кассий просил помощи, они с иронией ссылались на сенат, который ныне разбежался, будучи разогнан тиранами в Риме. Но как последние понесут за это кару, так наказаны будут и родосцы, предпочитающие собственные интересы, если только они не выполнят немедленно его приказания. Так ответил им Кассий. Благоразумных из родосцев он этим еще более напугал; народная же масса была приведена в возбуждение Александром и Мнасеем, напоминавшими, что Митридат с еще большим количеством судов напал на Родос с моря, а до этого Димитрий. Родосцы избрали Александра пританом, каковая должность у них является наивысшей, а Мнасея командующим флотом.

67. Тем не менее они отправили к Кассию послом Архелая, который был на Родосе его учителем греческой философии, чтобы тот уже более убедительным образом просил Кассия. Архелай, взяв Кассия за правую руку как знакомого, обратился к нему со следующей просьбой: «Не разрушай греческого города, не разрушай Родоса, ты, свободолюбивый муж, ты, почитатель свободы. Не покрывай позором чести дорийцев, не знавших поражения с тех пор, как мы на свете существуем; не забывай о славной истории, которую изучал на Родосе и в Риме; на Родосе: сколько совершили родосцы во имя свободы в борьбе с государствами и царями, особенно теми, слывшими непобедимыми, Димитрием и Митридатом; ведь, по твоим словам, ты сам борешься за свободу; в Риме: как часто мы помогали римлянам в сражениях против разных врагов, в частности против Антиоха Великого; у вас воздвигнуты памятники с надписями о наших подвигах. Вот что должно сказать о нашем происхождении и славе, о нашей судьбе, доселе не знавшей порабощения, о союзе с вами и о заслугах перед вами, римляне.

68. Ты же Кассий, имеешь и известное уважение к городу, где ты получил воспитание и образование, имел уход во время болезни, домашний очаг, которым ты пользовался, и самую мою школу, и меня, надеявшегося когда-нибудь для иных целей гордиться всем этим, ныне же ссылающегося на эти обстоятельства ради отечества, чтобы оно не оказалось вынуждено воевать с тобой, своим питомцем и учеником, и чтобы не стала перед вами обоими по необходимости дилемма: или родосцам всем погибнуть, или же Кассию быть побежденным. К этой мольбе я присоединяю еще совет тебе, который предпринял столь важное дело в интересах римской республики, всегда и во всяком деле признавать вождями богов. Ведь вы клялись богам, когда недавно, по предложению Гая Цезаря, заключили с нами договор, подкрепили клятвы возлияниями, дали нам правые руки, что имеет силу даже у врагов, не только друзей и воспитанников. Помимо богов, прими во внимание славу у людей, согласно мнению которых нет ничего хуже нарушения договоров, ибо изменяющие им теряют во всем доверие у друзей и врагов».

69. Произнеся эту речь, старец не отпустил руки Кассия, и слезы его текли на нее. При этом зрелище Кассий покраснел и испытал нечто вроде уважения; тем не менее, высвободив руку, он сказал: «Если ты не отсоветовал родосцам оскорблять меня, то ты сам меня обидел. Если же, несмотря на свои увещания, ты не мог убедить их, то я их за тебя покараю. А что я испытал оскорбление, это ясно. Первая обида: когда я, прося помощи и союза, был отвергнут людьми, моими учителями и воспитателями. Вторая: они предпочли мне Долабеллу, которого они ни вскормили, ни обучали. И, что всего обиднее, в то время, когда я, Брут и все лучшие члены сената, бежавшие от тирании, стремимся освободить родину, о, свободолюбивые родосцы, а Долабелла желает поработить ее, вы сами, сочувствуя этим людям, лицемерно утверждаете, будто стоите в стороне от нашей гражданской войны. Ибо это — гражданская война, коль скоро мы также добиваемся власти. Она стала явной борьбой демократии с самодержавием. И вы эту демократию оставили без помощи, вы, сами просящие о собственной независимости. Ссылаясь на дружбу с римлянами, вы не пожалели приговоренных к смерти и конфискации имущества без суда. Вы лицемерите, ссылаясь на сенат, который испытывает столь тяжкие потрясения и не в силах больше защищать самого себя. Да и давно уже сенат ответил вам, когда постановил, чтобы все восточные провинции оказали поддержку мне и Бруту.

70. Ты перечисляешь все, в чем вы нам, укрепляющим отечество, когда-либо помогали, за что и получили, по-видимому, в свое время милости и награды. А что вы нам не оказали поддержки, когда у нас отнимали свободу и жизнь — это ты позабыл! А вам подобало, раз вы дорийцы, даже если бы никакого соглашения между нами не было, добровольно самим начать теперь драться за римскую республику. Вместо таких действий и соображений вы ссылаетесь на договоры, заключенные с вами Гаем Цезарем, родоначальником настоящего единовластия; впрочем, и договоры говорят, что римляне и родосцы должны в нужде помогать друг другу, — так защищайте же римлян, находящихся в величайшей опасности! Я, Кассий, указываю вам на эти договоры и призываю к союзу, я, римский гражданин и римский полководец, как гласит декрет сената, где он повелел всем лежащим за Ионийским морем провинциям повиноваться нам. На те же декреты вам указывал и Брут и Помпей, назначенный сенатом командовать морскими силами. Помимо декретов, прибегали и к просьбам и все те члены сената, которые бежали одни ко мне, другие к Бруту, третьи к Помпею. Правда, имеется соглашение, чтобы римляне и родосцы помогали друг другу, если отдельные лица нуждаются в этом. Но если вы не считаете нас ни за полководцев, ни за римских граждан, но считаете за беглецов, чужих людей и осужденных, как говорят составители проскрипционных списков, то у вас, родосцы, в силе договоры не с нами, но с римлянами. Мы же, чужие и посторонние этим договорам, будем воевать с вами, если вы не подчинитесь нам во всем». Произнеся эту ироническую речь, Кассий отпустил Архелая.

71. Тем временем правители Родоса Александр и Мнасей двинулись на 33 кораблях против Кассия к Минду с целью привести его в замешательство нападением на него с моря. Они легкомысленно питали некоторую надежду, так как им казалось, что, напав близ Минда на Митридата, они способствовали благоприятному исходу войны. Показав пример быстрой гребли, они уже в первый день сделали привал, ночлег в Книде. На следующий день они показались на горизонте кораблям Кассия. С изумлением эти пошли им навстречу, и сражение велось с обеих сторон горячее и ожесточеннее. Родосцы на своих легких судах то прорывали строй неприятеля, то огибали его и нападали с тыла. Римляне же со своими тяжеловесными кораблями всякий раз, как дело доходило до рукопашного боя, сталкивались с ними и подавляли превосходящею силою врага как бы в сухопутном сражении. И когда Кассий окружил, благодаря численному перевесу, неприятельские суда, родосцы не были в состоянии ни обойти, ни прорвать строй. А когда они только ударяли с фронта и затем удалялись, их опытность оказывалась бесполезной, так как их окружал узкий тесный проход. Все удары передней частью корабля и все атаки на более тяжелые суда римлян были бессильны, атаки же римлян на более легкие суда противника были успешны. Наконец, три родосских корабля вместе с эпипажем были захвачены, два разбиты и пущены ко дну, а остальные с повреждениями укрылись на Родос. Римские суда все возвратились в Минд, впрочем, и из них большинство было повреждено и должно было подвергнуться ремонту.

72. Таков был исход морского сражения римлян с родосцами при Минде. Кассий наблюдал за его ходом с горы. Исправив суда, он отплыл в Лориму, являющуюся укреплением родосцев на противоположном берегу, и переправил на Родос пешее войско на грузовых кораблях под начальством Фанния и Лентула. Сам он последовал за ними на 80 кораблях, оснащенных так, что они наводили страх. Окружив Родос как пехотой, так и морскими силами, Кассий спокойно выжидал, пока враги не обнаружат слабости. Но они снова храбро выступили на кораблях ему навстречу. Потеряв два корабля, они оказались запертыми. Подбежав к стенам, они заполнили все оружием и стали отражать одновременно и войска Фанния, напиравшие с суши, и войска Кассия, двинувшиеся к стенам, находящимся у моря, а также морской экипаж, вполне приспособленный к бою на городских стенах. Дело в том, что, предвидя нечто подобное, экипаж взял с собой складные башни, которые в этот момент были выдвинуты. Так Родос, дважды потерпев неудачу в этом сражении, был осаждаем и с суши и с моря. И, как это бывает в быстром и непредвиденном деле, ничего не было у них подготовлено для продолжительной осады. Вот почему было совершенно ясно, что город вскоре будет взят либо вооруженными силами, либо от голода. Наиболее предусмотрительные из родосцев понимали это, а Фанний и Лентул завели с ними переговоры.

73. Тем временем Кассий неожиданно оказался в центре города с отборным отрядом, хотя не было применено ни насильственного прорыва, ни осадных лестниц. Большинство думало, и, по-видимому, так это и было, что горожане, расположенные к Кассию, тайно открыли ему малые ворота из сострадания к городу и беспокойства о провианте. Так взят был Родос. Кассий занял место на трибуне и воткнул копье рядом с нею, как если бы город был захвачен силою. Приказав войску безусловно сохранять полное спокойствие и пригрозив смертью каждому, кто стал бы грабить или применять насилие, он сам поименно назвал около 50 родосских граждан и велел отвести их на смертную казнь. Других, числом около 25, которые не были обнаружены, Кассий осудил на изгнание. Затем он конфисковал все деньги, золотые и серебряные, находившиеся в храмах и государственных учреждениях, и приказал всем обладавшим частными средствами внести их к назначенному дню. Кассий объявил при этом смертную казнь укрывшим что-либо, десятую долю доносчикам, а рабам к тому же и свободу. Граждане вначале в большинстве случаев скрывали свои деньги, надеясь, что угроза не будет приведена в исполнение. Но видя, что награды за донос выдаются, а уличаемые подвергаются каре, они испугались и, получив продление срока, стали то выкапывать сокровища из земли, то доставать их из колодцев, то выносить из гробниц — и все это в гораздо большем размере, нежели раньше.

74. Таковы были несчастья, постигшие родосцев. Луций Вар был оставлен у них вместе с гарнизоном. Кассий же, довольный быстротой завоевания и множеством полученных денег, приказал всем остальным народам Малой Азии вносить в течение 10 лет дань, которая взыскивалась строжайшим образом. Кассий получил известие, что Клеопатра намерена с большим флотом и в полном снаряжении и вооружении отправиться к Цезарю и Антонию. Став на их сторону еще раньше из-за Цезаря старшего, она еще более им сочувствовала под влиянием страха перед Кассием. Последний отправил Мурка с лучшим легионом гоплитов и несколькими стрелками из лука на 60 крытых кораблях в Пелопоннес, чтобы расположиться там на стоянке возле Тенарского мыса, а также чтобы собрать в Пелопоннесе добычу, какую возможно.

75. Каковы были дела Брута в Ликии, я постараюсь вкратце напомнить, восстанавливая в памяти ранее происшедшее. После того как он получил от Апулея небольшое войско, бывшее у того в распоряжении, да деньгами около 16 тысяч талантов, собранных из налогов в Азии, он прибыл в Беотию. Так как сенат постановил предоставить ему пользоваться этими деньгами и поручил ему управлять Македонией и Иллирией, то он получил в свое распоряжение и находившиеся в Иллирии три легиона, переданные ему Ватинием, ранее управлявшим этой провинцией. Один легион он взял из Македонии у Гая Антония, брата Марка. Кроме того, он набрал еще четыре других легиона, и в общей сложности располагал, таким образом, восемью легионами, причем большинство из них участвовало в походах Гая Цезаря. Была у него и многочисленная конница, легковооруженные и стрелки из лука. Будучи доволен македонянами, он обучил их воинскому делу по италийскому образцу. В то время как собирал он еще войско и деньги, ему представился случай получить кое-что из Фракии. Жена одного фракийского царька, Полемократия, после умерщвления ее мужа врагами, опасаясь за сына, бывшего еще ребенком, приехала с ним к Бруту и поручила ему сына, а вместе с тем вручила и сокровища своего мужа. Брут отдал мальчика на воспитание кизикийцам, пока не придет время возвести его на престол. Среди сокровищ он нашел громадное количество золота и серебра; он стал чеканить из них монету.

76. Когда Кассий прибыл8 и решено было покорить сначала ликийцев и родосцев, Брут обратился против ликийцев, прежде всего — против жителей Ксанфа. Последние уничтожили свои пригороды, чтобы Брут не мог воспользоваться ими для пристанища и в качестве военного материала. Окружив город рвом глубиной свыше 50 футов, жители Ксанфа отражали врагов. Став позади рва, они поражали дротиками и стрелами, как если бы между ними находилась непроходимая река. Но Брут, желая взять штурмом ров, велел засыпать его, поставить перед рабочими прикрытия и разделил войска на дневные и ночные смены; материал он поспешно велел доставить издалека с криками, как во время битвы. Тут проявлено было большое старание в труде. Поэтому-то предприятие, о котором думали, что оно или не осуществится вовсе вследствие сопротивления неприятеля, или же будет с трудом приведено в исполнение в течение многих месяцев, увенчалось успехом в течение нескольких дней.

77. Будучи таким образом окружены, жители Ксанфа подверглись осаде. Одних Брут подымал машинами к ним на стены, других вел пешими к воротам и постоянно всех сменял. Жители хотя и были, выступая, истомлены в сравнении со свежими силами противника, все уже были переранены, тем не менее выдерживали осаду, пока у них были целы укрепления. Когда же последние были уничтожены, а башни разрушены, Брут, предвидя будущее, велел осаждавшим ворота отрядам отступить. Жители Ксанфа, полагая, что это происходило вследствие неосторожности со стороны охраны и небрежности, ночью с факелами в руках сделали вылазку и напали на осадные орудия. Когда же римские войска, согласно плану, их атаковали, они поспешно устремились обратно к воротам. Но так как охрана уже успела их до того запереть из опасения, что враги вместе с ними ворвутся в город, то много жителей Ксанфа было избито перед запертыми воротами города.

78. Немного спустя оставшиеся жители Ксанфа еще раз сделали вылазку около полудня, когда римский отряд снова был уведен, и подожгли все осадные орудия. Но так как на этот раз перед ними раскрыты были ворота в виду случившегося в прошлый раз несчастья, то вместе с ними в город ворвались и римляне в числе около 2.000 человек. Однако, в тo время как другие стремились ворваться толпою, ворота неожиданно рухнули, благодаря ли жителям Ксанфа, или сами собою, вследствие разрыва подъемных канатов, так что одни из вторгшихся римлян погибли, другие же оказались отрезанными и не были уже в состоянии поднять ворота из-за неимения канатов. Поражаемые в узком месте с крыш ксанфийцами и теснимые, они с трудом прорвались к близлежащей площади. Здесь они хотя и одержали верх над нападавшими на них, вступившими с ними в рукопашный бой, но, подвергаясь жестокому обстрелу и не имея ни луков, ни дротиков, пробились к храму Сарпедона, чтобы избежать окружения. Оставшиеся по ту сторону городских стен римляне, негодуя и опасаясь за очутившихся внутри, под влиянием Брута, обходившего их и ободрявшего, прилагали все старания, и все же не могли разломать ворота, окованные железом, не располагая ни лестницами, ни башнями, которые сгорели. Тем не менее одни сооружали на скорую руку лестницы, другие придвигали стенобитные орудия к стенам, поднимались по ним, как по лестницам, третьи, прикрепив железные наконечники к канатам, бросали их в стену и, когда они застревали в стене, поднимались по ним вверх.

79. А жители Эноанды, соседившие с Ксанфом и состоявшие союзниками Брута из-за своей вражды к ксанфийцам, взбирались по утесам вверх. Римляне, увидев их, начали им подражать, хотя и делали это с трудом. Многие срывались. Некоторые же, перейдя через стену, открыли маленькие ворота, перед которыми воздвигнут был частокол из тесно поставленных остроконечных кольев, и самых храбрых, висевших в воздухе, принимали через этот частокол. Оказавшись в большом количестве, они стали разрушать ворота, не обитые уже железом изнутри, в то время как снаружи ломали ворота другие и тем помогали первым. Когда ксанфийцы с громким криком напали на римлян, бывших возле святилища Сарпедона, те, кто изнутри и снаружи ломали ворота, испугались за них и с еще большей яростью и увлечением стали действовать. Разрушив ворота, они уже на закате солнца все вместе ворвались в город с криком, чтобы подать знак находившимся внутри.

80. После взятия города ксанфийцы все разбежались по своим домам и стали убивать наиболее близких им людей, шедших добровольно на смерть. Поднялись рыдания. Брут решил, что начался грабеж, и пытался через глашатаев удержать войско от грабежа; узнав же о происходящем, сжалился над свободолюбивыми ксанфийцами и отправил к ним вестников с предложением мира. Но горожане стали стрелять и в них; перебив всех своих близких, они сложили их трупы на возведенные в домах костры и, разведя огонь, сами себя закалывали. Бруту, который спас, насколько это было возможно, храмы, достались только рабы, из числа же свободных граждан — несколько свободных женщин и едва ли 150 мужчин. Так ксанфийцы в третий раз погибли, наложив сами на себя руки во имя свободы. Ведь и при захвате Ксанфа мидянином Гарпагом, полководцем Кира Великого, они рабству предпочли гибель, и город, для сохранения которого Гарпаг ничего не предпринял, стал могильным холмом; в другой раз, говорят, при Александре, сыне Филиппа, жителей Ксанфа постигла такая же судьба, так как они не пожелали подчиниться даже Александру, властителю стольких земель.

81. Из Ксанфа Брут направился к Патарам, городу, служившему как бы гаванью Ксанфа. Расположив вокруг Патар войско, Брут приглашал жителей его подчиниться во всем или же подвергнуться бедствиям, постигшим Ксанф. К ним приведены были ксанфийцы, оплакивающие свою участь и уговаривающие жителей Патар позаботиться о себе. Так как патарцы не дали никакого ответа ксанфийцам, Брут предоставил остальную часть дня на размышление, а сам удалился. С наступлением дня он снова возвратился с войском. Жители стали кричать со стен, что подчиняются ему во всем, чего он ни пожелает, и открыли ворота. Войдя в город, Брут не казнил ни одного человека, никого не отправил в изгнание, но приказал снести в казну все золото и серебро, имевшееся в городе, а также велел сделать это и имеющим свои частные средства, под угрозой наказания и доносов, что было сделано Кассием на Родосе. И жители Патар приносили Бруту свое имущество. При этом один раб донес на господина, что тот спрятал золото, и посланному центуриону показал его золото. В то время как всех домашних уводили, господин хранил молчание. Мать же его, желая спасти сына, следовала за ним, крича, что это она спрятала золото. Раб, хотя его и не спрашивали, начал уличать ее во лжи, сына же в утайке своего имущества. Брут обласкал юношу за его молчание, мать же за любовь к сыну и отпустил обоих невредимыми, не причинив им никакого зла, и даже позволил им взять их золото. Раба же, злоумышлявшего на господ сверх приказанного, велел распять на кресте.

82. Тем временем Лентул, отправленный в Андриаку, гавань Мир, прорвал заграждения в порт и подошел к Мирам. Так как жители Мир выполнили его приказания, он, собрав подобным же способом деньги, возвратился к Бруту. Объединенное население Ликии отправило к Бруту послов, обещая военную помощь и деньги, сколько они будут в силах. Брут наложил на них контрибуцию, возвратил свободных граждан Ксанфа на родину и велел ликийскому флоту вместе с остальными кораблями плыть в Абидос, куда он привел пехоту, и стал ожидать Кассия из Ионии, чтобы совместно с ним переправиться в Сест. Между тем Мурк, выжидавший в засаде Клеопатру у берегов Пелопоннеса, узнал, что флот ее поврежден бурею возле Африки, причем обломки кораблей плыли до берегов Лаконии, царица же больная едва добралась домой; тогда Мурк, чтобы не терять времени в бездействии с таким многочисленным флотом, отплыл в Брундизий и, став на якорь у острова, лежащего против гавани, пытался препятствовать тому, чтобы остальное войско неприятеля или провиант доставлены были в Македонию. Антоний отбивался от Мурка с помощью немногих бывших у него военных кораблей, а также и при посредстве башен, которые он возводил на плотах из лодок всякий раз, когда Мурк высылал войско на транспортных судах по частям; Антоний выжидал ветра с суши, чтобы не быть захваченным Мурком. Потерпев неудачу, он призвал к себе Цезаря, который в это время сражался на море у берегов Сицилии с Секстом Помпеем за обладание самой Сицилией.

839. Дела же Помпея были в таком положении. Будучи младшим из сыновей Помпея Великого, Секст Помпей вначале испытывал пренебрежительное отношение со стороны Гая Цезаря в Испании как неспособный совершить что-либо большее по своей молодости и неопытности. Секст Помпей с небольшой кучкой людей разъезжал по океану, занимаясь разбоем и скрывая, что он Помпей. Когда к нему присоединилось для разбоя больше народа и уже образовалась значительная шапка, он открылся, что он Помпей. И тотчас все бродившие без дела и служившие раньше солдатами его отца или брата стали сбегаться к нему как к своему вождю. Арабион также прибыл к нему из Африки, будучи, как я упоминал выше, лишен отцовского наследия. После того как у Помпея собралась таким образом масса людей, дело пошло уже о более важных предприятиях, чем морской разбой, и имя Помпея стало популярным по всей Испании, наиболее обширной из провинций, тем более что он объезжал ее быстро, появляясь то здесь, то там, но избегая встречи с правителями провинций, назначенными Гаем Цезарем. Гай Цезарь, узнав об этом, послал Каррину с большим войском, чтобы уничтожить Помпея. Последний, обладая более подвижными военными силами, истощал противника, то внезапно появляясь, то исчезая, и успел завладеть уже некоторыми как мелкими, так и более крупными городами.

84. И Гай послал преемником Каррине Азиния Поллиона для войны с Помпеем. В то время как они с одинаковым упорством боролись друг с другом, Гай Цезарь был умерщвлен10, и сенат призывал снова Помпея в Рим. Помпей, прорвавшись в Массилию, наблюдал за тем, что происходит в Риме. Будучи выбран командующим на море на тех же основаниях, как властвовал и его отец, он и тогда не вернулся в Рим, но, захватив с собой все корабли, которые находились в портах, отплыл в море с теми судами, которые имел еще из Испании. После учреждения триумвирата11 Помпей отплыл оттуда в Сицилию и приступил к осаде пропретора ее Вифиника, не уступавшего ему острова, пока приговоренные к смерти и бежавшие из Рима Гирций и Фанний не убедили Вифиника уступить Сицилию Помпею.

85. Так Секст Помпей овладел Сицилией12, располагая кораблями и островом, противолежащим Италии, и уже многочисленным войском, которое отчасти было у него раньше, отчасти составилось из бежавших из Рима свободных или рабов, отчасти же было прислано ему из Италии городами, обещанными в качестве победной награды армии. Дело в том, что эти города по своему настроению не желали победы триумвирам и, в чем могли, тайно им противодействовали. Состоятельные граждане, изгнанные из отечества и не считавшие его уже более своим, бежали все к Помпею, находившемуся к ним ближе всего и в то же время наиболее любимому всеми. Были у него и моряки из Африки и Испании, опытные в морском деле, так что Помпей был снабжен в изобилии военачальниками, кораблями, пехотой и денежными средствами. Наслышавшись об этом, Цезарь послал Сальвидиена с военным флотом против Помпея, как будто уничтожить его было легким делом; сам же отправился через Италию с целью соединиться с Сальвидиеном возле Регия. Помпей выступил против Сальвидиена с большим флотом, и в морской битве, происходившей между ними перед входом в пролив около Скиллея, корабли Помпея, более легкие и с более опытным экипажем, превосходили быстротой и опытом; корабли же римлян, как более тяжелые и крупные, испытывали затруднения. Когда же к этому присоединилось обычное волнение в проливе и течение разделило море на две части, моряки Помпея, привыкшие к качке, менее страдали, находившиеся же под командованием Сальвидиена, по непривычке, не будучи в состоянии держаться стойко, действовать веслами, не имея послушного руля, пришли в замешательство. И вот, когда Солнце стало склоняться к западу, Сальвидиен первый дал сигнал к отступлению, а вслед за тем отступил и Помпей. Кораблей погибло с обеих сторон поровну. Остальные поврежденные и попорченные суда Сальвидиен велел ремонтировать, удалившись для этого в Баларскую гавань.

86. Прибыв на место, Цезарь самолично дал торжественное обещание жителям Регия и Гиппония исключить их из числа городов, назначенных в награду за победу. Дело в том, что он боялся больше всего жителей этих городов как живущих на берегу пролива. Так как Цезаря спешно звал к себе Антоний, он отплыл к нему в Брундизий, имея по левую руку Сицилию и Помпея, и отложил в ту пору мысли о Сицилии. С прибытием Цезаря Мурк, чтобы не оказаться между Антонием и Цезарем, отошел на незначительное расстояние от Брундизия и стал по пути следить за грузовыми судами, перевозившими войско из Брундизия в Македонию. Впереди них шло несколько трирем. Так как божество послало сильный попутный ветер, они благополучно и безопасно проскочили, не нуждаясь совершенно в конвое и в охране. Мурк, сожалея об этом, все же попытался напасть на них, когда они возвращались порожними. Но они и на этот раз и в последующий, когда отвозили второй десант, на всех парусах ускользнули, пока все войско, а за ним Цезарь и Антоний, не переправились по морю. Мурк же, считая, что какое-то божество повредило ему, все же продолжал, насколько мог, вредить перевозимым из Италии на судах снаряжению, провианту или дополнительно набираемым войскам. К нему был послан из лагеря Кассия Домиций Аэнобарб для выполнения того же задания, как чрезвычайно важного, с другими 50 кораблями и одним легионом и стрелками из лука. Так как у приверженцев Цезаря не было достаточно обильного провианта из другого места, решено было помешать подвозу его из Италии. И вот, крейсируя со 130 военными кораблями, с большим числом гребных судов и значительным войском, Мурк и Домиций препятствовали транспорту провианта.

87. Между тем, Децидий и Норбан, посланные Цезарем и Антонием с 8 легионами в Македонию, прошли из Македонии через горную Фракию путь в 1.500 стадий, пока, пройдя город Филиппы, не заняли ущелья корпилов и сапеев, находящиеся во власти Раскуполида; через эти ущелья лишь и возможен проход из Азии в Европу. Это обстоятельство послужило первым препятствием для Брута и Кассия, переправившихся из Абидоса в Сест. Раскуполид и Раск, два брата, сыновья одного фракийского царя, совместно правили этой страной, но в то время расходились между собою, к какой партии пристать. Раск был на стороне Антония, Раскуполид — Кассия. Каждый из братьев имел по 3.000 всадников. На расспросы кассианцев о дороге Раскуполид ответил, что дорога через Эн и Маронею — кратчайшая, обычная и хорошо построенная, но она ведет к Сапейскому ущелью; так как оно занято неприятелем, то проход через него неосуществим, кружный же путь в три раза длиннее и труден.

88. Брут и Кассий, поняв, что враги идут им навстречу не для преграждения дороги, но что они перешли из Македонии во Фракию из-за недостатка в фураже, двинулись к Эну и Маронее, откуда направились к Лисимахии и Кардии, городам, защищающим полуостров Херсонес Фракийский наподобие двоих ворот, а на другой день прибыли к Черному заливу. При подсчете войска оказалось тяжеловооруженных всего 19 легионов, у Брута — 8 и у Кассия — 9; однако, ни один из них не был укомплектован полностью, и лишь два легиона едва-едва доходили до нормального числа, так что всего было легионеров около 80.000. Всадников было у Брута кельтов и лузитанцев 4.000, фракийцев, иллирийцев, парфян и фессалийцев 2.000; у Кассия же иберийцев и кельтов 2.000, конных стрелков из лука, арабов, мидян и парфян 4.000. В качестве союзников к ним присоединились цари и тетрархи живших в Малой Азии галатов с многочисленным пешим войском и свыше 5.000 всадников.

89. Таковы были военные силы, собранные Брутом и Кассием у Черного залива, и с таким количеством солдат вступили они в бой, предназначая остальное войско на иные потребности. Подвергнув, согласно обычаю, войско обряду очищения, Брут и Кассий уплатили обещанные премии. Они, озаботившись иметь свободные деньги, старались расположить к себе солдат подарками, особенно тех, кто большею частью бывал в походах под предводительством Гая Цезаря, чтобы кто-нибудь из них не изменил им, будучи введен в заблуждение видом или сходством имени младшего Цезаря с Гаем Цезарем. По этой же причине решено было обратиться также к войску с публичной речью. Воздвигнута была большая трибуна. Полководцы взошли на нее с одними лишь сенаторами, а войска, как их, так и союзнические, стояли вокруг трибуны внизу; уже вид массы войска, которое считалось достаточно мощным, наполнял сердца радостью. Крепка была вера и надежда обоих полководцев, когда они видели себя во главе столь многочисленного войска. В свою очередь все это еще больше укрепляло веру войска в полководцев: ведь общие надежды порождают взаимное расположение. Так как среди многочисленной толпы стоял шум, глашатаи и трубачи старались водворить молчание. Когда оно, наконец, наступило, Кассий — ибо он был старше по возрасту — выйдя немного вперед за фронт на середину, произнес следующую речь.

90. «Соратники! Во взаимном друг к другу доверии нас объединяет главным образом опасность, являющаяся для нас общей. Но нас объединяет также и выполнение на деле всех данных нами обещаний как самое надежное ручательство в том, что мы обещаем вам в будущем. Наши надежды опираются на вашу доблесть, солдаты, и на нас самих, которых вы видите теперь на этой трибуне, на сенаторов, столь многочисленных и столь влиятельных! В нашем распоряжении, как вы знаете, имеется много военного снаряжения, много провианта, оружия, денег, кораблей и союзников из провинции и царей. Есть ли нужда поэтому призывать вас моею речью к мужеству и рассудительности, коль скоро вас объединяет общее военное снаряжение и общее дело? Что касается той лжи о нас, которая исходит от обоих наших врагов, то вы знаете их очень хорошо и в силу этого добровольно стали нашими собратьями по оружию. Но нам представляется целесообразным основательно выяснить все дело, из чего лучше всего будет видно, какое прекрасное и справедливое основание для войны на нашей стороне.

91. Ведь мы, вместе с вами участвовавшие в военных походах Цезаря, бывшие в этих походах предводителями, сильно помогли его возвышению и всегда оставались его друзьями: едва ли поэтому может показаться, что мы из личной вражды злоумышляем против него. Но в области мирных дел он оказался заслуживающим порицания — не в отношении нас, его друзей, — ибо и здесь он ценил нас больше других, — а в отношении законов, в отношении государственного строя: ведь более ни одного не оставалось в силе закона, ни связанного с властью знати, ни имеющего отношения к правам народа. А все это установили еще наши предки, когда, по изгнании царей, они дали клятву и зарок никогда более не потерпеть новых царей. Храня эту клятву и отвращая от себя проклятие, мы, потомки клявшихся, не могли дольше допускать, чтобы один человек, хотя бы любимый и ценимый нами, в себе одном сосредоточил всю власть, от народа взял себе распоряжение государственной казной и войском и выборы магистратов, от сената — управление провинциями, чтобы вместо всех законов он сам стал единственным законом; чтобы вместо власти народа явилась власть господина; чтобы вместо сената занял место во всем самодержец.

92. Может быть, вы недостаточно ясно сознавали все это, а видели только его военную доблесть. Но теперь, вероятно, вы это легко поймете, хотя бы исходя из того, что имеет отношение к вам одним. Вы, народ, во время войны во всем подчиняетесь полководцам как владыкам. Но в мирное время вы сами, в свою очередь, имеете над нами власть: хотя сенат и обсуждает предварительно все мероприятия, чтобы предотвратить ваши ошибки, но решаете вы, вы голосуете по трибам и центуриям, вы избираете консулов, трибунов, преторов. Наряду с избранием магистратов вы решаете и важнейшие дела, наказывая или награждая нас, когда, управляя вами, мы заслуживаем наказания или награды. Это-то право воздавать по заслугам, граждане, и возносило правителей на вершину счастья — достойным воздавались почести, и получившие почести бывали благодарны вам. В силу этого права вы сделали консулом Сципиона, когда получили извещение о его действиях в Африке; в силу того же права вы на каждый год избирали трибунами тех, кого хотели, чтобы они в случае надобности отстаивали перед нами ваши интересы. Да что мне перечислять дальше то, что вы и сами знаете!

93. Но с тех пор, как стал властвовать Цезарь, вы уже более не избирали ни одного магистрата — ни претора, ни консула, ни трибуна, никому не давали оценки, не могли присуждать награду сообразно этой оценке. Коротко говоря, никто не оказывался обязанным вам ни за получение магистратуры, ни за управление провинцией, ни за сдачу отчета о своей деятельности, ни за правосудие. Более же всего достойно сожаления то, что вы даже не могли прийти на помощь самим своим трибунам, когда их оскорбляли, на помощь той власти, которую вы установили как свою собственную магистратуру, объявив ее священной и неприкосновенной. Вы видели, что эти неприкосновенные магистраты дерзко лишены своей неприкосновенной власти и своей священной одежды, лишены без суда, по одному распоряжению, так как оказалось, что они, охраняя ваши интересы, восстановлены против тех, кто пожелал провозгласить Цезаря царем. Все это сенат воспринял особенно тяжело — из-за вас: ведь трибунская власть ваша, а не сенатская магистратура. Ни открыто порицать этого человека, ни привлечь его к суду сенат не мог из-за мощи военных сил, так как и войска, принадлежавшие до сих пор государству, Цезарь превратил в свою личную собственность. Поэтому-то сенат и решил защищаться против тирании единственным оставшимся ему способом — путем покушения на его жизнь.

94. Нужно было, чтобы план возник у наилучших людей, а исполнено дело было бы немногими. Когда это совершилось, сенат тотчас же вынес о происшедшем согласное суждение, вполне ясное, так как он даже постановил, что должна быть выдана награда за тираноубийство. Но так как сенаторов удержал от этого Антоний, чтобы, как он говорил, предотвратить беспорядки, да и мы считали, что помощь государству следует оказать не ради награды, а ради самой родины, сенат от этого отказался, желая не оскорблять памяти Цезаря, а лишь избавиться от тирании. Было постановлено предать все происшедшее забвению, даже еще определеннее — что за убийство не должно быть преследования. Немного позже, когда Антоний стал, заискивая перед народом, возбуждать его против нас, сенат дал нам и управление крупнейшими провинциями, и высшую власть над войском, и управление всеми землями от Ионийского моря до Сирии; что же, наказывал он этим нас как преступников или награждал за убийство, предоставляя нам священный пурпур, фасции? Теми же мотивами были вызваны и действия сената по отношению к юному Помпею. Он не принимал никакого участия в происшедшем, но так как он был сыном Помпея Великого, первого из сражавшихся за власть народа, и к тому же несколько досаждал тирании своим скрытым пребыванием в Испании, сенат вызвал его из изгнания, присудил выдать ему компенсацию за имущество отца из государственных средств и объявил его начальником всех морских сил: все это делалось для того, чтобы и он, сторонник демократии, получил какую-нибудь магистратуру. Какое же еще действие сената вы требуете как лучшее доказательство того, что все это совершилось с его согласия, кроме разве того, чтобы это было еще подтверждено словами? И это сенат сделает — он скажет и при этом вознаградит вас большими дарами, как только сможет и говорить и вознаграждать.

95. Как обстоит дело теперь, вы знаете. Они подвергаются проскрипциям без суда, имущество их конфискуется, без судебного приговора их убивают в домах, на дорогах, в храмах — убивают воины, рабы, враги, вытаскивают их из самых тайных убежищ; везде они подвергаются преследованию, хотя законы и дают желающему право уйти в изгнание. А на форуме, куда мы прежде никогда не приносили головы даже убитого врага, а только оружие и носы кораблей, там теперь выставлены напоказ головы недавних консулов, преторов, трибунов, эдилов и всадников; и за такие злодеяния присуждаются еще и награды. Это как бы какой-то прорыв наружу всего, что до сих пор было скрытой болезнью: внезапные похищения мужей, всевозможные мерзости преступления их жен и сыновей, вольноотпущенников и рабов. Вот до чего испортились нравы в городе! И вожаками негодяев во всем этом являются триумвиры, которые сами, прежде всех других, подвергли проскрипциям своих братьев, дядей, опекунов. Говорят, что некогда город был захвачен самыми дикими варварами; но галлы никому не отсекали голов, не оскорбляли убитых, не мешали своим противникам скрываться или бежать. Никогда ни сами мы не обращались таким образом с каким-либо городом, нами завоеванным, не слышали также, чтобы другие допускали по отношению к кому-нибудь такие несправедливости, какие терпит теперь город, не простой город, а владыка над миром, терпит от тех, кто избран для того, чтобы заботиться о его порядке и исправлять государственные дела. Сделал ли что-либо подобное Тарквиний, которого за вызванное любовью оскорбление одной женщины изгнали, несмотря на его царскую власть, и из-за этого единственного преступления не допустили больше царствовать?

96. Так поступая, граждане, триумвиры называют нас преступниками и, говоря, что мстят за Цезаря, они заносят в проскрипционные списки тех, кого в Риме даже и не было во время его убийства. Среди последних находится также и большинство тех, которых вы теперь видите: они подверглись проскрипции за свое богатство, за происхождение или за демократический образ мыслей. Так попал вместе с нами в проскрипционные списки даже Помпей, находившийся далеко, в Испании, в то время, когда нами было совершено убийство. По одной и той же причине — что он сын отца-демократа, — он сенатом был вызван в Рим и провозглашен начальником морских сил, а триумвирами — проскрибирован. А в чем выразилось соучастие в действиях против Цезаря женщин, приговоренных к контрибуциям? В чем был соучастником того же преступления народ? А ведь под угрозой доносов и наказаний было приказано всем, обладающим свыше 100.000 драхм, представить оценку имущества и ведь назначают все новые и новые налоги и взносы. И поступая таким образом, они все же не выплатили своим воинам обещанных подарков. Мы же, не совершившие никакого преступления, выплатили нашим воинам все обещанное и имеем средства для еще больших наград. Так и сами боги помогают нам, потому что мы поступаем справедливо.

97. Видя же покровительство богов, вы можете видеть и отношение людей, если взглянете на ваших сограждан. Вы часто видели их вашими преторами и консулами, получившими за свою деятельность похвалу, и вы видите, как они прибегают к нам, как ни в чем неповинным и настроенным демократически; они примкнули к нашей партии и вообще разделяют наши желания, проявляют одинаковые с нами стремления и в дальнейшем будут нам помогать. Ибо гораздо более справедливы те награды, которые мы объявили тем, кто спасет этих людей, чем награды, объявленные триумвирами их убийцам. Также они видят, что, устранив Гая Цезаря за то, что он хотел править единолично, мы не собираемся смотреть сквозь пальцы на действия тех, кто хочет присвоить себе его власть; и управление государством мы не хотим взять себе, а предоставляем его всей народной массе, в соответствии с обычаями предков. А что не по одинаковым побуждениям хотят воевать обе стороны (они — ради власти и тирании, что они уже и показали своими проскрипциями, мы же — лишь для того, чтобы, освободив родину, жить в качестве простых граждан под сенью законов), — это легко удостоверят эти люди, а еще до них — боги. Лучший залог успеха в войне — справедливость защищаемого дела.

98. Пусть не тревожится и тот, кому, может быть, пришлось быть воином у Цезаря. Даже и тогда ведь мы принадлежали не ему, а родине, и дававшееся нам жалованье и награды давались не Цезарем, а государством; и теперь вы не больше являетесь войском Кассия или Брута, чем римским войском; мы же, римские полководцы, — ваши товарищи по военной службе. Если бы и наши враги держались в этом одного с нами мнения, все безбоязненно могли бы сложить оружие и сдать войска государству, чтобы оно избрало правильное решение; и если они согласны с таким предложением, мы приглашаем их к этому. Но так как они не согласны — а они не могут быть согласны из-за проскрипций и всего прочего, что они сделали, — идем, соратники, со здоровой верой и бесхитростным рвением, идем воевать за свободу, на пользу одному только римскому сенату и народу!»

99. Тут все кричали «идем!» и требовали, чтобы их тотчас же вели на войну. Радуясь их рвению, Кассий через глашатаев вновь потребовал тишины и опять выступил с речью. «Да воздадут вам за вашу верность и рвение боги, покровители справедливых войн! Но что приходится отнести уже на счет человеческой предусмотрительности полководцев, а именно — что у нас все и по количеству и по качеству лучше, чем у врагов, в этом убедитесь из дальнейшего. Легионов пехоты мы выставляем количество, равное легионам врагов, так как мы в силу необходимости разместили большое количество их повсюду; по количеству же конницы и кораблей мы далеко превосходим врагов, равно как и по числу союзников — царей и племен, вплоть до мидян и парфян. К тому же у нас враги находятся только с фронта. Мы же и в тылу у врагов имеем в Сицилии Помпея, нашего единомышленника; Мурк и Аэнобарб на Ионийском море стоят с большим флотом, со многими гребцами, с двумя легионами войска и со стрелками; постоянно плавая по морю, они причиняют врагу беспокойство, между тем как у нас в тылу и море и суша свободны от врагов. Денег, которые называют главным нервом войны, у них нет: они не выплатили войску обещанных наград; не соответствуют их ожиданиям и доходы от проскрипций, так как никто из порядочных граждан не покупает ненавистных земель; не поступают к ним средства и из других источников, так как Италия изнурена восстаниями, налогами, проскрипциями. У нас же благодаря нашим стараниям и наличные средства имеются в изобилии, так что вам может быть тотчас же выдано все, что потребуется; и сверх того поступает еще много из находящихся у нас в тылу провинций.

100. Продовольствия, представляющего наибольшие затруднения при наличии большого войска, у них нет, кроме того только, что доставляется из Македонии, горной страны, и Фессалии, небольшой области: и эти продукты им приходится доставлять по суше, со всякими затруднениями. Если же они попробуют подвозить продовольствие из Африки, Лукании, Япигии, путь им отрежут Помпей, Мурк и Домиций. У нас же продовольствие уже имеется и сверх того ежедневно доставляется без труда по морю со всех островов и материков, сколько их есть от Фракии до реки Евфрата; все это подвозится беспрепятственно при полном отсутствии врага у нас в тылу. Таким образом, у нас будет возможность или ускорить дело, или, затянув его, изнурять врагов голодом. Вот сколько и каких приготовлений сделано благодаря людской предусмотрительности для вас, соратники; остальное же, в соответствии с этим, пусть сделают ваши усилия и попечение богов. А мы, по примеру прежних случаев, отдав вам все, что обещали, и вознаградив вашу верность множеством даров, воздадим и за большее дело по заслугам, если на то будет воля богов. Но и теперь за ваше рвение вам, уже отправляющимся на борьбу, в связи с этим собранием и этой речью мы теперь же, с этой же кафедры, выдадим деньги: каждый солдат получит тысячу пятьсот италийских драхм, центурион в пять раз больше и военный трибун — соответствующую его званию сумму».

101. Сказав это и расположив войско к действию и словами и подарками, Кассий распустил собрание. Воины оставались некоторое время вместе, воздавали величайшие хвалы Кассию и Бруту и со своей стороны обещали исполнить все, что до них относится. Тотчас же стали распределять между солдатами обещанные подарки, давая лучшим из воинов под всякого рода предлогами и сверх обещанного. Получивших подарки Брут и Кассий все время, часть за частью, отправляли в Дориск; немного спустя двинулись вслед за ними и они сами. Два орла, слетевшие на двух серебряных орлов на знаменах, стали их клевать или, как это казалось некоторым, покрыли их крыльями. Они и оставались при войске, причем полководцы сочли достойным кормить их на общественно-государственный счет, пока орлы не улетели за день до битвы. Обойдя в течение двух дней Черный залив, войско пришло в Эн, а из Эна в Дориск и затем в остальные приморские города до Серрийских гор.

102. Так как Серрийские горы простираются до самого моря, сами военачальники углубились внутрь страны, а Тиллия Кимвра с флотом, легионом пехоты и немногими стрелками послали обогнуть гористый берег моря. Прежде этот берег был, несмотря на хорошую почву, совсем пустынным, так как фракийцы не плавали по морю и не решались спускаться в приморские страны из страха перед теми, кто может с моря напасть; но когда зллины — халкидцы и другие, — захватив приморские области, стали пользоваться также и морем, здесь процвели и торговля и земледелие, чем довольны были и фракийцы, получившие возможность вступить в обмен продуктами земледелия. Это продолжалось до тех пор, пока Филипп, сын Аминты, не вытеснил оттуда и халкидян и всех прочих, так что там не осталось ничего, кроме фундаментов храмов. Проплывая, согласно приказанию Брута и Кассия, мимо этого вновь ставшего пустынным берега, Тиллий распределил и расписал все места, удобные для лагерей, а также места, пригодные для причала кораблей: это он сделал для того, чтобы отряд Норбана оставил ущелья, убедившись, что сторожить их бесполезно. Все произошло так, согласно ожиданию: Норбан, находившийся в Сапейских теснинах, испугался вида кораблей и призвал к себе на помощь из Корпилийского ущелья Децидия; тот явился на помощь, и войско Брута прошло через оставленное ущелье.

103. Поняв хитрость врагов, Норбан и Децидий усилили охрану Сапейского ущелья. Вновь войско Брута попало в затруднительное положение; отчаяние овладело ими при одной мысли, что им придется теперь начинать тот путь, от которого раньше они отказались, и вновь проделать все то, что они уже совершили, а время идет, и наступило уже позднее время года. При таком их настроении Раскуполид сказал им, что есть еще путь вдоль самой Сапейской горы, который можно проделать в три дня; до сих пор этот путь оставался недоступным для людей из-за крутизны, безводия и густого леса. Если бы они захотели взять с собою запас воды и проложить узкую, но все же проходимую дорогу, они из-за густого леса не были бы видны даже птицам; на четвертый день они придут к реке Гарпессу, впадающей в Гебр, а еще через день достигнут Филипп, где можно было бы захватить и со всех сторон окружить врагов, так что они не имели бы возможности уйти. Слова Раскуполида понравились войску и вследствие затруднительности того положения, в котором оно находилось, и особенно благодаря надежде захватить столь большое войско врагов.

104. Итак, они послали вперед часть войска вместе с Раскуполидом и под предводительством Луция Бибула, поручив им проложить дорогу. С трудом они все же выполнили поручение, работая с рвением и усердием; рвение их особенно усилилось, когда несколько посланных вперед воинов вернулось и сообщило, что вдали видна река. Однако на четвертый день, изнуренные усталостью и жаждой, так как взятый ими с собой запас воды почти кончился, они стали указывать на то, что им говорили лишь о трехдневном пути без воды, и, впав в состояние панического страха, боялись засады; они верили, что посланные вперед видели реку, но думали, что их повели не по той дороге. Впав в отчаяние, они подняли крик и при виде Раскуполида, бегавшего от одного к другому и старавшегося ободрить их, бранили его и бросали камни. В то время как Бибул умолял их довести дело до конца без ропота, к вечеру река стала видна передним рядам: поднялись громкие радостные крики, естественные в таких случаях; тотчас же они повторялись находящимися позади и дошли до самых задних рядов. Когда Брут и Кассий узнали об этом, они тотчас же поспешно тронулись в путь, ведя по проложенной дороге все оставшееся войско. Но им не удалось остаться до конца скрытыми от врагов, не удалось и захватить их. Ибо Раск, брат Раскуполида, по крику заподозрив приближение войска, пошел посмотреть, что делается, и, увидев происходящее, удивился, что такое большое войско прошло по безводному пути, по которому, как он думал, не прошел бы и зверь из-за сильной густоты леса; о виденном он сообщил отряду Норбана. Последний со своим войском бежал ночью из Сапейского ущелья к Амфиполю. Так оба фракийца стяжали славу в своих войсках: один потому, что он повел войско по неизвестному пути, другой потому, что это не осталось ему неизвестным.

105. Войско же Брута благодаря своей необыкновенной отваге пришло в Филиппы, где к нему присоединился и приплывший туда Тиллий, и куда сошлось и все войско.

Филиппы — город, раньше называвшийся Датом, а еще раньше — Кренидами; последнее название объясняется тем, что вокруг холма много полноводных источников. Филипп Македонский укрепил это местечко, удобное для действий против фракийцев, и по своему имени назвал его Филиппами. Город расположен на обрывистом холме, равняясь по величине ширине холма. С севера к нему примыкают леса, через которые Раскуполид провел войско Брута; с юга болото, а за ним море; с востока — Сапейское и Корпилийское ущелья; с запада — равнина, доходящая до Миркина и Драбиска и реки Стримона и простирающаяся приблизительно на 350 стадий, очень плодородная и красивая. Здесь, как говорят, произошло похищение Коры, собиравшей цветы. Есть здесь и река Зигакт, в которой, по преданию, при переправе бога кони сломали колесницу, отчего река и получила свое имя. Равнина эта имеет наклон, что удобно для поднимающихся по ней из Филипп, но представляет трудности для направляющихся из Амфиполя.

106. Недалеко от Филипп есть другой холм, который называют холмом Диониса, где имеются золотые рудники, носящие имя «Асилы». В десяти стадиях от этого холма — еще два холма, отстоящие от Филипп приблизительно на восемнадцать стадий, а друг от друга — приблизительно на восемь. На этих холмах и разбили свои лагери Кассий — на южном, Брут — на северном. Когда войско Норбана отступило, они не двинулись вперед, так как узнали, что приближается Антоний, оставивший в Эпидамне заболевшего Цезаря. Равнина была удобна для сражения, а холмы — для лагерей. По обе стороны от них находились с одной стороны болото и озера до Стримона, с другой неприступные и непроходимые ущелья. Расстояние между холмами, равное восьми стадиям, представляло проход, как бы ворота из Азии в Европу; его Брут и Кассий перегородили на всем протяжении стеною от укрепления к укреплению, а в середине оставили ворота, так что оба лагеря оказались объединенными. Была поблизости от лагеря и река, которую одни называют Гангом, другие Гангитом, а сзади море, которое Брут и Кассий предполагали использовать и для складов и для гавани. Фасос, находящийся на расстоянии ста стадий, они наметили себе для складов, а гаванью же для трирем избрали Неаполь, отстоящий от них на семьдесят стадий. Так, радуясь удобствам местечка, они укрепляли свой лагерь.

107. В это время Антоний поспешно двигался со своим войском, желая захватить, как сборное место для сражения, Амфиполь. Найдя его уже укрепленным для него войском Норбана, он был рад этому и оставил в Амфиполе все снаряжение вместе с одним легионом, предводительствуемым Пинарием, сам же, пройдя с большой смелостью значительно вперед, расположился лагерем на равнине, на расстоянии всего восьми стадий от противников. И тотчас же обнаружились слабые стороны его лагеря и преимущества лагеря врагов. Они расположились на холме, он — на равнине; деревом они снабжались с гор, он из болотистой местности; воду первые получали из реки, он из колодцев, только что им вырытых; продовольствие они привозили с Фасоса, в расстоянии немногих стадий, он — из Амфиполя, находящегося в 350 стадиях. Так поступал Антоний, по-видимому, в силу необходимости — больше не было ни одного холма, а остальную часть равнины река по временам превращала в болото и как бы еще более ее углубляла; благодаря этому Антоний находил в выкопанных колодцах источники с обильной сладкой водой. Эта отвага Антония, хотя она и была вызвана отсутствием другого выхода, поразила врагов, удивлявшихся, что он, пренебрегая опасностью, расположился лагерем так близко и тотчас же после своего прибытия. Он возвел много укреплений и все их поспешно укреплял рвами, стенами, частоколами. Укрепляли и враги все, что у них осталось неукрепленным. Кассий, видя безрассудную энергию Антония, стал обносить стеною и единственный оставшийся необнесенным участок лагеря, прилегающий к болоту и ранее оставленный без укреплений из-за его незначительной ширины; таким образом, больше уже ничего не оставалось не защищенного стенами, кроме боковых частей, где к лагерю Брута прилегали утесы, к лагерю Кассия — болото, а за ним море. Вся средняя часть лагеря была окружена рвом, валом, стеною и воротами.

108. Так укрепляли свои лагеря обе стороны. В течение всего этого времени они состязались друг с другом только в метании копий и в конных диверсиях. Когда же были закончены все предположенные приготовления, явился и Цезарь, еще недостаточно окрепший для участия в сражении; его носили на носилках перед рядами войск. Войско Цезаря тотчас же выстроилось в боевой готовности, а войско Брута также построилось против врагов на более высоком месте, но спускаться вниз не стало: было решено не спешить с битвой, в надежде недостатком продовольствия довести врагов до истощения. У обеих сторон было по девятнадцати легионов тяжеловооруженных — в войске Брута с неполным количеством солдат, у Цезаря в числе, даже превышающем установленное. Конницы, считая также служивших у обеих сторон фракийцев, было у Цезаря и Антония 13.000, у Брута и Кассия — 20.000. Таким образом, по числу людей, по храбрости и отваге полководцев, по оружию и всему снаряжению войска обе стороны выглядели блестяще; но они оставались бездействующими в течение многих дней, так как сторонники Брута не хотели вступать в сражение, надеясь еще до сражения истощить врагов недостатком продовольствия. Они имели своим поставщиком продовольствия Малую Азию и получали все по морю из близких мест, у противника же не было запасов, не было и друзей: они не могли получать продукты ни через купцов из Египта, так как страна эта была истощена голодом, ни из Испании или Африки из-за присутствия на море Помпея, ни из Италии из-за Мурка и Домиция. Македонии же и Фессалии, которые одни в это время снабжали их, надолго хватить не могло.

109. Учитывая главным образом все это, сторонники Брута затягивали дело, но Антоний из страха перед продовольственным вопросом решил принудить врагов вступить в бой. Он задумал незаметно сделать болото проходимым, чтобы, очутившись в тылу у ничего еще не подозревающих противников, отрезать доставку им продовольствия с Фасоса. Выстраивая каждый раз в боевой готовности все части войска, чтобы казалось, что войско выстраивается все целиком, силами одной его части он и ночью и днем просекал в болоте узкий проход, срезая тростник, делая насыпь и по обе стороны ее наваливая камни, чтобы она не разваливалась, а глубокие места укрепляя валами и строя плотины; все это делалось в глубоком молчании. От врагов эту работу скрывал росший около прохода тростник. Проработав таким образом десять дней, Антоний неожиданно для врагов ночью послал построенные колоннами отряды, захватил все надежные места во внутренней части местности и одновременно обнес оградою много укреплений. Кассий был поражен и самой идеей этого предприятия и незаметным его осуществлением. Задумав, в свою очередь, отрезать Антония от укреплений, он сам выстроил стену через все болото поперек, начав от лагеря и вплоть до моря, так же как и враги, вырубая тростник, возводя плотины и пристраивая заграждения к укреплениям. Таким образом он отрезал сделанный Антонием проход, чтобы ни находящиеся внутри не могли больше перебегать к Антонию, ни Антоний не мог бы прийти к ним на помощь.

110. Увидев около полудня, в каком положении находится дело, Антоний тотчас же с энергией и яростью повернул свое войско, обращенное в другую сторону, и повел его к выстроенной Кассием стене между болотом и лагерем; он нес с собою железные орудия и лестницы, чтобы уничтожить стену и двинуться на лагерь Кассия. В то время как он храбро шел по косой и крутой дороге, проходящей между обоими войсками, солдаты Брута в своем высокомерии стали тяготиться тем, что они стоят вооруженные, в то время как мимо них пробегает войско врагов. И тогда они напали на них самовольно, раньше, чем получили какое-либо предписание от своих начальников; напав на них с фланга, они перебили всех, кого им удалось захватить. Раз начав, они напали затем и на войско Цезаря, выстроенное прямо против них; обратив войско в бегство, они стали его преследовать, пока не взяли и лагерь, который был общим у Антония и Цезаря. Самого Цезаря в лагере не было: из-за приснившегося ему сна он остерегался этого дня, как он сам об этом пишет в своих воспоминаниях.

111. Видя, что битва разыгралась, Антоний обрадовался, считая, что это он вынудил к ней врага: вспомним, что он был очень встревожен недостатком продовольствия. Но повернуть в долину он не счел нужным, опасаясь, развернув фалангу, внести беспорядок в строй. Продолжая начатый путь, он совершал его беглым маршем и поднимался вверх, несмотря на обстрел и трудности пути, пока, будучи тесним, не наткнулся на фалангу Кассия, сохранявшую свой первоначальный строй и пораженную неожиданностью всего происходящего. Отважно прорвав фалангу, Антоний устремился к стене, находящейся между болотом и лагерем, выламывая ограду, засыпая ров, подрывая возведенные сооружения, убивая стражу у ворот и выдерживая обстрел со стены, пока, наконец, сам не прорвался внутрь через ворота, а из солдат одни вошли через подкопы, другие перебрались через обрушившуюся частьстены. Все это произошло так быстро, что, стена была уже захвачена, когда пришли работавшие в болоте. Бешеным натиском они обратили и этих в бегство и оттолкнули в болото; в самый лагерь Кассия уже вступили только те, кто перебрался с Антонием через стену, в то время как остальная масса и той и другой стороны сражалась друг с другом по ту сторону стены.

112. Так как лагерь был хорошо укреплен, его охраняло совсем небольшое количество людей; поэтому Антоний легко овладел им. В это время стала сдавать уже и часть войска Кассия, находившаяся снаружи; видя, что лагерь взят, она разбежалась в беспорядке. Таким образом, обеими сторонами сражение было доведено до конца и с одинаковым успехом.

Брут обратил в бегство левое крыло неприятельского войска и взял лагерь; Антоний, победив Кассия, с необычайной отвагой разрушал его лагерь. У обеих сторон было много убитых; из-за обширности равнины и поднявшейся пыли ни одна из сторон не знала, в каком состоянии другая; узнав, наконец, о положении дела, и те и другие отозвали остававшихся на поле битвы. Те возвращались, по внешнему виду своему более похожие на носильщиков, чем на воинов. Но и тогда они не замечали и не видели друг друга, между тем как, сбросив свой груз, одни могли бы много сделать против других; забыв воинскую дисциплину, каждый нагружал себя добычей. Число убитых, как говорят, доходило в войске Кассия приблизительно до восьми тысяч, включая сюда и участвовавших в бою рабов, в войске Цезаря — вдвое больше.

113. Кассий, оттесненный от своих укреплений и не имевший возможности вернуться в лагерь, бежал на холм, на котором были расположены Филиппы, и оттуда смотрел на все происходящее. Но из-за поднявшейся пыли он видел не все или видел неясно; заметил он лишь, что лагерь его взят, и приказал Пиндару, своему оруженосцу, чтобы тот бросился на него и убил его. В то время как Пиндар медлил выполнить это приказание, прибежал посланный с известием, что на другом фланге Брут одержал победу и разрушает неприятельский лагерь. Кассий ответил: «Скажи ему, пусть он одержит полную победу, — а затем, обратившись к Пиндару, — Скажи, что ты медлишь, отчего не освобождаешь меня от позора?» Тогда Пиндар убил своего господина, подставившего ему горло. Так представляют себе смерть Кассия некоторые. Другие же считают, что, когда всадники Брута явились с доброй вестью, Кассий, думая, что это враги, послал для выяснения дела Титиния; а когда всадники встретили его радостно, как друга Кассия, и при этом громко кричали, Кассий, думая, что Титиний попал к врагам, сказал: «Итак, мы ждали, чтобы увидеть, как схватили нашего друга?» — и удалился в палатку вместе с Пиндаром, и последний после этого больше не появлялся. Вследствие этого некоторые думают, что он убил Кассия не по его приказанию. Жизнь Кассия кончилась в самый день его рождения, когда как раз и разгорелась битва. Титиний за свое промедление покончил жизнь самоубийством.

114. Плача у трупа Кассия, Брут назвал его последним римлянином, желая этим сказать, что больше уж никогда не будет мужа, равного ему по доблести; он упрекал его за поспешность и необдуманность его поступка; говорил вместе с тем, что Кассий счастлив, освободившись от забот и печалей, которые еще неизвестно до какого конца доведут его, Брута. Затем, передав тело друзьям и велев похоронить его тайно, чтобы войско при виде похорон не подняло плача над Кассием, сам Брут, не заботясь ни о пище, ни о каких-либо удобствах, в течение целой ночи работал над восстановлением лагеря Кассия. С наступлением дня, когда враги, чтобы не показаться ослабевшими, стали выстраивать войско для сражения, Брут, поняв их побуждение, сказал: «Вооружимся и мы и в свою очередь покажем, что мы пострадали меньше». Когда он построил войско, враги отступили, и Брут с насмешкой сказал своим друзьям: «Те, кто вызвали нас на бой как истомленных, даже и не попытались сражаться с нами».

115. В тот самый день, когда разыгралась битва при Филиппах, в Ионийском море также произошли крупные события в таком же роде. Домиций Кальвин вез Цезарю на грузовых судах два легиона тяжеловооруженных, из них особенно славился Марсов легион, названный так за свою стойкость. Вез Кальвин также и преторианскую когорту, включавшую до двух тысяч человек, четыре отряда всадников и сверх того еще множество набранных для войны людей; их сопровождало также несколько трирем. Навстречу им вышли Мурк и Аэнобарб со ста тридцатью военными кораблями. Плывшее на парусах впереди небольшое количество грузовых кораблей ускользнуло от них; остальные вследствие внезапно ослабевшего ветра стали блуждать по морю при полном безветрии, отданные во власть врагов кем-то из богов. На каждое судно враги без страха нападали и разрушали его; не могли помочь судам и сопровождавшие их триремы, из-за своей малой величины вращавшиеся на месте. Оказавшись в очень опасном положении, они совершили много различных подвигов: поспешно притягивали корабли канатами друг к другу, скрепляли их шестами, чтобы не дать врагам прорваться. Когда же им удалось это закончить, Мурк стал обстреливать их огненосными стрелами. Тогда они, быстро развязав канаты и спасаясь от огня, поплыли в разные стороны друг от друга, а затем опять выезжали навстречу триремам, готовые к плаванию или нападению.

116. При возникшем возмущении, особенно среди воинов Марсова легиона, недовольных тем, что они, превосходя всех силой, гибнут в бездействии, одни покончили с собою еще до тех пор, пока достиг их огонь, другие, вскочив на неприятельские триремы, многое сделали, многое и вытерпели. А полусожженные корабли еще долго плавали с людьми, погибавшими частью от огня, частью от голода и жажды; из этих людей некоторые, державшиеся за мачты и корабельные доски, были прибиты к пустынным скалам или утесам. Среди них были такие, которым против всех ожиданий удалось спастись: некоторые продержались до пяти дней, слизывая смолу и жуя паруса или веревки, пока волны не вынесли их на сушу. Много было и таких, которые сдались врагам, ослабев под влиянием бедствий; сдались также семнадцать трирем. Воинов солдаты Мурка заставляли приносить клятву верности; полководец их Кальвин на своем корабле возвратился на пятый день в Брундизий, когда его считали уже погибшим. Вот какие события произошли на Ионийском море в один день с битвой при Филиппах — все равно, назвать ли их кораблекрушением или морской битвой; совпадение этих двух событий поразило всех, когда впоследствии о нем узнали.

117. Созвав войско на собрание, Брут обратился к нему с такой речью: «Во вчерашнем сражении, соратники, нельзя найти ничего, в чем вы не оказались бы сильнее врагов. Вы и начали сражение с рвением, хотя и без приказания; и четвертый легион, которому, как самому прославленному у них, был поручен фланг, вы уничтожили целиком, а за ним и выстроенную рядом с ним часть войска и шли таким образом до лагеря; и самый лагерь вы взяли и разграбили, так что все это далеко превосходит тот ущерб, который мы потерпели на левом крыле. Но затем, имея возможность довести дело до благополучного конца, вы предпочли грабить, а не убивать ослабевших: большая часть вас, проходя мимо врагов, бросилась на имущество. И в это самое время опять повторилось то же соотношение: они разгромили один из наших двух лагерей, мы же взяли все их укрепления, так что и в этом отношении приобретение вдвое больше ущерба. Итак, вот наши преимущества в сражении. А насколько и в остальном мы превосходим их, это вы можете узнать и от пленных — вы услышите о недостатке хлеба, о его вздорожании, о затруднениях с его доставкой и почти о полном его отсутствии. Ведь они не имеют возможности получать его ни из Сицилии, ни из Сардинии, ни из Африки, ни из Испании из-за Помпея, Мурка и Аэнобарба, отрезавших им доступ в море 260 кораблями. Македонию они уже истощили и имеют хлеб почти из одной только Фессалии; а надолго ли ее еще хватит?

118. Итак, когда вы видите, что они особенно спешат со сражением, знайте, что они, мучимые голодом, избрали близкую смерть от руки врага. А мы в свою очередь обставлены так, чтобы раньше нас повел войну против них голод, и чтобы они, когда нам придется с ними встретиться, были уже ослабевшими и истощенными. Не будем позволять себе раньше времени поддаваться излишнему рвению. Пусть никто не сочтет образ действий, основанный на опыте, медлительностью; пусть взглянет на находящееся у нас в тылу море, которое, присылая нам столько подкрепления и продовольствия, дает тем самым возможность достигнуть победы, не подвергая себя опасности, если только вы будете выжидать и не сочтете позорным, что над нами будут смеяться, будут вызывать нас на бой те, кто, как это показали вчерашние события, не лучше нас, но кто лишь ищет средства против другого страха. А рвение ваше, которое сейчас я прошу вас умерить, отдайте целиком тогда, когда мы об этом попросим. Я со своей стороны уплачу вам полную награду тогда, когда, по воле богов, все дела будут завершены и победа будет полной; теперь же за проявленную вами вчера доблесть даю в придачу каждому воину по тысяче драхм, начальникам же вашим с соответствующей прибавкой».

Такую речь сказал Брут и тотчас стал распределять по легионам подарки; некоторые полагают, что, кроме того, он обещал отдать воинам на разграбление Лакедемон и Фессалонику.

119. Цезарь и Антоний, зная, что Брут не будет сражаться по своей воле, созвали своих воинов. Антоний сказал им следующее: «Я знаю, сотоварищи, что в своих разговорах и враги наши приписывают себе честь вчерашнего дела, так как они обратили в бегство некоторых из наших и разграбили лагерь; но на деле они покажут, что победа целиком принадлежит вам. Я обещаю вам, что ни завтра, ни в следующие дни они добровольно не пойдут на битву. А это является вернейшим доказательством вчерашнего поражения и вызванного им страха; подобно тому как это бывает при гимнастических состязаниях, и здесь более слабые отказываются от дальнейшей борьбы. Ведь не для того они набрали такое большое войско, чтобы, построив стены, населять фракийскую пустыню. Ведь и выстроили-то они эти стены еще тогда, когда мы подходили, вследствие страха перед нами; а когда мы пришли, они продолжают оставаться внутри укреплений из-за вчерашнего поражения. Под впечатлением его старший и более опытный из полководцев, отчаявшись во всем, покончил самоубийством, что уже само по себе представляет лучшее доказательство затруднительного положения врагов. И если они не примут нашего вызова и не спустятся с гор, но, не надеясь на свои силы, возложат надежды на утесы, тогда вы, римляне, вновь смело вынуждайте их к сражению, как вынудили вчера, считая позором подчиняться тем, кто боится, воздерживаться от битвы с теми, кто не решается выйти на бой, и показать себя, мужей, более слабыми, чем стены. Ведь мы пришли не за тем, чтобы жить в долине, и для нас в промедлении нет ничего такого, что нас удовлетворяло бы. Нет, у разумных людей войны всегда должны проходить быстро; зато мир должен быть продолжительным.

120. Сроки и план действия этого выработаем мы, не заслужившие с вашей стороны презрения за проявленную нами вчера энергию и сообразительность. Вы же, со своей стороны, отплатите полководцам доблестью, когда она от вас потребуется. И не огорчайтесь нимало из-за вчерашнего грабежа: ведь богатство состоит не в том, чтобы что-то иметь, но в том, чтобы владеть им, защищая его силою; именно это и отдаст нам, владеющим такими силами, и отнятое вчера, пока еще в сохранности находящееся у наших врагов, и само имущество врагов. И если мы стремимся все это получить, будем стремиться в бой. Да и вчера мы, в свою очередь, взяли у них достаточно, может быть, больше, чем было отнято у нас, потому что они привезли с собой из Малой Азии все, что отняли там силой и грабежом, вы же, явившиеся сюда с родины, все более ценное оставили дома, взяв с собой только необходимое. А если и было у нас взято что-либо ценное, то оно принадлежало нам, начальникам, готовым ради вашей победы отдать все. Несмотря на эту потерю, мы назначили вам вознаграждение за победу — каждому воину по 5.000 драхм, каждому центуриону — вдвое больше, каждому трибуну вдвое больше того, что получил центурион».

121. Произнеся такую речь, Антоний на следующий день вновь выстроил войско. И когда даже и тут враги не стали спускаться, Антоний в сердцах продолжал вновь и вновь выстраивать войско. Брут же часть своего войска держал построенной в боевой готовности, боясь, что может оказаться вынужденным вступить в сражение; силами же другой части перехватил пути, по которым врагам доставлялось продовольствие. На очень близком расстоянии от лагеря Кассия был холм, который врагам было бы трудно захватить, так как вследствие близости к лагерю Кассия они могли подвергнуться обстрелу; но Брут все же велел охранять его на случай, если кто-либо, сверх ожиданий, осмелится его захватить. Когда этот холм был оставлен Брутом, войско Цезаря захватило его ночью силами четырех легионов, забравших с собой для защиты от стрел много щитов и кожаных панцирей. После захвата холма новые десять легионов разбили лагерь на расстоянии пяти стадий от него по направлению к морю, а на расстоянии еще четырех стадий то же сделали два других легиона. Таким образом они хотели дойти до моря, чтобы или вдоль него, или через болото, или каким-либо иным способом прорваться и вместе с тем, чтобы отрезать врагам подвоз продовольствия. Со своей стороны действовал также и Брут, воздвигая укрепления против лагерей врагов.

122. Все это заставило войско Цезаря торопиться; голод был уже несомненным, с каждым днем увеличиваясь и вызывая все больший страх. Больше не было достаточного подвоза и из Фессалии, нельзя было возлагать надежды и на доставку морем, потому что на море везде господствовали враги. Так как обе стороны уже получили известие о недавних событиях на Ионийском море, они еще больше боялись этого и приближения зимы, особенно страшной для имеющих стоянку на илистой равнине. Сообразив все это, они послали в Ахайю легион тяжеловооруженных с поручением собрать там все, что они найдут, и собранное поспешно отослать им; ввиду надвигающейся грозной опасности, не ожидая успеха от этого, как и от других планов, и не будучи более в силах стоять в боевой готовности на равнине, они с криком устремились к вражеским укреплениям и вызывали Брута на битву, насмехаясь над ним и ругая его и решив заставить его против воли вступить в бой скорее путем бешеного натиска, чем посредством правильной осады.

123. Но Брут решил держаться первоначального плана, в чем его укрепили известия о голоде и об успешных действиях на Ионийском море, а также то, что он видел вызванное безвыходным положением отчаяние врагов. Поэтому он предпочитал выдержать и осаду и прочие трудности, лишь бы не вступить в схватку с людьми, страдавшими от голода и потерявшими надежду на все другое, кроме силы своего оружия. Войско, однако, без разумных оснований было настроено иначе; оно тяготилось тем, что, подобно женщинам, сидит взаперти в лагере в страхе и бездействии. Недовольны были и его начальники: они одобряли планы Брута, но считали, что при наличии храброго войска можно одолеть врагов скорее. Причиной этих настроений было то, что Брут был мягок и добр со всеми, не был похож на Кассия, сурового и властного во всем. Вследствие этого Кассию они подчинялись по первому его приказанию, не вмешиваясь в его распоряжения, не спрашивая о причинах, которыми они вызваны, а если и узнавали эти причины, не входили в их рассмотрение; от Брута же, вследствие его кротости, они требовали для себя участия в командовании на равных с ним правах. Наконец, собираясь отрядами или просто толпами, войско стало уже более открыто высказывать свое недоумение, говоря: «За что недоволен нами полководец? В чем провинились мы, недавно одержавшие победу, обратившие врагов в бегство, а оставшихся из них перебившие и взявшие в лагерь?» На это Брут сознательно не обращал внимания и не созывал воинов на собрание, чтобы не оказаться, к своему позору, вынужденным к неразумным действиям всей этой толпой, в особенности наемниками, у которых всегда остается надежда спастись путем перехода на сторону противника, подобно тому как меняют хозяев легкомысленные слуги.

124. Но затем к Бруту стали приставать и военачальники, настаивая, чтобы он воспользовался рвением войска, которое, может быть, и совершит что-нибудь славное; а если и случится что-нибудь во время битвы, можно будет вновь вернуться в лагерь и защищаться от врагов теми же самыми укреплениями. Тогда Брут, особенно рассердившись на военачальников и досадуя, что они, подвергаясь той же самой опасности, легкомысленно соглашаются с мнением войска, предпочитающего сомнительную и связанную с риском судьбу безопасной победе, все же уступил; уступил на гибель и себе и им всем, упрекнув их только следующими словами: «По-видимому, мы будем воевать, как воевал Помпей Великий, не столько являясь полководцем, сколько подчиняясь войску». И, мне кажется, он сказал только это, скрывая то, чего он боялся всего более: как бы войско, что было некогда войском Цезаря, не возненавидело его и не перекинулось к врагам. Под влиянием страха перед тем же и Брут и Кассий с самого начала войны старались ни в чем не давать воинам повода к недовольству ими.

125. Таким образом, Брут против воли вывел войско, построил его в боевом порядке перед стеной и наставлял воинов не выходить далеко за холм, чтобы им было возможно легко вернуться, если это понадобится, и чтобы им было удобнее обстреливать врагов с холма. С обеих сторон воины подзадоривали друг друга к битве; и тут и там наблюдалась большая уверенность и даже чрезмерная смелость: у одних она была вызвана страхом перед надвигающимся голодом, у других — естественным опасением, как бы они, принудившие полководца к выступлению, которое сам он хотел еще отсрочить, не показали себя хуже, чем обещали, слабее, чем хвастались, и, таким образом, не были бы скорее ответственны за поспешность, чем достойны похвалы за принятое разумное решение. Такое же настроение внушал им своим строгим лицом и Брут, объезжавший на коне войско и напоминавший ему о его положении в немногих, насколько позволяло время, словах. «Вы захотели сражаться, — говорил он, вы заставили меня, державшегося иного мнения, победить врагов в битве, не обманите же ни моей, ни вашей собственной надежды. Ваш союзник — холм, и все, что у вас в тылу, принадлежит вам. Враги же ваши окружены двойной опасностью, находясь между вами и голодом». Говоря это, он разъезжал по рядам, провожаемый возгласами надежды и ободрения.

126. Цезарь и Антоний, объезжая свои войска, простирали правую руку к тем, к которым они подъезжали, и еще строже убеждали их, не скрывая от них опасности голода, так как мысль о нем могла еще более поднять их отвагу. «Мы нашли врагов, о мужи, — говорили они, — мы имеем тех, кого хотели получить, за пределами их укреплений. Пусть же никто из вас не опозорит собственного своего вызова, оказавшись слабее на деле, чем в угрозах; пусть никто не отдаст предпочтения голоду, бедствию неотвратимому и мучительному, пред укреплениями и трупами врагов; их они предоставляют вашей храбрости, вашему оружию, вашей безумной отваге. Положение дел заставляет так спешить, чтобы ничего не откладывать на завтрашний день, но сегодня же решить все, вплоть до полной победы или славной смерти. У победивших будет возможность в течение одного дня и посредством одного сражения получить и продовольствие, и деньги, и корабли, и лагери, и вдобавок наградные от нас. И это все так и будет у вас, если прежде всего, напав на них, мы будем помнить о том, что заставляет нас спешить; затем, прорвавшись, мы сразу же отрежем их от ворот, оттесним их к скалам или к равнине, чтобы война не возобновилась снова и, вместе с тем, чтобы враги не разбежались; ведь они из-за своей слабости единственные из всех противников возлагают надежду не на сражение, а на то, чтобы не сражаться».

127. Так убеждали Цезарь и Антоний всех, к кому они подъезжали. И у всех возникло стремление показать себя достойными полководцев и избежать нужды, возраставшей быстрее, чем можно было ожидать, в результате событий на Ионийском море. Они предпочитали, если это окажется неизбежным, пострадать в бою, сохраняя надежду на лучший исход, чем погибнуть истощенными от неотвратимого бедствия. При таком их настроении, которое каждый внушал своему ближайшему соседу, мужество обоих войск быстро возросло, и обе стороны преисполнились не знающей страха отваги. В это время они уже вовсе забыли о том, что они — граждане одного государства; они угрожали друг другу, как если бы природа и рождение создали их врагами. Так гнев, вызванный обстоятельствами создавшегося положения, притупил и рассудок и природные чувства. Обе стороны одинаково предсказывали, что в этот день предстоящее сражение решит всю судьбу римского государства. И действительно, судьба его была решена.

128. Когда в таких приготовлениях дошло уже до девятого часа дня, два орла, слетевшиеся между двумя войсками, стали биться друг с другом; наступило глубочайшее молчание. Но когда орел, находившийся со стороны войска Брута, был обращен в бегство, пронзительный крик поднялся в войске противников, и с обеих сторон были подняты знамена. Нападение было неистовым и жестоким. Стрел, камней, метательных копий у них было несколько меньше, чем это было обычно на войне, не пользовались они и другими приемами военного искусства и строя. Бросившись с обнаженными мечами врукопашную, они рубили и были рубимы, вытесняли друг друга из строя, одни скорее, чтобы спастись, чем чтобы победить, другие — чтобы победить, а также под влиянием убеждений полководца, вынужденного ими к сражению. Много было крови, много стонов; тела убитых уносились, и на их места становились воины из резерва. А полководцы, объезжая и осматривая ряды, поднимали настроение войска, убеждали работавших потрудиться еще, а изнуренным ставили смену, так что бодрость передних рядов все время обновлялась притоком новых сил. Наконец, войско Цезаря или от страха перед голодом — оно боролось особенно энергично — или благодаря счастью самого Цезаря — и воинов Брута не за что было бы упрекнуть — сдвинуло с места вражеские ряды, как если бы опрокинуло какую-то тяжелую машину. Сначала враги отступали шаг за шагом, осторожно, но когда боевой порядок их стал нарушаться, они начали отступать быстрее; а когда с ними вместе стали отступать также и стоявшие во втором и третьем рядах, они, смешиваясь все вместе в беспорядке, теснились и своими и врагами, непрерывно налегавшими на них, пока, наконец, не обратились в бегство. Войско Цезаря, твердо держась в это время данного им приказания, стремилось завоевать ворота с большой для себя опасностью — оно подвергалось обстрелу сверху и спереди, — пока ему не удалось оттеснить пытавшуюся войти в ворота толпу врагов, которые бежали к морю и на горы через реку Зигакт.

129. Обратив врагов в бегство, полководцы распределили между собою все, что еще оставалось сделать: Цезарь должен был захватывать бежавших из лагеря и сторожить самый лагерь, Антоний следил за всем и нападал на всех — на бегущих, на тех, кто еще держался, на все остальные их лагери, одновременно подавляя все своим неистовым натиском. Боясь, как бы военачальники, ускользнув от него, не собрали нового войска, Антоний разослал всадников по всем дорогам и по окраинам поля битвы с приказанием хватать всех бегущих. Когда это задание было распределено между участниками, группа всадников устремилась на гору с фракийцем Раском, посланным с ними, так как он знал все дороги; окружив все укрепления и утесы, они охотились за бежавшими и поджидали тех, кто находился внутри. Другая часть преследовала самого Брута. Увидев, что воины Антония неуклонно наступают, Луцилий явился к ним и, выдавая себя за Брута, просил вести его не к Цезарю, а к Антонию: вследствие этого воины еще больше укрепились в мысли о том, что это — Брут, избегающий своего непримиримого врага. Узнав, что ведут Брута, Антоний вышел ему навстречу, соображая, как следует ему встретить его, если принять во внимание и судьбу этого человека, и вместе с тем его высокое положение, и его доблесть. Но когда Антоний приблизился, Луцилий, смело обратившись к нему, сказал: «Брут не пойман, и никогда не будет поймана доблесть пороком; а я, обманув вот этих людей, стою здесь перед тобой». Антоний, видя, что всадники смущены, успокаивая их, сказал: «Добыча, которую вы мне поймали, не хуже, а лучше той, за которую вы ее приняли, поскольку друг лучше врага». И он поручил Луцилия заботам одного из своих друзей, а впоследствии, приняв его к себе, обращался с ним как с верным другом.

130. Между тем Брут бежал в горы с достаточным количеством воинов, собираясь ночью вернуться в лагерь или спуститься к морю; но так как все было окружено сторожевыми постами врагов, он в полном вооружении заночевал вместе со всеми. Рассказывают, что, глядя на звезды, он сказал: «Зевс, пусть не скроется от тебя тот, кто является виновником всех моих бед»13, подразумевая, конечно, Антония. Эти слова, как говорят, и сам Антоний произнес во время своих личных несчастий, раскаиваясь в том, что, имея возможность быть союзником Кассия и Брута, он сделался слугою Октавиана. Теперь и Антоний ночевал вооруженным около укреплений, устроенных против Брута, сложив вал из снесенных вместе трупов и добычи. А Цезарь, трудившийся до полуночи, ушел вследствие болезни, передав Норбану охрану лагеря.

131. Увидев, что и на следующий день остались вражеские засады, и имея неполных четыре легиона, поднявшихся вместе с ним на гору, Брут сам остерегся идти к воинам, а послал к ним их начальников; последние были смущены допущенной ими ошибкой и раскаивались в ней; Брут поручил им выяснить, хотят ли солдаты прорваться через засады и возвратить себе свое имущество, пока еще оберегаемое оставшимися друзьями. Солдаты, безрассудно выступившие в бой и проявившие в нем большую храбрость, теперь, под влиянием того, что бог уже повредил их разум, недостойным образом ответили своему полководцу: «Пусть он решает сам про себя; мы же, многократно подвергавшиеся испытаниям судьбы, не хотим терять последнюю надежду на примирение». Тогда Брут сказал друзьям: «Итак, я больше уже ничем не могу быть полезен родине, раз они так настроены», и, позвав эпирота Стратона, своего друга, приказал ему убить его, а когда тот стал убеждать его еще подумать, позвал одного из рабов. Стратон сказал: «Нет, Брут, не надо рабов! Для исполнения твоего последнего приказания, раз ты на него решился, у тебя найдется друг». С этими словами он вонзил свой меч в бок Бруту, который не отвернулся и не отступил назад.

132. Так умерли Кассий и Брут, мужи, выделявшиеся среди всех римлян благородством, славой и неоспоримой доблестью. Их обоих, несмотря на их принадлежность к партии Помпея Великого, и Гай Цезарь из врагов и противников сделал своими друзьями, а среди друзей своих именно их любил как сыновей. Точно также и сенат всегда был к ним обоим особенно благорасположен, считая их в их несчастии достойными особенного сожаления; ради них обоих он всем объявил амнистию; а когда они были осуждены на изгнание, дал им провинции, чтобы они не оказались в положении изгнанников. Этим сенат не оказывал пренебрежения к Гаю Цезарю и не проявлял радости по поводу происшедшего: ведь сенат и при жизни Цезаря удивлялся его доблести и его успехам и по смерти его устроил ему похороны на государственный счет, объявил его деяния бессмертными и учредил магистратуры и провинции во многом в соответствии с предписаниями Цезаря, считая, что не найдет ничего лучшего, чем то, что решил Цезарь. Но любовь сената к Бруту и Кассию, опасение за них довели сенат до того, что он не побоялся даже дурной молвы: так дороги всем они стали. Также и наиболее благородные из изгнанников ценили их более, чем Секста Помпея, хотя они и находились дальше и охвачены были непримиримой враждой, Помпей же, напротив, был ближе, под рукою, и никакая непоправимая вина над ним не тяготела.

133. Когда явилась надобность в боевых действиях, Брут и Кассий в течение неполных двух лет собрали войско, включавшее свыше двадцати легионов тяжеловооруженных, около двадцати тысяч конницы и свыше двухсот военных кораблей; собрали также и прочее снаряжение в достаточном количестве и набрали частью путем добровольных взносов, частью принудительно несметное количество денег. Они провели ряд войн с народами, с городами и со многими представителями противной партии и везде имели успех. Народы они покорили себе на пространстве от Македонии до Евфрата; и всех, с кем они воевали, они склонили к союзу с ними, так что могли без опасений пользоваться их помощью. Пользовались они содействием царей и династов, также и парфян, хотя последние и были враждебны римлянам: их они употребляли только для менее значительных дел, к участию же в более крупных предприятиях не допускали, чтобы не приучать племя варварское и враждебное к слишком большой близости к римлянам. Но самым удивительным было отношение войска, в большей своей части составившегося из прежнего войска Гая Цезаря: и это-то войско, относившееся к Цезарю с необычайно ревностной любовью, склонили на свою сторону убийцы Цезаря. За ними оно последовало в походе против сына Цезаря, и им оно было более верным, чем Антонию, союзнику и соправителю Цезаря. Никто из них не покинул Брута или Кассия даже и при их поражении, хотя те же самые воины оставили Антония у Брундизия еще до начала военных действий. Предлогом, побуждавшим нести все тяготы во время их службы у Помпея, и в данном случае служило для солдат то, что они действовали не из личных интересов, а ради демократии — слова красивого, но всегда бесполезного. К себе же самим оба, и Кассий и Брут, отнеслись с одинаковым пренебрежением, когда им стало казаться, что больше они не могут быть полезны родине. Что касается их забот и трудов, то Кассий, ничем не отвлекаясь, все взоры свои устремлял только на войну, подобно тому как в единоборстве борец смотрит только на противника; Брут же питал склонность к науке и не без успеха занимался философией.

134. Однако всем этим их свойствам всецело противостоит их грех в отношении Цезаря. Ведь это был грех не простой и не малый: ведь он был совершен против друга, был совершенно неожиданным; грех против спасшего их в войне благодетеля, представлявший поэтому проявление неблагодарности; грех против императора, что было нечестиво; грех, притом совершенный в курии; грех против жреца, облеченного в священные одежды; грех против властителя, равного которому не было, принесшего пользу и родине и власти более всех других. За это-то Брут и Кассий и подверглись гневу божества, часто подававшего им об этом знамения. Так, когда Кассий совершал в своем войске обряд очищения, ликтор возложил на его голову перевернутый венец, а посвященная Кассием золотая фигурка Виктории упала на землю. Птицы целыми стаями сидели над его лагерем, не издавая никакого крика; непрерывно осаждали его лагерь рои пчел. О Бруте рассказывают, что он, справляя на Самосе день своего рождения, во время пирушки без всякого основания произнес стих, хотя и не был склонен ни к чему подобному: «Убила меня злая судьба и сын Латаны»14. Когда он собирался вместе с войском переправиться из Азии в Европу, рассказывают, он, проснувшись ночью, увидел при меркнувшем свете привидение, неожиданно представшее перед ним, и смело спросил его, кто оно, бог или человек. Призрак ответил: «Твой, Брут, злой демон; явлюсь тебе еще в Филиппах». И, говорят, он действительно явился Бруту перед последним сражением. Затем, когда войско выходило на бой, ему встретился перед воротами эфиоп; считая это дурным предзнаменованием, войско тотчас же изрубило его. Ниспослано божеством было и то, что Кассий при еще неопределившейся победе безрассудно отчаялся во всем, а Брут был вынужден оставить благоразумную медлительность и вступить в бой с людьми, обезумевшими от голода, в то время как сам он был в изобилии обеспечен продовольствием и властвовал на море. И ко всему этому его принудило его собственное войско более, чем вражеское. Часто участвуя в сражениях, они ни разу в них не пострадали, а теперь оба они должны были наложить на себя руки, подобно тому, как они наложили их на Цезаря. Так были наказаны Кассий и Брут.

135. Когда было найдено тело Брута, Антоний тотчас же обернул его в лучший пурпуровый плащ и по сожжении тела послал останки матери его Сервилии. Войско Брута, узнав о его смерти, отправило послов к Цезарю и Антонию и, получив от них прощение, было распределено по их войскам; всего солдат было около четырнадцати тысяч. Кроме того, передались неприятелю также и войска, находившиеся в многочисленных укреплениях. Самые же эти укрепления и весь лагерь были отданы войскам Цезаря и Антония на разграбление. Из находившихся в войске Брута знаменитых мужей одни погибли в сражениях, другие, подобно своим полководцам, сами лишили себя жизни; некоторые умышленно сражались до тех пор, пока не были убиты в бою. Среди них был Луций Кассий, племянник самого Кассия, и Катон, сын Катона, часто бросавшийся навстречу врагам и затем, при их приближении, снимавший шлем или для того, чтобы быть легче узнанным, или чтобы сделать себя более доступным для стрел, а может быть, и для того и для другого. Известный своей мудростью Лабеон, отец Лабеона, еще и теперь пользующегося известностью за знание законов, вырыв внутри палатки яму, по величине достаточную для человеческого тела, и отдав своим рабам все необходимые распоряжения, написал в письме жене и детям обо всем, что считал нужным им поручить, и велел рабам доставить письмо; потом, взяв за руку самого верного из рабов, он обвел его вокруг, как это было в обычае у римлян при освобождении рабов, а затем дал ему меч и подставил горло. Так и ему палатка стала могилой.

136. Фракиец Раск привел назад с гор многочисленное войско и в награду просил и добился пощады для своего брата Раскуполида. Этим было доказано, что эти два фракийца враждовали между собой не с самого начала; но когда вблизи них вступили в борьбу два больших войска, из которых ни одно не было бесспорно сильнейшим, они ввиду невозможности предвидеть исход договорились между собою, чтобы тот из них, кто будет среди победителей, спас побежденного. Порция, жена Брута и сестра Катона младшего, узнав о смерти их обоих, несмотря на то, что усердно оберегалась своими родными, схватила уголья с внесенной к ней жаровни и проглотила их. Из всех остальных знатных граждан, бежавших на Фасос, одни уехали оттуда морем, другие предоставили себя в распоряжение сенаторов Мессалы Корвина и Луция Бибула, чтобы они поступили с ними так, как найдут это лучшим для себя. Те, сговорившись со сторонниками Антония, передали приплывшему на Фасос Антонию все имевшиеся там деньги, оружие, обильное продовольствие и много прочего снаряжения.

137. Таким образом Цезарем и Антонием, благодаря не останавливающейся перед опасностями отваге, посредством всего лишь двух сухопутных сражений было совершено величайшее дело, подобно которому до того никогда не бывало. Ибо раньше не случалось, чтоб выходило в бой войско в таком количестве и такого качества, состоявшее с обеих сторон из римлян, притом не из солдат, привлеченных путем гражданского набора, но из набранных по достоинству, не являвшихся в войне неопытными, но упражнявшихся в течение долгого времени в борьбе против римлян, а не против народов чужеземных и варварских. Оба войска говорили на одном языке, прошли одну военную школу и были подобны друг другу по выучке и выносливости; поэтому-то им и было трудно одолеть друг друга. И никогда раньше не боролись с таким рвением и храбростью противники, являющиеся согражданами, родственниками и товарищами по военной службе. Доказательством правильности всего сказанного служит то, что число павших, если сравнивать его в каждом из сражений, не было, по-видимому, меньшим даже и у победителей.

138. Войско Антония и Цезаря оправдало предсказание полководцев, сменив в течение одного дня в результате одного сражения крайнюю опасность голода и страх перед гибелью на изобильное благоденствие, прочную безопасность и славную победу. Оправдалось также и то, что предсказывали выступавшие в бой для римлян: их государственный строй определился более всего именно этим сражением, больше они уже не возвращались к демократии, и не было больше у них и нужды в междоусобных войнах. Исключение представляла только происшедшая немного времени испустя борьба Антония и Цезаря — последняя из всех имевших место у римлян. Но то, что в промежуток времени, последовавший за смертью Брута, было предпринято Помпеем и бежавшими друзьями Кассия и Брута, которые захватили с собою много остатков прежнего богатого снаряжения, уже не походило на только что описанное ни по проявленной отваге, ни по рвению, с которым относились к своим вождям отдельные мужи, города или войска, не участвовал в этих делах никто из славных мужей, ни сенат, не было у них и той славы, какая была у Кассия и у Брута.

КНИГА V

1. После смерти Кассия и Брута1 Цезарь отправился в Италию, Антоний — в Азию, где Клеопатра, царица Египта, встретилась с ним и сразу, с первого взгляда, завладела его сердцем. Эта любовь довела до крайних бедствий их обоих, а за ними и весь Египет. Вследствие этого часть этой книги будет посвящена Египту: она невелика и не заслуживает какого-либо особого заглавия, а поэтому ее и можно включить в значительно большую историю гражданских войн. И после Кассия и Брута происходили другие междоусобные войны, причем во всех них не бывало одного начальника над всеми, как в предыдущей войне, а были различные предводители, выступавшие по очереди; эти междоусобия длились до тех пор, пока не был убит, подобно Бруту и Кассию, Секст Помпей, младший сын Помпея Великого, оставшийся последним партийным участником войны, и пока не был отстранен от управления Лепид, после чего вся власть над римлянами перешла в руки только двух — Антония и Цезаря. Ход всех этих событий был следующим.

2. Кассий, по прозванию Пармский, был оставлен Кассием и Брутом в Азии с флотом и войском для взимания денег. Когда умер Кассий, он, не думая, что подобная же участь постигнет и Брута, выбрал себе из родосского флота тридцать кораблей — столько, сколько он считал нужным снарядить, — а остальные, за исключением священного корабля, сжег, чтобы родосцы не помогли поднять восстания. После этого он вышел в море со своими кораблями и с упомянутыми тридцатью. Клодий, посланный Брутом на Родос с тринадцатью кораблями и заставший на Родосе возмущение — к этому времени умер уже и Брут, — вывел охрану, состоящую из трех тысяч тяжеловооруженных и выступил против Кассия Пармского. Прибыл к ним и Турулий, имея с собой еще много других кораблей и деньги, ранее собранные с Родоса. К этому флоту, представлявшему известную силу, стекались все, кто находился на морской службе в различных частях Азии; они снабдили его, насколько могли, тяжеловооруженными, а также гребцами из числа рабов или пленных, пополняя состав их при посещении островов также и островитянами. Явился к ним и Цицерон, сын Цицерона, и все знатные граждане, которые бежали с Фасоса. Скоро накопилось весьма значительное число и полководцев, и солдат, и кораблей. Присоединив к себе еще Лепида с другим войском — тем, которое подчинило Бруту Крит, они поплыли в Ионийское море к Мурку и Домицию Аэнобарбу, стоявшим там во главе больших сил. Из них одни вместе с Мурком отплыли в Сицилию и свои силы присоединили к силам Секста Помпея, другие остались у Аэнобарба, где образовали самостоятельную партию. Вот что образовалось прежде всего из остатков партии Кассия и Брута.

3. Цезарь и Антоний после победы при Филиппах совершили торжественное жертвоприношение и воздали публичную хвалу войску. Для распределения наград за победу первый из них отправился в Италию, чтобы раздать воинам земли и распределить их по колониям; он выбрал себе это дело, так как был нездоров, Антоний направился в провинции, находившиеся по ту сторону моря, для сбора обещанных воинам денег. Вновь Цезарь и Антоний распределили между собой провинции, присоединив к тем, которые были у них прежде, принадлежавшие Лепиду. Цизальпинскую Галлию было решено, по требованию Цезаря, оставить самостоятельной провинцией в соответствии с решением Цезаря старшего. На Лепида было возведено обвинение в том, что он передался Помпею; было решено, если обвинение окажется в глазах Цезаря ложным, дать Лепиду взамен другую провинцию. Солдаты, отслужившие в войсках положенный срок, были отпущены, за исключением восьми тысяч, которые просили разрешения продолжать военную службу; Цезарь и Антоний приняли их, разделили на отряды и зачислили в преторианские когорты. Последнюю часть войска составляли солдаты, перешедшие от Брута: всего их было одиннадцать легионов пехоты и четырнадцать тысяч всадников. Из них Антоний получил для своего заграничного похода шесть легионов и десять тысяч всадников. Цезарь четыре тысячи всадников и пять легионов; из них он дал Антонию два легиона, взяв взамен из тех, которые Антоний оставил под начальством Калена в Италии. И так Цезарь отправился в Ионийское море.

4. Антоний, явившись в Эфес2, совершил торжественное жертвоприношение богине и тех, кто после поражения Брута и Кассия сбежались в храм и умоляли о милости, отпустил, за исключением Петрония, бывшего соучастника убийства Цезаря, и Квинта, предавшего в Лаодикее Кассию Долабеллу. Затем, созвав эллинов и другие народы, населявшие часть Малой Азии около Пергама — из них некоторые присутствовали в качестве посольства при заключении договора, другие были сюда вызваны, — он сказал им следующее: «Вас, эллины, завещал нам ваш царь Аттал. Вскоре же мы показали себя по отношению к вам добрее, чем был Аттал: от той подати, которую вы платили Атталу, мы вас освободили до тех пор, пока не явилась в этой подати нужда, — ведь и у нас есть люди, ищущие популярности в народе. А когда нужда явилась, мы назначили вам сумму взноса не в зависимости от ценза, чтобы, таким образом, иметь подать в постоянном размере; нет, мы предписали вносить каждый раз известную долю поступающего урожая плодов, чтобы и в неурожайные годы не испытывать недостатка вместе с вами. Когда же те, кто взял у сената на откуп эти поступления, стали вас обижать и требовать гораздо больших взносов, Гай Цезарь убавил ваши взносы на треть, а чинимые вам обиды прекратил: ведь он поручил вам самим собирать подать с земледельцев. И его, такого человека, наши лучшие граждане называли тираном, и им вы выплачивали много денег, им, убийцам вашего благодетеля, действуя при этом против нас, мстивших за него.

5. Теперь справедливая судьба окончила войну не как вы хотели, но как этого требовало право. Если бы с вами поступить как с союзниками наших врагов, то вы заслуживали бы кары; но так как мы охотно верим, что вы действовали по принуждению, мы освобождаем вас от большего наказания; однако мы нуждаемся в деньгах, в земле, в городах для наград победившему войску. А ведь в нем двадцать восемь легионов тяжеловооруженных, что составит вместе со всеми, кто еще находится в войске, свыше 170.000 человек; сверх того есть еще конница и масса других войсковых частей. По этому количеству людей вы можете видеть вместе с тем и то, в каком количестве денег мы нуждаемся. Для раздачи им всем земли и городов Цезарь и отбыл в Италию; если определить это одним словом, — он поехал туда, чтобы выселить Италию. На вас же, чтобы вы не были выселены с вашей земли, из городов, домов, храмов и могил, мы наложили взнос денег, не всех — этого вы и не могли бы выполнить, — но части их, притом самой незначительной; этим вы, я думаю, останетесь довольны. Того, что вы дали нашим врагам в два года, — а отдали вы им подать за десять лет, — будет нам достаточно, но получить мы это должны в течение одного года: этого требуют наши нужды. Вам, услышавшим от такой нашей милости, я мог бы еще прибавить только одно: ни на кого из вас не налагается такое наказание, которое равнялось бы вашей провинности».

6. Так говорил Антоний, сообщая о вознаграждении для двадцати восьми легионов пехоты. Я думаю, что указанное им число объясняется тем, что, хотя легионов было сорок три, когда в Мутине они заключали договор и давали такие обещания войску, война сохранила всего лишь двадцать восемь легионов. Эллины еще во время его речи бросались на землю, говоря, что в силу проявленных по отношению к ним со стороны Брута и Кассия принуждения и насилия они заслуживают не наказания, а сострадания; что они охотно дали бы благодетелям требуемое, но находятся в нужде из-за их врагов, которым они приносили не только деньги, но в счет денег и утварь, и украшения, из которых при них же чеканилась монета. И, наконец, просьбами они добились разрешения в два года внести подать, полагающуюся за девять лет. Царям, династам и свободным городам было предписано внести остальное, сообразно с силами каждого.

7. Когда Антоний объезжал провинцию, Луций, брат Кассия, и все прочие, бывшие в страхе и узнавшие о его милостях в Эфесе, пришли к нему с мольбой о прощении. И он простил всех, кроме участников убийства Цезаря: к ним одним он был беспощаден. Также он успокаивал наиболее пострадавшие города: ликийцев освободил от податей и советовал им заселять Ксанф, родосцам отдал Андрос, Тенос, Наксос и город Минд; города эти были вскоре отняты у них за слишком суровое с их стороны управление. Лаодикейцев и тарсийцев Антоний объявил свободными и снял с них подати, а проданных из числа тарсийцев в рабство освободил особым приказом. Афинянам, пришедшим к нему хлопотать о Теносе, он вместо Теноса дал Эгину, Икон, Кос, Скиаф и Пепареф. Проходя по Фригии, Мисии и стране галатов в Азии, Каппадокии, Киликии, Келесирии, Палестине, Итурее и остальным областям, занятым сирийцами, Антоний на всех наложил тяжелые подати и творил суд над городами и царями: в Каппадокии над Ариаратом и Сисинной, причем содействовал воцарению Сисинны, прельстившись красотой матери его, Глафиры; в Сирии он изгнал тиранов, правивших городами.

8. В Киликии Антоний упрекал явившуюся к нему Клеопатру за то, что она не приняла участия в походе Цезаря; скорее объясняя, чем оправдываясь, они указывала, что она немедленно послала к Долабелле свои четыре легиона и, имея готовую к отплытию часть флота, была задержана ветром и тем, что в очень скором времени Долабелла потерпел поражение; что она сама с хорошо снаряженным флотом отправилась в Ионийское море против Кассия, дважды угрожавшего ей, в случае если она будет сражаться в союзе с Антонием и Цезарем, воюющими против его партии; тем не менее она отправилась, не боясь Кассия, не остерегаясь Мурка, подстерегавшего ее на море; все это она делала, пока зима не принесла вообще много вреда, а ей причинила болезнь, из-за которой она и позднее не могла выступить; тем временем они уже одержали победу. Антоний, пораженный, помимо внешности, также и умом Клеопатры, тотчас влюбился в нее как юноша, хотя ему в это время исполнилось уже сорок лет. Говорят, он от природы был всегда влюбчив; также говорят, что он был увлечен красотою Клеопатры, когда она была еще ребенком, а он юношей, в звании начальника конницы, сопровождал в Александрию Габиния, руководившего походом.

9. Теперь сразу у Антония ослабел прежний его интерес ко всему происходящему: чего бы ни требовала Клеопатра, все выполнялось без всякого внимания к священному или справедливому. Так, сестру Клеопатры Арсиною, находившуюся просительницей в Милете, в храме Артемиды Левкофриены, Антоний приказал убить посланным к ней людям; Серапиона, на Кипре бывшего полководцем Клеопатры, воевавшего в союзе с Кассием и проживавшего в Тире в качестве просителя, он приказал выдать Клеопатре. Точно также он приказал жителям Арада выдать еще одного умолявшего о защите. После того как брат Клеопатры, Птолемей, пропал без вести в битве с Цезарем на Ниле, этого человека держали у себя арадийцы, выдавая его за Птолемея. Жреца Артемиды в Эфесе, по имени Мегабиз, некогда приветствовавшего Арсиною как царицу, Антоний приказал привести к себе; когда эфесцы стали просить за Мегабиза саму Клеопатру, Антоний отпустил его. Так быстро изменился Антоний, и охватившая его страсть сделалась для него и началом и концом всех дальнейших бедствий.

После отъезда Клеопатры на родину Антоний послал всадников разгромить Пальмиру, город, находившийся на небольшом расстоянии от Евфрата; причины недовольства против него были незначительные: находясь на границе владений римлян и парфян, пальмирцы ловко вели свои дела и с теми и с другими, купцы Пальмиры вывозят от персов индийские и аравийские товары и распространяют их в римских владениях, — на деле же Антоний рассчитывал, что таким путем всадники могут поживиться. Когда жители Пальмиры, заранее узнав об этом, перенесли все, что было им необходимо, на другую сторону реки и, расположившись на высоком берегу ее, на случай нападения вооружились стрелами — в этом роде оружия они были особенно сильны, всадники, найдя город пустым, повернули обратно, не вступив в бой и ничего не захватив.

10. По-видимому, это обстоятельство вызвало немного времени спустя войну Антония с парфянами, когда к ним сбежалось много правителей из Сирии. Ведь Сирия до Антиоха Благочестивого и сына его Антиоха управлялась царями из рода Селевка Никатора, как я уже об этом упоминал в книге о Сирии; когда же Помпей подчинил ее римлянам и назначил наместником Скавра, сенат после Скавра послал туда других правителей, в том числе Габиния, воевавшего с александрийцами, после Габиния — Красса, погибшего в Парфии, а после Красса — Бибула. После смерти Гая Цезаря и последовавшей за нею смуты сирийские города управлялись отдельными правителями при содействии парфян; дело в том, что парфяне после несчастья, постигшего Красса, вторглись в Сирию и там действовали заодно с соправителями. Прогнав их в Парфию, возложив тягчайшую контрибуцию на народ и повторив ту же ошибку и по отношению к пальмирцам, Антоний не стал ждать восстановления спокойствия во взбудораженной стране, но, распределив по провинциям войско для зимовки, сам отправился в Египет к Клеопатре.

11. Она оказала ему великолепный прием, Антоний остался в Египте на зиму, проживая там без отличительных знаков власти, держа себя и ведя образ жизни частного человека, потому ли, что он находился в чужом государстве и в царской резиденции, или потому, что хотел свою зимовку превратить в праздник. Он отложил, по крайней мере, в сторону все заботы, перестал думать об обязанностях верховного правителя, носил эллинскую четырехугольную столу вместо тоги, принятой на его родине, белые аттические сандалии, какие носят афинские и александрийские жрецы и которые называются фекасиями. Выходил из дому Антоний только в храмы и гимнасии или для беседы с учеными; время проводил с греками и Клеопатрой, которой, несомненно, он главным образом и посвящал все свое время.

12. Так проводил время Антоний. У Цезаря во время его возвращения в Рим3 снова усилилась его болезнь, принявшая особенно опасный характер в Брундизии: распространилась даже молва, что он умер. Выздоровев, Цезарь вступил в Рим и показал друзьям Антония письмо, полученное от него. Друзья приказали Калену отдать Цезарю два легиона и написали в Африку Секстию, чтобы он уступил Африку Цезарю. Оба они так и сделали; Цезарь вместо прежних его провинций отдал Африку Лепиду, не внушавшему каких-либо подозрений своею деятельностью; остатки конфискованного при проскрипциях имущества Цезарь распродал. При составлении списков войска для поселения в колониях и при раздаче ему земель у Цезаря возникли затруднения. Солдаты просили дать им те города, которые как лучшие были им выбраны еще до войны; города же требовали, чтобы колонии были распределены по всей Италии или чтобы они получили наделы в других городах, а за землю требовали платы с получающих ее в дар. А денег не было. Тогда все обиженные, молодежь, старики, женщины с детьми, стали стекаться в Рим; сходясь группами на форуме или в храмах, они с плачем говорили, что, не совершив никакого преступления, они, жители Италии, изгоняются со своих земель и от своих очагов, словно они проживали во вражеской стране. Слыша это, римляне негодовали и скорбели вместе с ними, так как понимали, что война велась не ради пользы Рима, а в интересах правителей, желавших произвести государственный переворот. Награды раздавались и колонии учреждались для того, чтобы более уже не возрождалась демократия, так как устраивались для правителей поселения наемников, готовых на все, чего бы от них ни потребовали.

13. В ответ на это Цезарь оправдывался перед городами необходимостью принять эти меры, понимая, впрочем, что такое объяснение ни в какой мере не покажется достаточным. И действительно, оно не казалось таковым: солдаты стали нагло нападать на соседей, забирать себе больше, чем им было предоставлено, стали выбирать наилучшее. Не остановили солдат ни упреки Цезаря, ни его многочисленные новые подарки: к правителям, нуждавшимся в солдатах как опоре своей власти, солдаты относились с пренебрежением. Так прошло пять лет. За это время по необходимости постоянно обусловливалась прочность положения каждой из сторон зависимостью одной из них от другой; вождям нужно было, чтобы власть их поддерживалась войском, войску — чтобы существовала власть для закрепления того, что они себе забрали. А так как утверждение за воинами их владений не было бы прочным, если бы не была прочна власть, передавшая им эти владения, то воины и боролись бы за нее с вынужденным к ней сочувствием. Цезарь давал нуждающимся солдатам много и сверх переданного сначала, заимствуя для этого деньги из храмов. Это подняло еще более его престиж в глазах войска и приобрело еще большую благодарность, когда они видели, что Цезарь дает им не только земли, но и города, дома и деньги.

Зато криками негодования и ненависти встречали его терявшие то, что им принадлежало, но Цезарь терпел эти оскорбления, лишь бы угодить войску.

14. Видя все это, брат Антония Луций Антоний, бывший в то время консулом4, жена Антония Фульвия и управляющий делами Антония в его отсутствие Маний стали бояться, как бы не показалось, что все то, что происходило, сделано одним Цезарем и что поэтому его одного будут за все это благодарить, Антоний же потеряет благорасположение воинов. Поэтому они решили возвратить Антония и задержать организацию колоний. Но так как это было, по-видимому, невыполнимым, поскольку войско настаивало на своих требованиях, они стали просить Цезаря назначить устроителей колоний из числа легионеров Антония хотя по договору с Антонием распоряжаться колониями было поручено одному Цезарю, все же они упрекали Антония за его отсутствие в такое время. Приведя к войску Фульвию и детей Антония, они горячо просили солдат не допускать, чтобы Антоний пожертвовал славою и благодарностью, которую он заслужил оказанными им услугами. Впрочем, в это время слава Антония особенно возросла в глазах и войска, и всех прочих: вследствие болезни Цезаря вся победа при Филиппах представлялась делом рук одного Антония. Цезарь хорошо понимал, что с ним поступают несправедливо, что нарушается заключенный договор, но из личного расположения к Антонию уступил. Таким образом друзья Антония назначили своих уполномоченных для устройства колоний из числа солдат Антония. Эти уполномоченные, желая показать себя еще более щедрыми к воинам, чем Цезарь, позволяли им причинять еще больше обид населению. Но была масса лиц из других городов, которые, живя рядом с колониями воинов и терпя от них много обид, порицали Цезаря, говорили, что эти поселения хуже проскрипций: последние применяются по отношению к врагам, а эти — к людям, не совершившим никаких преступлений.

15. Цезарь знал, что указанные лица действительно терпят обиды, но ничего не мог против этого поделать: и денег не было для оплаты землевладельцам их земель, и отсрочить выдачу наград за победу было невозможно при все еще продолжавшихся войнах: Помпей господствовал на море и отрезал путь к городу, обрекши его на голод; Аэнобарб и Мурк набирали новое войско и флот и были бы также готовы к будущим действиям, если бы они не были вознаграждены за прежние победы. Большое значение имело и то, что уже прошло пятилетие власти триумвиров, которые теперь снова нуждались в расположении к ним войска. Вследствие всего этого Цезарь предпочитал не обращать внимания на проявлявшиеся в это время наглость и дерзость солдат. Раз, между прочим, произошел такой случай: в театре, в присутствии Цезаря, один солдат, не имея собственного места, прошел на места так называемых всадников; народ обратил на это внимание, и Цезарь прогнал солдата. Войско возмутилось, и, когда Цезарь выходил из театра, воины, обступив его, требовали показать им этого солдата; не видя его, они решили, что он убит. Когда же он подошел, они сочли, что он только что приведен из тюрьмы; так как он отрицал это и рассказал, как все произошло, они стали говорить, что он лжет в соответствии с полученным им приказанием, и поносили его как изменника общественному делу. Вот что произошло в театре.

16. Созванные в это время на Марсово поле для очередного наделения землею солдаты поспешили прийти еще ночью и сердились, что Цезарь медлит со своим приходом к ним. Центурион Ноний стал смело порицать их, напоминал им о положении подчиненных по отношению к властвующему, указывал, что задержка Цезаря вызвана его нездоровьем, а не пренебрежением к ним. Солдаты сначала насмехались над ним, называли его льстецом, а затем, под влиянием возраставшего с обеих сторон раздражения, стали поносить его и кидать в него камнями, а когда он бросился бежать, начали его преследовать. Он прыгнул в реку; они его вытащили, убили и труп его бросили на дорогу, по которой должен был пройти Цезарь. Друзья Цезаря советовали ему не ходить к воинам, а отступить перед этим безумным натиском, но он все же пошел, считая, что даст еще большую пищу бешенству, если не явится. Увидев труп Нония, он отошел в сторону и упрекал за убийство солдат так, как если бы оно было делом рук немногих; убеждал их быть в будущем осторожнее; затем произвел раздачу земель, предложил, чтобы за наградами приходили те, кто их достоин, и дал подарки также и некоторым не заслужившим их, сверх их ожиданий. В конце концов пораженная толпа раскаялась в своем суровом отношении к Цезарю, устыдилась и сама себя осудила: Цезаря просили выяснить все дело и наказать виновников смерти Нония. Он же сказал, что знает, кто виновен, но что наказанием им будет уже самое сознание их вины и осуждение их товарищами. Солдаты, получив прощение, почет и подарки, сразу же, в противовес к прежнему их настроению, стали восхвалять Цезаря.

17. Ограничимся этими двумя примерами тогдашнего безначалия. Причинами его было и то, что полководцы занимали свои должности по большей части, как это бывает в период междоусобных войн, не на основании выборов, а также и то, что войска набирались не по установленным издревле воинским спискам и не для нужд всей родины, служили не для общественного блага, а в интересах только тех, кто их в войска зачислял; да и им они служили, подчиняясь не силе закона, а потому, что их привлекали данные отдельными лицами обещания; и сражались они не против врагов всего государства, а против врагов отдельных лиц, не против чужеземцев, а против равноправных с ними сограждан. Все это подорвало воинскую дисциплину: солдаты считали себя не столько отправлявшими военную службу, сколько помощниками своих начальников на основе личного расположения, личного желания и полагали, что и правители нуждаются в них в личных своих интересах. Переход на сторону неприятеля, считавшийся прежде совершенно недопустимым, в это время даже удостаивался даров; так и поступали солдаты в громадном числе, а некоторые из знатных людей считали, что переход из одной партии в другую, совершенно ей подобную, не представляет собой «перебежки». Партии же были действительно вполне схожи, и никогда ни та, ни другая из них не занимала сама по себе враждебного положения в отношении римского государства как такового. Скорее предводители обеих партий представляли себе дело так, будто все они содействуют благу родины, и это в свою очередь облегчало такие «перебежки»: везде оказывалось возможным служить на пользу родине. Предводители понимали это положение и мирились с ним, зная, что они солдатами управляют не в силу закона, а скорее путем их задабривания. Таким образом, все войско было готово к смуте и к анархии, к неповиновению возглавлявшим смуту вождям.

18. А голод в это время терзал Рим: по морю ничего не доставлялось римлянами из-за Помпея; в самой Италии вследствие войн прекратились земледельческие работы. Если же что и произрастало, то шло для войска. Целые толпы занимались в городе по ночам грабежом, еще больше отягощая тем самым его положение. Делалось все это безнаказанно; молва приписывала грабежи солдатам. А народ закрыл свои мастерские и не хотел знать никаких властей; в обедневшем и разграбляемом городе не было, казалось, нужды ни в ремеслах, ни в магистратах.

19. В это время у Луция, приверженца демократии, бывшего недовольным властью триумвиров, которая, казалось, не прекратится и по истечении установленного для нее срока, начались многочисленные столкновения и несогласия с Цезарем. Землевладельцев, у которых были отняты земли и которые просили защиты у всех влиятельных граждан, Луций один принимал у себя и обещал им помочь, причем они, в свою очередь, обещали помогать ему во всем, что бы он ни приказал. Это противодействие его как Антонию, так и Цезарю вызывало неудовольствие в войсках Антония. Также и Фульвия говорила, что Луций не вовремя затевает распрю; ее, впрочем, вскоре переубедил хитрец Маний, указавший, что при спокойном состоянии Италии Антоний останется у Клеопатры, если же начнется война — поспешно возвратится. Фульвия сразу, под влиянием чисто женских побуждений, стала подстрекать Луция к ссоре. А когда Цезарь выехал в оставшиеся еще неустроенными колонии, она послала к нему детей Антония вместе с Луцием, чтобы Цезарь своим появлением перед войском не получил превосходства перед Антонием. Когда конница Цезаря поскакала на Бруттийское побережье, опустошаемое Помпеем, Луций — или действительно так думая, или притворяясь, что думает, будто конница выслана против него и детей Антония, — бежал в колонии Антония; там, набирая отряд для своей охраны, он перед войском обвинял Цезаря в измене Антонию. Но Цезарь разубедил солдат, уверив их, что у него с Антонием искренняя дружба и полное единомыслие, что Луций под влиянием враждебного настроения хочет поссорить их, противодействует власти триумвиров, благодаря которой воины имеют теперь постоянные владения в колониях. Он указал также, что конница еще и теперь находится в Бруттии, где и выполняет данное ей поручение.

20. Узнав о всем происходящем, начальники войска устроили в Теане разбор всего этого дела и договорились на следующем: триумвиры не должны препятствовать консулам управлять по обычаям отцов; никому, сверх принимавших участие в битве при Филиппах, не должны быть даваемы земельные наделы; находящиеся в Италии войска Антония должны участвовать на равных с другими условиях в распределении имущества проскрибированных и денег, которые будут выручены за имеющее быть проданным имущество; ни один из триумвиров не должен набирать войско в Италии, Цезарю же в его походе против Помпея должны быть даны в помощь два легиона из числа принадлежащих Антонию; путь через Альпы должен быть открыт войскам, посылаемым Цезарем в Испанию, и им не должен чинить препятствий Азиний Поллион; Луций, заключивший договор на указанных условиях, должен отослать личную охрану и бесстрашно исполнять свое дело. На таких условиях заключен был договор при посредстве начальников войска; выполнены же были только два последних условия: Сальвидиен беспрепятственно перешел Альпы.

21. Но так как все остальные пункты не проводились или с проведением их медлили, то Луций ушел в Пренесте, говоря, что он боится Цезаря, окруженного, в силу своей власти, телохранителями, в то время как он, Луций, охраны не имеет. Ушла к Луцию и Фульвия, говоря, что она боится Лепида из-за детей своих; она предпочла указать на Лепида, а не на Цезаря. Об этом оба они известили Антония, а с письмами к нему были посланы друзья, которые должны были сообщить ему обо всем. Что в точности было написано Антонием в ответ, я не мог установить, хотя и старался это выяснить. Начальники войск клятвенно обязались вновь вынести решение по делу правителей в соответствии с тем, что представится справедливым, и тех, кто откажется подчиниться их решению, принудить к повиновению. Для этого они призвали Луция и его приближенных; когда те не согласились явиться, Цезарь стал горячо порицать их и перед начальниками войска и перед римской знатью. Тогда знатные граждане отправились к Луцию и убедили его сжалиться над изнуренными междоусобиями Римом и Италией и согласиться на то, чтобы был произведен суд или при них или при начальниках войска.

22. В то время как Луций был еще под впечатлением всего сказанного явившимися к нему лицами, говорившими такие речи, выступил Маний и с большою смелостью сказал, что Антоний лишь собирает деньги среди чужеземцев, в то время как Цезарь заранее завладел и расположением войска и, благодаря своей энергии, удобнейшими местностями в Италии: ибо Галлию, которая раньше была предоставлена Антонию, он сделал независимой, обманув Антония; и Италию чуть ли не всю, а не восемнадцать лишь городов, он записал за своими ветеранами; тридцать четыре легиона, вместо сражавшихся с ним двадцати восьми, он наделил не только землею, но и деньгами из храмовых сумм. Эти деньги он собирал будто бы для борьбы с Помпеем, против которого он даже и не начинал готовиться к войне, несмотря на сильнейший голод в Риме; на самом же деле он распределял собранные деньги среди войска, чтобы заручиться его расположением против Антония. Также и имущество проскрибированных Цезарь больше дарил своим воинам, чем продавал. Если он действительно хочет мира, ему следует прежде всего отчитаться в своих прежних действиях, а в дальнейшем выполнять только то, что будет решено на общем совещании. Таким образом, Маний смело потребовал, чтобы, с одной стороны, Цезарь ни в чем не был единоличным господином, а с другой — чтобы его договор с Антонием не был незыблемым; затем, чтобы каждый из них пользовался неограниченной властью только в пределах того, что ему поручено, и чтобы распоряжения каждого из них признавались имеющими силу. Из всего этого Цезарь видел, что противная сторона хочет войны, и тогда обе стороны стали к ней готовиться.

23. Два легиона, поселенные в городе Анконе, прежде служившие под начальством отца Цезаря и участвовавшие также в походах Антония, узнали об этих приготовлениях Цезаря и Антония и из уважения, питаемого к каждому из них, отправили в Рим послов просить их обоих примириться. Когда Цезарь ответил, что не он затевает войну с Антонием, а что Луций выступает против него, Цезаря, послы, сговорившись с начальниками войска, все вместе отправили посольство к Луцию, прося его вместе с Цезарем предоставить дело суду; было ясно, что они собирались делать в случае его отказа от суда. Когда группа Луция согласились на суд, местом для него был избран город Габии, между Римом и Пренесте: там был устроен трибунал с двумя кафедрами для ораторов посредине, как это бывает в настоящем суде. Придя первым, Цезарь послал всадников навстречу Луцию, чтобы они посмотрели, нет ли там какой-нибудь засады. Эти всадники, встретившись с всадниками Луция, представлявшими собой, очевидно, передовой или разведочный отряд, убили некоторых из них. Луций отступил, боясь, как он говорил, засады; и когда начальники войска стали его звать, обещая дать ему охрану в пути, он не послушался их.

24. Таким образом, примирение не состоялось. Луций и Цезарь решили воевать и уже стали резко выступать друг против друга в издаваемых ими приказах. Войско Луция состояло из шести легионов пехоты — количество, которое он имел при начале консульства; кроме того, у него было еще одиннадцать легионов Антония под начальством Калена, все размещенные в Италии. У Цезаря было четыре легиона в Капуе, а при себе он имел преторианские когорты; кроме того, шесть легионов вел из Испании Сальвидиен. Деньги Луций имел из провинций, с которыми Антоний не вел войны. У Цезаря же все его провинции, за исключением Сардинии, были охвачены войной, вследствие чего он занимал деньги из храмовых сумм, обещая с избытком вернуть их; брал он в Риме из Капитолийского храма, в Анции, Ланувии, Немусе и Тибуре; в этих городах еще и теперь есть богатейшие храмовые сокровищницы.

25. Волнения против Цезаря происходили также и вне Италии. В результате проскрипций, военных колоний и распри Цезаря с Луцием слава и сила Помпея очень возросли. Кто боялся за себя, кто был лишен своего имущества, кто совершенно не признавал нового государственного строя — все они скорее всего шли к нему; кроме них, и молодежь, стремившаяся участвовать в войне ради наживы и не придававшая никакого значения тому, под чьим знаменем она сражается — ведь везде она сражается вместе с римлянами, — также и она охотнее всего шла к Помпею, стоявшему, по ее мнению, за наиболее справедливое дело. Морская добыча сделала Помпея богатым; он имел и большой флот, и полный людской состав. Явился к нему и Мурк, имея с собой два легиона войска, пятьсот стрелков, много денег и восемьдесят кораблей; другое войско он призвал к себе из Кефалении. Из всего этого некоторые заключают, что Помпей легко овладел бы Италией, гибнущей от голода и мятежей и с надеждой взирающей на него, если бы он повел тогда агрессивную политику. Но, по неразумию, Помпей предпочел не нападать, а только защищаться, пока и здесь не потерпел поражения.

26. В Африке Секстий, наместник Антония, незадолго до того передал свое войско наместнику Цезаря Фангону. Когда ему было предписано вновь взять на себя командование войском и Фангон не согласился его передать, Секстий начал войну с ним, собрав войско из солдат, уже отслуживших свой срок, толпы ливийцев и отрядов, предоставленных местными царями. Когда оба фланга войска Фангона потерпели поражение и лагерь его был взят, он, считая себя жертвой предательства, покончил самоубийством.

Итак, власть над обеими африканскими провинциями опять вернулась к Секстию; Бокха, царя Мавритании, Луций убедил сражаться с Карриной, наместником Цезаря в Испании, Аэнобарб, переплыв Ионийское море с семьюдесятью кораблями, двумя легионами воинов и некоторым количеством стрелков из лука и пращи, легковооруженных воинов и гладиаторов, стал опустошать области, признавшие власть триумвиров; затем, переплыв в Брундизий, он захватил часть трирем Цезаря и часть их сжег, запер брундизийцев в их укреплениях и стал грабить их территорию.

27. Тогда Цезарь послал в Брундизий легион воинов и поспешно отозвал Сальвидиена с пути в Испанию. Затем и Цезарь и Луций разослали по Италии людей для набора войска; между производившими этот набор было много выступлений друг против друга и менее и более значительных; часто имели также место и тайные козни. Расположением италийцев гораздо больше пользовался Луций как воюющий в их пользу с новыми поселенцами. И не только те города, которые были приписаны к войску, но почти вся Италия восстала, боясь для себя аналогичных мероприятий. Изгнав из городов или убив тех, кто давал Цезарю ссуды из храмовых сумм, они имели в своих руках свои укрепления и обратились за защитой к Луцию. Поселенцы и воины стали на сторону Цезаря; таким образом, и те и другие заняли свое место в этой войне, как если бы она велась из-за их собственных интересов.

28. В то время как все это происходило, Цезарь, собрав сенат и так называемых всадников, сказал им следующее: «Я хорошо знаю, что партия Луция подозревает меня в слабости или трусости за то, что я не выступаю против них; эти обвинения будут высказываться и теперь, потому что я вас собрал. Но моя сила заключается в той части войска, которая вместе со мной терпит обиды, будучи лишаема Луцием земельных наделов, сильна и остальная часть, да и все прочее у меня представляет силу — кроме одной только моей решимости вести борьбу. Ведь неприятно мне вести внутренние войны без крайней к тому необходимости, неприятно употреблять оставшихся в живых граждан для борьбы друг против друга, особенно потому, что эта война не будет только слышна нам из Македонии или Фракии, а разыграется в самой Италии; чего только, не говоря об убитых мужах, не придется испытать Италии, если она станет ареной нашей войны! Вот почему я и колеблюсь; и теперь еще раз я заявляю, что ни я ничем не обидел Антония, ни сам я не испытал от Антония никакой обиды. К вам я взываю, чтобы вы ради себя самих выступили с порицанием партии Луция и добились ее примирения со мной. А если они и теперь не послушаются, тогда я тотчас же покажу им, что то, что я делал до сих пор, было вызвано благоразумием, а не трусостью; вас я прошу быть свидетелями моих слов и перед самими собой и перед Антонием и прошу вас объединиться против дерзости Луция».

29. Так сказал Цезарь. Из числа собравшихся некоторые опять поехали в Пренесте. Но Луций сказал им, что обе стороны зашли в своих действиях уже слишком далеко и что Цезарь неискренен, так как он только что послал в Брундизий легион препятствовать Антонию возвратиться. Маний, в свою очередь, показал и письмо от Антония — подлинное или подложное, — где тот предписывал воевать, если кто-либо будет умалять его достоинство. Когда делегаты сената спросили, умалял ли кто-нибудь достоинство Антония, и призывали его к суду за эти слова, Маний еще много хитро говорил, пока, наконец они не ушли, ничего не добившись. К Цезарю, для сообщения ему полученного ответа, они не пошли — потому ли, что каждый сообщил ему об этом лично, или по другим соображениям, или под влиянием стыда. Итак, война началась. Цезарь выступил в поход, оставив для охраны Рима Лепида с двумя легионами. Большинство знати ясно показало тогда свою неудовлетворенность властью триумвиров и перешло на сторону Луция.

30. В основном течение войны было следующее. Два легиона Луция, находившиеся у Альбы, восстали и, прогнав начальников, отпали от него. И Цезарь и Луций поспешно шли к легионам; Луций опередил Цезаря и вновь привлек легионы на свою сторону многочисленными денежными подарками и щедрыми обещаниями. Когда Фурний вел Луцию еще другое войско, Цезарь напал на арьергард последнего; за Фурнием, бежавшим на холм, а оттуда ночью перебравшимся в дружественный ему город Сентию, Цезарь ночью не решился следовать, опасаясь засады; он осадил днем Сентию вместе с лагерем Фурния. В это время Луций, спеша в Рим, послал туда вперед три отряда, которые ночью вступили тайно в город; сам он последовал за ними с многочисленным войском, конницей и гладиаторами. Так как Ноний, охранявший городские ворота, впустил его и передал подчиненное ему войско, то Лепид бежал к Цезарю. Луций держал перед римским народом речь, в которой говорил, что Цезарь и Лепид тотчас же потерпят наказание за захват власти, брат же его Антоний добровольно сложит с себя власть триумвира, заменив эту противозаконную тиранию консульской властью, властью законнейшей и установленной обычаями предков.

31. Таково было содержание речи Луция. При общей радости собравшихся, которые считали, что пришел уже конец власти триумвиров, он был провозглашен народом императором для войны против Цезаря; войско свое он пополнил из колониальных городов Антония, самые города укрепил. Города эти были дружественно настроены по отношению к Антонию; но в это время квестор Антония Барбатий, не поладивший из-за чего-то с Антонием и в результате этого отосланный им, сказал на задаваемые ему вопросы, что Антоний сердит на ведущих войну с Цезарем, так как тем самым они действуют против общей их власти. Вследствие этого некоторые, не подозревая, что Барбатий лжет, перешли от Луция к Цезарю. Луций двинулся навстречу Сальвидиену, шедшему к Цезарю с большим войском из Галлии. Вслед за Сальвидиеном шли Азиний и Вентидий, полководцы Антония, мешая Сальвидиену подвигаться вперед. Тогда Агриппа, близкий друг Цезаря, боясь, чтобы Сальвидиен не оказался окруженным, захватил Сутрий, местечко, которым дорожил Луций; Агриппа рассчитывал, что таким путем он отвлечет внимание Луция от Сальвидиена на себя и что затем Сальвидиен окажет ему помощь, явившись вслед за Луцием. Все и произошло так, как предполагал Агриппа; Луций, потерпев неудачу в своих замыслах, отправился к Азинию и Вентидию, причем ему мешали Сальвидиен и Агриппа, выжидавшие момента, когда они смогут захватить его в ущелье.

32. Когда их замысел открылся, Луций, не решаясь вступать в бой с двумя находящимися на его флангах противниками, отступил в укрепленный город Перузию, около которого разбил свой лагерь, поджидая войско Вентидия. Там его, а также и саму Перузию окружили тремя армиями одновременно Агриппа, Сальвидиен и только что прибывший Цезарь; остальные войска Цезарь стал поспешно отовсюду созывать, так как здесь, где он держал окруженного со всех сторон Луция, и был главный центр войны. Другие силы он послал препятствовать приближению войска Вентидия. Вентидий и Азиний не были склонны спешить и потому, что вообще не сочувствовали этой войне, не знали, каковы намерения Антония, а также и потому, что ни тот, ни другой, считаясь со своим достоинством, не склонны были передать другому верховное командование. Луций не решался вступать в битву с осаждавшими, силы которых были и лучше, и более многочисленны, и более опытны в военном деле, тогда как он имел войско, в большей своей части впервые участвующее в походе; он не решался также двинуться с места, так как одновременно ему стали бы мешать столь многие противники. Он послал Мания к Вентидию и Азинию побудить их поторопиться на помощь осажденному Луцию, а Тизиена с четырьмя тысячами конницы отправил грабить области Цезаря, надеясь этим положить конец осаде. Сам он отправился в Перузию, чтобы в случае надобности перезимовать в укрепленном городе, пока не явится войско Вентидия.

33. Цезарь тотчас же силами всего войска стал поспешно окружать Перузию рвом и валом на протяжении пятидесяти шести стадий, так как город лежал на возвышенности; он протянул из Перузии к Тибру длинные стены, чтобы отрезать ее от подвоза провианта. Со своей стороны работал и Луций, укреплявший подошву холма другим таким же рвом и валом. Фульвия торопила Вентидия, Азиния, Атея и Калена идти из Галлии на помощь Луцию; затем, собрав еще одну армию, Фульвия послала ее Луцию под предводительством Планка. Планк истребил легион Цезаря, шедший в Рим; но когда Азиний и Вентидий, хотя и неохотно и без уверенности, как отнесется к этому Антоний, все же пошли к Луцию, побуждаемые Фульвией и Манием, и стали пробиваться через армию, отрезавшую им доступ, Цезарь с Агриппой, оставив в Перузии сторожевой отряд, вышли им навстречу. Пришедшие, не соединившись друг с другом, шли без всякого рвения и потом разбежались: один в Равенну, другой в Аримин, Планк — в Сполетий. Противопоставив каждому из них по армии, чтобы они не могли соединиться друг с другом, Цезарь вернулся в Перузию и поспешно стал обносить рвы частоколом, удваивать их ширину и глубину, так что та и другая равнялись тридцати футам; а затем построил окружную стену и на ней воздвиг полторы тысячи деревянных башен, каждую на расстоянии шестидесяти футов одна от другой; стена была снабжена частыми зубцами и другими приспособлениями, рассчитанными на два фронта — против осажденных и против тех, кто подошел бы извне. Во время этих работ происходило много различных стычек и сражений; в метании копий сильнее были воины Цезаря, в рукопашном бою — гладиаторы Луция: в этих боях они истребили большое количество людей.

34. Когда все эти работы были закончены Цезарем, голод охватил войско Луция; бедствие свирепствовало с бешеной силой, так как ни сам Луций, ни город ничего не подготовили против него заранее. Узнав об этом, Цезарь установил еще более строгую охрану. В ночь, предшествующую первому в году новолунию, Луций, выждав праздник, так как тогда можно было рассчитывать на недостаточную бдительность врагов, сделал нападение на ворота вражеского лагеря: так он рассчитывал прорваться через ряды врагов и привести новое войско — войска у него было много повсюду. Но скоро сюда подбежал легион, находившийся в резерве, и сам Цезарь с преторианскими когортами; после энергичной борьбы Луций был оттеснен. В Риме в эти дни народ открыто проклинал и войну и победу, потому что хлеб приберегался только для солдат; врываясь в поисках хлеба в частные дома, народ грабил все, что находил5.

35. Войско Вентидия, считая позором не оказать помощи изнуряемому голодом Луцию, отправилось к нему, в пути сражаясь с воинами Цезаря, со всех сторон их обступавшими и нападавшими на них. Но когда навстречу им вышли Агриппа и Сальвидиен с еще более многочисленным войском, они испугались быть окруженными врагами и направились в местечко Фульциний, в ста шестидесяти стадиях от Перузии; там, окруженные войском Агриппы, они развели много огней, подавая этим сигнал Луцию. При обсуждении плана действий Вентидий и Азиний считали, что следует идти вперед и вступить в бой; Планк же говорил что в таком случае они окажутся между Цезарем и Агриппой: следует выждать событий. Верх взяло мнение Планка. Находящиеся в Перузии сначала обрадовались при виде огней; затем, когда воины задержались с приходом, подумали, что и на них напали враги; когда же огни потухли, решили, что воины истреблены врагами.

Луций под давлением голода вновь сражался всю ночь, начиная с первой стражи и до зари; бой шел вокруг всей окружавшей город стены. Оказавшись не в силах прорваться, он вновь бежал в Перузию; подсчитав, сколько осталось продовольствия, Луций запретил давать его рабам и велел следить, чтобы они не убегали из города и не дали бы знать врагам о тяжелом положении осажденных. Рабы толпами бродили в самом городе и у городской стены, падая от голода на землю и питаясь травой или зеленой листвой; умерших Луций велел зарыть в продолговатых ямах, боясь, что сожжение трупов будет замечено врагами, если же оставить их разлагаться, начнутся зловоние и болезни.

36. Так как не было видно конца ни голоду, ни смерти, тяжеловооруженные, удрученные всем этим, стали убеждать Луция повторить попытку прорваться через укрепления, обещая, что они сквозь них прорвутся во что бы то ни стало. Ободряя их рвение, Луций сказал: «Не так, как этого требовало положение дел, вели мы борьбу еще недавно, теперь же остается или сдаться, или, если сдачу считать хуже смерти, биться насмерть». Все охотно согласились с этим и просили вести их при дневном свете, чтобы ночь не дала кому-нибудь повода уклониться от участия в бою. Луций повел их на рассвете. С собой они имели много приспособленных для борьбы с укреплениями орудий и много лестниц различного устройства. Несли они также с собой орудия, служащие для засыпки рвов, складные башни, которыми опускались доски на укрепления, различные стрелы и камни, также плетеные щиты, набрасываемые на частоколы. Устремившись бешеным натиском, они засыпали ров и перешли через частокол; подойдя к стенам, одни из воинов стали их подкапывать, другие подтаскивали лестницы и башни; взялись за дело все сразу, защищаясь камнями, стрелами и свинцовыми ядрами, с полным пренебрежением к смерти. И то же самое происходило во многих частях войска. После того как они…6, все силы врагов были ослаблены, тем более, что они должны были разделиться на много частей.

37. После того как кое-где на стену были наброшены дощатые мосты, воины Луция с большой отвагой и с большой для себя опасностью сражались на мостах под перекрестным обстрелом стрел и дротиков. Все же они прорвались: несколько человек вскочили на стену, за ними стали следовать другие; и, может быть, они в своей решимости отчаяния и достигли бы чего-нибудь, если бы, узнав, что таких орудий у них немного, лучшие и еще не утомленные из находившихся в резерве воинов Цезаря не подоспели на смену утомленным. Сразу они сбросили солдат Луция со стены, изломали их сооружения, и, уже оказавшись наверху, стали с презрением обстреливать их; у них к этому времени и оружие и они сами все были изрублены, так что уже и голос стал им изменять, но все же оставалось то же рвение. Когда враги стали сбрасывать трупы убитых на стене, снимая с них доспехи, они не могли вынести такого надругательства; подавленные этим зрелищем, не зная, что им делать, они на короткое время остановились, как останавливаются для отдыха борцы во время гимнастических состязаний. Под влиянием жалости к ним Луций звуком трубы возвестил отступление. Но когда воины Цезаря обрадовались этому и стали греметь оружием, как во время победы, солдаты Луция вновь схватили лестницы — башен у них больше уже не было — и с отчаянием понесли их к стенам, чем, однако, не причинили врагам никакого ущерба: дальнейшего вреда они уже вообще не могли причинить врагу. Обежав их всех, Луций просил их более не рисковать жизнью и, несмотря на их жалобы, против их воли отвел их назад.

38. Так окончился носивший самый ожесточенный характер бой у стены. Чтобы враги не отважились вновь повторить натиск на стену, Цезарь поставил у нее войско, во время предшествующих событий находившееся в резерве, и приказал солдатам по сигналу трубы вскакивать на стену в различных ее местах. Они вскакивали туда беспрерывно, хотя никто их к этому не понуждал, чтобы и самим в этом поупражняться и на врагов навести страх. Отчаяние охватило войско Луция, и, как это постоянно бывает в таких случаях, стоявшие на страже недостаточно бдительно несли караул; а в результате этой небрежности многие перебежали к неприятелю; среди них были не одни только простые воины, но также и некоторые из начальников. Под влиянием жалости к массе гибнущих людей Луций стал уже склоняться к примирению, но до поры до времени выжидал, так как некоторые из врагов Цезаря боялись за свою участь. Когда же все убедились, что Цезарь милостиво встречает перебежчиков, и стремление к миру у всех еще усилилось, Луция охватил страх, что он будет выдан врагам, если будет возражать против мира.

39. Когда были предприняты кое-какие шаги к этому и уже мелькала надежда на мир, Луций созвал войско и сказал ему следующее: «У меня было стремление вернуть государственный строй ваших отцов, воины, когда я видел, что власть триумвиров превратилась в тиранию, не окончившуюся тогда, когда, со смертью Кассия и Брута, исчезло обстоятельство, выставлявшееся как повод к учреждению этой власти. Когда Лепид был лишен принадлежавшей ему части этой власти, а Антоний был занят сбором денег в отдельных странах, Цезарь один стал делать все по своему усмотрению, законы же отцов стали для римлян только смешной фикцией. Задумав заменить это состояние прежней свободой и демократией, я требовал, чтобы после раздачи наград за победу единовластие прекратилось. Когда я не смог ничего добиться убеждениями, я попытался принудить к этому авторитетом своей власти. Тогда Цезарь оклеветал меня перед войском, будто из жалости к земледельцам я препятствую раздаче земель. Об этой клевете я очень долго ничего не знал; но даже и узнав, я не верил, что ей кто-либо поверит, так как видел, что назначено много устроителей колоний для распределения между вами участков. Однако некоторых убедила эта демагогия, и они перешли к Цезарю для войны с нами, как они думают; с течением времени они узнают, что пошли в поход против себя самих. Вам же я заявляю, что вы избрали лучший путь и выносили испытания выше сил, но что мы побеждены, не врагами, а голодом, в жертву которому нас покинули даже и наши полководцы. Что касается меня, то для меня было бы прекрасным бороться за родину до последнего издыхания, ибо прекрасную славу создала бы для меня в народной молве и смерть. Но я не решаюсь на это из-за вас, судьбу которых я ставлю выше собственной славы. Итак, я отправлю послов к нашему победителю и буду просить его поступить за всех вас со мной одним так, как он захочет, а вам дать прощение: ведь вы — его сограждане, раньше вы были его солдатами, не сделали ничего преступного и теперь в войне участвовали в силу достойной причины и побеждены были скорее голодом, чем самой войной».

40. Так сказал Луций и тотчас же послал троих воинов, избрав их из числа самых выдающихся. Вся толпа солдат подняла вопль — одни из-за себя самих, другие боясь за полководца, который был в их глазах исполнен самых лучших намерений и самых демократических взглядов, но побежден крайними обстоятельствами. Три посла, явившись к Цезарю, стали ему напоминать об общей родине обоих войск, об общих их походах, о дружбе между собою знатных мужей, о доблести предков, не доводивших свои несогласия до такой непримиримости; приводили и другие подобные этому подходящие убедительные доводы. Цезарь, зная, что из врагов одни еще совсем неопытны в военном деле, другие — переселенцы — являются, напротив, опытными ветеранами, сказал с хитрым расчетом, что он дает прощение тем, кто воевал вместе с Антонием: он поступает так, выказывая этим свое расположение к нему, зато другие должны беспрекословно отдаться в его распоряжение. Это он сказал всем послам; задержав Фурния, одного из трех посланных, он наедине внушил ему надежду на величайшую милость с его стороны к приближенным Луция и ко всем прочим, за исключением только личных своих врагов.

41. Враги же Цезаря, заподозрив, что происходивший наедине разговор Фурния с Цезарем был направлен против них, самого Фурния, по его возвращении, поносили и просили Луция или вновь просить мира на равных для всех условиях, или сражаться до последней капли крови, ибо война является не каким-то частным делом, но делом общим, предпринятым ради родины. Одобряя это, Луций жалел этих сенаторов и обещал отправить новое посольство. Указав, что он не имеет никого, кто подходил бы для этого дела больше, чем он сам, он отправился тотчас же без глашатая; впереди него быстро шли вестники, которые должны были известить Цезаря о приходе Луция. Тот тотчас же вышел навстречу. Цезарь и Луций встретились, явившись оба с друзьями, но выделяясь среди них по инсигниям и одежде императоров. Приказав отойти своим друзьям, Луций шел всего только с двумя ликторами, видом своим обнаруживая и свои намерения. Цезарь, поняв его, последовал его примеру, показывая этим знак своего благоволения, которое будет проявлено по отношению к Луцию. Когда он увидел, что Луций спешит войти внутрь ограды лагеря Цезаря, показывая таким образом, что предоставляет себя в его распоряжение, Цезарь, предупредив его, вышел за пределы ограды, чтобы Луций мог свободно принять решение, какое ему было по душе. Приближаясь таким образом друг к другу, они заранее обнаружили свои намерения и одеждой и всем своим внешним видом.

42. Когда они оба подошли ко рву, они приветствовали друг друга, и Луций сказал: «Если бы я сражался как чужеземец, Цезарь, я считал бы позорным понесенное поражение и еще более позорной — сдачу; и я мог бы легко освободить себя от этого позора, освободившись от себя самого. Но так как я сражался с согражданами, равными мне по положению, сражался за родину, я не считаю ввиду этого позорным быть побежденным таким врагом. И говорю я все это не с просьбой избавить меня от того, что ты пожелал бы сделать со мной, — ведь ради того, чтобы ты это сделал, я и явился в твой лагерь, не заключив перемирия, но явился лишь для того, чтобы хлопотать для других о прощении справедливом и полезном для тебя. Мне, заявляющему это, следует отделить речь о других от речи о себе, чтобы ты, зная, что я один виновен в происшедшем, весь гнев свой обратил на меня. Не считай, впрочем, что я хочу все это сделать, руководясь своим прямодушием, — это было бы не к месту, я делаю это лишь ради истины, без которой мне невозможно говорить.

43. Я повел против тебя войну не для того, чтобы, свергнув тебя, принять на себя власть, а чтобы восстановить родине господство знати, прекратившееся с утверждением триумвирата, что и ты сам не станешь отрицать. Когда вы учреждали эту власть, вы, признавая, что она противозаконна, установили ее как неизбежную и временную; она была вызвана тем, что вы не могли договориться с Брутом и Кассием, тогда еще бывшими в живых. Но затем, когда они, возглавлявшие смуту, умерли, а оставшиеся, если они и были из их партии, боролись не за форму правления, а лишь из страха перед вами, когда к тому же истекло и пятилетие власти триумвиров, тогда я считал нужным, чтобы были восстановлены учрежденные нашими отцами магистратуры; я не ставил даже интересы своего брата выше интересов родины, я надеялся убедить его, по его возвращении, добровольно согласиться на отмену власти триумвиров; вместе с тем я спешил провести эту меру, пока нахожусь у власти. И если бы это начал ты, одному тебе принадлежала бы и вся слава за это. Но так как я не убедил тебя, то считал, что смогу, придя в Рим, принудить тебя к этому как гражданин, знатный человек и консул. Это единственные причины, побудившие меня вести войну, а не мой брат, не Маний, не Фульвия, не колонии победивших при Филиппах, не жалость к землевладельцам, лишаемым их владений; ведь и я дал легионерам моего брата устроителей колоний, которые, отобрав у землевладельцев их владения, распределили их между воинами. Но ты выдвинул перед солдатами против меня именно этот вымысел, перенеся причину войны с себя самого на колонии. И преимущественно этим ты завладел их расположением и победил меня: они поверили тому, что война ведется мною против них и что им надлежит защищаться против меня, их обижающего. В войне тебе необходимо было хитрить; а когда ты победил, вышло так, что как ты — враг родины, так и я, желавший принести ей пользу, но не имевший возможности сделать это из-за царящего голода.

44. С этими словами я предаю себя в твои руки, чтобы ты, как я это уже указывал, поступил со мною, как хочешь, и вместе с тем объясняю тебе, что я о тебе думал и раньше и теперь думаю, когда я явился к тебе один. Но достаточно о себе. Что касается моих друзей и всего войска — если только ты не отнесешься к моим словам с подозрением, — я советую тебе то, что для тебя будет наиболее полезным: не причиняй им никакого зла из-за наших с тобой раздоров. Так как ведь и ты человек, судьба которого зависит от случая, а не от чего-то прочного, не отстраняй тех, кто впоследствии, может быть, пожелает при тех или иных обстоятельствах, при той или иной надобности подвергнуться опасности ради тебя. Пойми на этом твоем примере, что нет надежды на спасение никому, кто не одержит победы. Даже если всякий совет врага внушает подозрение, а не доверие, все же я не побоюсь воззвать к тебе с просьбой не наказывать моих друзей за мой проступок или мою судьбу, но все кары сосредоточить на мне, виновнике всего. По этой причине я и оставил всех друзей позади, чтобы не казалось, что, говоря тебе все это при них, я веду хитрую игру ради своих личных интересов».

45. Окончив речь, Луций замолчал, Цезарь же сказал следующее: «Видя, что ты, Луций, идешь ко мне без заключения перемирия, я поспешил тебе навстречу, пока ты находился еще вне моего лагеря, чтобы ты решал, говорил и действовал так, как находишь нужным, являясь еще сам себе господином. Теперь, когда ты предоставил себя в мое распоряжение, как поступают сознающие свою вину, мне незачем изобличать ложь всего того, что ты с таким искусством мне говорил. Решив с самого начала вредить мне, ты и вредил до самого последнего времени. Если бы ты вступил со мной в переговоры о мире, ты почувствовал бы и то, что я тобой обижен, и то, что я — победитель. Но раз ты без переговоров о мире передаешь в мое распоряжение и себя самого, и друзей, и войско, ты тем самым обессиливаешь мой гнев и те полномочия, которые ты дал бы мне, по необходимости, при заключении договора. То, что вы заслужили за свои действия, переплетается с тем моральным долгом, выполнение которого я считаю справедливым. Я предпочту второе ради богов, ради себя самого и ради тебя, Луций: я не обману со своей стороны тех твоих надежд, с которыми ты явился ко мне».

Вот что они сказали друг другу, поскольку то, что сохранилось в мемуарах, можно было перевести на греческий язык, руководствуясь смыслом сказанного. Затем они разошлись, причем Цезарь отнесся с одобрением к Луцию и удивлялся, что он не сказал ничего малодушного или неразумного, как это свойственно людям в тяжелом положении; Луций же удивлялся Цезарю, его характеру и сжатости его речи. Все остальные догадывались о том, что было сказано, по виду обоих собеседников.

46. Затем Луций послал трибунов получить от Цезаря пароль для войска. Трибуны, со своей стороны, отнесли Цезарю списки войска, как это делается и теперь; трибун, просящий пароль, передает царю журнал со списками воинов, имеющихся налицо на данный день. Получив пароль, трибуны пока еще продолжали оставлять стражу у себя: по приказанию Цезаря в эту ночь каждое войско само должно было заботиться о своей охране. С наступлением дня Цезарь совершил жертвоприношение, а Луций послал к нему свое войско в полном вооружении, но готовое выступить в путь. Приветствуя издали Цезаря как императора, солдаты по отдельным легионам становились там, где приказывал им Цезарь, новобранцы отдельно от ветеранов и колонистов. По окончании священнодействия Цезарь, увенчанный лаврами, символом победы, председательствовал, сидя в кресле; приказав всем сложить оружие там, где они стоят, он затем велел колонистам подойти ближе. По-видимому, он собирался упрекнуть их в неблагодарности и хотел припугнуть их. Но войско Цезаря, понявшее заранее его намерения, или по заранее сделанному уговору часто в таких случаях сговариваются, — или под влиянием чувства к своим соплеменникам нарушило строй и окружило подошедших солдат Луция. Встретив их приветствиями и плачем, как прежних соратников, они просили за них Цезаря и не переставали кричать и приветствовать их. Участвовали при этом и солдаты нового набора, которые не отличались от основной армии, да это было бы и невозможным.

47. Тогда Цезарь не стал настаивать на своем решении; с трудом уняв кричащих, он сказал своим солдатам следующее: «Соратники, всегда ваши отношения ко мне были таковы, что ни в чем не может быть вам отказано мною. Я считаю, что солдаты нового набора были принуждены сражаться на стороне Луция; но я хотел спросить вот этих, неоднократно сражавшихся вместе с нами и теперь нами щадимых, что они испытали от нас, какой милости были лишены или чего большего ожидали от другого военачальника, когда подняли оружие против меня, вас и себя самих? Ведь все мои труды пошли на устройство колоний, в которых и они должны были иметь свою долю. Если вы позволите, я и теперь спрошу их». Но так как воины этого не позволяли, непрерывно прося Цезаря за солдат Луция, он сказал: «Уступаю вашему желанию: пусть вина их. будет отпущена без всякого наказания, если только в дальнейшем они будут держаться одинакового с вами образа мыслей». Воины обоих войск обещали это с криками благодарности по адресу Цезаря. Некоторым из них Цезарь поручил устроить у себя некоторых воинов Луция, всей же массе войска приказал разбить палатки там, где они стояли сначала, и жить в них до тех пор, пока Цезарь предоставит им города для зимовки и даст людей, которые устроят их в этих городах.

48. Сидя на трибуне, он вызвал к себе Луция вместе с римскими магистратами из Перузии. Явилось много сенаторов, много так называемых всадников, все печальные и по виду резко изменившиеся. Одновременно с их уходом из Перузии город окружила стража. По их прибытии Цезарь поместил Луция у себя, а из остальных одних взяли к себе друзья Цезаря, других — центурионы: все были предупреждены, что должны оказывать прибывшим почет и вместе с тем негласным образом сторожить их. Жителям же Перузии, взывавшим к Цезарю со стены, он приказал явиться к себе, за исключением сенаторов, и когда они пришли, он простил их. Сенаторы же были тогда взяты под стражу, а немного спустя казнены все, кроме Эмилия Луция, который в Риме, во время суда над убийцами Гая Цезаря, открыто голосовал за их осуждение и убеждал делать то же и остальных, чтобы этим покарать нечестивое дело.

49. Перузию Цезарь решил отдать войску на разграбление. Но один из перузийцев, Цестий, слегка помешанный — он воевал в Македонии и с этого времени называл себя македонянином, — поджег свой дом и бросился в огонь; ветер, подхватив пламя, перенес его по всей Перузии, и она выгорела вся, за исключением только храма Вулкана. Таков был конец Перузии, славившейся своей древностью и значением: в древности, при этрусках, она, как говорят, возникла в числе первых двенадцати городов Италии. Поэтому перузийцы почитали Юнону, культ которой был распространен у этрусков. Когда победители получили одни лишь остатки города, они объявили своим отечественным богом вместо Юноны Вулкана. На следующий день Цезарь заключил мирный договор со всеми. Однако войско не переставало шуметь по поводу некоторых лиц до тех пор, пока они не были казнены: это были наиболее враждебно настроенные к Цезарю Канутий, Гай Флавий, Клавдий Вифиник и другие.

Таков был конец осады Луция в Перузии, и так окончилась та война, которая, как думали, должна была быть для Италии самой тяжелой и длинной.

50. Тотчас Азиний, Планк, Вентидий, Красс, Атей и прочие их единомышленники, имевшие войско далеко не малое — у них было до тринадцати обученных легионов и около шести тысяч пятисот всадников, — считая, что главой этой войны был Луций, отправились к морю в разные стороны: одни в Брундизий, другие в Равенну, третьи в Тарент; из них некоторые стремились к Мурку и Аэнобарбу, другие к Антонию. За ними следовали друзья Цезаря, предлагая им мир; но они не хотели отозваться на эти настойчивые предложения, в особенности пехотинцы: из всех них Агриппа убедил перейти к Цезарю только два легиона Планка, которые он застал в Камерии. Бежала и Фульвия с детьми в Дикеархию, а из Дикеархии в Брундизий; при себе она имела три тысячи всадников, посланных начальниками сопровождать ее. Из Брундизия она и отплыла на пяти военных кораблях, вызванных ею из Македонии. Вместе с ней отплыл и Планк, из страха бросивший сохранившуюся у него часть войска: его воины избрали своим начальником Вентидия. Азиний же договорился с Аэнобарбом вступить в дружбу с Антонием: оба они написали ему об этом, стали подготовлять для него удобную высадку и собирать по Италии продовольствие, как если бы он тотчас же и должен был явиться.

51. Другое многочисленное войско Антония, находившееся в Альпах под предводительством Фуфия Калена, Цезарь решил присоединить к себе. В это время он уже начал подозревать Антония, но при этом думал или сохранить это войско для Антония, который пока все-таки был ему другом, или, если тот будет с ним воевать, присоединить к своему войску еще большую силу. Пока он все еще медлил и сомневался, как ему поступить, Кален умер. Цезарь счел это удобным предлогом и в том и в другом отношениях, отправился в путь, захватив с собою войско, он захватил также и всю Галлию и Испанию, бывшие подвластными Антонию. Фуфий, сын Калена, встревоженный всеми этими действиями Цезаря, сдал все без боя. Получив, таким образом, за один раз одиннадцать легионов войска и две большие области, Цезарь лишил власти начальников и, заменив их другими из числа своих приверженцев, направился в Рим.

52. Антоний на зиму еще задержал у себя явившихся к нему от ветеранов послов, скрывая свои намерения. Весной он, отправившись из Александрии в Тир, а из Тира на Кипр, Родос и в Малую Азию, узнал там о происшедшем в Перузии и за это порицал брата, Фульвию и более всех Мания. Фульвию он нашел в Афинах, куда она бежала из Брундизия; мать его, Юлию, прислал к нему из Сицилии на военных кораблях Помпей, к которому она бежала. Ее сопровождали самые знатные люди из приближенных Помпея: Луций Либон, бывший с Помпеем в свойстве, Сатурнин и другие; все они, стремясь к участию в великих предприятиях Антония, просили его, примирившись с Помпеем, взять его себе в союзники против Цезаря. Антоний ответил им, что за заботу о матери он благодарит Помпея и в дальнейшем за это еще отплатит ему; если он будет воевать с Цезарем, он возьмет Помпея в качестве союзника, если же Цезарь останется при заключенном с ним договоре, то постарается примирить с Цезарем и Помпея. Таков был ответ Антония. Цезарь по возвращении из Галлии в Рим узнал об отплытии послов Помпея в Афины, но, не имея точных сведений об ответе последнего, начал возбуждать получивших наделы ветеранов против Антония и приписывал ему намерение возвратить Помпея и вместе с ним изгнанных землевладельцев, землями которых они владели. Хотя большинство этих землевладельцев действительно бежало к Помпею, все же, как ни правдоподобны были эти подозрения, они были недостаточны для того, чтобы новые владельцы земли с готовностью выступили против Антония. Такую популярность создала ему слава, приобретенная при Филиппах. По числу вооруженных Цезарь мог считать себя сильнее и Антония, и Помпея, и Аэнобарба — под его начальством было до того времени свыше сорока легионов, — но он не располагал ни одним кораблем, не располагал и возможностью построить флот, так что опасался, как бы его противники, владевшие пятьюстами кораблей, не блокировали Италии и не вызвали там голода. Несмотря на имевшийся у него большой выбор девушек брачного возраста, Цезарь в письме к Меценату просил его посватать за него Скрибонию, сестру Либона, свойственника Помпея, для того чтобы в случае нужды иметь путь к примирению с Помпеем. Осведомившись об этом, Либон в письме к своим домашним приказал дать согласие на эту помолвку. Цезарь под различными предлогами разослал в разные места подозреваемых им друзей и войска Антония; Лепида же с шестью наиболее подозрительными легионами Антония он отправил в порученную его управлению Африку.

54. Призвав Луция, он отдавал должное его любви к брату, если бы, оставаясь на стороне Антония, тот готов был даже на соучастие в преступлении, но, с другой стороны, упрекал его в неблагодарности по отношению к себе, если он, будучи так ему обязан, и теперь не согласился бы признать неправоту Антония, хотя достоверно было известно о союзе последнего с Помпеем. «Доверяя тебе, — говорил Цезарь, — я по смерти Калена через своих друзей управлял провинциями и войском Антония, чтобы оно не оставалось без начальника. Теперь же, когда обнаружились его замыслы, я оставляю и провинции и войска за собою, тебе же, если пожелаешь, разрешаю безнаказанно отправиться к брату».

Так он говорил с намерением или испытать Луция, или с тем, чтобы все его слова дошли до Антония. Луций отвечал ему, как и прежде: «О монархических взглядах Фульвии я знал. Я же пользовался войсками брата, чтобы устранить одинаково вас всех. И теперь, если бы брат выступил против монархии, я, явно или тайно, перешел бы на его сторону и стал бы бороться против тебя за отечество, хотя я и облагодетельствован тобою. Если же и Антоний также только набирает и выделяет будущих союзников в борьбе за монархию, я буду сражаться на твоей стороне против него, пока буду считать, что ты не подготовляешь монархии: дело родины я ставлю выше и благодарности и родства». Так он сказал. Цезарь выразил ему уважение и сказал, что не поведет его против брата вопреки его воле и что, ценя его, он поручает ему Испанию и находящиеся в ней войска, подчинив ему теперешних ее правителей, Педуцея и Луция. Таким образом Цезарь и Луция отослал с честью, наблюдая в то же время за ним через подчиненных ему военачальников.

55. Антоний оставил больную Фульвию в Сикионе и отплыл с Керкиры в Ионийское море с небольшим, правда, войском, но с двумястами построенных в Малой Азии кораблей. Антоний узнал, что Аэнобарб идет к нему навстречу с флотом и с большим войском и, вопреки высказывавшемуся со стороны некоторых лиц недоверию к нему, несмотря на присланный им письменный договор, Аэнобарб был в числе приговоренных по суду за убийство Гая Цезаря и проскрибированных для казни, равно как и в числе сражавшихся при Филиппах против Антония и Цезаря, — поплыл ему навстречу с пятью лучшими кораблями, чтобы казалось, будто он ему доверяет, приказав остальным кораблям следовать за ним на известном расстоянии. Когда было уже видно, что Аэнобарб на веслах весьма спешит со всем войском и военным снаряжением, стоявший рядом с Антонием Планк испугался и просил не плыть дальше, но выслать вперед разведчиков, как против ненадежного человека. Однако Антоний заявил, что, будучи связан договором, он предпочитает умереть, чем, спасаясь, оказаться трусом, и продолжал плавание. Они были уже близко друг к другу, и головные корабли, заметные по отличительным значкам, приближались один к другому. Тогда начальник ликторов Антония, находясь по обычаю на носу судна, упустив ли из виду, что перед ним человек подозрительный и притом начальник собственного войска, или из благородной гордости приказал, как бы если бы это была встреча с людьми подчиненными и более низкого ранга, убрать значок. Значок был убран, и корабль занял место сбоку корабля Антония. Когда же они увидели и приветствовали друг друга, когда также и войско Аэнобарба признало Антония высшим начальником, тогда и Планк отбросил, наконец, свои опасения. Антоний, приняв Аэнобарба на свой корабль, приплыл в Палоент, где находилось также и сухопутное войско Аэнобарба, причем последний уступил свою палатку Антонию.

56. Оттуда они отплыли в Брундизий, охраняемый пятью когортами Цезаря. Брундизийцы заперли перед ними ворота — перед Аэнобарбом как перед давним врагом, перед Антонием как сопутствовавшим врагу. Раздраженный и видя во всем этом пустую отговорку, причем на деле ворота были заперты гарнизоном Цезаря и по приказу Цезаря, Антоний перекопал рвом и отрезал стеной перешеек у города, — последний представлял полуостров, окруженный заливом в форме полумесяца. Сообщение с материком было прервано, так как крутой сам по себе подступ был еще перерезан рвом и стеной. Залив, как велик он ни был, Антоний окружил сильными укреплениями, равно как и острова, находящиеся на этом заливе. Затем он разослал людей вдоль побережья Италии с приказанием занять все удобные подступы, велел и Помпею с возможной поспешностью плыть против Италии и сделать, что возможно. Тот, тотчас же охотно послав Менодора со многими кораблями и с четырьмя легионами, овладел принадлежавшей Цезарю Сардинией и двумя стоявшими там легионами, когда те пришли в смущение при мысли о соединении Помпея с Антонием. На италийском берегу воины Антония заняли город Сипунт в Авзонии, Помпей стал осаждать Фурии и Консенцию, а его конница опустошала их окрестности.

57. Когда Цезарь подвергся столь внезапному нападению с двух сторон, он послал Агриппу в Авзонию на помощь теснимым там жителям. Он хотел попутно захватить с собою и новых поселенцев, которые должны были следовать в некотором отдалении за ним под видом похода против Помпея. Но когда они узнали, что все случившееся произошло с согласия Антония, они незаметно тотчас повернули назад. И это-то всего более привело Цезаря в смущение. Однако вскоре затем Агриппа во время похода, предпринятого им со вторым войском в Брундизий, вторично обратился к поселенцам с увещеваниями и имел возможность убедить тех, кто переселялся, под его руководством следовать за ним из личного к нему уважения, с тайною, однако, мыслью примирить Антония с Цезарем и лишь в том случае, если Антоний не пойдет на это, но будет вести войну, стать на сторону Цезаря. В Канузии Цезарь на несколько дней был задержан болезнью. Хотя по количеству войск он и был все еще сильнее Антония, однако, найдя Брундизий отрезанным стеной, он ограничился только тем, что расположился против города лагерем и стал выжидать дальнейшего хода событий.

58. Хотя Антоний и владел укреплением, за которым и с много меньшими силами он мог свободно отразить нападение, все же он спешно вызвал к себе войско из Македонии и стал прибегать к хитростям, незаметно с вечера отводя в море военные и грузовые суда, нагруженные поселянами; днем эти суда, одно за другим, на глазах у Цезаря подплывали в полном снаряжении, как если бы они прибывали из Македонии. У Антония появились уже и осадные орудия, и он намеревался напасть на Брундизий к досаде Цезаря, не имевшего возможности ему в этом воспрепятствовать. К вечеру обе стороны узнали, что Сипунт взят Агриппой, что Помпей оттеснен из Фурий и продолжает осаждать еще только Консенцию. Все эти известия огорчили Антония. Когда же стало известно о приближении к Цезарю Сервилия с 1500 всадников, Антоний, не будучи более в состоянии сдерживаться, тотчас после ужина с друзьями, которых нашел в боевой готовности, и с 400 всадников смело напал на упомянутые полторы тысячи, расположившиеся на ночлег близ города Урии и, вследствие неожиданности нападения, без боя захватил их и в тот же день привел с собой в Брундизий. Так действовала еще слава непобедимости, приобретенная Антонием со времени битвы при Филиппах.

59. Гордые этой славой, телохранители Антония подходили группами к лагерной ограде Цезаря и попрекали своих бывших сослуживцев за то, что те пришли сражаться с Антонием, которому они все обязаны своим спасением при Филиппах. Воины Цезаря в свою очередь обвиняли своих бывших сослуживцев в том, что они сами пришли с Цезарем сражаться. Так завязалась перебранка; обе стороны осыпали друг друга упреками: одни в закрытии ворот Брундизия и в захвате войск Калена, другие в блокаде и в осаде Брундизия, в набеге на Авзонию, в соглашении с Аэнобарбом, убийцей Гая Цезаря, и Помпеем, их общим врагом. Наконец, солдаты Цезаря открыли свои действительные намерения: они сопутствовали Цезарю не потому, что они не помнили о доблестях Антония, но с намерением примирить обоих; если же Антоний откажется и начнет военные действия, они решили сражаться против него. Так заявляли они, подходя к ограде лагеря Антония. Пока все это происходило, пришло известие о смерти Фульвии. По слухам, она заболела от огорчения вследствие попреков Антония, причем полагали, что она сама добровольно способствовала развитию своей болезни из-за гнева Антония: он покинул ее больную и, уходя, не пожелал даже ее видеть. В смерти Фульвии обе стороны увидели благоприятное обстоятельство, так как эта смерть освобождала их от беспокойной женщины, из одной только ревности к Клеопатре вызвавшей такую войну. Антоний принял смерть Фульвии близко к сердцу, так как считал себя несколько виноватым в ней.

60. Луций Кокцей был в дружбе с обеими сторонами. Посланный вместе с Цециной в предшествовавшее лето Цезарем к Антонию в Финикию, он не вернулся с Цециной обратно, а остался у Антония. Этот-то Кокцей, желая не упустить удобного случая, представился, будто он приглашен Цезарем приветствовать его. Когда Антоний выразил на это свое согласие, Кокцей, испытывая его, спросил, не пошлет ли он что-либо Цезарю в ответ на полученное через него же, Кокцея, письмо. «О чем теперь, будучи врагами, — отвечал на это Антоний, — могли бы мы писать друг другу, кроме как обмениваться взаимными оскорблениями. На прежние письма я отвечал с Цециной. Если хочешь, получи копии». Так надсмеялся над ним Антоний. Кокцей, однако, не допускал и мысли назвать врагом Цезаря, так благосклонно отнесшегося к Луцию и другим друзьям Антония. «Но он запер передо мной Брундизий, — возражал Антоний, завладев моей провинцией и войском Калена, он выказывает расположение только еще моим друзьям, но не для того, чтобы их сохранить для меня, а чтобы, облагодетельствовав их, сделать их моими врагами». Слыша все эти упреки, Кокцей, чтобы не возбуждать еще более природную раздражительность Антония, отправился к Цезарю.

61. При виде его тот выразил удивление, почему он не пришел ранее. «Не с тем, — говорил он, — я пощадил твоего брата, чтобы ты стал моим врагом». «Как это ты, — заметил на это Кокцей, — врагов делаешь друзьями, а друзей называешь врагами и завладеваешь чужой провинцией и войском?» — «Что же, ответил Цезарь, — мне по смерти Калена следовало оставить такую власть в руках его малолетнего сына, в то время как Антоний был очень далеко? И Луций, побужденный всем этим, проявил более кипучую деятельность, и Азиний и Аэнобарб пытались воспользоваться этим против нас, находясь поблизости. Поэтому-то я также спешно привлек к себе и легионы Планка, чтобы они не отошли к Помпею, ведь их конница отплыла в Сицилию». — «Об этом передавалось иначе, — сказал Кокцей, — но Антоний не верил слухам, пока перед ним, как перед врагом, не заперли ворот Брундизия». Цезарь на это отвечал, что со своей стороны он не давал на этот счет никаких приказаний; он не мог наперед знать, что Антоний поплывет туда, и не мог ожидать, что он объявится вместе с врагами. Брундизийцы и оставленный у них для отражения набегов Аэнобарба начальник отряда по своей инициативе заперли ворота перед Антонием, вступившим в соглашение с общим врагом Помпеем и везшим с собою Аэнобарба, убийцу его отца, осужденного и народным голосованием и приговором суда в объявленной проскрипции, который после битвы при Филиппах осадил Брундизий и теперь еще блокирует Ионийское море, сжег корабли Цезаря и опустошил Италию.

62. «Но ведь вы согласились между собою, — возразил на это Кокцей, относительно свободы заключения договоров, с кем каждый хочет. И Антоний не менее, чем ты сам, почитающий память твоего отца, ни с кем из его убийц не сближался. Аэнобарб не принадлежит к числу убийц, голосование против него производилось пристрастно. Ведь он не участвовал во время убийства Цезаря в сенате. Если же не прощать ему дружбу с Брутом, то мы скоро со всеми будем в ссоре. С Помпеем Антоний не вступал в соглашение для войны против тебя, но он хотел иметь Помпея союзником на тот случай, если ты начнешь войну, или чтобы примирить его с тобой, так как он не совершил ничего непоправимого. Ты сам виноват в происшедшем. Если бы не было войны в Италии, и они не решились бы отправить послов к Антонию». Цезарь, со своей стороны, также отвечал объяснениями. «Против Италии, — говорил он, — и вместе с тем против меня вели войну Маний, Фульвия и Луций. Помпей не ранее, но именно теперь, в надежде на Антония, вступил на берега Италии». «Не против Антония, — заметил Кокцей, — но будучи послан им. Не скрою от тебя, что он с сильным флотом нападет и на другие места Италии, не имеющей флота, если вы не примиритесь». Цезарь, со вниманием выслушавший все эти хитросплетения, немного подумав, сказал: «Помпей не обрадуется. Нехороший человек, он изгнан и из Фурий». Кокцей, выяснив все спорные вопросы, упомянул еще о смерти Фульвии и об обстоятельствах, при которых эта смерть произошла, указывая, что она заболела, будучи огорчена гневом Антония, и своей печалью усилила болезнь, так как Антоний не повидался с ней даже с больной и таким образом сделался виновником ее смерти. «Теперь, когда ее уже нет на вашем пути, — добавил Кокцей, — вам остается только откровенно высказаться друг перед другом относительно своего взаимного доверия».

63. Уговаривая таким образом Цезаря, Кокцей провел у него весь день и просил его написать что-нибудь Антонию как младший старшему. Цезарь отвечал, что пока Антоний находится в войне с ним, он не будет писать, как и тот ему не пишет, но он готов обратиться к его матери с упреком в том, что, будучи родственницей и пользуясь с его стороны исключительным почетом, она предпочла бежать из Италии, как будто не могла ожидать от него, как от сына, полной обеспеченности во всем. Прибегнув к такой уловке, Цезарь написал Юлии. Когда Кокцей покидал лагерь, к нему обращались многие из отрядов и передавали ему о настроении войска. Обо всем этом, наравне с другими сообщениями, Кокцей довел до сведения Антония, чтобы тот знал, что, войско, если он с Цезарем не примирится, будет сражаться против него. Кокцей советовал поэтому отозвать Помпея из опустошенных им местностей обратно в Сицилию и отослать куда-нибудь Аэнобарба, пока не будет заключен договор. Мать — она принадлежала к роду Юлиев — также уговаривала Антония, но он опасался, что, если договор не состоится, ему уже неудобно будет еще раз искать союза с Помпеем. Однако, так как мать была уверена, что договор будет заключен, и Кокцей настаивал на том же и подавал надежды даже на большее, Антоний уступил и послал Помпею предписание удалиться в Сицилию под предлогом, что он сам позаботится об условленных действиях; Аэнобарба Антоний послал управлять Вифинией.

64. Когда об этом узнало войско Цезаря, были избраны представители, направленные к обоим противникам. Они должны были воздержаться от обвинений, так как были избраны не для суда, а для примирения. Сверх того были избраны еще Кокцей, дружественный обеим сторонам, а также со стороны Антония Поллион, а со стороны Цезаря Меценат. Они устроили забвение обеими сторонами всего происшедшего и дружбу Цезаря с Антонием на будущее время. Так как супруг сестры Цезаря Октавии, Марцелл, недавно умер, посредники предложили Цезарю обручить Октавию с Антонием. Цезарь тотчас дал согласие на это, оба обменялись взаимными приветствиями, и весь день и всю ночь не прекращались радостные крики солдат и благопожелания им обоим.

65. Цезарь и Антоний разделили между собою все римское государство, установив границей иллирийский город Скодру, приходившийся, как казалось, приблизительно в середине внутренней части Ионийского моря. К востоку вплоть до Евфрата были провинции и острова Антония, к западу — до океана область Цезаря. Африкой управлял Лепид, как было решено Цезарем. Цезарь, если ничто не изменится, должен будет вести войну с Помпеем, Антоний — с парфянами в отмщение за их вероломство в отношении Красса. Аэнобарб должен присоединиться к договору, заключенному с Антонием. Набор войск обе стороны согласно и поровну производят в Италии. Таково было окончательное соглашение Цезаря и Антония, и тотчас же для выполнения неотложных задач они послали каждый своих друзей: Антоний Вентидия — в Азию, чтобы вытеснить парфян и Лабиена, сына Лабиена, который вместе с парфянами, воспользовавшись создавшимися затруднениями, сделал набег на Сирию и дошел вплоть до Ионии. Но о том, что случилось с Лабиеном и с парфянами, рассказано в Парфянской истории.

66. Менодор, бывший на стороне Помпея, изгнал из Сардинии военачальника Цезаря Гелена, быстрым натиском овладевшего Сардинией. Более всего раздраженный этим, Цезарь стал отклонять все попытки Антония примирить его с Помпеем.

По прибытии в Рим состоялся брак Антония с Октавией. Антоний приказал убить Мания за то, что он возбуждал Фульвию, наклеветав на Клеопатру, и таким образом оказался виновником стольких зол. Цезарю он указал на Сальвидиена, начальника войска Цезаря на Родане, замышлявшего отложиться от него и посылавшего с этой целью послов к Антонию, когда тот осаждал Брундизий. Все это он сказал, будучи по природе склонным быстро выявлять свое расположение. Не все, однако, одобряли его. Цезарь тотчас спешно вызвал к себе Сальвидиена, как бы нуждаясь в нем лично, с тем, чтобы снова отослать его к войску. Когда тот явился, то, изобличив его, он приказал его убить, войско же его, как попавшее под подозрение, передал Антонию.

67. Между тем Рим страдал от голода, так как купцов с Востока удерживал страх перед Помпеем и Сицилией, с Запада — то обстоятельство, что Сардиния и Корсика были также в руках Помпея; из Африки хлеб не приходил, так как те же враги господствовали на обоих морских берегах. Цены на все продукты в Риме поднялись, и так как причину бедствия видели во вражде между вождями, то их бранили и требовали примирения с Помпеем. Так как Цезарь и теперь не сдавался, Антоний настаивал, чтобы он поспешил начать войну ради устранения голода. Вследствие того, что средств на это у Цезаря не было, он издал приказ, чтобы все владеющие рабами внесли за каждого половину тех 25 драхм, которые постановлено было взыскать на войну с Кассием и Брутом, а также, чтобы известную долю вносили и все те, кто получал наследство. Приказ этот встречен был взрывом негодования в народе, сердившимся на то, что после того как истощена общественная казна, ограблены провинции, обременили и Италию поборами, податями, конфискациями и все это не на ведение внешних войн и не на расширение пределов государства, а на личную вражду из-за власти, откуда и пошли проскрипции, убийства, общий голод, а теперь хотят лишить и последних средств. Собравшаяся толпа подняла шум, бросала камнями в тех, кто не хотел к ней присоединиться, грозила разграбить и сжечь их дома; и это продолжалось до тех пор, пока все множество народа не пришло в возбуждение.

68. Цезарь с друзьями и с незначительной охраной вошел в середину толпы, намереваясь обратиться к ней с речью и оправдаться в возводимых обвинениях. Но только что его увидали, беспощадно начали бросать в него камнями, не смущаясь тем, что он остановился, подставляя себя под удары, и был ранен. Узнав об этом, Антоний поспешил к нему на помощь. Он шел по священной дороге, и в него камнями не бросали, поскольку он был готов на примирение с Помпеем, но требовали, чтобы он удалился. Когда он не выполнил этого, то и в него стали бросать камнями. Тогда он вызвал значительный отряд солдат, находившихся за стеной. Когда же и после этого его не хотели пропустить, солдаты, разделившись по обе стороны улицы и площади, нападали из переулков и убивали всякого встречного. Стесненные толпой и не имея выхода, люди не могли бежать. Произошли убийства и ранения. С крыш неслись вопли и крики. Антоний с трудом пробился, спас Цезаря от явной опасности и привел его домой. Когда толпа разбежалась, трупы были брошены в реку, чтобы вид их не возбуждал раздражения. Но печально было видеть, как трупы всплывали наверх и как солдаты и присоединившиеся к ним воры снимали с убитых что получше и уносили это как свою добычу. Так прекращена была эта смута, вызвав страх и ненависть к правителям. Голод между тем достиг наивысшей силы, народ стонал и оставался спокойным.

697. Антоний посоветовал родственникам Либона вызвать его из Сицилии для поздравления свояка, а может быть, и для чего-либо более важного. За безопасность Либона Антоний ручался. Друзья Либона ему тотчас же написали, и Помпей дал на это свое согласие. Во время пути Либон высадился на острове Питекузах, теперь называемом Энарией. Узнав об этом, народ вновь собрался и со слезами умолял Цезаря послать Либону ручательство в безопасности, так как он намеревался выступить в качестве посла для переговоров о мире. Тот, хотя и неохотно, исполнил это желание. Народ же заставил и мать Помпея, Муцию, под угрозой сжечь ее дом, отправиться для содействия переговорам. Либон, замечая, что враги поддаются, потребовал, чтобы правители сами сошлись и договорились о взаимных уступках. Под давлением народа Цезарь и Антоний отправились в Байи.

70. Между тем как остальные сторонники Помпея все согласно склоняли к миру, Менодор из Сардинии писал, что следует или воевать по-настоящему или промедлить еще, так как голод действовал за них, в результате чего и условия мира, если они решатся на мир, будут более выгодными. Он советовал также остерегаться Мурка, бывшего против этого, так как Мурк сам стремился к власти. Тяготясь уже до этого Мурком, опасаясь его авторитета и независимого образа мыслей, Помпей после этого стал еще более удалять его от себя. Так как на Мурка не обращали внимания, негодуя, он удалился в Сиракузы и, заметив, что за ним следуют шпионы Помпея, открыто при них же стал поносить его. Помпей, подкупив военного трибуна и центуриона, подослал их убить его и сказать, что он убит рабами. Чтобы придать больше вероятия этому вымыслу, рабы были распяты. Но скрыть этого не удалось, так как Помпей уже вторично, как и при убийстве Вифиника, позволил себе ту же самую гнусность, теперь в отношении человека, славного своими военными подвигами, верного друга своей партии, оказавшего услуги самому Помпею в Испании и добровольно последовавшего за ним в Сицилию.

71. Так погиб Мурк. Ввиду того, что все остальные побуждали Помпея к примирению и стали наговаривать на Менодора, будто он стремится к власти и противится миру не в интересах своего повелителя, но чтобы самому стать во главе войска и страны, Помпей сдался на эти доводы и отплыл со многими лучшими кораблями в Энарию на роскошной шестивесельной галере. С такой пышностью он прибыл к вечеру в Дикеархию на глазах у врагов. С рассветом вбили посреди моря на небольшом расстоянии колья, настлали на эти колья доски, и из устроенных таким образом двух настилов на тот, который был сделан со стороны суши, взошли Цезарь и Антоний, на обращенный к морю Помпей и Либон, причем их разделял небольшой проток, так что можно было слышать друг друга, не прибегая к крику. Так как Помпей рассчитывал на свое участие в разделе власти вместо Лепида, между тем как Цезарь и Антоний предоставляли ему лишь возвращение из изгнания, то на этот раз ни на чем не сошлись. Все же непрерывные сношения дружественных посредников с различными предложениями продолжались. Помпей требовал ограничиться простым изгнанием для осужденных и находившихся при нем убийц Гая Цезаря, для остальных же он требовал почетного возвращения с возвращением им утраченного имущества. Вынужденные голодом и под давлением со стороны народа к заключению мира. Цезарь и Антоний согласились с трудом на возвращение четвертой части имущества, предполагая выкупить его у тех, кто владел им в настоящее время. Они написали об этом самим проскрибированным, в надежде, что те удовольствуются этим. И действительно, они приняли все условия, так как и сами опасались Помпея после его преступного поступка с Мурком. Придя к Помпею, они уговаривали его заключить мир. Помпей разодрал на себе одежды, жалуясь на то, что его предают те, во главе которых он сражался, и неоднократно упоминал о Менодоре, как об искусном полководце и притом единственном, ему преданном.

72. По уговорам матери Помпея, Муции, и его жены, Юлии, все трое сошлись снова на омываемом со всех сторон морем моле Дикеархии, в окружении сторожевых судов, и пришли к соглашению на следующих условиях: война прекращается на суше и на море; торговля беспрепятственно производится повсеместно, Помпей выводит гарнизоны, какие у него были в Италии, не принимает более беглых рабов, его суда не пристают к берегам Италии; в его власти остаются Сардиния, Сицилия, Корсика и другие острова, какими он в то время владел, на тех же основаниях, на каких Антоний и Цезарь владеют остальными провинциями; Помпей высылает римлянам хлеб, который издавна эти области должны были доставлять; он получает также Пелопоннес; в свое отсутствие он мог выполнять консульские обязанности через любого из своих друзей; его имя вносится в списки верховных жрецов. Таковы были условия, касавшиеся самого Помпея. Именитым изгнанникам обеспечивалось возвращение на родину, за исключением осужденных народным голосованием и приговором суда за убийство Цезаря. Лицам, бежавшим из страха и потерявшим свое имущество насильственно, все возвращается в целости, за исключением движимостей, осужденным же выдается четвертая часть. Сражавшиеся на стороне Помпея рабы признаются свободными, свободные же, с прекращением военной службы, получают те же награды, что и солдаты Цезаря и Антония.

73. На таких условиях заключено было соглашение. Условия были записаны, запечатаны и отосланы в Рим на хранение весталкам. Затем они устроили угощение друг для друга, распределив порядок по жребию, — первым Помпей на своей галере, стоявший на якоре близ мола, затем по порядку Антоний и Цезарь в палатках, устроенных на том же моле, под предлогом угощаться на морском берегу, но скорее ради безопасности, из опасения предательства. Менее всего проявляли они при этом беспечности. Вокруг стояли суда на якорях, расставлена была стража, и сидевшие за столом скрывали под одеждой короткие мечи. Говорят, Менодор прислал Помпею предложение напасть и отомстить за все проступки против отца и брата и захватить быстрым действием отцовскую власть. Менодор же с флотом позаботится о том, чтобы никто не скрылся. Помпей на это ответил с благородным достоинством, но вместе с тем и сообразно обстоятельствам: «Пусть Менодор делает это без моего участия. Менодору подходит нарушать клятву, но не Помпею». Во время происходившего пира сосватали дочь Помпея, внучку Либона, за Марцелла, пасынка Антония и племянника Цезаря. На следующий день назначили на предстоящее четырехлетие консулами сначала Антония и Либона, с правом Антония заменить себя кем захочет, после них Цезаря и Помпея, далее Аэнобарба и Сосия, затем вторично Антония и Цезаря, для которых это будет уже третье консульство, после чего было предположено возвратить управление государством народу.

74. Устроив все дела, они расстались, и Помпей отплыл в Сицилию, Цезарь же и Антоний отправились в Рим. Когда все происшедшее стало известно, в Риме и в Италии все ликовали, как это бывает при заключении мира: ведь избавились и от местной войны, и от привлечения к военной службе сыновей, и от наглости гарнизонных войск, и от бегства рабов, и от опустошения полей, и от перерыва земледельческих работ, главным же образом — от голода, доходившего до крайности. При проезде Цезаря и Антония им приносились жертвы, как спасителям. И Рим намеревался было торжественно встретить их, если бы они, избегая излишнего шума, не въехали в город тайно ночью. Недовольны были только те, которым пришлись по жребию земельные участки лиц, возвращающихся теперь с Помпеем; они боялись, что соседями их будут непримиримо враждебно к ним настроенные землевладельцы, готовые выступить против них как только это будет возможно. Большинство из находящихся при Помпее изгнанников, за исключением немногих, простившись с ним в Дикеархии, отплыли в Рим. Возвращение стольких именитых людей, спасшихся вопреки ожиданиям, вызвало в толпе новую радость и всяческое ликование.

75. После этого Цезарь направился в Галлию, все еще волнующуюся, а Антоний — на войну с парфянами. Когда сенат голосованием утвердил все, что он сделал и собирался предпринять, он разослал повсюду легатов и устроил все согласно своим намерениям. Так, он в разных местах поставил тех царей, каких признал годными, при условии уплаты ими дани: в Понте — Дария, сына Фарнака и внука Митридата, в Идумее и Самарии — Ирода, в Писидии — Аминту, в части Киликии — Полемона, других — над другими народами. Войска же, которым предстояло зимовать, с целью дать им нажиться и вместе с тем упражнять их одних, сенат послал против парфенов, иллирийского племени вблизи Эпидамна, — это были те войска, которые были наиболее ревностными сторонниками Брута, — других против дарданцев, также иллирийского племени, производивших постоянные набеги на Македонию; третьим приказано было оставаться в Эпире, чтобы Антоний, собираясь зимовать в Афинах, имел их вокруг себя. Фурния Помпей послал в Африку, чтобы взять четыре легиона Секстия против парфян; он еще не знал, что Лепид уже взял их от Секстия.

76. Дав такие распоряжения, Антоний провел зиму в Афинах с Октавией, как перед тем в Александрии с Клеопатрой, имея сведения из лагерей только на основании присылаемых сообщений. Он сменил жизнь вождя на скромную жизнь частного человека, носил четырехугольную греческую одежду и аттическую обувь, не имел привратников, ходил без несения перед ним знаков его достоинства, а лишь с двумя друзьями и двумя рабами, беседовал с учителями, слушал лекции. И обед у Антония был греческий; с греками же он занимался гимнастическими упражнениями; празднества и развлечения он делил с Октавией. Сильна была в это время его страсть к Октавии8, так как он вообще быстро увлекался любовью к женщинам. Но как только миновала зима, Антоний сделался как бы другим человеком, вновь изменилась его одежда, а вместе с тем и весь его образ жизни. Немедленно около дверей появилось множество ликторов, военачальников, телохранителей. Все внушало страх и изумление. Начались приемы посольств, которые до того времени задерживались, производился суд. Спущены были корабли, делались все другие приготовления.

77. Так обстояли дела у Антония. Договор же между Цезарем и Помпеем был нарушен. Хотя, как можно было подозревать, причины разрыва были иные, но в том виде, как их выставил Цезарь, они имели следующий характер. Антоний передал Помпею Пелопоннес на условии, что суммы, должные Антонию пелопоннесцами, Помпей или сам отдаст, или соберет их для того, чтобы сдать, или подождет, пока будет взыскан долг. Но Помпей не соглашался принять провинцию на этих условиях, считая, что она передана ему вместе с долгами. Или раздраженный этим, как утверждал Цезарь, или вследствие врожденного предательства, или из зависти к большим военным силам других, или по подстрекательству Менодора, считавшего, что заключено скорее перемирие, чем прочный мир, Помпей начал строить новые корабли, вербовать гребцов и открыто заявлял своим войскам, что надо быть готовыми ко всему. Открытое пиратство вновь распространилось на море. Для римлян не было почти никакого облегчения от голода, так что начали громко говорить о том, что договор принес с собою не облегчение, но лишь появление еще четвертого тирана. Цезарь подвергал пытке захваченных в грабеже, причем они говорили, что посланы Помпеем. Обо всем этом Цезарь сообщал народу и написал самому Помпею. Помпей отрицал все это, но со своей стороны представил свои нарекания относительно Пелопоннеса.

78. Те из знати, которые были еще на стороне Помпея, видя, что он во всем следует советам вольноотпущенников, подкупили некоторых из них или по собственной инициативе, или в угоду Цезарю. Подкупленные должны были настраивать своего господина против Менодора, управлявшего в это время Корсикой и Сардинией. Впрочем, они делали это и сами добровольно, из зависти к силе Менодора. Все это повело к отчуждению Помпея от последнего. В то же время вольноотпущенник Цезаря Филадельф отплыл к Менодору за хлебом, Микилион, довереннейшее лицо Менодора, отправился к Цезарю для переговоров о переходе на его сторону Менодора, который обещал передать в руки Цезаря Сардинию и Корсику, три легиона и значительный отряд легковооруженных. Было ли это делом Филадельфа или результатом наговоров Помпею на Менодора, Цезарь предложение принял не сразу, но все же принял, так как он полагал, что мир фактически нарушен. Цезарь вызвал Антония из Афин в Брундизий в обусловленный день для совещания относительно предстоящих военных действий. Цезарь спешно выслал в Брундизий и Дикеархию военные корабли из Равенны, войска из Галлии и прочее военное снаряжение, чтобы с двух сторон напасть на Сицилию в случае согласия на это Антония.

79. Последний прибыл с немногими людьми в назначенный день; однако, не найдя Цезаря, не стал его ожидать, или отрицательно относясь к войне как к нарушению договора, или видя крупные приготовления Цезаря и стремление к единоличной власти, что внушало им обоим постоянные опасения, или, наконец, будучи напуган предзнаменованием. Один из спавших близ его палатки найден был растерзанным дикими зверями; у него не пострадало только лицо, оставшееся целым, как бы для того, чтобы его можно было узнать; при этом происшествии не было слышно криков пострадавшего, и никто из спавших вместе с ним ничего не заметил. Брундизийцы рассказывали, будто видели волка, перед зарей выбегавшего из шатра. Антоний написал Цезарю, чтобы он не нарушал договора, и грозил схватить Менодора как своего беглого раба; он, действительно, принадлежал Помпею Великому, имущество же последнего Антоний приобрел, когда оно по закону продавалось как имущество врага.

80. Между тем Цезарь послал в Сардинию и Корсику своих уполномоченных принять то, что передавал ему Менодор. Берега Италии он усилил одновременно многочисленными отрядами в предупреждение неожиданного нападения Помпея. Затем он приказал строить новые триремы в Риме и в Равенне и вызвал сильный отряд из Иллирии. Явившегося к нему Менодора, бывшего до того вольноотпущенником, он тотчас объявил свободным, поручил ему командовать кораблями, бывшими под его начальством, и подчинил его предводителю флота Кальвизию. Все эти меры, равно как и другие еще большие приготовления, задержали Цезаря, и он упрекал в письмах Антония за то, что тот его не дождался. Корнифицию он велел все снаряженное в Равенне перевезти в Тарент. На пути Корнифиций был застигнут бурей, причем погибло одно только командное судно, предназначенное для Цезаря, что казалось дурным предзнаменованием на будущее время. А так как повсюду создалось представление, что начинается война с нарушением договора, то, чтобы устранить от себя это подозрение, Цезарь написал в Рим и лично внушал войскам, что нарушителем договора был Помпей, пиратствовавший на море. Это обвинение поддерживали и сами пираты, и Менодор открыл весь его план; об этом, указывал он, знает и Антоний, почему и не передал ему Пелопоннеса.

81. Когда все было готово, Цезарь отплыл из Тарента в Сицилию, Кальвизий же, Сабин и Менодор из Этрурии. Сухопутное войско двинулось в Регий, причем все делалось с возможной поспешностью. Помпей узнал об измене Менодора от перебежчиков, когда Цезарь был уже в пути. Застигнутый с двух сторон, Помпей ожидал Цезаря в Мессене, против же Кальвизия и Менодора послал с большим флотом наиболее враждебного Менодору вольноотпущенника Менекрата. Менекрат к вечеру появился на море в виду у врагов. Они укрылись в заливе выше Кимы и провели там ночь, Менекрат же проплыл к Энарии. С зарей они построились полукругом в заливе на близком расстоянии от берега, чтобы неприятель не мог прорвать их строя. Менекрат показался снова и тотчас стал приближаться быстрым натиском. Но так как они не выехали в открытое море, ничего значительного Менекрат не мог достигнуть, а только еще ближе загнал их к берегу, вследствие чего они одновременно опасались сесть на мель и должны были опасаться его нападений.

Нападавшие при этом имели возможность отступать в открытое море, бросать якоря, останавливаться когда угодно, а Кальвизий же и Менодор страдали от скал, на которые они наезжали, и от того, что корабли стояли без движения. Они находились в положении как бы сухопутного войска, сражавшегося в морской битве, причем не имели возможности ни спастись от ударов, ни преследовать.

82. Во время этого боя Менодор и Менекрат увидели друг друга. Забыв о всем прочем, они с гневными криками поплыли навстречу один другому, считая, что победа и решение войны зависят от того, кто из них возьмет верх. Корабли с силой столкнулись, причем были повреждены нос у корабля Менодора и весла у Менекрата. Когда с обеих сторон были сброшены железные крючья, бой был уже не между судами, сблизившимися вплотную, а люди как бы на суше сражались с крайним напряжением и мужеством. Посыпались массой копья, стрелы, камни; опускались мосты, чтобы попасть на неприятельский корабль. Вследствие большой высоты корабля Менодора мосты для смельчаков были более доступны, и оружие, бросаемое сверху, наносило больший вред. Многие пали, остальные были ранены. Менодор был ранен копьем в руку, впрочем копье было извлечено из раны. Менекрат получил рану в бедро многоконечным иберийским железным копьем, причем его нельзя было быстро извлечь. Не будучи в состоянии принимать участие в сражении, Менекрат все же оставался на месте, подбодряя остальных, пока его корабль не был взят, после чего он бросился в морскую пучину. Менодор захватил корабль и отплыл с ним к берегу, так как и сам более был не в состоянии действовать дальше.

83. Так происходила морская битва на левом фланге. На правом Кальвизий, выплыв против левого неприятельского крыла, отрезал несколько судов Менекрата и, обратив в бегство, преследовал их. Демохар, вольноотпущенник Помпея, как и Менекрат, и подчиненный ему начальник, напал и на остальные корабли Кальвизия. Один из них он обратил в бегство, другие разбились о камни и, после того как соскочил экипаж, были сожжены. Кальвизий, вернувшись из преследования, возвратил бежавшие суда и прекратил пожар. С наступлением ночи расположились все на тех же местах, что и в прошлую ночь. Так закончилась морская битва, в которой на стороне Помпея был решительный перевес. Демохар, огорченный смертью Менекрата, которую он считал величайшей потерей, — у Помпея было только два опытных в мореходном деле человека — Менекрат и Менодор, — потерял выгоды своего положения, отплыл прямо в Сицилию, как если бы потерял не одного только Менекрата и не один корабль, а весь флот.

84. Кальвизий, пока опасался нападения Демохара, стоял на якоре, будучи неспособен к морскому бою: свои лучшие корабли он потерял, остальные не были боеспособны. Узнав об отплытии Демохара в Сицилию, он починил корабли и поплыл вдоль берега, держась заливов. Цезарь из Тарента переплыл в Регий со многими судами и большим войском и застал Помпея близ Мессены всего с 40 кораблями. Друзья советовали Цезарю воспользоваться удобным случаем и напасть со своими большими силами на Помпея, располагавшего немногими судами, пока не подоспел к нему остальной флот. Однако Цезарь не последовал этому совету, ожидая Кальвизия и указывая, что неразумно рисковать, пока он дожидается подмоги. Когда Демохар приплыл в Мессену, Помпей назначил самого Демохара и Аполлофана, также своего вольноотпущенника, начальниками флота вместо Менодора и Менекрата.

85. Осведомившись о всем происшедшем близ Кимы, Цезарь выплыл из пролива навстречу Кальвизию. Когда он проплыл уже большую часть пролива, шел мимо Стилиды и огибал Схиллей, Помпей, устремившись из Мессены, налегал на задние корабли, преследовал плывшие впереди и, нападая на весь флот, вызывал его на морскую битву. Флот же, хотя и был тревожим им, не вступал в битву вследствие запрещения Цезаря, или опасавшегося начинать морское сражение в узком проливе, или оставшегося при первоначальном решении не вступать в битву без Кальвизия. По его предписанию, все суда двигались вдоль берега; они держались на якоре и отражали нападавших, обращаясь к ним носовой частью. Вследствие того, что Демохар противопоставлял каждому кораблю по два, произошло замешательство, корабли наталкивались на скалы и друг на друга, наполнялись водой. Они гибли так же бесцельно, как и суда близ Кимы, стоя на якоре и подвергаясь нападению врагов, то приближавшихся, то удалявшихся.

86. Сам Цезарь соскочил с корабля на прибрежные скалы, принимал выплывавших из моря и провожал их на лежавшую на берегу гору. Корнифиций и другие бывшие под его начальством командиры перекликались между собою; без приказания они стали сниматься с якоря и обратились против врагов, предпочитая потерпеть поражение в бою, чем стоять на месте и без боя подставлять себя под удары нападавших. Отважным своим риском Корнифиций сначала повредил и захватил командное судно Демохара, который спасся на другой корабль. Во время этой истребительной борьбы со стороны моря показались подплывавшие суда Кальвизия и Менодора. Люди Цезаря не видели их ни с суши, ни с моря, но находившиеся далее от берега в море помпеянцы заметили и при виде их удалились. Уже смеркалось, и, сильно утомленные, они не решались вступать в бой со свежими силами врагов. Все это послужило на пользу остальным, находившимся в невыгодном положении.

87. С наступлением ночи перешедшие с судов на берег спаслись на горы и развели огни, служившие сигналом для оставшихся в море. Они провели ночь без пищи, без услуг, испытывая все лишения. Цезарь, сам находившийся в таком же положении, обходил их, убеждая потерпеть до зари. В таком затруднительном положении ему еще не было известно о приближении Кальвизия. Никакой пользы не было и от кораблей, которым достаточно было дела ввиду опасности потерпеть крушение. Благодаря благодетельному случаю стал подходить тринадцатый легион. Узнав о случившейся неудаче, солдаты его, руководясь в своем марше зажженными на берегу огнями, пробрались через крутизны. Они застали спасшихся в бедственном положении, без съестных припасов и, разделившись по частям, они обслуживали одни одних, другие других. Центурионы ввели главного командира в наскоро сделанную палатку, причем возле него не было ни одного раба, который услуживал бы ему, так как во время ночи и беспорядка все рабы разбежались. Разослав повсюду вестников о своем спасении, Цезарь узнал о прибытии Кальвизия с передовыми кораблями. Только после этих двух благоприятных неожиданностей он предался отдыху.

88. С наступлением дня, обратив взоры на море, Цезарь увидел сожженные или наполовину объятые пламенем и полусожженные корабли; море было полно плавающих парусов, снастей, из уцелевших же судов большинство было повреждено. Выставив впереди флот Кальвизия Цезарь стал производить настоятельнейшие исправления на судах, причем враг не показывался или вследствие присутствия флота Кальвизия или замышляя нападение при выходе врагов в море.

С полудня поднялся южный ветер, и начались сильные волны в бурном и узком месте пролива. Суда Помпея укрывались в Мессенской гавани, суда же Цезаря волна вновь гнала на скалистый и трудный для причала берег; они ударялись о скалы или сталкивались один с другим; на них не было полного экипажа, чтобы бороться с бурей всеми средствами.

89. Менодор, надеясь преодолеть близящуюся опасность, спустился далее в море и там держался на якоре. Там и волны вследствие глубины были слабее, все же и с этими волнами ему приходилось бороться, и, чтобы его не относило, он приказал налечь на весла. Некоторые другие последовали его примеру, большинство же остальных, полагая, что вследствие весеннего времени ветер скоро стихнет, удерживали суда и не спускали якорей ни со стороны моря, ни со стороны суши, в то же время местами отталкиваясь друг от друга. Когда ветер стал сильнее, все пришло в беспорядок, суда разбивались, срываясь с якорей, наталкивались или на берег или одно на другое. Стоял общий вопль ужаса, стенаний, призывов бесцельных, слов нельзя уже было расслышать. Кормчий не отличался от простого матроса ни знанием, ни умением командовать. Гибель постигала одинаково как находившихся на судах, так и бросавшихся в море и погибавших среди волн прибоя. Море было полно парусов, обломков, людей, трупов. Если кто спасался и выплывал к суше, то и его волны разбивали об утесы. Когда к тому же и море было охвачено волнением, обычно бывающим в этом проливе, это еще более смутило неопытных, и корабли, тогда особенно сильно носимые ветром, разбивались один о другой. К ночи ветер еще усилился, так что гибли уже не при свете, а во мраке.

90. Всю ночь продолжались вопли и призывы родственников, бегавших по берегу, называвших по имени находившихся в море и оплакивавших их, если они не отзывались, как погибших. С другой стороны раздавались призывы находившихся в море, показывавшихся над волнами и призывавших тех, кто были на берегу, на помощь. Беспомощны были и те и другие. И море для пытавшихся в него войти и находившихся еще на кораблях и суша — вследствие бури все было столь же недоступно, так как волны разбивали все о скалы. Буря была столь необычайной силы, что находившиеся наиболее близко к берегу боялись ее, но не могли ни спастись в море, ни оставаться близко к берегу. Теснота места, природная недоступность его, сильное волнение, ветер, разбивавшийся об окрестные горы, бурные порывы, тяга вглубь, надвигавшаяся на все, не давали возможности ни оставаться на месте, ни бежать. Положение ухудшалось еще мраком совершенно черной ночи. Люди погибали, не видя друг друга, одни, объятые страхом и кричавшие, другие спокойно, готовые ко всему; некоторые сами искали смерти, отчаявшись в спасении. Приключившееся несчастье превзошло все, что можно было предвидеть, и отнимало всякую надежду на неожиданную помощь, когда внезапно, с приближением дня, ветер стих, а после восхода солнца совершенно прекратился. Однако море и теперь, с прекращением ветра, долгое время бушевало. Такой бури и местные жители не помнили. Эта буря, превзошедшая обычные бури, расстроившая все расчеты, погубила большую часть судов и экипажа Цезаря.

91. Понеся большие потери еще и накануне в битве, одновременно подвергшись двум таким большим несчастиям. Цезарь в ту же ночь по горам поспешно поднялся в Гиппоний, не желая подвергаться несчастью, в котором ничем не мог помочь. Друзьям и военачальникам он послал предписание быть под рукой на случай нового несчастья, что обычно бывает при дурном обороте дел. Он разослал по всему берегу Италии бывшие налицо сухопутные войска, чтобы Помпей, ввиду благоприятно сложившихся для него обстоятельств, не отважился произвести нападение на суше. Помпей же не замышлял ни нападения на суше, ни нападения на остатки флота как оставшиеся на месте, так и удалявшиеся с прекращением бури. Он пренебрег и тем, чтобы по возможности исправлены были суда, и при благоприятном ветре направились в Гиппоний, — или он полагал, что потери его врагов были и так достаточно велики, или не умел использовать победу, или, как уже было замечено в другом месте, будучи вообще мало предприимчивым, Помпей решил только обороняться от нападения с моря.

92. У Цезаря не спаслось и половины судов, да и спасшиеся сильно пострадали. Оставив некоторых из бывших при нем лиц позаботиться о спасшихся, Цезарь с тяжелым чувством отправился в Кампанию. Других судов он не имел, между тем ему их было нужно много, а для кораблестроения у него не было времени, так как его угнетал вопрос о голоде, и так как народ вновь начинал волноваться из-за судьбы договора и не в шутку говорил о войне, начатой с нарушения договора. Цезарю нужны были средства, он был в затруднении, так как римляне не платили податей и препятствовали поступлению доходов, которые он ввел. Будучи всегда особенно силен придумывать что-либо целесообразное, он послал Мецената к Антонию, чтобы переубедить его в том, в чем они взаимно упрекали друг друга за последнее время, и привлечь его к участию в борьбе. Если же убедить Антония не удастся, то Цезарь задумывал переправить солдат на транспортных судах в Сицилию и, оставив войну на море, перенести ее на сушу. Пока он находился в подавленном состоянии, пришли известия о согласии Антония на союз и о блестящей победе, одержанной Агриппой над аквитанскими галлами. Друзья и некоторые города обещали и приступили уже к постройке судов. Тогда удрученное настроение Цезаря прошло, и он принялся за еще более блестящие приготовления, чем прежде.

93. В начале весны9 Антоний отплыл из Афин в Тарент с 300 кораблей, чтобы, как обещал, действовать в союзе с Цезарем. Тот между тем изменил свое решение или оттягивал его, ссылаясь на постройку своих кораблей. На вторичное указание Антония, что у него все уже готово и в достаточной степени снаряжено, Цезарь приводил разные предлоги для проволочки; становилось очевидным, что он или снова имеет что-либо против Антония, или пренебрегает союзом с ним, так как у него достаточно и своих сил. Антоний, хотя и был раздражен этим, однако вторично стал приглашать его, так как он истратил имеющиеся у него средства на сооружение флота, а между тем нуждался для парфянской войны в войске из Италии, которым он задумал обменяться с Цезарем на суда. Хотя в договоре и было сказано, что каждый из них может производить набор в Италии, но для Антония это было затруднительно, так как Италией владел Цезарь. В качестве посредницы между ними к Цезарю отправилась Октавия. Цезарь жаловался, что его покинули в опасном положении, в какое он попал в проливе, Октавия же указывала, что этот вопрос уже выяснен при посредстве Мецената. Цезарь указывал далее на то, что Антоний послал своего вольноотпущенника Каллия к Лепиду с тем, чтобы заключить союз с Лепидом против него. Октавия утверждала, что, как ей известно, Каллий был послан для заключения брака: Антоний перед парфянским походом хотел выдать свою дочь за сына Лепида, на что имелось уже согласие. Так уверяла Октавия. Антоний на самом деле послал Каллия к Цезарю, чтобы тот произвел над ним следствие. Цезарь, однако, не принял Каллия, но обещал явиться для встречи с Антонием между Метапонтом и Тарентом у одноименной реки, которая должна была разделять их.

94. Когда по воле случая оба они одновременно приблизились к реке, Антоний, соскочив с повозки, прыгнул на одну из стоявших у берега лодок и направился к Цезарю, относясь к нему с доверием, как к другу. Цезарь, видя это, сделал то же самое, так что они встретились на реке, препираясь из-за того, что каждый из них хотел высадиться на берегу другого. В этом споре взял верх Цезарь под предлогом, что едет одновременно и к Октавии в Тарент, и таким образом поместился вместе с Антонием на его повозке. И в Таренте он остановился там, где жил Антоний, без стражи; ночь он провел также у него без всяких телохранителей. На другой день такое же доверие выказал со своей стороны Антоний. Так постоянно менялись их отношения, склоняясь то к подозрительности вследствие стремления к власти, то к взаимному доверию в силу необходимости.

95. Морское наступление против Помпея Цезарь откладывал до следующего года. Тем не менее, вследствие того что Антоний из-за парфянской войны не мог оставаться долее, произведен был взаимный обмен: Антоний дал Цезарю сто двадцать кораблей, немедленно выслав их в Тарент; Цезарь, со своей стороны, обещал послать Антонию двадцать тысяч набранных в Италии пехотинцев. Сверх того Октавия подарила брату, выпросив их у Антония, десять трехвесельных судов, представлявших смешанный тип грузовых и военных кораблей. Цезарь, в свою очередь, подарил Октавии тысячу отборных телохранителей, которых должен был выбрать Антоний. Так как время их власти, данной решением народа, истекало, они продлили эту власть на следующее пятилетие, не спрашивая уже постановления народа. Вот при каких обстоятельствах они расстались. Антоний направился прямо в Сирию, оставив Октавию, вместе с родившейся у них дочерью, у брата.

96. Менодор вследствие врожденного предательства или опасался высказанной некогда Антонием угрозы, сказавшим что он привлечет его к ответу как возбуждающего распрю раба, или находил, что был вознагражден менее, чем рассчитывал, или потому, что другие вольноотпущенники Помпея постоянно упрекали его в неверности своему господину и по смерти Менекрата звали его обратно, запросил и получил ручательство в безопасности, а затем перешел к Помпею с 7 кораблями тайно от Кальвизия, начальника флота Цезаря. За это Цезарь отрешил Кальвизия от командования флотом и назначил вместо него Агриппу. Когда флот был готов, Цезарь произвел очищение его следующим образом: около моря стояли алтари, экипаж стал вокруг них в глубоком молчании, жрецы приносили жертвы, стоя у моря, и трижды на ладьях обвозили вокруг флота очистительные жертвы в сопровождении военачальников, молившихся о том, чтобы все дурные предзнаменования обратились от флота на очистительные жертвы. Затем, разделив жертвы, часть бросали в море, часть сжигали, возложив на алтари, причем высказывали различные благие пожелания.

97. Так римляне всегда производят очищение флота. Цезарь намеревался плыть в Сицилию из Дикеархии, Лепид из Африки, Тавр из Тарента, чтобы одновременно напасть на Помпея с востока, юга и запада10. Общий для всех день отплытия назначен был Цезарем; это был десятый день после летнего солнцеворота, когда в Риме начинается новый месяц, названный в честь первого Цезаря Июлем вместо Квинтилия. Этот день назначил Цезарь потому, что считал его счастливым, так как его отец всегда оказывался победителем. Помпей противопоставил Лепиду в Лилибее Плиния с одним легионом тяжеловооруженных и с другим значительным отрядом легковооруженных; с востока и запада он охранял весь берег Сицилии, в особенности же острова Липару и Коссиру, чтобы ни Коссира для Лепида, ни Липара для Цезаря не могли послужить гаванями и удобными стоянками для судов при нападении на Сицилию. Лучшую часть флота он поставил в Мессене в резерве на тот случай, если понадобится его содействие.

98. Так готовилась каждая сторона. С наступлением нового месяца все двинулись с восходом солнца. С юга Лепид из Африки, с 1000 транспортных судов и с 70 военных, с 12 легионами, с 5000 нумидийских всадников и с прочим обильным снаряжением. Тавр из Тарента отправился только с 102 кораблями из 130 кораблей Антония, так как гребцы остальных перемерли за время зимы. Цезарь в Дикеархии совершал в море с командного корабля жертвоприношения и возлияния тихим ветрам, покровителю Нептуну, спокойному морю, чтобы все они содействовали ему против врагов его отца. Отдельные его суда плыли впереди, исследуя морские бухты, Аппий следовал за Цезарем, охранял его тыл. На третий день после отплытия поднявшийся с юга ветер погубил много транспортных судов Лепида. Все же он пристал к берегу Сицилии и осадил Плиния в Лилибее, причем некоторые города подчинились ему, другими он овладел силой. Тавр, когда подул ветер, вернулся в Тарент. У Аппия, только еще огибавшего Минервин мыс, одни суда разбились о скалы, другие занесены были бурей на мель, третьи рассеяны и понесли разные повреждения. Цезарь, когда началась буря, спасся в защищенный Эрейский залив, потеряв один шестивесельный корабль, погибший вблизи мыса. С переменой южного ветра в заливе, открытом на запад, началось волнение, причем нельзя было ни выплыть из залива против ветра, ни удерживаться на веслах или на якорях. Корабли разбивались один о другой или о скалы. С наступлением ночи опасность еще усилилась.

99. Когда прекратилась буря, Цезарь занялся погребением мертвых, уходом за ранеными; выплывающим из моря он давал новую одежду и снабжал их новым вооружением, а флот ремонтировал, насколько это было возможно. У Цезаря погибло б тяжелых кораблей, 26 более легких судов и еще более галер либурнских. На все эти дела он должен был употребить 30 дней, а лето уже приходило к концу, вследствие чего лучше было бы отложить продолжение военных действий до следующего лета. Однако, так как римский народ продолжал страдать от недостатка съестных припасов, Цезарь, вытащив суда на берег, поспешно стал исправлять их, экипаж же погибших судов отослал Тавру для его опустевших судов. Чтобы успокоить народ при этом столь большом несчастье, он послал Мецената в Рим, где было еще много таких, которые увлекались памятью о Помпее Великом и полны были обаяния славы этого человека. Ветеранов в Италии Цезарь объезжал лично, рассеивал их страх после всего происшедшего. Прибыв в Тарент, он осмотрел флот Тавра и затем отправился в Гиппоний, где обратился с речью к сухопутным войскам, торопя их с постройкой судов. Приближалось новое наступление на Сицилию.

100. Помпей даже при таких благополучных условиях не счел нужным сделать нападение на остатки пострадавших от бури судов. Он занимался жертвоприношениями морю и Нептуну, назвал себя его сыном, будучи убежден, что не без вмешательства этого божества враги в течение лета дважды потерпели такие поражения. По рассказам, Помпей настолько возомнил о себе, что заменил обычную для полководцев пурпурную верхнюю одежду лазоревой как приемный сын Нептуна. Он поджидал возвращения Цезаря. Узнав, что тот строит корабли и собирается вновь повести наступление в то же лето, он был смущен предстоящей борьбой против такой несокрушимой решимости и таких приготовлений. Поэтому он послал Менодора во главе тех семи судов, которые у него были, наблюдать за стоянками судов Цезаря и нанести ему по мере возможности вред. Однако Менодор, раздраженный все время тем, что ему не было поручено командование флотом, и сознавая, что из-за недоверчивости к нему ему не дадут других кораблей, кроме тех, над которыми он начальствовал, замыслил новую измену.

101. Но ранее он счел, во всяком случае, для себя полезным пока проявить себя чем-либо. Он раздал плававшим с ним все золото, какое имел с собою, проплыл на веслах за три дня 1500 стадий, набросился, как молния, на охрану, сторожившую строящиеся суда Цезаря, и так же быстро скрылся, захватив 2 или 3 сторожевых судна. Он топил, захватывал, сжигал также транспортные суда, груженные хлебом и стоявшие на якоре или плывшие мимо. Всем этим Менодор, в отсутствие Цезаря и Агриппы, отправившегося за лесом, вызвал общее смятение. Гордый своими успехами, Менодор нарочно, пренебрегая присутствием врагов, направил тихим ходом корабль на илистое место у берега, делая вид, что ил его удерживает; враги сбежали с гор и устремились на Менодора, как на готовую добычу; он, оттолкнувшись, со смехом удалился. Войско Цезаря было разочаровано и изумлено. Показав всем этим, какой он враг и каким мог бы быть другом, Менодор, имея в виду будущее, отпустил взятого в плен сенатора Ребилла.

102. Со времени своего первого перехода к Цезарю Менодор свел дружбу с Миндием Марцеллом, одним из приближенных Цезаря; теперь он говорил своему экипажу, что Миндий замышляет изменить Цезарю и перейти на их сторону. Поэтому он, приблизившись к врагам, просил Миндия встретиться с ним для важнейших для обеих сторон переговоров на каком-нибудь островке. Когда встреча состоялась, Менодор заявил Миндию, — причем никто другой его не слыхал, — что он перешел к Помпею, будучи оскорблен бывшим в то время начальником флота Кальвизием. Теперь же, когда начальство над флотом принял Агриппа, он возвратится к Цезарю, который ничем его не обидел, если Миндий достанет ему поручительство от Мессалы, замещавшего Агриппу на время его отъезда; говорил далее, что, вернувшись, он загладит свой проступок блестящими делами; до получения поручительства во избежание подозрений он будет продолжать слегка наносить вред Цезарю. И действительно, он продолжал это делать. Мессала сначала колебался, считая позорным входить в переговоры с Менодором, затем, однако, согласился — или считал это необходимостью, вызванной войною, или предвидел и предугадывал, как отнесется к этому Цезарь. Таким образом Менодор снова перешел на сторону Цезаря, когда он прибыл, бросился к его ногам и просил простить его, не спрашивая о причине его предыдущего побега. Цезарь, согласно уговору, простил Менодора и гарантировал ему безопасность. Тайно, однако, Цезарь приказал наблюдать за ним, триерархов же его он отпустил, куда им хотелось.

103. Когда флот был готов, Цезарь выступил вновь и, приплыв в Гиппоний, приказал Мессале с двумя легионами направиться в Сицилию к лагерю Лепида и устроить стоянку, проплыв в залив прямо против Тавромения. Три других легиона он послал для наблюдения за развертывающимися событиями в Стилиду, лежавшую при конце пролива. Тавру из Тарента Цезарь велел плыть к Скилакийскому мысу против Тавромения. Тавр исполнил это приказание, так что он одинаково готов был к битве и к продолжению плавания. По берегу его сопровождало сухопутное войско, причем шедшая впереди конница обследовала берега, а легкие либурнские суда — море. Цезарь, прибыв к нему из Гиппония, также явился у Скилакия и, одобрив найденный им блестящий порядок, вернулся в Гиппоний. Помпей, как уже сказано, охранял все доступы к Сицилии, суда же свои держал в Мессене, чтобы оказать помощь, где она понадобится.

104. Такие приготовления ими делались. К Лепиду, между тем, транспортные суда снова везли остальные четыре легиона. Посланный Помпеем Папий, встретясь с ним, воспользовался тем, что они приняли его суда за дружественные, — они думали, что с ними встретились суда Лепида, — начал истреблять их. Суда же Лепида были отправлены слишком поздно, и, когда они явились с запозданием, транспортные суда укрылись от них, приняв их за вражеские, пока одни из них сгорели, другие были захвачены, третьи потоплены, остальные отплыли обратно в Африку. Из войска в море погибли два легиона. Если же кто спасался и выплывал, тех убивал на берегу Тизиен, другой военачальник Помпея. Остальные перебежали к Лепиду, кто теперь же, кто позже. Папий отплыл обратно к Помпею.

105. Цезарь со всем флотом отплыл к Стронгиле, одному из пяти Эоловых островов, обследовав предварительно море. Заметив на сицилийском фронте большие военные силы, в Пилориаде, Милах, Тиндариде, он вообразил, что перед ним сам Помпей и, передав начальство в этом месте Агриппе, вновь отплыл в Гиппоний; из Гиппония же с тремя легионами Мессалы быстро проследовал в лагерь Тавра, рассчитывая захватить Тавромений в отсутствие Помпея и напасть на него с двух сторон. Агриппа от Стронгилы отплыл к Гиере и, так как гарнизоны Помпея не могли ему противостоять, овладел ею, а на следующий день намеревался сделать нападение на Демохара, одного из начальников Помпея, находившегося в Милах с 40 кораблями. Помпей опередил нападение Агриппы, послал к Демохару из Мессены еще 45 судов под начальством вольноотпущенника Аполлофана, и сам последовал за ним с другими 70 кораблями.

106. Агриппа же еще ночью отплыл из Гиеры с половиной флота, имея в виду сражение с одним Папием. Когда он увидел суда Апполлофана и еще 70 других, он тотчас известил Цезаря о том, что Помпей с большей частью флота находится в Милах; сам же стал во главе флота, поместив тяжелые суда в середине и поспешно вызвав остальной флот из Гиеры. Снаряжение обеих сторон было блестящее: на носовой и кормовой частях кораблей имелись башни. После обычных призывных речей и поднятия сигналов на судах они устремились друг на друга, одни прямо с фронта, другие в обход, с криком, с шумом, производимым судами, чтобы этим навести страх. Суда Помпея были меньше, более легкие и быстрые при нападении и обходе, суда Цезаря более крупные и тяжелые, вследствие этого более медленные на ходу, но зато обладавшие большей силой при нападении и менее чувствительные к повреждениям. Экипаж на судах Цезаря был опытнее в морских делах, на судах же Помпея — сильнее. Превосходство судов Помпея проявлялось не в нападении, но при обходе — они или отгибали назад концы и лопатки весел, или ломали их рукоятки у более крупных судов, или отделяли суда от других, нанося тем не меньший вред, чем прямым нападением. Суда Цезаря нападали на более короткие суда Помпея, отталкивали их, потрясали или пробивали. При сцеплении же они нападали на эти более низкие суда с высоты, причем им было легче сбрасывать железные «вороны» и крючки. Одолеваемые всем этим, люди бросались в море, и их подбирали плававшие вокруг вспомогательные суда Помпея.

107. Агриппа устремился прямо на корабль Папия, ударив его в защитные брусья, потряс и расколол его до самого низа; люди, находившиеся на башнях, были сброшены, и вода разом устремилась на корабль; из гребцов все нижние оказались запертыми, другие, проломив палубу, спаслись вплавь. Папий, принятый на ближайший корабль, вновь устремился против врагов. Помпей, видя с мыса, что его суда мало приносят пользы, что при сцеплении врукопашную они лишаются своих военных сил, что к Агриппе из Гиеры плывет еще другой флот, поднял сигнал к отступлению с соблюдением порядка. Они отступали, нападая, и медленно шли назад, при натиске же со стороны Агриппы они спасались, но не к берегу, а в илистые места, образуемые реками при впадении в море.

108. Агриппе его кормчие не советовали с большими судами заходить на мелкие места; поэтому он оставался в море на якорях, чтобы подстеречь врагов и сразиться с ними, если понадобится, ночью. Но друзья уговаривали его не вступать в сражение, осторожно указывали, что не следует ни утомлять войск бессонницей и новыми усилиями, ни доверяться многобурному морю. Поэтому он только к вечеру отплыл. Помпеянцы также отплыли в свои заливы, потеряв тридцать кораблей и потопив пять неприятельских, нанеся достаточный вред другим судам, но и сами потерпев не меньшие повреждения. Хваля их за то, что они устояли против таких мощных судов, Помпей говорил, что это был скорее штурм крепости, чем морская битва. Он одарил своих солдат как победителей и подавал им надежду, что в проливе, пользуясь силой течения, их более легкие суда возьмут верх, сам же со своей стороны обещал увеличить высоту кораблей. Таков был исход битвы при Милах между Агриппой и Папием.

109. Предполагая, как это и было в действительности, что Цезарь отправился в лагерь Тавра с тем, чтобы напасть на Тавромений, Помпей после обеда прямо отплыл в Мессену, оставив часть флота в Милах, чтобы Агриппа думал, что Помпей еще здесь. Агриппа же, дав отдохнуть, сколько необходимо, своим людям, отплыл в сдававшуюся ему Тиндариду. Он вошел туда, но снова был вытеснен мужественно сражавшимся гарнизоном. Зато к нему присоединились другие города и приняли его гарнизоны. Сам он вновь вернулся в Гиеру.

Цезарь, получив более точные сведения о том, что Помпей отплыл из Мессены в Милы из-за Агриппы, переплыл из Скилакия в Левкопетру, откуда он намеревался ночью через пролив достигнуть Тавромения. Узнав о происшедшей морской битве, он изменил свое намерение и решил плыть после одержанной победы уже не тайком, а при дневном свете, во главе бодро настроенного войска: он был вполне убежден, что Помпей еще находится у Агриппы. Обозревая днем море с гор и найдя его свободным от неприятелей, Цезарь отплыл с таким количеством войск, какое только могли вместить суда, оставив Мессалу с остальными войсками до тех пор, пока корабли не возвратятся к нему. Приблизившись к Тавромению, Цезарь хотел склонить город к сдаче, но, так как гарнизон не принял его предложения, проплыл мимо реки Онобалы и храма Венеры и пристал у статуи Архегета — божества наксосцев — с тем, чтобы, разбив там лагерь, сделать попытку овладеть Тавромением. Архегет это статуя Аполлона, поставленная первоначально выселившимися в Сицилии наксосцами.

110. При сходе на берег Цезарь поскользнулся и упал, но поднялся сам. Пока он устраивал лагерь, приплыл Помпей с многочисленным флотом, совершенно неожиданно для Цезаря, который думал, что Помпей сражается с Агриппой. Помпея сопровождала по берегу конница, продвигавшаяся наравне с флотом; с другой стороны показалась пехота, так что все на стороне Цезаря были охвачены страхом, оказавшись посреди трех неприятельских отрядов, Цезарь же опасался, что он уже не будет иметь возможности послать за Мессалой. Всадники Помпея начали тотчас беспокоить людей Цезаря, занятых сооружением лагеря. Если бы вслед за всадниками были двинуты пехота и флот, Помпею легко удалось бы добиться еще больших успехов. Но неопытные в военном деле помпеянцы не знали о происшедшем смятении в войске Цезаря и не решались в то же время начать битву в вечернее время; одни из них стали на якорь у Коккинского мыса, пехота же, признавая неудобным устраиваться лагерем вблизи неприятеля, удалилась в город Фенику. Таким образом, ночью они бездействовали, а солдаты Цезаря заканчивали устройство лагеря, однако вследствие утомления и бессонницы не были способны к бою. Было всего 3 легиона, 500 всадников без лошадей, 1000 легковооруженных, 2000 ветеранов, примкнувших добровольно к Цезарю, сверх того отряд флотского экипажа.

111. Поручив начальство над всей пехотой Корнифицию, Цезарь предписал ему отражать сухопутные неприятельские силы и действовать сообразно с обстоятельствами. Сам он на судах, еще до наступления дня вышел в море, чтобы и оттуда не быть запертым врагами. Правое крыло он поручил Титинию, левое Каризию, сам же взошел на либурнское судно и объезжал все суда со словами ободрения. После увещания он снял с корабля полководческий значок, как во время величайшей опасности. Помпей также вывел свои суда, и они дважды сталкивались с неприятельскими. Битва закончилась только ночью. Суда Цезаря были захвачены и сожжены. Некоторые, распустив малые паруса, отплыли в Италию, не ожидая приказаний. Суда Помпея после кратковременного преследования их обратились против остальных и часть из них захватили, часть сожгли. Кто спасался вплавь на берег, тех убивали или захватывали всадники Помпея. Кто же убегал в лагерь Корнифиция, тем при их приближении он оказывал помощь, высылая, однако к ним только легковооруженных, двинуть же упавшие духом отряды против самоуверенной, благодаря победе, как это можно было ожидать, неприятельской пехоты он считал неуместным.

112. Пока Цезарь промедлил среди вспомогательных судов большую часть ночи, колеблясь — возвращаться ли ему к Корнифицию через море, покрытое столькими обломками судов, или же спасаться бегством к Мессале, божество привело его в Абальский залив с одним только оруженосцем, без друзей, телохранителей, рабов. Здесь его, ослабевшего и телом и духом, нашли люди, спустившиеся с гор на разведку, и они, чтобы лучше скрыть его, стали передавать его с одной лодки на другую и таким образом переправили к находившемуся недалеко Мессале. Тотчас, еще не оправившись, Цезарь послал либурнское судно к Корнифицию и, разослав повсюду по горам известие о своем спасении, приказывал всем идти на помощь Корнифицию, которому в собственноручном письме обещал немедленную помощь. Приведя себя в порядок и немного отдохнув, Цезарь ночью отправился в Стилиду, в сопровождении Мессалы, к Каррине, имевшему при себе три готовых к отплытию легиона. Ему он приказал плыть к Липаре, куда и сам намеревался отправиться. В письме к Агриппе Цезарь просил спешно послать Ларония с войском на помощь находившемуся в опасном положении Корнифицию. Мецената же он снова отправил в Рим из-за происходивших там волнений, причем некоторые из главарей были наказаны. Мессала был отправлен в Дикеархию привести оттуда в Гиппоний так называемый первый легион.

113. Этого Мессалу триумвиры в свое время объявили проскрибированным, обещав тому, кто его убьет, деньги и свободу. Он бежал к Кассию и Бруту, по смерти же их по договору сдал войско Антонию. Я счел нужным упомянуть об этом как об образе великодушия римлян: имея в своих руках человека, включившего его в проскрипционный список, теперь одинокого и в тяжелых обстоятельствах, Мессала обращался с ним как с верховным повелителем и спас его. Корнифиций легко мог отражать неприятелей из-за укреплений, но, чтобы избежать опасности голода, построил войска в боевой порядок и призывал их к битве. Помпей не считал нужным вступать в бой с людьми, для которых в одной этой битве заключалась надежда, и предпочитал взять их голодом. Тогда Корнифиций, имея посредине безоружных, спасшихся с судов, выступил из лагеря в тяжелых условиях, подвергаясь обстрелам в ровных местах со стороны всадников, в скалистой местности со стороны стрелков и легковооруженных нумидийцев, которые, как настоящие африканцы, бросали в них копья и убегали, лишь только обращались против них.

114. На четвертый день они с трудом достигли безводной местности, о которой рассказывали, что ее заполнял огненный поток, доходивший до самого моря и иссушивший всю протекавшую воду. Соседние жители проходили через эту местность только ночью, так как днем она отличается удушливой жарой и обилием золы и пепельной пыли. Солдаты Корнифиция не решались идти здесь ночью, тем более, что не знали пути и опасались засад; но они не могли идти здесь и днем, так как задыхались и обжигали себе ступни, как в летнюю жару, особенно же те, кто были босы. Не будучи в состоянии медлить на месте из-за мучившей их жажды, они в то же время не могли опередить обстреливавших их копьями врагов и получали раны, не имея возможности обороняться. А так как выходы из этой сожженной местности были заняты другими неприятельскими отрядами, то, не заботясь более ни о наиболее слабых, ни о безоружных, те, кто были еще в силах, со смелостью отчаянья бросились в проходы, тесня, насколько могли, неприятеля. Так как внешние выходы оставались занятыми врагами, они уже отчаивались в своем спасении и теряли силы от жажды, жары и утомления. После убеждений Корнифиция, указывавшего на близость источника, они, вновь потеряв много своих, потеснили неприятеля; источник, однако, был захвачен другим неприятельским отрядом. Тогда люди Корнифиция потеряли всякое мужество и пришли в полное изнеможение.

115. В то время как они находились в таком положении, вдали показался Лароний, посланный Агриппой с тремя легионами. Еще не было ясно, друг ли он. Движимые всегда надеждой, они ждали, что он будет таковым, и снова ободрились. Увидя же, что неприятель покидает источник, чтобы не очутиться между двух враждебных войск, они со всей силой закричали от радости, и, когда Лароний крикнул им в ответ, они бегом овладели источником. Начальники запрещали им пить воду сразу и помногу. Те, кто не обращали внимания, пили, тут же умирая. Так Корнифиций и уцелевшая часть его войска неожиданно были спасены и прибыли в Милы к Агриппе.

116. Агриппа овладел Тиндаридой, местечком, изобиловавшим съестными припасами и удобно расположенным для ведения войны на море. После этого и Цезарь переправил туда пехоту и конницу. Было у него всего в Сицилии тяжеловооруженных до 21 легиона, 20.000 всадников и свыше 5.000 легковооруженных. Милы, равно как и вся территория от Мил до Навлоха и Пелориады, и весь берег все еще были заняты гарнизонами Помпея. Из страха, особенно перед Агриппой, они поддерживали постоянный огонь, чтобы зажигать приближающиеся суда. Помпей владел также и ущельями с обеих сторон. Он укрепил горные обходные пути в окрестностях Тавромения и близ Мил и беспокоил Цезаря, лишь только тот стал двигаться вперед из Тиндариды, не вступая, однако, в открытый бой. Предполагая, что Агриппа сделает высадку в Пелориаде, он, оставив проходы близ Мил, отправился туда. Цезарь завладел как ими, так и Милами и Артемисием, небольшим городом, где некогда, как говорят, жили быки Гелиоса, а Одиссей видел свой сон.

117. Слухи относительно Агриппы оказались ложными. Тогда Помпей, узнав о потере проходов, призвал к себе Тисиена с войском. Выступив против Тисиена, Цезарь сбился с пути близ горы Микония и провел там ночь не в палатке. Так как шел сильный дождь, обычный поздней осенью, солдаты всю ночь держали над ним галльский щит. От Этны исходил глухой шум, далеко слышен был рев и виден свет, освещавший войско, так что германцы от страха выбегали из лагеря. Но и другие, слыхавшие рассказы об Этне, опасались, как бы при таком неожиданном стечении обстоятельств огненный поток не устремился на них. После этого Цезарь стал опустошать область палестенов, причем с ним встретился занимавшийся фуражировкой Лепид, и они оба расположились лагерем близ Мессены.

118. До сих пор по всей Сицилии происходили мелкие стычки; более же крупного дела не было ни одного.

Цезарь послал Тавра отрезать подвоз продовольствия к Помпею и захватить города, откуда доставлялся провиант. Сильнейшим образом страдая от этого, Помпей решил дать большое сражение, которое определило бы исход борьбы. Пехоты Цезаря он опасался, но, гордясь своими кораблями, он послал спросить Цезаря, согласен ли он решить их борьбу морской битвой. Хотя Цезарь и страшился всего связанного с морем, так как до сих пор не имел успеха на нем, однако, стыдясь отказаться, принял вызов. Назначен был день, к которому обе стороны снарядят по триста кораблей, снабженных всевозможными башнями и машинами, какие только могли придумать. Агриппа придумал так называемый гарпакс — пятифутовое бревно, обитое железом и снабженное с обоих концов кольцами. На одном из колец висел гарпакс, железный крюк, к другому же было прикреплено множество мелких канатов, которые при помощи машин тянули гарпакс, когда он, будучи брошен катапультой, зацеплял вражеский корабль.

119. Когда назначенный день наступил, при громких криках бой начался с состязания гребцов, бросавших как машинами, так и руками камни, зажигательные снаряды, стрелы. Затем и сами суда стали разбивать друг друга, ударяя или в бока, или в эпотиды — выдававшиеся спереди брусья, или в носовую часть, где удар был сильнее всего и где он, сбрасывая экипаж, делал корабль неспособным к действию. Некоторые суда, проплывая мимо, осыпали друг друга снарядами и копьями. Вспомогательные суда подбирали упавших. Тут происходили рукопашные схватки, проявлялась сила моряков и ловкость кормчих, слышались крики, увещанья начальников, действовали машины. Но более всего отличался гарпакс, сбрасывавшийся на корабли благодаря своей легкости с большого расстояния и зацеплявшийся всякий раз, когда канаты с силой тянули его назад. Обрубить его для подвергшихся нападению было трудно, так как он был окован железом; длина же его делала и канаты недоступными для того, чтобы их обрубить.

Ввиду того что орудие введено было в действие впервые, то не придумали еще таких мер против него, как серпы, насаженные на древки. Единственное средство, какое могли придумать против гарпакса, ввиду неожиданности его появления, — двигаться в противоположном направлении, давая задний ход. Но так как то же самое делали и противники, силы же гребцов были равны, гарпакс продолжал делать свое дело.

120. Сблизившиеся корабли сражались всеми способами, экипажи их перескакивали на неприятельские суда, причем с обеих сторон одинаково нелегко уже было отличать неприятелей, так как и оружие было у всех одно и то же, и говорили почти все на италийском языке. Условленный пароль в этой обоюдной свалке делался известен всем — обстоятельство, послужившее для множества разнообразных обманов с обеих сторон; друг друга не узнавали как в бою, так и в море, наполнившемся телами убитых, оружием, обломками кораблей. Все средства борьбы были испробованы, кроме лишь огня, от которого после первого набега кораблей отказались вследствие тесного сплетения судов. Сухопутные войска обеих сторон со страхом и вниманием следили с берега за происходившим на море, связывая с исходом боя все свои надежды. Однако ничего не могли они различить и разобрать, как ни напрягали зрение, так как 600 кораблей выстроились в длинную цепь по линии, а жалобные вопли попеременно раздавались то с той, то с другой стороны.

121. Наконец, Агриппа, заметив по цвету башен, которыми корабли только и различались между собою, что кораблей Помпея гибло больше, ободрил окружавших его, указывая, что успех на их стороне. Затем, снова напав на неприятелей, он начал непрерывно теснить их до тех пор, пока наиболее теснимые не сбросили башен и, повернув суда, начали спасаться бегством в проливе, причем успело спастись только 17 кораблей. Остальным путь к бегству был отрезан Агриппой, и они, преследуемые им, разбивались о берег, причем случалось, что в стремительном преследовании и преследователи терпели ту же участь, или же, если они становились на якорь, их захватывали или сжигали. После этого и те, кто еще продолжал сражаться, видя происходившее вокруг, также стали сдаваться неприятелям. Войска Цезаря на море испускали победные крики; им вторила пехота на берегу. На стороне Помпея раздавались вопли отчаяния. Сам он поспешно бежал из Навлоха в Мессену, в растерянности оставив пехотные войска на произвол судьбы. Вследствие этого Тисиен, по соглашению, сдал их Цезарю, а вслед за тем сдалась и конница. Во время боя потоплено было у Цезаря 3 корабля, у Помпея 28. Остальные были или сожжены, или захвачены, или погибли, разбившись о берег. Спаслось только 17.

122. Получив в пути известие о сдаче войск, Помпей сменил полководческие одежды на частное платье и послал в Мессену распоряжение погрузить на корабли что только возможно; к этому же все уже было задолго подготовлено. В то же время он спешно вызвал из Лилибея Плиния с бывшими при нем 8 легионами для сопровождения его во время бегства. Плиний поспешил к нему. Но остальные сторонники Помпея, и друзья, и гарнизоны, и войска, перешли на сторону противника, так как он проник уже в пролив. Тогда Помпей, не дожидаясь долее Плиния и несмотря на надежные укрепления города, бежал из Мессены на 17 судах к Антонию, мать которого он выручил в подобных же обстоятельствах. Не встретясь с ним, Плиний прибыл в Мессену и занял ее. Цезарь, оставшись сам в лагере при Навлохе, дал распоряжение Агриппе осадить Мессену, которая и была осаждена при участии Лепида. Плиний через послов предложил начать переговоры. Агриппа просил до утра подождать Цезаря, Лепид же заключил от себя соглашение, причем, чтобы склонить на свою сторону войска Плиния, согласился на то, чтобы они вместе с остальными войсками участвовали в разграблении города. Вместо спасения жизни, о которой они только и просили, они неожиданно получили возможность поживиться и в течение всей ночи вместе с людьми Лепида предавались грабежу, после чего перешли на сторону Лепида.

123. Располагая вместе с ними 22 легионами пехоты и многими всадниками, Лепид возомнил о себе и вознамеревался овладеть Сицилией под тем предлогом, что он первый высадился на остров и привлек на свою сторону большое число городов. Разослав всем гарнизонам предписание в случае приближения войск Цезаря не впускать их, он занял все проходы. Цезарь явился на следующий день и через друзей упрекал Лепида, причем они говорили, что Лепид пришел в Сицилию в качестве союзника Цезаря, а не с тем, чтобы завладеть ею для себя. Тот возражал, что его лишили прежнего положения, которое Цезарь присвоил себе, и указывал, что он отдаст ему и Африку и Сицилию, если Цезарь вернет ему его положение. Раздраженный Цезарь в гневе явился к Лепиду лично и упрекал его в неблагодарности. Они разошлись с угрозами друг другу; вслед затем разошлась и их стража, а корабли стояли наготове на якорях, так как говорили, будто Лепил замышляет их сжечь.

124. Войска были недовольны угрозой новой гражданской войны и непрекращающимися раздорами. Притом они не считали Лепида равным Цезарю; даже собственные солдаты Лепида, удивляясь доблестям Цезаря, признавали в то же время вялость Лепида и ставили ему в вину допущенный им грабеж, так как их поставили наравне с побежденными. Узнав об этом. Цезарь через подосланных людей тайно расхваливал поодиночке солдатам Лепида ожидающие их преимущества. Многие склонились на его сторону и особенно бывшие помпеянцы из опасения, что их договор непрочен без согласия Цезаря. Между тем как Лепид по своей беспечности ничего не знал об этом, Цезарь явился к его лагерю со множеством всадников, которых оставил перед оградой, а сам вошел в лагерь с немногими людьми, заверяя всех встречных, что он не желает войны. Видевшие приветствовали его как императора, причем первыми сбежались помпеянцы, уже склонившиеся на его сторону и просившие его простить их. Он выразил удивление: прося прощения, они не делают того, что должно послужить к их пользе. Они тотчас поняли и, схватив знамена, принесли их Цезарю, другие же разобрали палатки.

125. Услыхав шум, Лепид выскочил из палатки и схватился за оружие. Посыпались удары. Один из оруженосцев Цезаря пал. Сам Цезарь получил удар по панцирю; копье, однако, не задело кожи, и он поспешно спасся бегством к своим всадникам. Гарнизон одного из укреплений Лепида смеялся над его бегством. Раздраженный этим Цезарь не успокоился до тех пор, пока не овладел со своими всадниками этим укреплением и не разорил его. Начальники других гарнизонов передались от Лепида к Цезарю, одни тотчас, другие в следующую ночь, без попытки сопротивления, некоторые для видимости после слабого нападения конницы; но были и такие, которые выдержали и отражали нападение. Лепид посылал повсюду подкрепления. Но когда и сами эти подкрепления изменили, переменилось настроение остального войска Лепида, даже тех, кто был привержен к нему. Первыми опять-таки перебежали отдельными частями помпеянцы, которые еще оставались у Лепида. Когда же он, чтобы удержать их, отправил против них другие, последние, захватив свои знамена, вместе с остальными перешли к Цезарю. Лепид угрожал уходившим, удерживал знамена, говорил, что не пустит их, упрашивал их до тех пор, пока кто-то не сказал, что, мертвый, он их пропустит; испугавшись такой угрозы, Лепид отпустил.

126. Перешедшие последними всадники спрашивали Цезаря, не убить ли Лепида, так как он уже более не полководец. Он им это воспретил. Таким образом, вследствие неожиданной общей измены после столь высокого положения и обладания столь многочисленными войсками Лепид в короткое время оказался ни с чем. Переменив одежду, он побежал к Цезарю, причем видевшие это сбегались смотреть на происходящее как на зрелище. Цезарь встал при приближении Лепида и, не допустив его упасть к своим ногам, отослал в Рим в одежде, в какой он был, одежде частного лица, а не в полководческой; за ним осталось только его жреческое звание. Так этот человек, часто бывший полководцем и триумвиром, назначавший начальствующих лиц, вносивший в списки приговоренных к смерти сенаторов, ему равных по положению, жил частным лицом, оказавшись даже ниже некоторых из внесенных в проскрипционные списки, а теперь занимавших высокое положение.

127. Помпея Цезарь не преследовал и не поручал преследовать и другим, или опасаясь вторгнуться в чужую, принадлежавшую Антонию, область, или предвидя будущее и возможные выступления против него со стороны Антония, чтобы иметь предлог к разрыву, в случае если бы произошло какое-нибудь нарушение заключенного договора (задолго уже можно было подозревать, при их стремлении к власти, что с устранением других начнется борьба между ними), или, как позже говорил сам Цезарь, он не преследовал Помпея потому, что тот не был убийцей его отца. После того как все войска были собраны, у Цезаря оказалось 45 легионов тяжеловооруженных, 25.000 всадников, более чем полуторное по сравнению с всадниками число легковооруженных и 600 военных кораблей. Несчетное множество грузовых судов он разослал по их владельцам. Затем он одарил войска наградами по случаю победы, частью выдав их сразу, частью обещав выдать потом, распределил между всеми венки и другие знаки отличия и дал прощение начальникам Помпея.

128. Божество, однако, позавидовало его счастью: войска возмутились, и главным образом его собственные, требуя скорейшего роспуска и таких же наград, как те, что были розданы сражавшимся при Филиппах. Он сам не считал последнюю битву равнозначной той, однако обещал дать столько же, сколько получат солдаты Антония, когда он возвратится. Что же касается роспуска, то Цезарь с угрозой напоминал об отечественных законах, о данных солдатами клятвах, о дисциплине; видя однако, что его слушают непокорно, прекратил угрозы, чтобы не началось волнение и среди вновь присоединенных войск. Он говорил, что в свое время их распустит, в одно время с Антонием, теперь же поведет их не на гражданскую войну, успешно закончившуюся, а против иллирийцев и других варварских племен, нарушивших только что заключенный мир, причем солдаты тут могут обогатиться. Они, однако, отказывались выступить в новый поход, пока не получат даров и наград за прежний. Цезарь отказывался теперь же раздавать награды и взамен того предлагал добавить легионам еще много венков, дать им звание членов совета на их родине. Пока Цезарь давал все эти обещания, трибун Офиллий начал кричать, что венки и пурпурные одежды — детские игрушки, награда же воинам — земля и деньги. Тогда Цезарь в гневе сошел с трибуны. Сторонники трибуна, напротив, одобряли его и бранили тех, кто не становился на их сторону. Сам Офиллий утверждал, что он и один будет защищать столь правое дело. После этого на другой день он исчез, и никто не знал, что с ним случилось.

129. Из страха никто уже в войске теперь не говорил поодиночке, но, собравшись отрядами, все сообща кричали, требуя роспуска. Цезарь всякими хитростями старался склонить на свою сторону главарей. Сражавшимся при Филиппах и Мутине он разрешил желающим оставить службу как сверхсрочным. Когда таких набралось 20.000, он их отпустил и выслал на острова, чтобы они не смущали остальных. Служившим со времени Мутинской битвы он отдельно добавил, что, независимо от полученного ими отпуска, все обещанное им будет выдано. Выйдя к остальным, он призывал их в свидетели нарушения клятвы со стороны отложившихся, так как они были распущены против воли вождя, оставшихся же он хвалил и обнадеживал, что вскоре отпустит и их, причем никто из них не будет раскаиваться, так как будет отпущен обогащенным; теперь он даст им по 500 драхм. После этой речи он наложил на Сицилию налог в 1.600 талантов, назначил наместников в Африку и Сицилию и выделил войско в каждую из этих провинций, отослал в Тарент принадлежавшие Антонию суда; из остальных войск часть выслал вперед на судах в Италию, стал во главе другой части и сам покинул остров.

130. При приближении к Риму сенат назначил Цезарю безмерные почести, предоставив на его усмотрение, принять ли их все или только те, которые сочтет нужными. Встречали его, выйдя на далекое расстояние, и сенаторы и народ, все украшенные венками, а затем сопровождали его и в храмы и по пути из храмов домой. На другой день Цезарь держал речь в сенате и перед народом, излагал свои дела и меры управления с начала и до настоящего времени. Записав сказанное, он выпустил это отдельной книгой. По случаю окончания гражданской войны Цезарь объявил мир и общую радость, простил недоимки по налогам, а также простил и сборщиков налогов и других откупных сумм, которые они были еще должны. Из постановленных сенатом почестей он принял установление ежегодного праздника в дни одержанной им победы и постановку на колонне на форуме золотой его статуи в одежде, которая была на нем при вступлении в Рим, причем в колонну были вделаны носы кораблей. Статуя была поставлена с надписью: «На суше и на море он восстановил нарушавшийся долгими распрями мир».

131. Народного постановления о передаче ему от Лепида звания верховного жреца, вопреки закону, согласно которому это звание было пожизненным, Цезарь не принял, равно как отклонил и советы убить Лепида как своего врага. Во все лагеря он разослал запечатанные письма с повелением вскрыть их в один и тот же день и исполнить то, что было в них предписано. А содержали они повеление относительно рабов, бежавших во время смут и участвовавших в военных действиях, рабов, для которых Помпей вытребовал свободу, дарованную им и сенатом и договорами. Рабы в один день были схвачены и доставлены в Рим, где Цезарь и возвратил их прежним владельцам-римлянам и италийцам или их наследникам; так же он поступил и в отношении сицилийцев. Тех же рабов, которых никто не брал, он велел казнить близ городов, откуда они бежали.

132. Таков, казалось, был конец усобиц того времени. Цезарю было в то время 28 лет. Его изображение было поставлено в городах рядом с местными богами. За время смут сам Рим и Италия открыто разграблялись, причем это скорее походило на дерзкие грабительские нападения, чем на тайный грабеж. Сабин, назначенный Цезарем для восстановления порядка, производил массовое истребление захваченных в течение года и обеспечил повсюду мир и безопасность. С этого времени, говорят, и начался обычай устраивать отряд ночных сторожей. Цезарь, заслуживший общее изумление столь быстрым и неожиданным восстановлением порядка, вернул многие права в государственном управлении ежегодным должностным лицам, согласно отцовским законам, сжег документы, относившиеся ко времени смут, и обещал вполне восстановить государственный строй после возвращения Антония из парфянского похода, ибо он был убежден, что и тот пожелает, с прекращением гражданских войн, сложить свою власть. Восхваляя за это Цезаря, его избрали пожизненным трибуном, чтобы этой пожизненной властью побудить отказаться от прежней. Он принял и эту должность и от себя написал Антонию все, что думал относительно верховной власти. Тот предложил обратиться к Цезарю отправлявшемуся в Рим Бибулу. Цезарь послал наместников в провинции и предполагал принять участие в иллирийском походе.

133. Помпей из Сицилии прибыл к мысу Лацинию. Здесь, намереваясь бежать к Антонию, он ограбил богатый пожертвованиями храм Юноны. Прибыв в Митилену, Помпей провел там некоторое время. Там его, еще мальчиком, вместе с его матерью укрыл его отец во время войны с Гаем Цезарем и после своего поражения вновь взял его оттуда. Помпей имел намерение передаться Антонию, воевавшему в то время с мидийцами и парфянами, как только он вернется. Когда Помпей узнал о поражении Антония, что подтверждалось дошедшими слухами, он вновь возымел надежду или стать преемником Антония в случае его смерти, или разделить с ним власть в случае его возвращения. У него все время был в уме пример Лабиена, который незадолго до того прошел Азию опустошительным набегом. В таком положении Помпей получил известие о возвращении Антония в Александрию. Все еще колеблясь, Помпей послал к нему посольство, выдавал себя за его друга и союзника, на деле же он наблюдал за делами Антония. Других послов Помпей отправил во Фракию и в Понт к местным царям, предполагая в случае неудачи своих замыслов бежать через Понт в Армению. Отправил он послов и к парфянам, надеясь, что на будущее время, в случае войны с Антонием, они охотно примут к себе римского полководца, в особенности сына Помпея Великого. Он изготовлял корабли и упражнял их экипаж под предлогом, что он это делает или из страха перед Цезарем, или снаряжает все это для Антония.

134. Антоний, узнав о действиях Помпея, избрал против него военачальником Тития, приказал ему взять корабли и войско из Сирии и в случае, если Помпей начнет войну, сражаться против него всеми силами, в случае же, если он сдастся, привести его с честью к Антонию. Затем он принял явившихся к нему послов Помпея, передавших ему следующее: «Помпей послал нас не вследствие безвыходности своего положения. Если бы он намеревался продолжать войну, он поплыл бы в Испанию, дружественную ему еще со времени отца, державшую его сторону во время его юности и теперь призывающую его. Однако он предпочитает поддерживать мир вместе с тобой или воевать, если представится необходимость, под твоим начальством. И таковы его намерения не только теперь, но были еще и в то время, когда он владел Сицилией и держал в осаде Италию, когда он дал убежище твоей матери и отослал ее к тебе. Если бы ты тогда принял его дружбу, Помпей не потерял бы Сицилии — ведь ты не дал бы Цезарю своих кораблей против него, — и ты не потерпел бы поражения в Парфии, так как Цезарь не послал тебе войска, как было условлено. Ты владел бы еще и Италией сверх того, что имеешь. Но раз уж ты не воспользовался тогда таким особо благоприятным случаем, то Помпей желал бы, чтобы ты не давал так часто себя обманывать Цезарю словами или ссылкою на родство и помнил, что он начал войну с Помпеем вопреки договору и без всякого повода, не забывал бы и о Лепиде, соучастнике его власти, у которого он отнял принадлежавшую ему долю власти, причем ни той, ни другой долей власти он с тобою не поделился.

135. Ты один теперь остался на пути к столь желанному для него единовластию. Он был бы уже в твоих руках, если бы между вами не стоял Помпей. Тебе и самому следует заботиться о себе; однако Помпей предупреждал тебя обо всем из расположения, предпочитая тебя, человека бесхитростного и великодушного, человеку лживому, коварному, изворотливому. Он не ставит тебе в упрек, что ты по необходимости дал Цезарю корабли против него, нуждаясь со своей стороны в войске для парфянского похода, но напоминает об этом, чтобы обратить твое внимание, что это войско не было послано. Коротко говоря, Помпей отдает себя в твое распоряжение с кораблями, какие он еще имеет, и с войском, вполне ему преданным и не оставившим его во время бегства. При сохранении мира ты получишь большую славу, выручив сына Великого, в случае же войны, которая вот-вот начнется, ты найдешь в лице Помпея хорошую поддержку».

136. Когда послы высказали все это, Антоний сообщил им о том поручении, какое он дал Титию. «Если Помпей действительно имеет такие намерения, сказал он, — пусть явится сюда в сопровождении Тития». Пока это происходило, военачальниками Антония были захвачены и доставлены в Александрию послы, отправленные Помпеем к парфянам. Выведав от них все, Антоний позвал послов Помпея и показал им захваченных людей. Они оправдывали Помпея тем, что, будучи еще молодым человеком и находясь в такой крайности, он из опасения, что Антоний не примет его дружественно, пробовал завязать сношения с злейшими врагами римлян. Он тотчас явится, как только узнает об отношении к нему Антония, так как он уже не будет нуждаться в таких попытках и замыслах. Антоний как человек всегда прямодушный, великий духом и бесхитростный поверил послам.

13711. Между тем Фурний, наместник Антония в Азии, принял явившегося с мирными намерениями Помпея, так как не имел сил воспрепятствовать ему и не знал еще решения Антония. Видя, однако, что тот упражняет войска, Фурний произвел набор среди подчиненного ему населения и спешно вызвал к себе Аэнобарба, начальника одного соседнего военного отряда, и Аминту, начальника другого соседнего отряда. После того как они быстро собрались, Помпей начал упрекать их, что они считают его врагом, хотя он отправил послов к Антонию и ждет от него ответа. Однако, говоря так, он замышлял захватить Аэнобарба с помощью предательства некоего Курия, из приближенных Аэнобарба, рассчитывая, что в случае обмана нахождение Аэнобарба в его руках будет иметь большое значение. Предательство было открыто, и Курий, изобличенный присутствовавшими римлянами, погиб. Помпей велел казнить вольноотпущенника Феодора, который один знал о его замыслах и проговорился о них. Не надеясь уже более скрывать свои намерения от Фурния, Помпей с помощью измены овладел Лампсаком, где было много италийцев из поселенных там Гаем Цезарем. За большое жалованье он набрал из них войско. Имея уже 200 всадников и 3 легиона, Помпей напал на Кизик с суши и с моря, однако был отражен: там находился небольшой отряд Антония, составлявший стражу при гладиаторской школе. Тогда, возвратившись в Ахейскии залив, Помпей занялся сбором продовольствия.

138. Фурний не начинал битвы, все время устраивался вблизи него лагерем со многими всадниками, препятствуя ему собирать продовольствие и захватывать города. Не имея конницы, Помпей напал на его лагерь спереди и тайно в то же время обошел его сзади. Фурний пошел против Помпея, но в это время был вытеснен из лагеря напавшими сзади. Помпей преследовал бегущих по долине Скамандра и многих перебил: долина была сырая из-за дождей. Спасшиеся отступили, так как не были уже боеспособны. При наборе в Мизии, Пропонтиде и в других местах, разоренные постоянными налогами охотно нанимались в войско Помпея, особенно благодаря славе одержанной им при Ахейском заливе победы. Не располагая конницей и страдая от этого при сборе продовольствия, Помпей узнал, что к Антонию направляется италийский отряд всадников, посланный Октавией, зимовавшей в Афинах. Он тотчас же послал своих людей с золотом для подкупа отряда. Однако наместник Антония в Македонии захватил их, а бывшее при них золото раздал всадникам.

139. Тогда Помпей захватил Никею и Никомедию, отчего сильно обогатился, в короткое время неожиданно увеличив свои средства до значительных размеров. Но и к Фурнию, стоявшему недалеко лагерем, в начале весны прибыли из Сицилии 70 кораблей, уцелевших из числа тех, которые Антоний дал Цезарю против Помпея и которые по окончании войны Цезарь отпустил. Сверх того, из Сирии явился Титий еще с 120 кораблями и со значительным войском. Все они прибыли в Проконнес. Из страха перед ними Помпей сжег свои корабли и вооружил гребцов, рассчитывая, что они принесут больше пользы. Тогда Кассий из Пармы, Насидий, Сатурнин, Ферм, Антисий и другие из более значительных друзей Помпея, которые еще оставались при нем, наиболее почтенный из них Фанний и даже свойственник Помпея Либон, видя, что и в присутствии Тития, которому Антоний поручил сношения с Помпеем, он не прекращает борьбы против более сильного из противников, отвернулись от него и, обеспечивая свою безопасность, перешли к Антонию.

140. Лишившись друзей, Помпей удалился в глубь Вифинии. Говорили, что он спешит в Армению. Когда он снялся тайно ночью, Фурний, Титий и за ними Аминта стали его преследовать. Они настигли его после усиленного перехода к вечеру и расположились вследствие позднего времени и усталости каждый отдельно своим лагерем близ холмов, не имеющих ни рвов, ни валов. В таком положении на них напал Помпей с 3.000 легковооруженных и многих перебил, когда они еще спали или едва вскочили со сна. Кажется, если бы Помпей напал тогда ночью со всем войском и продолжал натиск начавшегося бегства врагов, он быстро одержал бы полную победу. Но, ослепленный божеством, он пренебрег и этой возможностью и после такого успешного дела ограничился тем, что вновь начал отступать в глубь страны. Противники его вновь собрались и продолжали преследование, препятствуя ему собирать продовольствие. Подвергаясь опасности из-за отсутствия продовольствия, Помпей решил вступить в переговоры с Фурнием, бывшим другом Великого и выдававшимся из всех остальных как своим званием, так и более твердым характером.

141. Обратившись к нему через реку, Помпей сказал, что он отправил послов к Антонию и прибавил, что, нуждаясь при своем положении в продовольствии и будучи оставлен ими без внимания, он совершил такой поступок. «Если вы воюете согласно воле Антония, то он плохо рассудил, не предвидя грядущей войны. Если же вы предупреждаете решение Антония, то заклинаю и прошу вас дождаться возвращения моего посольства, отправленного к Антонию, или взять меня самого и препроводить к нему. Я поручаю себя тебе одному, Фурний, прося тебя с уверенностью, что ты в безопасности доставишь меня к Антонию». Так говорил Помпей, решаясь отдаться Антонию как человеку с прекрасным характером и опасаясь только близкого будущего. Фурний отвечал ему: «Кто предает себя Антонию, тому следовало с самого начала отправиться к нему или ожидать спокойно в Митилене ответа, если же кто воюет, тому надо было сделать то, что сделал ты. Но к чему слова, если ты сам это знаешь? Если же ты теперь переменил свое мнение, тебе не должно ссорить между собою нас, военачальников, но сдаться Титию, так как ему было поручено Антонием все, касающееся тебя. Если ты просишь от нас поручительства в безопасности, тебе следует просить об этом одного Тития. Он имеет повеление от Антония, если ты будешь воевать, убить тебя, если сдашься — с честью доставить тебя к нему».

142. Помпей на это с раздражением говорил о неблагодарности Тития, начавшего против него эту войну, между тем как Помпей сохранил ему жизнь, когда он был взят в плен. Но и помимо этого, было бы позорно, чтобы он, Помпей, оказался в зависимости от Тития, человека совершенно безвестного. Титий подозрителен ему и как человек ненадежный по своему характеру, и потому, что он помнит обиду, причиненную ему еще до оказанного ему благодеяния. Фурнию же он сдается и просит принять его. Не убедив Фурния, Помпей сказал, что сдается Аминте. Когда же Фурний отвечал, что и Аминта не согласится на это предложение как оскорбительное для того, кому поручено все дело, они разошлись. У окружавших Фурния сложилось представление, что Помпей из-за недостатка средств на другой день сдастся Титию. Он же, оставив ночью гореть в лагере обычные огни и приказав давать в обычные промежутки ночи трубные сигналы, тайно покинул лагерь с легковооруженными, не сообщив даже и этим последним, куда намерен отправиться. Замыслил же он, направляясь к морю, сжечь флот Тития. И вскоре он так и сделал бы, если бы перебежчик Скавр не сообщил об его уходе и о пути, по которому он отправился, хотя и не знал при этом о его намерениях. Аминта с 1.500 всадников бросился преследовать Помпея, не имевшего конницы. При его приближении солдаты Помпея стали переходить к Аминте, одни обращаясь в бегство, другие открыто. Тогда, покинутый всеми и боясь своих собственных людей, Помпей сдался без всяких условий Аминте, не пожелав ранее сдаться Титию на определенных условиях.

143. Так был пленен Секст Помпей, последний из сыновей Помпея Великого. Оставшись после отца еще совсем юным и будучи юношей еще и при жизни брата, он долгое время после них жил в неизвестности, занимаясь тайно грабежом в Испании, пока, как за сыном Помпея Великого, не собралось около него много приверженцев. Тогда он стал действовать более открыто и по смерти Гая Цезаря начал большую войну, собрал многочисленное войско, корабли, деньги и, захватив острова, сделался господином всего западного моря. Италию поверг в голод и принудил врагов к заключению договора, какого желал. Величайшим его делом было то, что он выступил в качестве защитника, когда город страдал от губительных проскрипций, и спас жизнь многим лучшим людям, которые благодаря ему в это время вновь оказались на родине. Но вследствие какого-то ослепления Помпей сам никогда не нападал на врагов, хотя часто для этого представлялся благоприятный случай; он только оборонялся.

144. Таков был Помпей, взятый теперь в плен. Титий взял его войско на службу к Антонию, самого же Помпея на сороковом году его жизни велел убить в Милете по собственной ли инициативе, из раздражения за прежнюю обиду и не чувствуя благодарности за оказанное ему потом благодеяние, или по предписанию Антония. Некоторые утверждают, что приказ был прислан не Антонием, а Планком, наместником Сирии, который был уполномочен в спешных случаях писать письма от имени Антония и пользоваться его печатью. Одни полагают, что Планк писал с согласия Антония, не решавшегося написать лично из уважения к имени Помпея и ради Клеопатры, благосклонно относившейся к Помпею ради его отца, Великого. По другим, Планк написал сам от себя, рассмотрев все обстоятельства и из опасения, чтобы Помпей вместе с Клеопатрой не нарушил существовавшего между Антонием и Цезарем взаимного уважения.

145. Помпей окончил жизнь. Антоний снова выступил в поход в Армению, Цезарь — против иллирийцев, грабивших Италию. Одни из них никогда не были подчинены римлянам, другие отпали во время гражданских войн. Мне казалось уместным ввиду того, что иллирийская история мне в точности неизвестна и по своим размерам она не может составить предмет особого сочинения, и так как не пришлось говорить о ней в другом месте, написать о ней вместе с историей соседней с Иллирией Македонии, начиная с того времени, когда она была захвачена римлянами.

Аппиан

РИМСКАЯ ИСТОРИЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

1. Начиная составлять римскую историю, я счел необходимым предварительно указать границы всех тех народов, над которыми властвуют римляне Они следующие: у океана они властвуют над большой частью бреттанов1, затем для плывущих через Геракловы столпы в этом море2 и объезжающих его кругом до этих же самых столпов очевидно, что они властвуют над всеми островами и материками, которые омываются этим морем. Из маврусиев, которые на правой стороне являются первыми, им подчинены все те, которые живут у моря, и различные народы ливийцев вплоть до Карфагена, и выше этих последних номады, которых римляне называют нумидами, а страну Нумидией, затем остальные ливийцы, которые живут вокруг Сиртов вплоть до Кирены, и мармариды, и аммонии, и те, которые живут вокруг озера Марейи (M[reian)3, после этого лежит там большой город, который Александр воздвиг в преддверии Египта4, наконец, сам Египет вплоть до восточных эфиопов, если плыть вверх по Нилу, и до Пелусия, если плыть по морю.

2. Если же изменить здесь направление плавания и продолжать круговой объезд, то на пути встречается Сирия Палестинская, а выше нее часть Аравии (mo`ra 'Ar[bvn)5; соседями жителей Палестины являются финикияне у моря, выше финикиян Койле-Сирия, и идет она вверх от моря до реки Евфрата, затем пальмирцы, и пустыня пальмирцев, прилегающая к самому Евфрату; затем земля киликийцев, прилегающих к сирийцам, и соседние с киликийцами каппадокийцы, и часть армениев, страну которых называют малой Арменией6; у Эвксинского Понта живут другие понтийские племена, которые являются подданными римлян7. Сирийцы и киликийцы граничат с нашим морем, армении же и каппадокийцы граничат с понтийскими племенами, а по направлению к материку — с так называемой Большой Арменией (]p} t{n kaloym]nhn 'Armen}an me}zona), над которой римляне не господствуют и не получают от нее дани, но они [римляне] указывают им (d] a|toiw)8 желательных для Рима царей. Если же от Каппадокии и Киликии спускаться в Ионию, то там есть большой полуостров, который образуется справа Понтом Эвксинским, Пропонтидой и Геллеспонтом, а также Эгейским морем, слева же Памфилийским, или Египетским, морем (оно называется и так и так). Жители этой земли, обращенные к Египетскому морю, называются памфилами и ликийцами, а за ними идет Кария до Ионии; те же, которые прилегают к Эвксину и к Пропонтиде и к Геллеспонту, называются галатами, вифинами, мисийцами и фригийцами; в центральной же области писидами и лидийцами. Столько и такие народы живут на этом полуострове, и над всеми властвуют римляне.

3. Перейдя и этот рубеж, они властвуют также над другими народами вокруг Понта, над европейскими мисийцами9 и над фракийцами, которые обитают вокруг Эвксинского моря. За Ионией же находятся Эгейский залив (k\lpow) нашего моря и другой — Ионического ('Ion}oy) моря10. За ним идут Сицилийский пролив и Тирренское море вплоть до Геракловых столпов. Такова длина римских владений от Ионии до океана, и вдоль этих берегов вот какие страны и народы подчинены римлянам: вся Эллада, Фессалия, македоняне, все другие прилегающие сюда народы фракийцев, и иллирийцев, и пеонов, наконец, сама Италия, являющаяся самой длинной из всех земель (]unvn)11, начинающаяся от Ионического моря, проходящая почти по всему берегу Тирренского моря до кельтов, которых они сами (a|to}) называют галатами12. Подчинены им и все племена кельтов, которые обращены к этому морю, и другие, которые обращены к Северному океану, а также те, которые живут по реке Рейну, вся Иберия и кельтиберы, простирающиеся до северо-западного океана и до Геракловых столпов. Относительно всех этих стран и о каждой в отдельности я изложу самые точные сведения, когда мое изложение дойдет до каждого народа. Пока мной достаточно сказано, сколь огромны границы, охватываемые державой римлян, если смотреть на них со стороны моря13.

4. Если кто захочет пройти по сухопутным границам Римского государства, то первой встречается часть маврусиев, которые живут около западных эфиопов, затем другая часть Ливия, более жаркая и наполненная множеством диких зверей, доходящая до пределов восточной Эфиопии. Таковы границы римлян в Ливии, в Азии же — река Евфрат14, гора Кавказ15, царство Большой Армении, колхи, живущие у Эвксинского моря, и остальные страны по берегам этого же моря. В Европе границей им служат, главным образом, две реки — Рейн и Истр; из них Рейн впадает в Северный океан, а Истр — в Эвксинский Понт. Переступив же кое-где и эти реки, они властвуют над некоторыми кельтами (Keltvn) за Рейном16 и над гетами за Истром, которых они называют даками17. Таковы их границы по материку, насколько возможно точно их описать.

5. Все же острова, которые находятся во внутреннем18 море: Киклады, Спорады, Иады, Эхинады, Тирренские, Гимнесии19, все остальные, как бы они ни назывались, у берегов Ливии, в Ионическом, в Египетском, в Миртойском, в Сицилийском, или во всех других частях этого моря, какие бы они ни носили имена, а также все те острова, которые в отличие от других называются эллинами «большими», Кипр, Крит, Родос, Лесбос, Эвбея, Сицилия, Сардон20, Кирн21 и если есть еще какой другой остров, больший или меньший, — все это подчинено римлянам. Затем, переправившись через Северный океан на остров Бреттанию, по величине большую, чем любой большой материк, они владеют лучшей ее частью, нисколько не обращая внимания на другую; даже та, которой они владеют, не очень для них выгодна.

6. При наличии стольких и столь значительных по величине народов, находящихся теперь под их властью, они когда-то с трудом в течение пятисот лет утверждали свою власть над самой Италией. Половину этого времени у них были цари, затем, изгнав царей и поклявшись, что никогда они не примут себе никакого царя, они с того времени имели аристократический образ правления, при ежегодно сменяющихся правителях, стоящих во главе государства. В течение, главным образом, следующих двухсот лет после прежних пятисот их могущество достигло высшей степени; они победили бесконечное количество иноземных войск и за этот промежуток времени подчинили себе большинство народов. Затем Гай Цезарь, победив всех своих соперников, взял в свои руки власть и, обеспечив ее надежной охраной, сохранил внешнюю форму и имя республики, но себя поставил монархом над всеми. И доныне эта власть остается в руках одного правителя, но они не называют этих правителей царями, относясь, как я думаю, с уважением к древней клятве, но именуют их императорами22; так в прежнее время назывались победоносные вожди, на деле же они во всем являются настоящими царями.

7. Время правления императоров до настоящего времени продолжается почти те же двести лет, в которые и город весьма сильно украсился, и доходы государства значительно возросли и все при длительном и устойчивом мире дошло до процветания и безопасности. И кое-кого в дополнение к бывшим прежде под их управлением народам императоры подчинили своей власти, а некоторые народы, пытавшиеся отпасть, они вновь покорили. Вообще же, владея лучшей частью земли и моря, они по мудрому решению предпочитали сохранять (s_zein)23 уже приобретенное, чем распространять свою власть до бесконечности на варварские бедные народы, которые не могли бы принести им никакой выгоды, из которых некоторых я видел в Риме прибывавших в качестве послов и отдававших себя в подданство, причем император не принимал их, так как видел, что ни в чем ему они не будут полезны24. И другим народам, а таких было много, они сами давали царей, нисколько не нуждаясь в них для своей власти25; даже на некоторых из своих подданных они тратили свои средства, считая постыдным для себя отказаться от них, хотя для римлян эти народы были убыточными. По границам своей империи они расположили войска в больших лагерях и охраняют такое огромное пространство земли и моря подобно крепости.

8. Ни одна держава, вплоть до наших дней, никогда нигде не достигала таких размеров и не имела такого длительного существования. Ведь даже владения эллинов, если кто-либо соединил бы воедино владения афинян, лакедемонян и фиванцев, властвовавших одни за другими, начиная с похода Дария, откуда начался особенно блестящий период их деятельности, вплоть до гегемонии Филиппа, сына Аминты, над Элладой, не могли бы показаться столь (]ti) обширными26, как владения римлян. Столкновения между ними происходили не столько из-за приобретения обширной державы, сколько из-за взаимного соперничества о чести между собой, и самые прославленные из них боролись за свою свободу против притязаний других империй, нападавших на них. Некоторые же из них, переправившиеся с флотом в Сицилию в надежде захватить власть над другими, потерпели неудачу27; некто же перешел в Азию, но, не совершив ничего значительного, вскоре вернулся28. И вообще эллинское могущество, хотя они со всей страстью и боролись за гегемонию, нигде не выходило прочно за пределы Эллады, хотя они проявили выдающуюся доблесть, отстаивая независимость своей страны. Со времен же Филиппа, сына Аминты, и Александра, сына Филиппа, как мне кажется, они и вовсе действовали дурно и недостойно самих себя.

9. Что же касается держав Азии, то ни одна из них в отношении подвигов и доблести не может сравниться даже с самыми малыми странами из европейских ввиду изнеженности и трусости их народов. Это докажет в дальнейшем эта моя работа; ведь при помощи битв римляне овладели таким количеством народов Азии, над которыми они властвуют еще и теперь, хотя за эти народы сражались македоняне; тогда как для завоевания Ливии и Европы римляне потратили много труда и сил. Если опять-таки сложить длительность господства ассирийцев, мидян и персов, этих трех величайших империй до Александра, сына Филиппа, то не хватило бы времени до тех девятисот лет, сколько до настоящего времени продолжается власть римлян29, а если взять размеры владений этих государств и сопоставить их с величиной владений римлян, я полагаю, что они не составят даже половины их; свидетельством этого служит то, что у римлян власть простирается от крайнего запада и обращенного к западу океана до горы Кавказа и реки Евфрата, а через Египет — до живущих выше эфиопов и через страну арабов — к восточному океану. Таким образом, границей им служит океан и на восходе и на закате солнца; к тому же они господствуют над всем находящимся внутри морем и над всеми находящимися в нем островами, а на океане над бреттанами. У мидян же и персов самым большим морем был Памфилийский залив и один только остров — Кипр или, может быть, какой-либо другой небольшой в море около Ионии; а что касается Персидского залива (ибо владели они и им), то какую малую часть его составляет открытое море?30

10. Владения же македонян, какими они были до Филиппа, сына Аминты, были очень небольшие, и к тому же одно время они находились в подчинении. Деяния же самого Филиппа, полные трудов и неприятностей, заслуживают похвалы, но и они касались только Эллады и прилежащих областей. При Александре же Македонское государство стало выдающимся по величине и обширности, удаче и быстроте военных действий и едва не дошло до безграничного и неподражаемого, но по кратковременности своего могущества уподобилось блестящей вспышке молнии; ведь даже тогда, когда оно распалось на многие сатрапии, некоторые его части были весьма блестящи. У моих царей31 у одних было войско в сто тысяч пеших воинов и сорок тысяч всадников, триста боевых слонов, две тысячи боевых колесниц, и тяжелого вооружения было заготовлено для трехсот тысяч воинов. Вот что у них было для военных действий на суше, для морских же сражений они имели быстроходных судов и всякого рода других меньших — две тысячи, триер же от полуторок до пентер — тысячу пятьсот; снаряжения для военного флота было заготовлено в двойном количестве и таламег32 с золочеными кормами и носами, на которые садились сами цари, когда плыли куда-нибудь, — восемьсот, денег же в сокровищницах — семьсот сорок тысяч египетских талантов. Такое вот значительное количество снаряжения и войска собрал и такое количество оставил после себя, как это явствует из царских записей ([nagrafvn), второй после Александра царь Египта33, который из всех царей был наиболее способным добывать средства, и наиболее блестящим в их расходовании и наиболее деятельным и великолепным в строительстве. Представляется очевидным, что и многое из образа действия других сатрапов (satrapvn)34 немного уступало этому. Но все пошло прахом при их преемниках, так как они восставали друг на друга: ведь только таким образом гибнут великие державы, когда в них происходят гражданские междоусобия.

11. Держава же римлян величиной и счастьем выделилась из всех благодаря благоразумию и умению учитывать обстоятельства времени, в приобретении этого могущества они превзошли всех своей доблестью, выдержкой и упорством, не увлекаясь при счастливых обстоятельствах, пока твердо не укрепляли своей власти, и не падая духом при несчастьях; в иной день у них гибли двадцать тысяч человек, в другой — сорок, а в иной и пятьдесят. И часто им грозила опасность потерять самый город35, и ни голод, ни постоянные болезни, ни внутренние волнения, а иногда и все это вместе взятое не отклонило их от жажды почестей, пока в течение семисот лет, перенося беды и подвергаясь опасности, они мало-помалу не подняли свою власть до теперешнего могущества и приобрели счастье благодаря благоразумию.

12. Эти события описывали многие из эллинов и многие из римлян, и история эта много длиннее, чем история Македонской державы, которая является величайшей из прежних. Но когда я встречался с таким повествованием и хотел точно познакомиться с доблестью римлян при столкновении с каждым отдельным народом, сочинение часто переносило меня из Карфагена к иберам, и от иберов в Сицилию или Македонию, или к посольствам, или к союзам, заключаемым с другими народами, а затем оно опять вело меня в Карфаген или Сицилию, словно заблудившегося странника, и снова переносило оттуда, не окончив еще рассказа о бывших там событиях, в другие страны, пока в конце концов я не свел для себя эти отдельные части в одно целое, подбирая, сколько раз они совершали походы в Сицилию или сколько раз сюда отправляли посольства, или что вообще они совершили [по отношению к Сицилии]36, пока не привели в тот порядок, в котором она находится теперь, а также сколько раз опять-таки они воевали или заключали договоры с карфагенянами или отправляли к ним посольства, или принимали посольства от них, или совершили что-нибудь по отношению к ним, или претерпели что-нибудь от них, пока не разрушили Карфаген до основания и не присоединили народ ливийцев к своей державе и снова сами не заселили Карфагена и не привели Ливию в нынешнее состояние. То же самое сделано мною относительно каждого народа, так как я желал узнать слабость или выдержку народов и доблесть или счастье победителей, или если произошло какое-либо другое событие, содействовавшее их успеху.

13. Сочтя же, что и другой кто-нибудь захочет узнать таким образом историю римлян в таком порядке, я описываю ее по каждому отдельному народу; все же, что за это время происходило у них по отношению к другим народам, я выбрасываю и переношу в историю тех народов. Хронологические же даты приводить при всяком событии я счел излишним, при наиболее же важных из них я время от времени буду их приводить. Что касается имен (\n\mata) у римлян, то у них так же, как и у всех людей, издревле для каждого было одно имя, после же их стало два; и немного времени прошло, как и третье (triton) начали давать некоторым для того, чтобы было легче их узнавать на основании какого-либо события в их жизни или как отличие его доблести, подобно тому, как и из эллинов некоторым к их именам были прибавлены прозвища (]pikl{seiw). Я же иногда буду упоминать и все имена, притом преимущественно называя наиболее знаменитых, для того чтобы легче было узнать этих мужей; но по большей части и этих и других я буду называть тем именем, которое считается главнейшим.

14. Три из всех моих книг заключают в себе многое, совершенное римлянами в Италии, должно считать, что эти три книги среди прочих римских являются италийскими, разделены же они вследствие множества знаменательных событий, в них излагаемых, и содержат: первая — события при царях, которых было семь, по порядку все, что было при них, как оно произошло; и я называю ее среди римских книг книгой о царях. Следующая книга содержит изложение событий в остальной Италии, кроме той только ее части, которая находится у Ионийского залива37; в отличие от первой она носит название: вторая из римских книг — италийская. С последним же народом — самнитами, которые жили у Ионийского залива, племенем большим и сильным, римляне боролись восемь-десять лет, пока не покорили и их, и сколько с этими последними ни воевало в союзе ближайших народов, и эллинов, сколько их ни живет в нижней Италии; и эта книга в отличие от прежних является из римских книг самнитской. В дальнейшем же каждая из моих римских книг обозначена по образцу этих: кельтская, сицилийская, иберийская, ганнибалова, карфагенская (Karhedoniak{), македонская (Makedonik{) и подобным же образом последовательно о других странах. Расположены же они одна за другой по порядку того времени, как каждая война начиналась одна вслед за другой, даже в том случае, если окончательное подчинение этого племени произошло после многих событий, произошедших у других народов. А то, сколько сами римляне восставали друг на друга и воевали во внутренних (]mf|lia) войнах, оказавшихся для них самыми страшными, разделено по полководцам отдельных междоусобий: одно — относящееся к Марию и Сулле, другое — к Помпею и Цезарю; третье — к Антонию и другому Цезарю, прозванному Августом, в их войне против убийц первого Цезаря; четвертое же — к ним обоим, самим Антонию и Цезарю, восставшим друг на друга. Благодаря этой войне, которая была последней из внутренних, и Египет оказался под властью римлян и само государство римлян превратилось в монархию.

15. Вот каким образом распределены по книгам каждый из народов или по полководцам — внутренние войны. Последняя же книга покажет и войско их [римлян], сколько они его имеют, и доходы, которые они получают с каждого народа, сколько они тратят на морские силы и остальное тому подобное38. Следует, однако, чтобы пишущий о доблести этого народа начал с его происхождения. Кем же будучи, я написал это, знают многие, да и я сам уже раньше указал на это, а чтобы сказать яснее: я — Аппиан Александриец, дошедший до высокого положения у себя в отечестве и выступавший в Риме по судебным делам39 перед лицом государей (basil]vn), пока они не удостоили меня быть их прокуратором (]pitropeyein)40. А если у кого-нибудь есть интерес узнать обо мне и остальное, то у меня есть сочинение и относительно этого41.

ИЗ [КНИГИ] О ЦАРЯХ

I. [Из Phot., Bibl., стр. 16b 4В]. 1. Начинается история с Энея, сына Анхиса, сына Капия, который во время Троянской войны был в расцвете своих сил, после же взятия Трои бежал и после долгого блуждания пристал к одному из берегов Италии, называемому Лаврентом1; там показывают до сих пор и его лагерь, и морской берег от него называют Троей2. Над аборигинами3, жившими здесь италами, властвовал тогда Фавн, сын Арея4, который выдал замуж за Энея дочь свою Лавинию5 и дал ему земли в окружности четыреста стадиев. Эней основал город и по имени жены назвал его Лавинием. Три года спустя, когда скончался Фавн, Эней в силу свойства принял власть над этой страной и аборигинов назвал латинами по имени своего тестя Латина Фавна. Еще три года спустя, когда началась война с рутулами, народом тирренского племени ('Royto|lvn tvn Tyrrhvn)6 из-за жены Энея Лавинии, которая раньше была сосватана за их царя, Эней в схватке был убит, и власть принял Эврилеонт, переименованный в Аскания, который бьи рожден Энеем от Креусы, дочери Приама, бывшей ему женой в Илионе. Некоторые же говорят, что Асканий родился у него от Лавинии, как преемник власти.

2. Когда же скончался Асканий на четвертый год после заселения (oqkisin) Альбы7 (ибо и он выстроил город, назвав его Альбой8, и переселил туда народ из Лавиния), власть принял Сильвий. Сыном Сильвия был, говорят, Эней Сильвий, сыном же Энея — Латин Сильвий, сыном же последнего — Капий, сыном же Капия был Капет, Капета же — Тиберин, а сыном Тиберина — Агриппа, сыном же последнего Ромул. Он, говорят, был убит молнией; у него был сын Авентин, у Авентина же — Прока. Им всем было прозвище Сильвии. У Проки же родилось два сына, старший Неметор, младший же — Амулий. Когда же старший принял власть от скончавшегося отца, младший преступно и насильственно завладел ею, отняв ее у брата. Эгеста, сына своего брата, он убивает, дочь же его, Рею ('R]an) Сильвию, делает жрицей9, чтобы она оставалась бездетной; Неметора же от покушения на его жизнь спасла мягкость его нрава и большая скромность. Но Сильвия противозаконно зачала. Амулий для наказания схватил ее и заключил в темницу, двух же сыновей, рожденных от нее, дал пастухам, чтобы бросить малюток в ближнюю реку; имя реке было Тибр, детям же Ром10 ('Rvmow) и Ромул, причем вели они свой род с материнской стороны от Энея, так как род отца был неизвестен11, относясь с презрением к этому, они всегда более хвалились своим происхождением от Энея.

II. [Там же, стр. 15b22]. Первый том обнимает дела и деяния семи царей: Ромула, Нумы Помпилия, Анка Гостилия12 и другого Анка, которого звали и Марцием, потомка Нумы, Тарквиния, Сервия Туллия и Тарквиния Луция, сына Тарквиния. Первый из них, основавший и заселивший Рим, хотя и правил скорее патриархально, чем тиранически, однако был убит или, как говорят другие, исчез13. Второй, процарствовав ничуть не хуже, чем первый, если даже не лучше, окончил свою жизнь, прожив…14 Третий же был убит молнией. Четвертый окончил свою жизнь вследствие болезни. Пятый был зарезан пастухами, и шестой равным образом насильственно окончил свою жизнь, будучи убит. Седьмой же за свои беззаконные действия был изгнан из города и лишен царской власти15. После этого, по прекращении царской власти, власть была возложена на консулов16.

III. [Suid., s. vv. T[tiow и fyl[jasa)]. Она же, выждав момент (fyl[jasa), когда отца (pat]ra) не было, обещает Татию (Tat}c) предать укрепление.

IV. [Suid., s. v. liu[zv]. По приказанию Татия, сабиняне стали бросать в девушку свои золотые вещи, как камни (]l}uazon), до тех пор, пока она, израненная ими, не была под ними погребена.

V. [U., т. е. Urs., Sel. de leg., стр. 334]. Войну Татия с Ромулом примирили жены римлян и дочери сабинян, явившись посредницами. Подойдя к валу укрепления своих родителей, они протягивали к ним руки, показывая своих малюток, которые уже были у них от мужей, и свидетельствовали за них, что те ничем против них не погрешили, поступая с ними насильственно. Они просили сабинян пожалеть самих себя и своих зятьев, своих внуков и дочерей, отказаться от этой преступной войны между родственниками или убить прежде всего их, которые являются виновницами войны. Сабиняне, отчасти вследствие сложившихся в то время для них затруднений, а вместе с тем из жалости к женщинам, сознавая уже, что римляне сделали это не из-за наглости, но в силу необходимости, согласились на переговоры. Ромул и Татий сошлись на дороге (\d\n), которая с тех пор стала называться священной (}er[n)17, и пришли к следующему: царствовать должны оба, и Татий и Ромул, сабиняне же, участвовавшие тогда в походе с Татием (Tat}c), и если кто захочет, то и из других сабинян переселяются на землю римлян на совершенно равных и одинаковых с римлянами правах.

VI. [Suid., s. v. }di\jenow]. Предводитель же альбанцев Фуфетий, узнав об этом от своих личных друзей и гостей }dioj]nvn), сообщил Гостилию18.

VII. [Там же, s. v. bl[sfhmow]. Некоторые же поносили (b]lasf{moyn) его [Гостилия], как безрассудно возложившего все на троих мужей.

VIII. [Там же, s. v. dikaio|n]. Римляне считали, что надо заключить мир на условиях, которые жители Габий сочтут справедливыми (dikaivsin).

IX. [Из анонимного грамматика; Bekk., An., стр. 180, 15]. Он [Тарквиний]покупает три книги за цену девяти.

X. [Suid., s. w. [xrhst}a и 'Or[tiow]. Гораций ('Or[tiow)19 же имел испорченные ноги и не получал консульства ни во время войны, ни во время мира из-за негодности (oqpnOTiccv) ног20.

XI. [Там же, s. v. pros{sesuai]. Консулы принесли клятву и сказали, что они скорее согласятся на все, чем примут (pros{sesuai) назад Тарквиния.

XII. [Из сборника «О доблестях и пороках»21; Val., Exc. ex coil. Const. Po rph., стр. 546]22. Тарквиний возбуждал сабинян против римлян. Но Клавдий23, родом сабинянин из города Регилла ([n{r Sabtnow]x 'Rhg}lloy p|levw)24, человек влиятельный, не допустил сабинян преступить соглашение; судимый впоследствии за то, что он бежал в Рим с родственниками, друзьями и рабами в количестве пяти тысяч. Им всем римляне дали место для поселения и землю для обработки и сделали их гражданами. А Клавдия (Kla\dion), проявившего себя блестящими подвигами в войне против сабинян, они зачислили в сенат; и установили новую филу (fyl{n)25, названную его именем.

XIII. [Suid., s. vv.]nspondow и p[resiw]26. Латины, будучи с римлянами в клятвенном союзе ([nspondoi), ополчились на них… Латины же выставляли обвинения против римлян в том, что они, будучи по отношению к ним в клятвенном союзе и родственными им, преступили (p[resin) свою клятву27.

XIV. [Из неизвестного грамматика; Bekk., An., стр. 130, 13]. Встретив всех.

XV. [Оттуда же; там же, стр. 146, З]. Так как римляне не хотели слушать ни того, ни другого предложения.

XVI. [Suidё s. v. [fimaxi[, ср. An., стр. 148, 4]. Вначале были ссоры и небольшие драки ([fimax}ai), а затем уже стычки и вторжения в землю противников.

XVII. [Из неизвестного грамматика; An., стр. 170, 28]. Купив за большие деньги28.

ИЗ ИТАЛИЙСКОЙ [КНИГИ]

I. (Suid., s. v. klhro|xon]. Вольски же, испуганные поражением соседей, ополчились на римлян и осаждали их клерухов (klhro|xoyw)1.

II. [Там же, s. v. [pajivn]2. Народ же не выбрал Марция3, искавшего консульства, не потому, чтобы он считал его недостойным ([pajivn), но боясь его гордого высокомерия.

III. [Там же, s. v. p}mpratai]4. Марций, пылая гневом (pimpr[menow), на римлян за то, что они приговорили его к изгнанию, и задумывая против них нечто весьма серьезное, обратился к вольскам5.

IV6. [Там же, s. v. [llaj[menow7]. Что он приходит к ним, отказавшись ([llaj[menow) от своего отечества и рода, сочтя все это за ничто и пожелав перейти на сторону вольсков против своего отечества8.

V. [U, стр. 335]9. Когда Марций Кориолан был изгнан и бежал к вольскам и когда он, двинувшись походом против римлян, отстоял от Рима на сорок стадиев10 и расположился здесь лагерем11, народ стал грозить сенату передать укрепления врагам, если они не отправят послов для переговоров с Марцием. Сенат же с трудом согласился отправить к Марцию полномочных послов для заключения достойного римлян мира; они прибыли в лагерь вольсков, предложили Марцию, слушавшему их вместе с вольсками12, амнистию и возвращение на родину, если он прекратит войну, напомнили ему о сенате, ничем против него не погрешившем. Он же, обвиняя народ во многих против него и против вольсков провинностях, объявил вместе с тем, что вольски заключат с ними мир, если они отдадут землю вольсков, которой они завладели, и города и сделают их своими согражданами как латинов. Пока же они, побежденные, продолжают владеть тем, что принадлежало победителям, он не видит, каким образом может быть заключен между ними мир. Он отпустил послов, узнавших это, и дал тридцать дней на рассмотрение этого дела. Обратившись же затем против других латинов, он за тридцать дней взял семь их городов и вернулся, чтобы выслушать ответ римлян.

2. Они же ответили, что если он выведет войско из земли римлян, то они пошлют к нему послов, которые заключат с ним договор на достойных условиях. Когда же он вновь отказался это сделать, они послали к нему десять других послов, которые должны были его просить, чтобы он не делал ничего недостойного своего отечества, чтобы соглашение произошло не на основе его предписания, а на добровольных началах, и чтобы он сделал это из уважения к отечеству, чтя высокое достоинство предков, ни в чем перед ним не виноватых. На это он им ответил только, чтобы они пришли через другие три дня, приняв другое, лучшее решение. Они послали к нему и жрецов, облаченных в священные одежды, чтобы просить его о том же; но он и им сказал, что должно или выполнить приказанное, или больше к нему не являться. И вот римляне готовятся к осаде, приносят не стену камни и стрелы, чтобы сверху отражать Марция.

3. Валерия же, дочь Попликолы, ведя за собой многих женщин, пришла к матери Марция Ветурии и к жене его Волумнии13; все они, одетые в траурные одежды, неся с собой маленьких детей для умилостивления, убеждали их пойти вместе с ними к Марцию и умолять его пощадить и их самих и отечество. Они вышли с согласия сената, одни женщины, и направились в лагерь врагов. Марций, удивляясь благородной смелости римлян, которая присуща и римским женщинам, встретил приближающихся и, удалив из уважения к матери связки и секиры, подбежал и обнял ее, повел ее на собрание вольсков и предложил сказать, что им нужно.

4. Она же сказала, что будучи матерью, она вместе с ним претерпела несправедливость его изгнания (]jelaynom]nc) из города14, но она видит, что римляне уже много претерпели от него, и достаточной карой он их покарал, так как их область, и притом столь значительная, опустошена, утрачено много городов, и так как римляне прибегают к последнему для них средству, заклинают и посылают послами консулов и жрецов и, наконец, его мать и жену, желая несправедливость свою исправить амнистией и правом возвращения на родину. «Ты же не исцеляй зла злом неисцелимым, не пытайся причинять несчастия общие и для себя самого и для терпящих несправедливость. Куда понесешь ты свой огонь? После страны на город? После города на свой очаг? После своего очага на святилища? Окажи милость, сын мой, и мне и отчизне, взывающим к тебе». Так сказала она, Марций же не соглашался называть отчизной государство, изгнавшее его, но сказал, что так должно называть принявшее его; ибо ничто не мило, если оно несправедливо; не может бьпъ чувства вражды к тем, кто делает добро; он предложил ей посмотреть на присутствующих, давших ему слово верности и взявших его от него, сделавших его своим гражданином, назначивших полководцем и поручивших ему свои дела. Он перечислил те почести, которых он был удостоен, и те клятвы, которыми он им поклялся, и предложил матери считать общими с ним врагов и друзей.

5. Когда он это еще говорил, она, исполнившись негодования и подняв руки к небу, призывала свидетелями родовых богов, что было отправлено уже два посольства женщин из Рима во время великих бедствий при царе Татии15 и при Гае Марции, и из этих двух Татий, бывший иноземцем и поистине врагом, уступил женщинам, оказав им уважение, Марций же презирает посольство стольких женщин, в том числе и супруги своей и матери. «После этого», сказала она, «ни одна другая мать, получив отказ от сына, не придет к необходимости пасть к его ногам, я же иду и на это: я припаду к твоим коленам». Говоря это, она бросилась перед ним на землю. Он же, заплакав, подбежал к ней, поднял ее и взволнованным голосом произнес: «Ты победила, о, мать; но победой, от которой ты потеряешь сына». Сказав это, он увел войско, чтобы дать отчет вольскам и примирить оба народа: была некоторая надежда, что даже при таких условиях он убедит вольсков. Побит же он был камнями ввиду зависти со стороны полководца вольсков Аттия16.

V. [Suid., s. v.]dika}oy]. Марций не считал справедливым (]dika}oy) возражать ни на одно из обвинение.

VI. (Suid., s. w.]leein\w] и [pofr[dew {m]rai]. Насколько они17 заслуживают сожаления ([leeino}) за свою гибель, настолько достойны хвалы за свою доблесть. Для римлян эта потеря была огромной и вследствие многочисленности погибших, и вследствие достоинства этого благородного дома и полной его гибели. И этот день они считают несчастным ([pofr[da)18.

VII. [Там же, s. v.]uelok[kvw]. Войско не повиновалось своему полководцу19 из-за недоброй памяти20; они намеренно плохо ([uelok[kvw) сражались и бежали, обвязав тела повязками, как раненые, снимали палатки и пытались уйти, упрекая своего полководца в неопытности21.

VIII. [Из сборника «О доблестях и пороках»; Val., стр. 546]22. Так как после взятия Вей23 от Зевса были посланы неблагоприятные знамения, то прорицатели24 сказали, что упущено нечто относящееся к благочестию; и тут Камилл25 сообщил, что он забыл посвятить десятую часть добычи богу, давшему предсказание относительно озера26. И вот сенат приказал всем, получившим что-либо из Вей, самим оценить стоимость этого и под клятвой внести десятину; под влиянием богобоязненности сенат не задумался внести десятину и с земли, уже проданной, считая и ее военной добычей. На эти деньги в Дельфах был поставлен золотой кратер на медной подставке, и стоял он в сокровищнице римлян и массалиотов до тех пор, пока во время Фокейской войны Ономарх27 не переплавил золото; подставка же стоит еще и теперь.

228. Самого Камилла некто обвинил перед народом, будто он является виновником тяжелых для города знамений и чудес, и народ, за многое враждебно относившийся к нему, оштрафовал его на пятьсот тысяч29, не тронутый даже тем, что незадолго до суда у него умер сын. Деньги, конечно, за него внесли друзья, чтобы тело Камилла не подверглось бесчестию; сам же он, полный негодования, переселился в город ардеатов, обратившись к богам с Ахиллесовой мольбой, чтобы римляне в свое время в горе вновь вспомнили о Камилле. Так это и случилось с ним и притом лишь немного позже: когда кельты захватили Рим, народ прибег к помощи Камилла и вновь избрал его диктатором, как это написано в книге «О войне с кельтами».

IX. [Оттуда же; Val., стр. 549]. Марк Манлий30, патриций, когда кельты произвели нашествие на Рим, спас его и удостоился величайших почестей. Впоследствии, узнав, что кредитор ведет в рабство старика, участвовавшего во многих походах, отдал за него долг и, прославляемый и благословляемый за это, он всем своим должникам отпустил их долги. Заслужив еще большую славу, он стал платить и за других должников. И вот, чувствуя себя превозносимым народным расположением, он предложил31 уже общее снятие долгов или же считал возможным, чтобы народ отдал кредиторам, продав для этого общественную землю, бывшую еще неразделенной.

X32. [Из неизвестного грамматика, Bekk., An., стр. 120, 19). Сдал в аренду за самую низкую цену.

XI. [Там же, стр. 146, 7]. Голод и моровая язва одновременно охватили римлян.

XII. [Там же, стр. 146, 24]. Убеждает наказать смертью.

XIII. [Там же, стр. 149, 5). Цветущие счастьем при жизни обоих родителей.

XIV. [Там же, стр. 170, 29]. Чтобы было продано все из того, что он приобрел из тирании33.

XV. [Там же, стр. 174, 7]. Вследствие этого он был лишен пищи.

ИЗ [КНИГИ] О ВОЙНАХ С САМНИТАМИ

I. [Из сборника «О доблестях и пороках»; Val., стр. 549]. 11. Консулы римлян Корнелий и Корвин2, а также Деций3, плебей по происхождению, победив самнитов, оставили кампанцам военную охрану против набегов самнитов. Стражи же эти, общаясь с кампанцами, ведшими распущенную и богатую жизнь, нравственно испортились, сами будучи бедными и страшась долгов ростовщикам в Риме, стали завидовать тем, у кого было много всякого добра. В конце концов они составили заговор против своих хозяев, чтобы, убив каждый своего, захватить их имущество и принудить их жен к браку с ними. И, может быть, они совершили бы столь позорное дело, если бы Мамерк4, римский полководец, идя против самнитов, не узнал о замысле стражей и, скрыв, что он это знает, одних из них не обезоружил и отослал, как уже закончивших службу, а худшим из них не приказал под предлогом какой-то необходимости отправиться в Рим и вместе с ними послал трибуна, которому приказал незаметно следить за ними. И те и другие подозревали, что их намерения открыты, и около Таррацины отказались повиноваться трибуну и, освободив тех, кто занят был закованными на полях5, и вооружив их, как и чем могли, пошли на Рим, будучи в количестве около двадцати тысяч человек.

2. Когда они отстояли уже на один день пути от города, им навстречу вышел Валерий Корвин, и, став лагерем на Альбанских горах, выжидал спокойно дальнейших событий, обдумывая предстоящее дело и считая трудным сражаться с отчаявшимися людьми. Между тем обе стороны тайно сносились друг с другом, причем стражи жаловались и проливали слезы как это бывает среди домашних и друзей, и сознавались в том, что они погрешили, причиной же выставляли долги, которыми они были обременены в Риме. Корвин, узнав это и колеблясь посягнуть на убийство стольких сограждан, посоветовал сенату снять долги с этих людей; преувеличивая опасность войны с ними, он выражал сомнение, сможет ли он победить стольких людей, с отчаянием вступающих в сражение; ему внушали подозрения их сношения и встречи; он боялся, что и его собственное войско не будет ему во всем верным, так как его воины были их родственниками и не менее их жаловались на долги. Если же его постигнет неудача, то опасность, говорил он, будет еще большей; да и победа, если он победит, будет крайне печальна для государства, так как она будет одержана над столькими соотечественниками. Сенат, убежденный этими доводами, постановил сложение долгов для всех римлян, а для тех, которые тогда восстали, также и прощение. И вот они, сложив оружие, вернулись в Рим.

II. [Оттуда же, там же, стр. 550]6. Такую же доблесть проявил и консул Манлий Торкват (M[lliow Torkoy[tow)7. Его отец был скуп и не обращал на него должного внимания. Он держал его в деревне, заставляя работать со слугами и с ними питаться. Когда по многим обвинениям народный трибун Помпоний8 подал на него жалобу в суд и собирался сказать нечто и о его недостойном обращении с сыном, этот Манлий, еще совсем юный, пришел, скрывая под платьем кинжал, в дом народного трибуна и попросил встретиться с ним наедине, будто бы желая сказать ему нечто важное для процесса. Принятый им, он начал говорить и запер двери, затем извлек кинжал и стал грозить народному трибуну, что убьет его, если тот не поклянется, что откажется от суда над отцом. Трибун поклялся и, изложив народу происшедшее, отказался от обвинения. Манлий же прославился таким поступком, восхваляемый за то, что он поступил таким образом по отношению к такому отцу.

III. [Suid., s. v.]r]uisma]. Он же, насмехаясь над ним, вызывал его на единоборство. Тот некоторое время сдерживался, но затем, не имея сил переносить более его вызовов, поскакал к нему на коне9.

IV10. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 338]. 1. Самниты, вторгшись в область фрегелланов11, разграбили ее, но римляне взяли восемьдесят одно поселение самнитов и давниев и, убив из них двадцать одну тысячу воинов, отбросили их от Фрегеллы12. И вновь самниты стали отправлять послов в Рим; они несли с собой трупы тех людей, которых они, по их словам, казнили, как бывших виновниками этой войны, и деньги, полученные будто бы от продажи их имущества. Ввиду этого сенат, считая, что самниты совершенно пали духом, решил, что терпящие такие бедствия уступят и в вопросе о своем подчинении. Но самниты принимали остальные условия римлян, хотя на некоторые они возражали, относительно же других просили об уменьшении или о снисхождении, или же предлагали передать их на обсуждение своих общин, относительно же подчинения они опять-таки не хотели даже слушать и говорили, что они пришли не для того, чтобы отдавать свои города, но чтобы договориться о дружбе. И вот, выкупив за деньги пленных, они удалились в гневе, уже на опыте убедившись, что дело идет об окончательном подчинении.

2. И римляне постановили не допускать еще посольств от самнитов, но воевать с ними войной непримиримой и без объявления13, пока не подчинят их силой14; бог, однако, воздал римлянам за такие надменные речи, и позже римляне были побеждены самнитами и проведены под ярмом15. Самниты, под начальством Понтия16, заперли их в очень узком месте, и, когда римляне были подавлены голодом, их военачальники17, отправив посольство, умоляли Понтия оказать римлянам такую милость, какую редко представляют счастливые обстоятельства. Но тот ответил, что не следует к нему больше отправлять послов, если они не выдадут оружия и себя самих. И был тогда плач, как будто при взятии города. Военачальники продержались еще несколько дней, опасаясь сделать что-либо недостойное своего города; но так как не находилось никакого средства для спасения, а голод их подавлял, между тем молодежи было здесь пятьдесят тысяч18, и полководцы, опасаясь увидеть их всех погибшими, предали себя Понтию и умоляли его, захочет ли он их всех убить или продать в рабство, или сохранить до выкупа, ни в коем случае не подвергать тела несчастных бесчестию.

3. Понтий стал совещаться с отцом, вызвав его из Кавдия19, причем ввиду старости отца доставили на повозке. И старец сказал: «Одно есть, сын мой, лекарство от великой вражды: чрезвычайность благодеяния или наказания. Действительно, наказания поражают ужасом, благодеяния же привлекают людей к оказывающим их. Знай, что эта победа, первая и величайшая, хранит в себе как некий клад будущее счастье, отпусти их всех невредимыми, не издеваясь над ними, не отнимая у них ничего, чтобы всецело оставалось за тобой величие благодеяния. Они, как я слыхал, очень дорожат своей честью. Но побеждаемые одними только благодеяниями, они будут соревноваться с тобой в оказании такой же милости. Ты можешь сделать это благодеяние залогом вечного мира. Если же тебя это не убеждает, убей всех их без исключения, не оставив даже вестника о таком избиении. Первое я предлагаю, что выбрал бы я сам, второе же — в случае крайней необходимости. Ведь римляне, если подвергнутся какому-либо оскорблению, будут всячески мстить тебе; а если они соберутся мстить, нанеси им прежде удар. Но ты не найдешь для этого лучшего случая, как истребив сразу пятьдесят тысяч юношей»20.

4. Так он сказал, сын же возразил ему: «Что ты, отец, предлагаешь вещи, друг другу совершенно противоположные, я не удивляюсь; ведь сначала ты сказал, что предложишь две крайности. Я не стану убивать стольких мужей, боясь отмщения бога и стыдясь ненависти людей, и не отниму у обоих народов надежды на примирение друг с другом таким непоправимым злодеянием. Что же касается свободного отпуска их, даже мне самому не нравится, после того. как римляне причинили нам так много тяжелого и еще ныне владеют нашими землями и городами, отпустить этих захваченных нами совершенно невредимыми. Я этого не сделаю; ибо безрассудно неразумное человеколюбие. Посмотри же, оставив пока меня в стороне, и на мнение самнитов, дети которых, отцы и братья убиты римлянами и которые, лишенные имущества и денег, требуют удовлетворения; победивший по природе надменен, и все с жадностью смотрят на возможность получить выгоду. Кто, в самом деле, позволит мне не убить их, не продать, не наказать, но как благодетелей отпустить невредимыми; итак, ввиду этого оставим крайности, так как одна не в моей власти, другой же, крайне бесчеловечной, я сам не принимаю; а чтобы и с римлян сбить сколько-нибудь гордости и по отношению к другим избегнуть людских обвинений, я отниму у них оружие, которым они всегда пользовались против нас, равно и деньги (и их ведь они имеют от нас), заставлю их пройти невредимо под ярмом, чем, как некиим актом позора, они и сами пользовались по отношению к другим, и установлю, чтобы был мир между нашими народами, а из всадников я отберу самых знатных заложниками соблюдения договора, пока весь народ не вынесет дополнительного постановления. Делая это, я думаю, что поступлю и как победитель, и как требует человеколюбие, и римляне, я думаю, будут удовлетворены, поскольку они и сами часто совершали это по отношению другим, постоянно говоря, что они могут соперничать в доблести с кем угодно.

5. Пока Понтий это говорил, старец заплакал и, сев на повозку, отправился в Кавдий. Понтий же, призвав послов, спросил, есть ли с ними кто-либо из поручителей за мир21. Но у них не было никого, как у выступивших на войну непримиримую и без объявления. Тогда он приказал, чтобы послы передали консулам и другим начальникам войска и всей массе воинов следующее: «Мы всегда с римлянами заключали договоры о дружбе, которые вы сами нарушали, вступая в союз с нашими врагами — сидицинами22. Затем опять, когда снова между нами была установлена дружба, вы стали воевать с неаполитами, нашими соседями. И для нас не было тайной, что это было для вас приготовлением к захвату власти над всей Италией. Достигнув многого в прежних сражениях вследствие неопытности ([peir}an)23 наших полководцев, вы не выказали себя ни в чем умеренными по отношению к нам, не удовольствовались тем, что грабили страну, держали в своей власти чужие местности и города, посылали в них клерухов24, но даже, когда мы дважды посылали к вам послов, многое при этом уступая, вы надменно навязывали нам еще что-либо другое, требуя, чтобы мы полностью отказались от своей власти и подчинились вам не как заключающие договор, но как взятые вами в плен. И сверх этого вы постановили вести с нами эту войну, непримиримую и без объявления, против людей, бывших некогда вашими друзьями, против потомков сабинян, живущих вместе с вами25. Поэтому вследствие вашей жажды захватов не следует нам заключать с вами договора. Но я, уважая гнев богов, который вы презираете, и помня о родстве и бывшей некогда дружбе, даю каждому из вас возможность в одном одеянии невредимо пройти под ярмом, если вы поклянетесь отдать нам назад землю и все крепости, увести из городов ваших колонистов и никогда уже не воевать против самнитов».

6. Когда это было объявлено в лагере, то плач и стенание поднялись еще сильнее; ибо все считали, что хуже смерти этот позор прохождения под ярмом. Когда же они узнали и о всадниках26, вновь еще сильнее заплакали. Но вследствие недостатка продовольствия они приняли эти условия и принесли клятву; и сам Понтий, и римские консулы, которых было два — Постумий и Ветурий, а также два казначея27, четыре таксиарха28, двенадцать военных трибунов, — все, которые остались начальниками после погибших. Когда были принесены клятвы, Понтий, разрушив часть укрепления и положив на два копья, воткнутые в землю, третье копье, предложил каждому из римлян пройти под ним. Он дал им и несколько вьючных животных для больных и пищу, чтобы они могли дойти до Рима. Этот вид отпуска на волю, который здешние жители называют «пропустить под ярмом», имеет, мне кажется, то значение, чтобы опозорить подвергаемых подобному унижению как взятых в плен на войне.

7. Когда известие об этом несчастии пришло в город, поднялись рыдания и плач, как при всеобщей печали, причем женщины горько оплакивали позорно спасенных как умерших, сенат сложил с себя одежду с пурпурной каймой, торжества, браки и все другое тому подобное были запрещены на целый год, пока это бедствие не будет заглажено. Из выпущенных же одни бежали от стыда в поля, другие же ночью вошли в город; начальники же по необходимости вошли в город днем, и на них были возложены знаки их власти; но с тех пор они больше ничего не делали29.

V. [Suid., s. v. z{low]30. Вследствие восхищения (z{lon) его доблестью за Дентатом31 всюду следовал отряд отборных юношей в количестве восьмисот, готовых на все. И это было для сената большим затруднением при народных собраниях.

VI. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 343]32. Большое количество кельтов-сенонов33 сражались в союзе с тирренами против римлян. Римляне отправили послов в города сенонов и жаловались, что, будучи связаны союзом, они служат как наемники против римлян. Но этих послов с жезлами глашатаев и священным одеянием Бритомарий (Brit\mariw)34 разрубил на многие куски и разбросал, обвиняя римлян в том, что его отец, когда он воевал в Тиррении35, был убит римлянами. Консул Корнелий36, узнав в пути об этом преступлении, оставив войну с тирренами и со всей стремительностью пройдя через области сабинян и пицентинов, напал на города сенонов, предал их все огню и мечу, их женщин и детей обращал в рабство, всех же взрослых избивал кроме Бритомария, которого, подвергнув жестоким мучениям, он провел в своем триумфе.

2. Из сенонов же все те, которые были в Тиррении37, услыхав, что все сеноны истреблены, повели тирренов на Рим. Между тем произошло много событий: сеноны, не имея уже родных мест, куда бы они могли бежать, раздраженные всем происшедшим, напали на Домития (Domit}c)38 и погибли в большом количестве. Наконец же, они в безумии уничтожили сами себя. Таково было наказание, понесенное сенонами за противозаконие по отношению к послам.

VII. [Оттуда же; U., стр. 343]39 Корнелий40 на десяти палубных кораблях осматривал великую Элладу, когда бывший в это время в Таренте некий демагог Филохарид41, позорно проживший свою жизнь и за это именовавшийся Таидой42, напомнил тарентинцам старинный договор, чтобы римлянам не плавать дальше Лакинийского мыса43, и, подстрекнув их, убедил напасть на Корнелия. И вот тарентинцы потопили четыре его корабля, а один захватили вместе с экипажем. Затем, обвиняя туриев, что они, будучи эллинами, прибегли к римлянам против них и что они являются более всего виноватыми в том, что римляне переступили свои границы, тарентинцы изгнали знатнейших из их жителей, город разграбили, а римский гарнизон отпустили, дав обещание неприкосновенности44.

2. Узнав об этом, римляне отправили в Тарент послов, требуя, чтобы они вернули пленных, которых захватили не на войне, а когда они ехали для осмотра, и из туриев тех, которых они изгнали, возвратили в город, и то, что они у них разграбили, или цену того, что потеряно, возместили; им же самим выдали виновников этого противозакония, если они хотят быть друзьями римлян. С большим трудом и проволочками, они допустили послов на общее собрание, и, когда они выступили, стали издеваться, что они не всегда хорошо говорили по-гречески; смеялись они и над их одеждой и над пурпурной каймой. А некто Филонид45, человек, ведущий себя по-шутовски и любитель поглумиться, подойдя к Постумию, главе посольства, повернулся задом и, наклонившись вперед и подняв свою одежду, сневежничал на одежду посла46. И весь театр смеялся, как будто это было смешно. Постумий же, протянув запачканную одежду, сказал: «Большим количеством крови смоете это вы, радующиеся таким веселым зрелищам». И так как тарентинцы ничего не отвечали, послы удалились. А Постумий, не смыв бесчестия со своей одежды, показал ее римлянам.

3. Негодуя на это, народ приказал Эмилию47, воевавшему с самнитами, оставить в настоящее время борьбу с самнитами, вторгнуться в область тарентинцев и пригласить их вступить в переговоры на тех же условиях, которые предлагали послы, если же они не послушаются, воевать с ними всеми силами. И действительно, он предложил это тарентинцам, и они уже не смеялись, видя войско, но разделились почти поровну во мнениях, пока кто-то не сказал им, затруднявшимся и продолжавшим рассуждать, что выдать кого-нибудь — это значит быть уже порабощенным, воевать же одним — опасно. Если же мы захотим и полностью обладать свободой и воевать с равными силами, давайте призовем из Эпира царя Пирра и объявим его полководцем в этой войне. Так они и сделали48.

VIII. [Из сборника «О доблестях и пороках»; Val., стр. 553]49. После кораблекрушения Пирр, царь Эпира, пристал к Таренту, и тарентинцы тогда особенно стали тяготиться приближенными царя, силой вселившимися к ним и открыто насиловавшими их жен и детей. Когда же Пирр прекратил их сисситии и другие сходки и увеселения, как неподобающие военному времени, и заставил их заниматься военными упражнениями, определив смерть тем, кто не будет этим заниматься, тогда, совсем подавленные непривычными трудами и приказами, тарентинцы стали убегать из своего города, как из чужого, в поля. Но царь запер ворота и поставил стражу. Тогда тарентинцы совершенно ясно увидали свое неразумие.

IX. [Оттуда же, там же]50. Все те из римлян, которые находились в Регии для защиты и охраны города, чтобы он не потерпел чего-либо от врагов, и сами и Деций51, их начальник, позавидовав богатствам регинцев и подстерегши их, когда они пировали и веселились на празднике, перебили их и сошлись с их женами против их воли. Поводом к противозаконию они выставляли то, что регинцы якобы хотели предать гарнизон Пирру. И Деций вместо начальника гарнизона стал тираном и заключил дружбу с мамертинцами, которые жили на Сицилийском проливе и которые незадолго перед тем совершили то же самое преступление по отношению к своим хозяевам.

2. Когда же Деций стал страдать глазами и не доверял врачам, бывшим в Регии, его стал лечить вызванный им из Мессены уроженец Регия, задолго до того переселившийся в Мессену, так что никто не знал, что он был регинцем. Этот врач52 убедил его, Деция, для быстрейшего исцеления решиться вытерпеть горячие лекарства и, намазав его сжигающими и выедающими глаза мазями, велел ему терпеть боль, пока он не вернется, сам же тайно отплыл в Мессену. Деций, долгое время терпя боль, наконец, смыл мазь и нашел, что он потерял зрение.

3. Посланный римлянами для упорядочения тамошних дел, Фабриций отдал город оставшимся еще в живых регинцам, а из гарнизона виновников отпадения послал в Рим53, где они были подвергнуты бичеванию посредине площади54, головы у них были отрублены и тела выброшены непогребенными. Деций же, так как его, как слепого, стерегли без особого внимания ([melvw)55, сам на себя наложил руки.

X. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 345]56. Победив римлян и нуждаясь в пополнении войска после ожесточенного сражения, а также надеясь, что римляне тогда скорее всего склонятся на переговоры, Пирр, царь Эпира, послал в Рим фессалийца Кинея57, славившегося своим красноречием настолько, что его сравнивали с Демосфеном. Войдя в помещение сената, Киней говорил много похвального о царе и, в частности, указал на его умеренность и после борьбы, так как он не двинулся тотчас же ни на Рим, ни на лагерь побежденных; он предлагал им от имени Пирра мир, дружбу и союз, если они включат в эти условия тарентинцев, остальных же эллинов, живущих в Италии, оставят свободными и автономными, луканам же, самнитам, давниям и бруттиям отдадут все то, чем они владеют от них, захватив на войне. Когда это совершится, говорил он, Пирр отдаст им пленников без выкупа.

2. Римляне долгое время были в раздумье, удивленные и славой Пирра и понесенным поражением, пока Аппий Клавдий (Kla|diow), по прозвищу Цек (Ka`kow)58, уже к этому времени ослепший, приказав своим сыновьям привести себя в помещение сената, не сказал: «Я печалился, что не вижу; ныне же печалюсь, что слышу. Никогда не желал я ни видеть, ни слышать подобных мнений от вас, которые из-за одной неудачи так внезапно забыли себя и того, кто причинил вам это бедствие, и его самого и призывавших его хотят сделать друзьями вместо врагов, а приобретения предков отдать луканам и бруттиям. Что это обозначает другое, как не то, что римляне становятся подданными македонян. И это некоторые осмеливаются называть миром вместо рабства?» Сказав многое другое, подобное этому, и возбудив их гнев, Аппий внес предложение, чтобы Пирр, если он нуждается в дружбе и союзе с римлянами, удалившись из Италии, прислал послов, пока же он находится здесь, не считать его ни другом, ни союзником, ни судьей, ни посредником для римлян.

3. И вот сенат ответил Кинею то же самое, что говорил Аппий. Набиравшие два новых легиона для Левина59 объявили так: «если кто хочет заменить собой погибших, пусть записывается в войско». Киней, находившийся еще в Риме и видевший, как они, толкаясь, записывались в войско, сказал, как говорят, вернувшись к Пирру, что им приходится вести войну с гидрой60. Другие же говорят, что не Киней, а сам Пирр сказал это слово, видя войско римлян, более многочисленное, чем прежнее; дело в том, что и второй консул Корунканий61 прибыл к Левину из Тиррении62 со всеми силами. Говорят, также и другое сказал Киней о Риме на вопрос Пирра, а именно, что весь город (p\liw) состоит из полководцев, и когда Пирр удивился, то Киней, поправляя себя, сказал «скорее из царей (basil]vn), чем из полководцев»63. Не встретив со стороны сената никакой склонности к миру, Пирр двинулся на Рим, опустошая все. На пути он успел дойти до города Анагнии, но так как его войско было уже отягощено добычей и большим количеством пленников, он, отложив битву, повернул в Кампанию, послав вперед слонов, и распределил войско на зимовку по городам.

4. Послы римлян просили его отпустить за выкуп римских пленников или взамен взять из тарентинцев и других его союзников тех, которые находятся в их руках. На это Пирр сказал, что, согласно тому, что раньше говорил Киней, если они заключат договор, он даром отпустит пленников, но воюющим не даст против себя таких воинов и в таком количестве. Принял же он их по-царски и, узнав, что глава посольства Фабриций имеет большое влияние в городе, но что он очень беден, он старался сойтись с ним, говоря, что, если он устроит ему мир с римлянами, он возьмет его с собой в Эпир в качестве своего помощника по командованию войском и соучастника всех своих богатств. Он убеждал его уже сейчас взять деньги под предлогом, что он даст их тем, которые будут устраивать мир. Фабриций, засмеявшись, ничего ему не ответил об общественных делах, но сказал: «моей откровенности не вынесет никто из твоих друзей, ни ты сам, о царь; мою же бедность я благословляю более, чем богатство тиранов, связанное со страхом». Другие же говорят, что он сказал не так, но что «как бы эпироты, усвоив мои нравы, не предпочли меня тебе».

5. Как бы он, однако, ни ответил, Пирр, удивляясь величию его духа, придумал другой путь для заключения мира и послал пленных на праздник Кронии64 без охраны с тем условием, что, если город примет то, что предлагает Пирр, они остались бы дома и не считали бы себя пленными если же он этого не примет, чтобы они, отпраздновав) вернулись к нему. Им всем, хотя они усиленно умоляли и побуждали к заключению мира, сенат приказал, отпраздновав, вернуться к Пирру в назначенный день и положил смерть тем, которые задержатся после этого дня. Они же и это все точно исполнили, и Пирр решил, что ему во всяком случае придется опять воевать65.

XI. [Оттуда же, там же, стр. 348]66. 1. Пирра уже беспокоило положение дел с римлянами, смутили его и волнения у молоссов. Как раз в это время умер Агафокл, правитель Сицилии67, дочь которого Ланассу68 Пирр имел среди жен, и потому стал поглядывать вместо Италии на этот остров, который был для него более родным. Но он стыдился оставить призвавших его без какого-либо мира. Обрадовавшись поэтому предлогу, который представился ему благодаря возвращенному ему изменнику-перебежчику69, засвидетельствовать консулам свою благодарность, он послал в Рим Кинея70, чтобы тот подтвердил признательность царя за спасение и взамен этого отвел пленных без выкупа, а в то же время, всячески постарался заключить мир. Киней нес много подарков и мужчинам и женщинам, зная, что Рим любит деньги и любит подарки и что у римлян издревле женщины имеют большое значение.

2. Но относительно подарков они предостерегали друг друга, и говорят, что никто ничего не взял, ни мужчина, ни женщина. Ответили же они ему так же, как и прошлый раз: пусть Пирр, уйдя из Италии, присылает к ним послов без подарков; ибо они не откажутся ни от каких справедливых его требований. Послов же они и сами принимали великолепно и отослали взамен Пирру пленных из тарентинцев и других его союзников71. Пирр после этого отплыл в Сицилию72 со своими слонами и с восемью тысячами всадников, обещая своим союзникам, что из Сицилии он вернется в Италию. И он вернулся на третий год73, так как карфагеняне изгнали его из Сицилии.

XII. [Из сборника «О доблестях и пороках», V а 1., стр. 554]74. 1. После битвы и переговоров с римлянами Пирр переплыл в Сицилию, пообещав союзникам из Сицилии вернуться в Италию. И действительно, он вернулся на третий год, так как его изгнали оттуда карфагеняне, да и для сицилийцев он оказался тяжелым бременем благодаря постоям (jen}aiw)75, хорегиям, поставленным им гарнизонам и наложенным им податям. Став богатым в результате этих поборов, Пирр отплыл в Регий на ста десяти палубных судах и на много большем числе грузовых и быстроходных; но карфагеняне, вступив с ним в морское сражение, потопили у него семьдесят кораблей, а остальные сделали неспособными к плаванию, исключая только двенадцать76, с которыми Пирр бежал и наказал локров эпизефирских77 за то, что они перебили его гарнизон и убили начальника его, чинивших по отношению к ним насилия (|br}santaw)78. Жестоко и свирепо убивая и грабя их, Пирр не воздержался даже от грабежа посвященных Персефоне даров, с насмешкой сказав, что несвоевременное богопочитание — то же, что суеверный страх, а собрать богатство без труда дело благоразумия.

2. Когда он с награбленным вышел в открытое море, его захватила буря и одни из его кораблей потопила и уничтожила со всеми бывшими на них людьми, другие же выбросила на землю. Все же священные предметы волны пригнали к гавани локров, так что Пирр, хотя и поздно, почувствовав свое нечестие, возвратил эти вещи в святилище Персефоны и умилостивлял гнев богини многими жертвами. Но, когда жертвоприношения оказались неблагоприятными, он еще больше обезумел и перебил дававших ему советы относительно «святотатства или соглашавшихся с ним, когда он об этом говорил, или прислуживавших ему в этом деле. Вот какое бедствие постигло Пирра.

ИЗ [КНИГИ] О ВОЙНАХ В СИЦИЛИИ И НА ОСТАЛЬНЫХ ОСТРОВАХ

I. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 354]1. Когда и римляне и карфагеняне стали нуждаться в деньгах, то первые, истощенные военными расходами, не стали больше снаряжать флотов, но, набирая пешее войско, они каждый год посылали его в Ливию и Сицилию2, карфагеняне же отправили посольство к Птолемею, сыну Птолемея, сына Лага, царю Египта, желая занять у него две тысячи талантов. У Птолемея, же была дружба и с римлянами и с карфагенянами, поэтому он попытался, примирить их друг с другом. Потерпев неудачу, он сказал, что следует помогать друзьям против врагов, но не против друзей.

II. [Оттуда же, там же]. Карфагеняне, дважды потерпев за это время поражение на суше и дважды на море, где они считали себя намного превосходящими римлян, и уже испытывая недостаток и в деньгах, и в кораблях, и в людях, стали просить у Лутация3 перемирия и, получив его, отправили в Рим послов для переговоров о мире на умеренных, насколько это возможно, условиях (]pi braxyt]roiw)4; с послами они отправили и консула Атилия Регула, бывшего у них пленником, чтобы он уговорил своих сограждан заключить мир на этих условиях. Он прибыл как пленник, одетый по-финикийски, и, отстав от послов в помещении сената, объяснил сенаторам, что дела карфагенян находятся в плачевном состоянии, и убедил их или решительно продолжать войну, или заключить мир на более выгодных условиях. Когда он добровольно вернулся в Карфаген, карфагеняне убили его, набивши повсюду железных гвоздей в доски, между которыми он стоял, так, чтобы он не мог нигде прислониться, сами же заключили мир с более значительными уступками с их стороны.

2. Условия, на которых они договорились, были следующие5: пленников из числа римлян и перебежчиков, сколько их ни было у карфагенян, тотчас отдать римлянам и отказаться в пользу римлян от Сицилии и других меньших островов, которые находились около Сицилии; карфагеняне не должны начинать войны с сиракузянами или с тираном Сиракуз Гиероном, не должны набирать наемников в Италии, обязаны внести как контрибуцию римлянам за войну две тысячи эвбейских талантов в двадцать лет, привозя в Рим взнос каждого года. Эвбейский же талант имеет семь тысяч александрийских драхм. Этим окончилась первая война римлян и карфагенян из-за Сицилии, продолжавшаяся двадцать четыре года6. Во время этой войны у римлян погибло семьсот кораблей, у карфагенян — пятьсот. Таким образом, римляне овладели большей частью Сицилии, которой целиком раньше владели карфагеняне; на жителей острова они наложили подати и, распределив морские повинности между городами, стали посылать в Сицилию на каждый год претора. В вознаграждение за ту помощь, которую сиракузский тиран Гиерон оказал им в этой войне, они сделали его другом и союзником.

3. Когда окончилась эта война, кельты стали требовать от карфагенян платы, полагавшейся им еще со времени войны в Сицилии, и тех подарков, которые обещал им дать Гамилькар. Требовали того же и ливийцы; хотя они были подданными карфагенян, но со времени похода на Сицилию они возгордились, видя к тому же карфагенян слабыми и истощенными; ливийцы были раздражены на них за избиение трех тысяч своих сограждан, которых карфагеняне распяли за то, что они перешли на сторону римлян. Так как карфагеняне отказали и тем и другим, они соединенными силами взяли город Тинет7, и Утику, которая является величайшим городом Ливии после Карфагена; двинувшись оттуда, они звали к отпадению остальную Ливию, убедили выступить вместе с ними некоторых из номадов и приняли к себе большое число бежавших рабов, а все владения карфагенян подвергли опустошению. Теснимые отовсюду войной, карфагеняне обратились за помощью против ливийцев к римлянам как к своим союзникам. Римляне им не послали войска, но разрешили получать себе продовольствие из Италии и Сицилии и, только для этой войны, набирать наемников в Италии8. Они отправили и послов в Ливию, не смогут ли те прекратить войну; послы возвратились, ничего не достигнув. И карфагеняне всеми силами принялись за эту войну.

III. [Из сборника «О доблестях и пороках»; V а 1., стр. 558, и Suid., s. v. 'Epik|dhw9. Два брата, оба военачальники у сиракузян, Гиппократ и Эпикид 'Epik|dhw), с давнего времени недовольные римлянами, так как они никак не могли втянуть Сиракузы в войну, бежали к леонтинцам, враждовавшим с сиракузянами, и обвиняли своих сограждан в том, что в то время как Гиерон заключил мирный договор, касающийся всей) Сицилии, одни сиракузяне хотят заключить лишь для себя новый договор с римлянами. Леонтинцы пришли в негодование, а сиракузяне объявили, что, если кто принесет им голову Гиппократа или Эпикида, они дадут за это ему столько же весом золота; леонтинцы же выбрали у себя Гиппократа военачальником.

IV. [Оттуда же, V а 1., там же]10. Сикелы, и раньше негодовавшие на жестокость полководца Марцелла11, еще более были возбуждены тем обстоятельством, что он ворвался в Сиракузы, воспользовавшись предательством. Сикелы перешли на сторону Гиппократа и дали друг другу клятву не заключать мира12 друг без друга. Они послали ему и продовольствие и войско в количестве приблизительно до двадцати тысяч пеших и пяти тысяч всадников.

V. [Оттуда же, там же]. Ненавистному для всех13 Марцеллу не верили без клятв. Поэтому, когда сдавались ему тавромении14, он заключил с ними договор и поклялся, что он не поставит в город гарнизона и не будет производить из их среды набор.

VI. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 371]. 1. Считалось, что критяне с самого начала благоприятно относились к Митридату, царствовавшему в Понте, и говорилось, что во время его войны с римлянами они посылали ему наемников. Считалось достоверным также, что критяне из расположения к Митридату содействовали морским разбойникам, наводнявшим тогда моря, и явно помогали им, когда их преследовал Марк Антоний15. Когда Антоний отправил к ним послов, критяне не обратили на них внимания и ответили надменно. За это Антоний начал с ними тотчас войну, но действовал не очень удачно, однако был прозван за свои действия «Критским». Этот Антоний был отцом Марка Антония, воевавшего позднее при Акции с Цезарем, названным Августом. Но когда римляне постановили начать войну с критянами, критяне отправили послов в Рим для переговоров о мире16. Римляне приказали выдать им Ластена, воевавшего с Антонием, передать все разбойничьи суда и всех пленников из римлян, которых они имели, дать триста заложников и заплатить четыре тысячи талантов серебра.

2. Так как критяне не приняли этих условий, против них был выбран стратегом Метелл17. И в битве при Кидонии Метелл победил Ластена, и, когда тот бежал в Кносс, Панарес18 передал Метеллу Кидонию при условии, что он сам не потерпит ничего плохого. Когда Метелл осаждал Кносс, Ластен поджег свой дом, полный богатствами, и бежал из Кносса. И вот критяне, послав к Помпею Великому, бывшему полководцем в войне с морскими разбойниками и Митридатовой войне19, сказали, что, если он придет, они поручат себя ему. Он же, будучи тогда занят, велел Метеллу20 покинуть остров, так как, по его словам, не должно дальше воевать со сдавшимися; ибо он сам придет и примет этот остров под власть Рима. Но Метелл, не подумав подчиниться, продолжал войну, пока не покорил этот остров, заключив с Ластеном договор на тех же условиях, как и с Панаресом. Он справил триумф21 и был прозван Критским справедливее Антония, так как он подчинил остров.

VII. [Из сборника «О доблестях и пороках»; Val., стр. 558]. Клодий22, родом патриций, прозванный Пульхром, т. е. красавцем, любил жену Гая Цезаря. Будучи еще безбородым, он оделся женщиной с головы до пят и как женщина пришел в дом Гая ночью, когда туда можно было входить одним женщинам, так как справлялись мистерии23. Потеряв провожавшую его служанку и будучи открыт другими по голосу, он был оттуда выгнан.

ВОЙНА С ГАННИБАЛОМ

I. 1. В этом сочинении излагается, что карфагенянин Ганнибал, вторгшись из Иберии в Италию, испытал от римлян в течение шестнадцати лет, которые он там непрерывно воевал, пока карфагеняне, подвергаясь опасности в своем собственном городе, не призвали его в свои владения, а римляне не изгнали его. Какая же у Ганнибала была истинная причина вторжения и какой внешний предлог, в высшей степени точно показано в Иберийском сочинении; однако я опишу это и здесь для напоминания.

2. Гамилькар, который был прозван Баркой, отец этого Ганнибала, был начальником войск карфагенян в Сицилии, когда римляне и карфагеняне сражались друг с другом из-за этого острова1. Ввиду распространившегося мнения, что он плохо вел дела, он подвергался преследованиям со стороны врагов и, боясь исхода суда, устроил так, что до сдачи отчета о своих действиях он был выбран полководцем против номадов. Оказавшись же полезным в этой войне и ублаготворив войско грабежами и подарками, он повел его без разрешения общины карфагенян к Гадейрам и переправился через пролив в Иберию2, откуда он стал посылать богатую добычу в Карфаген, ублаготворяя народ, чтобы, если возможно, он не сердился на него за командование в Сицилии, а так как он приобрел большую область, слава его была велика, и он внушил карфагенянам желание овладеть всей Иберией, как будто это было легким делом. Закинфяне3 же и все другие эллины, бывшие в Иберии, прибегают к помощи римлян, и карфагенянам определена граница их владений в Иберии: они не должны переходить реки Ибера; и это было вписано в договор между римлянами и карфагенянами4. После же этого, организовав находящуюся под властью карфагенян Иберию, Барка гибнет, пав в каком-то сражении5, и полководцем после него становится Гасдрубал, зять Барки. Последнего на охоте убивает6 какой-то слуга7, господина которого Гасдрубал казнил.

3.8 Третьим после них полководцем в борьбе с иберами провозглашается войском вот этот Ганнибал, считавшийся воинственным и опытным в военных делах; он был сыном Барки и братом жены Гасдрубала; он был очень юным и еще как подросток постоянно находился при отце и зяте. И народ карфагенян постановил вручить ему командование9. Таким образом, Ганнибал, о котором я пишу дальше, становится полководцем карфагенян в области иберов; когда же враги Барки и Гасдрубала стали преследовать их друзей и презирали этого Ганнибала, как еще слишком молодого, Ганнибал, полагая, что это начало похода против него, и считая, что лично он будет в безопасности, если его отечество будет испытывать страх, стал приходить к мысли ввергнуть их в какую-либо великую войну. Он предполагал, как зто и оказалось на деле, что война между римлянами и карфагенянами будет длительной, ему же принесет великую славу сама попытка, даже если бы случилось, что он потерпит в ней неудачу; говорили, что когда он был еще мальчиком, отец заставил его поклясться у алтарей, что он никогда не перестанет вредить римлянам. Ввиду всего этого он задумал в нарушение договора перейти Ибер, и для того, чтобы иметь предлог, он подговорил некоторых выступить обвинением против закинфян10. Написав об этом тотчас же в Карфаген и прибавив, что римляне тайком возбуждают Иберию к отпадению от них, он получил от карфагенян разрешение действовать, как он найдет нужным. И вот, перейдя Ибер, он до основания разрушил город закинфян, вследствие чего был нарушен договор между римлянами и карфагенянами, заключенный ими после войны в Сицилии.

411. Все, что сделали в Иберии сам Ганнибал и бывшие после него другие полководцы карфагенян и римлян, излагается в книге об Иберийских войнах12; навербовав дополнительно как можно больше воинов из кельтиберов, ливийцев и других народов и передав наблюдение за Иберией брату своему Гасдрубалу, он перешел через Пиренейские горы в страну кельтов, ныне называемую Галатией13, ведя с собой девяносто тысяч пехотинцев, до двенадцати тысяч всадников и тридцать семь слонов. Из галатов одних подкупив, других уговорив, иных же принудив силой, он прошел через их страну. Подойдя к Альпийским горам и не находя ни одной дороги, по которой он мог бы пройти или подняться на горы (так как они очень отвесны), он все же, исполненный смелости, взобрался и на них; сильно страдая от глубокого снега и холода, рубя и поджигая лес, золу же поливая водой или уксусом и ставшие вследствие этого ломкими скалы разбивая железными колунами, он проложил себе таким образом дорогу, по которой и теперь ходят через горы и которая называется проходом Ганнибала. Поскольку у него уже ощущался недостаток в продовольствии, он стал торопиться, причем ему удавалось скрыть все это от римлян до тех пор, пока он не прибыл в Италию; с трудом лишь на шестой месяц, после того как он двинулся из Иберии, потеряв многих, он спустился с гор на равнину.

II, 5. Передохнув немного, он напал на Таврасию, город кельтов. Взяв его штурмом, он для устрашения остальных кельтов перебил пленных и, придя к реке Эридану, ныне называемому Падом, где римляне воевали с кельтами, именовавшимися бойями14, стал лагерем. Римский консул Публий Корнелий Сципион15, воевавший с карфагенянами в Иберии, узнав о вторжении Ганнибала в Италию, тоже16 оставив своего брата Гнея Корнелия Сципиона для устройства дел в Иберии, переплыл в Тиррению; двинувшись оттуда и собирая по дороге сколько мог союзников, он успел раньше Ганнибала подойти к Паду17. Он отправил в Рим Манлия18 и Атилия19, которые воевали с бойями, так как в присутствии консула им уже не полагалось командовать; сам же, взяв от них войско, стал выстраивать его для сражения с Ганнибалом. Когда произошел бой20 легковооруженных и всадников, римляне, окруженные ливийцами, бежали в лагерь и с наступлением ночи удалились в сильно укрепленную Плаценцию, перейдя Пад по мостам и разрушив их за собой. В свою очередь и Ганнибал, перекинув мосты через реку, перешел ее.

6. Это дело, совершившееся почти непосредственно после перехода Альпийских гор, сразу подняло у живущих там кельтов славу Ганнибала как непобедимого полководца и человека, пользующегося блестящим счастьем. Так как это были варвары, а кроме того исполненные к нему благоговейным страхом, Ганнибал, считая, что их можно обмануть по этим двум причинам, каждый день менял одеяние и прическу волос, постоянно прибегая все к новым и новым21 выдумкам; когда он проходил среди народов, кельты, видя его то стариком, то юношей, то человеком средних лет, постоянно меняющим свой облик, удивляясь, считали, что он причастен божественной природе.

Второй консул Семпроний22, будучи в это время в Сицилии и узнав о происшествии, прибыл на кораблях к Сципиону и стал лагерем на расстоянии сорока стадиев23 от него. Они намеревались на следующий день вступить в сражение. Между противниками протекала река Требия, которую римляне перешли до рассвета, погрузившись по грудь, а это было время зимнего солнцестояния, шел дождь и было холодно. Ганнибал же велел войску отдыхать до второго часа дня24 и только тогда вывел его в сражение.

7. Боевой строй обоих войск был следующий: конница и того и другого консула25 занимала крылья по обе стороны фаланги пехотинцев. Ганнибал против всадников поставил слонов, а против фаланги (r{ de f[laggi)26 пехотинцев; всадникам же он велел держаться спокойно позади слонов, пока он сам не даст им какого-либо приказа. Когда все вступили в бой, кони римлян бросились прочь от слонов, не вынося ни вида их, ни запаха. Пехотинцы же, хотя они и были измучены и вялы от холода, перехода через реку и бессонницы, однако смело напали на зверей, стали наносить им раны, а некоторым даже подрезали жилы и уже заставили вражеских пехотинцев отступать. Увидев это, Ганнибал дал коннице приказ зайти врагам в тыл. Так как римские всадники только что были рассеяны слонами и пехотинцы остались одни, причем попали в тяжелое положение и боялись окружения, отовсюду началось бегство в лагери. И некоторые римские воины погибли, настигнутые, как пехотинцы, всадниками, другие — вследствие поднявшихся вод реки: так как солнце растопило снег, река текла громадным потоком и нельзя было ни стать вследствие глубины, ни плыть вследствие тяжести оружия. Следуя за ними и заклиная их остановиться, будучи сам ранен27, Сципион едва не погиб и с трудом спасся в Кремону, унесенный туда на руках. Недалеко от Плаценции была небольшая стоянка для кораблей, напав на которую Ганнибал потерял четыреста воинов и сам был ранен28. С этого времени все стали на зимние квартиры: Сципион в Кремоне и Плаценции, Ганнибал — около Пада.

8. Римляне, находившиеся в городе, узнав о происшедшем и в третий раз уже потерпев поражение около Пада (ведь еще до Ганнибала они были побеждены бойями), стали собирать другое войско из своей среды с тем, чтобы с находящимися около Пада было тринадцать легионов, и от союзников потребовали вновь воинов в двойном количестве. Уже тогда легион у них имел пять тысяч пехотинцев и триста всадников29. Из этих одних они послали в Иберию, других — в Сардинию, так как и там шла война, третьих — в Сицилию. Но большинство вели против Ганнибала выбранные после Сципиона и Семпрония консулами Гней Сервилий и Гай Фламиний30. Из них Сервилий, поспешивший к Паду, принял командование от Сципиона (Сципион, назначенный проконсулом, отплыл в Иберию)31, Фламиний же с тридцатью тысячами пехотинцев и тремя тысячами всадников32 охранял Италию, расположенную внутри Апеннинских гор, которую одну и следовало бы назвать собственно Италией. Апеннины выходят из середины Альп по направлению к морю, и все то, что лежит направо от них, является настоящей Италией, то же, что налево и склоняется к Ионийскому33 морю, теперь и это — Италия, потому что и Тиррения34 стала теперь Италией, но одни из ее областей, по обе стороны Ионийского полуострова, населены эллинами, а остальные — кельтами, теми, которые впервые напав на Рим, сожгли город. Когда же, изгоняя их, Камилл преследовал кельтов до Апеннинских гор, они, как мне кажется, перевалив через эти горы, вместо своей родины поселились у Ионийского моря; и эту часть страны еще и теперь так называют — Галатская Италия35.

9. Итак, римляне разделили значительные свои военные силы на много частей и вели одновременно войну в разных местах; заметив это, Ганнибал с началом весны, ускользнув от противников ([lloyw)36, стал опустошать Тиррению и постепенно приближался к Риму. Когда он стал подходить ближе, римлян охватил страх, так как у них не было боеспособного войска. Однако из оставшихся граждан они вооружили восемь тысяч, во главе их поставили Центения, одного из выдающихся частных лиц, так как никакого начальства не было налицо, и послали его в страну омбриков37 к Плейстинскому38 озеру, чтобы он занял узкие проходы, которые представляют собой ближайшую дорогу к Риму. В то же время и Фламиний, охранявший с тридцатью тысячами войск внутреннюю Италию, заметив быстроту Ганнибала, быстро, не давая отдыха войску, переменил свою позицию. Отчасти боясь за город, да и сам будучи неопытным в военном деле, избранный на эту высокую должность39 благодаря заискиваниям перед народом, он торопился вступить в сражение с Ганнибалом.

10. Последний, заметив его поспешность и неопытность, укрылся за некоей горой и озером40 и, скрыв легковооруженных и всадников в горном проходе, разбил лагерь. Фламиний, увидя его на рассвете, немного приостановился, давая войску отдохнуть от марша, пока он укрепит лагерь, после же этого тотчас повел их, страдавших от бессонницы и тяжелого труда, в битву. Но когда появились из засады враги, Фламиний, оказавшись в середине между горой, озером и врагами, погиб и сам, и с ним двадцать тысяч воинов. Остальных в числе десяти тысяч, бежавших вместе в какое-то укрепленное местечко, помощник Ганнибала Магарбал, тоже имевший величайшую славу как полководец, не имея возможности легко захватить их силой и не считая нужным сражаться с отчаявшимися, убедил сложить оружие, обещав отпустить, куда они хотят. Когда они сложили оружие, он, взяв их, безоружными привел к Ганнибалу. Тот же, сказав, что Магарбал не был уполномочен без него заключать такой договор, тех из пленных, которые были из числа союзников, проявив чрезвычайную доброту, отпустил домой, стремясь таким человеколюбием привлечь их города, тех же, которые были из римлян, стал содержать в оковах41. Отдав добычу участвовавшим вместе с ним в походе кельтам, чтобы и их привлечь этой выгодой, он двинулся дальше, в то время как стоявший в области Пада полководец Сервилий, узнав уже о произошедшем, с сорока тысячами поспешил в Тиррению42, а Центений с восемью тысячами занял уже ущелье.

11. Ганнибал, увидев перед собой Плейстинское озеро и над ним гору и Центения, овладевшего горным проходом между ними, стал старательно расспрашивать проводников, нет ли какого-либо обходного пути. Когда они сказали, что торной дороги никакой нет, но все только кручи и ущелья, он все же послал этим путем легковооруженных и с ними Магарбала, чтобы ночью обойти гору. Прикинув, что они могли уже обойти гору, Ганнибал напал на Центения с фронта43. Когда с обеих сторон начался бой44, Магарбал, проявив особое рвение (p[ny prou|mvw), показался на вершине горы над ними и поднял боевой клич. Тотчас же началось бегство римлян и избиение попавших в окружение: три тысячи пало, восемьсот попало в плен; остальным с трудом удалось бежать. Бывшие в городе, узнав о случившемся и испугавшись, как бы Ганнибал немедленно не подошел к городу, стали сносить камни на стену и вооружать стариков; испытывая же недостаток в оружии, они стали брать из святилищ взятое как добычу в прежних войнах оружие, висевшее в них как украшение; и, как это бывало в минуты крайней опасности, они выбрали диктатором Фабия Максима45.

III, 12. Но Ганнибал, которого бог отвратил от этого намерения, повернул опять к Ионийскому морю и, идя по побережью, все предавал опустошению, забирая большую добычу. Консул Сервилий, следуя параллельно за ним, прибыл в Аримин, находясь на один день пути от Ганнибала; там он задержал свое войско и ободрил дружественных еще кельтов, пока диктатор Фабий Максим46, прибыв туда, не отослал Сервилия в Рим, так как по избрании диктатора тот не был уже ни консулом, ни полководцем, сам же, следуя по пятам за Ганнибалом, не вступал с ним в сражение, хотя тот часто его вызывал на это, но не позволял Ганнибалу осаждать какой бы то ни было город, сторожа и мешая ему. Так как страна была опустошена, то Ганнибал стал испытывать недостаток в продовольствии, и, опять обходя ее, каждый день выстраивал войско в боевом порядке, вызывая на бой противника. Но Фабий не вступал с ним в сражение, хотя Минуций Руф, который был у него начальником конницы, порицал его и даже писал в Рим друзьям, что Фабий медлит со сражением вследствие своей трусости. Когда Фабий временно отлучился в Рим ради каких-то жертвоприношений, Минуций, начальствуя над войском, завязал как-то битву с Ганнибалом и, считая, что он победил, тем решительнее написал донесение в Рим сенату, обвиняя Фабия, что он не хочет победить. И сенат постановил, когда Фабий уже вернулся в лагерь, чтобы начальник конницы имел с ним одинаковую власть47.

13. И вот они, поделив войско, располагались лагерями близко друг от друга, причем каждый оставался при своем мнении: Фабий считал, что Ганнибала надо истощить промедлением и попытаться не испытывать от него никаких поражений, Минуций — что надо решить дело битвой. Когда Минуций вступил в битву, Фабий, предвидя, что случится, поставил свое войско неподвижно поблизости и воинов Минуция, обращенных в бегство, принимал под свою защиту, воинов же Ганнибала, преследовавших бегущих, оттеснил. Фабий этим облегчил для Минуция постигшее его несчастье, нисколько не питая на него зла за клевету48. Минуций же, сознав свою неопытность, сложил власть и свою часть войска передал Фабию49, который считал, что для вступления в битву с человеком, который является мастером военного дела, есть одно только обстоятельство: необходимость. Об этом впоследствии часто вспоминал Август, который и сам не любил быстро решаться на сражения, предпочитая пользоваться скорее искусством, чем смелостью. Фабий опять, как и прежде, сторожил Ганнибала и мешал ему опустошать страну, не вступая с ним в сражение всем войском, но нападая только на рассеявшихся отдельными отрядами фуражиров и вполне определенно зная, что скоро Ганнибал будет испытывать недостаток продовольствия.

14. Когда оба войска приблизились к узкому горному проходу50, которого Ганнибал не предвидел, Фабий, послав вперед четыре тысячи воинов, занял его, а сам с остальными стал лагерем на укрепленном холме с другой стороны. Ганнибал же, когда заметил, что он попал в середину между Фабием и теми, которые стерегли теснины, почувствовал страх, как никогда раньше: он не видел никакого другого прохода — все состояло из отвесных и непроходимых скал, и он не надеялся победить Фабия или стоящих у теснин ввиду укрепленности их позиций. Находясь в таком безвыходном положении, Ганнибал перерезал бывших у него числом до пяти тысяч пленных, чтобы они в момент опасности не подняли восстания, быкам же, которые у него были в лагере (а их было большое количество), к их рогам он привязал факелы и, с наступлением ночи зажегши эти факелы, другие огни в лагере потушил и велел хранить глубокое молчание, самым же смелым из юношей приказал гнать быков со всей поспешностью вверх на те крутизны, которые были посередине между лагерем Фабия и ущельем. Быки, подгоняемые гнавшими их, а также из-за огня, который их жег, обезумев, изо всех сил лезли на крутизны, потом падали и снова лезли.

15. Римляне и с той и с другой стороны, видя, что в лагере Ганнибала темно и тихо, а в горах много всяких огней, не могли, как это бывает ночью, точно понять, что происходит. Фабий подозревал здесь какую-то хитрость Ганнибала, но не мог разгадать ее, держал войско неподвижно, считая, что ночью все подозрительно, стоявшие же в теснинах предположили, чего и хотел Ганнибал, а именно что он, попав в затруднительное положение, бежит, пробиваясь вверх по кручам; поэтому они покинули свои места и бросились туда, где появлялся огонь, рассчитывая захватить там Ганнибала, которому приходилось плохо. Как только Ганнибал увидел, что они спустились из теснин, он быстро бросился в эти теснины с самыми быстрыми из своих воинов, без света в полном молчании, чтобы остаться незамеченным; захватив их и укрепившись там, он дал знак трубой, и лагерь ответил ему громким криком, и внезапно всюду появился огонь. Только тогда римляне заметили обман; остальное же войско Ганнибала и те, которые гнали быков, безболезненно прошли к теснинам. Собрав их, он двинулся дальше. Так, сверх ожидания, Ганнибал тогда уцелел и сам и спас свое войско, и, двинувшись в Геронию51, находившуюся в Япигии, которая была полна хлебом, взял ее и, имея всего в изобилии, спокойно зимовал.

16. Фабий, и после этого продолжая придерживаться своей тактики, следовал за ним и стал лагерем на расстоянии десяти стадий от Геронии, имея между собой и Ганнибалом реку Ауфид52. Так как окончились шесть месяцев, на которые римляне выбирают диктаторов, то консулы Сервилий и Атилий53 вернулись к исполнению своих обязанностей и прибыли в лагерь, а Фабий отбыл в Рим54. В течение этой зимы у Ганнибала и у римлян были постоянные стычки между легковооруженными; и в них римляне оказывались более счастливыми, более храбрыми. Ганнибал всегда сообщал карфагенянам о происходящем, преувеличивая свои успехи, но тогда, так как у него погибло много воинов, он почувствовал недостаток в людях и просил войска и денег. Но враги, преследовавшие злыми насмешками все начинания Ганнибала, и тогда язвительно ответили, что они не понимают, в чем дело, ведь побеждающие не просят денег, но посылают их на родину, а Ганнибал просит, говоря в то же время, что побеждает. Под их влиянием карфагеняне не посылали ему ни войска, ни денег, и Ганнибал, оплакивая это, писал в Иберию своему брату Гасдрубалу, убеждая его в начале лета с войсками, какие только он может набрать, и деньгами вторгнуться в Италию и опустошить северные ее части, чтобы вся она была предана разграблению и римляне были ими поставлены в тяжелое положение с обеих сторон.

17. В таком положении были дела Ганнибала, римляне же, глубоко уязвленные размерами поражения Фламиния и Центения55, как претерпевшие нечто недостойное их и противное разуму и ужасное, и вообще не желая переносить войну, которая велась на их территории, полные гнева против Ганнибала, набрали в Риме четыре легиона воинов и отовсюду собирали союзников, направляя их в Япигию56. Они выбрали консулами за военную славу Луция Эмилия, перед тем воевавшего с иллирийцами, а за заискивание перед народом — Теренция Варрона, который с обычным для него тщеславием давал им много обещаний. А когда консулов провожали на войну, их просили решить войну битвой и не истощать государство долго затянувшейся войной, непрерывной военной службой, денежными взносами, голодом и бесплодием опустошенной земли57. Они, взяв с собой войско, находившееся в Япигии, и имея всего семьдесят тысяч пехотинцев и шесть тысяч всадников, стали лагерем около одной деревни, называемой Каннами58. Ганнибал разбил лагерь напротив римлян59. Будучи по природе воинственным и не вынося бездействия, особенно в это время, под давлением недостатка во всем, Ганнибал постоянно выстраивал войско для битвы, боясь, как бы наемники не перебежали из-за неуплаты жалованья или не разбрелись, добывая продовольствие. Поэтому он вызывал неприятелей на сражение.

18. Точка зрения консулов была следующей: Эмилий полагал, что надо медлить, истощая Ганнибала, который не будет в состоянии дальше выдержать вследствие недостатка продовольствия, и не вступать в сражение с полководцем и войском, вышколенным войнами и счастьем60, Теренций же, как и полагается человеку, заискивающему перед народом, полагал, что надо помнить о том, что наказал им народ, когда они отправлялись на войну, и возможно скорее решить войну битвой. К мнению Эмилия присоединялся консул прошлого года Сервилий, еще оставшийся при войске, к Теренцию же — все находившиеся в войске сенаторы и так называемые всадники61. Они спорили друг с другом, а Ганнибал, напав на вышедших за сеном или дровами, притворно сделал вид, что он побежден, и вот во время последней стражи62 двинул всю массу войска, как будто решил отступить. Видя это, Теренций вывел войско, чтобы преследовать бегущего Ганнибала, хотя Эмилий и тогда отговаривал его от этого намерения. Но так как он не послушался, Эмилий сам по себе стал производить птицегадания63, как это в обычае у римлян, и, послав к находившемуся уже в пути Теренцию, сказал, что день оказывается неблагоприятным. Тот вернулся, боясь показать, что он не повинуется птицегаданиям, но на глазах всего войска рвал на себе волосы и негодовал, как лишенный победы вследствие зависти своего сотоварища. И все войско негодовало вместе с ним.

IV, 19. Потерпев неудачу в своей попытке, Ганнибал тотчас же вернулся в лагерь, чем и открыл свой коварный план; однако и это не научило Теренция относиться с подозрением ко всем действиям Ганнибала, но, как он был в оружии64, ворвавшись в преторий65, к тому же в присутствии членов сената, примипилариев (taji[rxvn) и военных трибунов, он обвинял Эмилия, что тот воспользовался птицегаданиями как предлогом и лишил Рим явной победы, уклонившись из-за трусости или завидуя ему из-за соперничества. Когда он так кричал, охваченный гневом, стоявшее вокруг палатки войско слушало и поносило Эмилия. Последний напрасно приводил разумные доводы находящимся внутри палатки, но так как на сторону Теренция, кроме Сервилия, стали все остальные, он уступил. И на следующий день он сам выстроил войска, предводительствуя ими, ибо Теренций уступил ему это право. Ганнибал это заметил, но тогда не вышел против них (так как еще не сделал надлежащих распоряжений для битвы), на следующий же день оба войска спустились в равнину. Римляне были построены в три ряда, отстоящих друг от друга на небольшое расстояние, причем каждая часть их имела пеших в центре, а легковооруженных и всадников — с обеих сторон. Полководцы же стояли так: в центре Эмилий, на левом фланге Сервилий, Теренций же — с теми, которые стояли на правом фланге, каждый имел при себе по тысяче отборных всадников, чтобы они помогали попавшим в затруднительное положение. Так построились римляне.

20. Ганнибал, зная прежде всего, что в этой местности регулярно около полудня начинал дуть юго-восточный ветер, подымавший тучи пыли, занял такое место, где ветер дул бы им в спину; затем он заранее поместил в засаду на холм, поросший кустарником и изрезанный оврагами, всадников и легковооруженных, которым приказал, когда фаланги66 столкнутся и завяжется горячее дело и когда начнет дуть ветер, оказаться в тылу у неприятелей. А пятистам кельтиберам он велел вдобавок к длинным мечам надеть под одежду другие, более короткие мечи, сказав, что он сам, когда нужно, даст знак, что им делать. Все войско и он разделил на три части и всадников поставил на флангах широко растянутым строем, чтобы, если будет возможность, окружить врагов. На правом крыле он поставил брата своего Магона, на другом — племянника Ганнона; середину же он занял сам, так как ему была известна опытность Эмилия. С ним было две тысячи отборных всадников, а Магарбал, имея тысячу других, остался в резерве, чтобы помочь, если увидит, что свои попали где-нибудь в затруднительное положение. Действуя так, он затягивал время до второй половины дня (]w deyt]ran par]teinen _ran)67, ожидая, чтобы поскорее начался ветер.

21. Когда и на той и на другой стороне все было приведено в надлежащий порядок, полководцы объезжали ряды, воодушевляя своих, и напоминали: о родителях, детях и женах, о бывших раньше поражениях, и говоря, что в этой битве будет решаться вопрос об их спасении; Ганнибал же напоминал о прежних победах над этими же людьми, говоря, что позорно позволить побежденным победить своих победителей. Когда же зазвучали трубы и фаланги подняли крик, сперва легковооруженные стрелки, пращники и камнеметатели с обеих сторон, выбежав на середину, начали между собой сражение, после же них двинулись в бой и фаланги. Много тут было и крови и поту, так как с обеих сторон сражались с воодушевлением. В это время Ганнибал дает знак всадникам окружить вражеские фаланги, но римские всадники, хотя их было меньше, чем врагов, храбро сопротивлялись им и, растянув свой строй так, что он стал очень тонким, тем не менее бились очень решительно, и особенно те, которые стояли на левом фланге по направлению к морю. Поэтому Ганнибал и Магарбал вместе пустили на них тех всадников, которых имели вокруг себя, считая, что они своим ужасным варварским криком устрашат противников. Но те и этих встретили твердо и без страха.

22. Поскольку и эта попытка потерпела неудачу, Ганнибал дал знак пятистам кельтиберам68. Они, выбежав из строя, бросились к римлянам и протягивали им щиты, копья и мечи, которые были у них на виду, как будто они были перебежчиками. Сервилий, похвалив их, тотчас взял у них оружие и поставил их назад в одной, как он думал, одежде; он не считал целесообразным связывать перебежчиков на глазах врагов и не подозревал их, видя их в одних хитонах, да и времени подходящего не было среди такого напряжения боя. Другие отряды ливийцев, подняв сильный крик, сделали вид, что они бегут к горам. Этот крик был знаком для скрывавшихся в оврагах, чтобы они бросились на преследующих. И тотчас же легковооруженные и всадники показались из засады; одновременно поднялся сильный и удушливый ветер, с тучей пыли, дуя в лицо римлян; и это мешало им более всего видеть, что делается впереди у врагов. И удары копий и стрел у римлян во всех отношениях были слабее из-за противного ветра, у врагов же удары были более меткими, так как ветер подталкивал бросаемое ими оружие. Римские же солдаты, не видя ничего перед собой, не могли ни уклоняться от ударов, ни сами как следует бросать, сталкиваясь друг с другом; их ряды приходили в полное замешательство.

23. Тогда, видя, что наступил указанный им момент, те пятьсот кельтиберов, вытащив из-за пазух короткие мечи, убили первыми тех, позади кого они стояли; затем, схватив их более длинные мечи, щиты и копья, они напали по всей линии, устремляясь от одних на других, не щадя себя; и они-то и произвели главным образом наибольшее избиение, так как стояли позади всех. Большие и ужасные беды поразили тогда римлян: с фронта их теснили враги, с флангов они были окружены бывшими в засаде и избивались неприятелями, перемешивавшимися с ними. Они не могли повернуться против последних из-за наступавших на них с фронта, да и узнать их было не легко, так как у них были римские щиты. Сверх всего прочего римлянам особенно мешала пыль, так что они даже не могли понять, что происходит, но, как бывает при замешательстве и страхе, им все представлялось в больших размерах: им казалось, что и бывших в засаде было гораздо больше, также и относительно пятисот: хотя они знали, что их пятьсот, но им казалось, что все римское войско окружено всадниками и перебежчиками; и вот, повернув тыл, они беспорядочно побежали; первыми те, которые были на правом фланге, причем Теренций сам показал им пример к бегству; после же них — стоявшие на левом фланге, начальник которых Сервилий бросился к Эмилию, и около них собрались все лучшие из всадников и пехотинцев, около десяти тысяч.

24. Полководцы, а за ними все, которые были на конях, соскочив с коней, стали сражаться пешими, окруженные всадниками Ганнибала. И много блестящих подвигов совершили они, будучи опытными и храбрыми и, находясь в безнадежном положении, нападая на врагов, исполненные гнева; их истребляли отовсюду, и, разъезжая верхом вокруг них, Ганнибал то подстрекал своих, призывая покончить с этим остатком, чтобы довершить свою победу, то стыдил и упрекал, что, победив такое множество, они не могут одолеть немногих. Римляне же, пока с ними были Эмилий и Сервилий, и нанося сами удары и терпя большой урон, все же оставались в строю; когда же пали их полководцы, они, сильным натиском пробившись через середину врагов, стали разбегаться в разные стороны, одни — в лагери, которых было два, куда уже собрались бежавшие до них; и всех их оказалось около пятнадцати тысяч: Ганнибал, окружив лагерь, приставил к ним стражу; другие — около двух тысяч — бежали в Канны. Эти две тысячи сдались Ганнибалу. Немногие бежали в Канусий, а остальные в одиночку рассыпались по лесам.

25. Таков был конец битвы Ганнибала и римлян при Каннах, начавшейся немного позднее второго часа69, закончившейся же незадолго до двух часов ночи70; она еще и ныне известна у римлян как великое бедствие, так как в эти часы у них погибло пятьдесят тысяч71, большое число было взято в плен живыми, погибли многие и из сенаторов и с ними все военные трибуны и центурионы, а из самих полководцев два лучших. Самый же худший, бывший виновником этого несчастия, как только началось бегство, сам первый скрылся. Римляне, воюя уже два года с Ганнибалом в Италии, потеряли из своих граждан и из союзников до ста тысяч человек.

26. Ганнибал, одержав столь блестящую и редкую победу, применив в один день четыре стратегические хитрости: силу ветра, притворный переход перебежчиков, притворное бегство и скрытую в оврагах засаду, тотчас же после боя отправился осматривать убитых и, видя убитыми лучших из своих друзей, застонал и, заплакав, сказал, что ему не нужно другой такой победы. Говорят, что и до него такие же слова сказал Пирр, царь Эпира, который тоже одолел римлян в Италии с подобными же потерями72. Из бежавших с поля битвы те, которые собрались в большем лагере, вечером, выбрав себе предводителем Публия Семпрония, прорвались силой через охрану, поставленную Ганнибалом, но заснувшую от усталости, и около полуночи быстро дошли до Канусия в числе около десяти тысяч; пять тысяч же собравшиеся в меньшем лагере, на следующий день были взяты в плен Ганнибалом. Теренций, собрав остатки войска, попытался подбодрить убитых отчаянием и, поставив им начальником Сципиона, одного из военных трибунов, быстро уехал в Рим.

V, 27. В Риме же, когда пришло известие о несчастий, некоторые на улицах оплакивали своих близких, называя их по именам, и с воплями ожидали, что они сами вот-вот будут взяты в плен, женщины с детьми молились в храмах, чтобы наконец прекратились эти несчастия для государства, магистраты жертвоприношениями и обетами старались умилостивить богов, умоляя их, если над государством за что-нибудь тяготеет их гнев, чтобы они удовлетворились происшедшим. Сенат послал в Дельфы Квинта Фабия, историка этих событий73, чтобы вопросить о настоящем положении дел; с разрешения хозяев сенат освободил до восьми тысяч рабов74 и велел всем находящимся в городе готовить оружие и луки; даже при таком положении дел сенату удалось собрать некоторое количество воинов из союзников. Клавдия Марцелла, который должен был плыть в Сицилию, сенат, переменив решение, направил на войну с Ганнибалом. Марцелл дал часть флота своему сотоварищу Фурию75 и послал его в Сицилию; сам же, ведя рабов и тех, кого и сколько он мог собрать из граждан или союзников, всего до десяти тысяч пехотинцев и две тысячи всадников, двинулся в Теан и следил, что собирается делать Ганнибал.

28. Когда Ганнибал дал пленным позволение отправить в Рим послов относительно их участи: не захотят ли находящиеся в городе выкупить их за деньги. Выбранных пленными трех послов во главе с Гнеем Семпронием заставил поклясться в случае отказа римлян вернуться к нему. Родственники взятых в плен, обступив здание сената, заявляли, что каждый из них выкупит родных за свои деньги, и умоляли сенат разрешить им это, и народ вместе с ними плакал и просил; из сенаторов одни не считали правильным при столь больших несчастиях вредить государству потерей еще стольких граждан, освобождать рабов и пренебрегать возможностью освободить свободных76, другие же полагали, что не следует такой жалостью приучать солдат к бегству, но заставлять или, сражаясь, побеждать, или умирать, чтобы не могло сложиться убеждение, что беглец может заслужить жалость даже со стороны своих близких. Было приведено много примеров из прошлого для доказательства обоих мнений, и сенат не разрешил родственникам выкупить пленных, полагая, что при многих предстоящих еще опасностях не принесет пользы на будущее проявленное в настоящее время человеколюбие; жестокость же, пусть бы она казалась и печальной, будет полезна для будущего, а в настоящее время смелостью решения поразит Ганнибала. Итак, Семпроний и бывшие с ним двое из пленных вернулись к Ганнибалу. Некоторых из пленных Ганнибал тогда продал, некоторых же, охваченный гневом, велел убить, запрудил их телами реку и по такому мосту перешел через нее. Всех же тех, кто принадлежал к сенаторам или вообще к знатным, он заставил вступить друг с другом в единоборство, отцов с сыновьями, братьев с братьями, не упуская ни одного случая проявить презрительную жестокость, причем ливийцы были зрителями этого зрелища.

29. После этого, придя в область, подвластную римлянам, он опустошил ее и пододвинул осадные машины к Петелии77. Петелинов было немного, но они смело вместе с женами выступили против Ганнибала и совершили много славных подвигов. Они постоянно сжигали его машины, причем их жены сражались не менее мужественно, чем они. Становясь после каждого боя все малочисленнее, они больше всего страдали от голода. Заметив это, Ганнибал окружил их линией укреплений и поставил Ганнона78 во главе осады. Осажденные, поскольку их бедственное положение стало затягиваться, сначала выгнали бесполезных для сражений людей в пространство за своими укреплениями и смотрели на них, избиваемых Ганноном, без печали, считая, что, умирая, они получают лучшую долю. На этом же основании и остальные, доведенные до полного истощения, сделали вылазку против врагов, причем они и тогда совершили много славных подвигов, но, не будучи в силах из-за отсутствия пищи и слабости даже вернуться в город, они все были истреблены ливийцами. Ганнон взял город, причем из него бежали при этих обстоятельствах те немногие, которые могли бежать. Римляне, восхищенные их расположением к себе и невероятной решимостью, старательно собрали их, рассеявшихся по разным местам, и в количестве около восьмисот человек вернули и поселили после этой войны вновь на их родине.

3079. Так как всадники-кельтиберы, которые служили наемниками у Ганнибала, блестяще сражались, то римские полководцы в Иберии, попросив у городов, бывших под их властью, столько же (toso|sde)80 других всадников, послали их в Италию в противовес тем, которые были там у Ганнибала; они, встречаясь с соплеменниками, поскольку они стали лагерем близко от Ганнибала, привлекали их на свою сторону. Когда многие из них перешли к римлянам, как перебежчики, или просто бежали, то и оставшиеся не были верны Ганнибалу, подозреваемые им и сами подозревая его. Вот с этого-то времени дела у Ганнибала и пошли хуже.

31. Есть город в Давнии — Аргириппы ('Arg|rippa)81, который, как говорят, основал Диомед Аргосский. Некто Дасий, считавшийся потомком Диомеда, человек неустойчивый в своих убеждениях и недостойный Диомеда, после того как римляне потерпели около Канн большое поражение, побудил отечество отложиться от римлян к ливийцам82. Тогда же, когда у Ганнибала дела пошли плохо, он тайно верхом съездил в Рим и, введенный в сенат, сказал, что может83 исправить ошибку и вновь привлечь город на сторону римлян. Сенаторы же чуть его не убили и тотчас же выгнали из города. Он же, боясь и их и Ганнибала, скитался по стране, а его жену и детей Ганнибал сжег живыми, а Аргириппы, так как нашлись другие, сдавшие их, Фабий Максим84 взял ночью и, перебив всех ливийцев, которых нашел там, поставил в городе гарнизон.

VI, 3285. А Тарент, в котором римляне держали гарнизон, вот каким образом предал Кононей86. Кононей привык заниматься охотой и, всегда принося что-либо начальнику римского гарнизона Ливию87, сделался поэтому его приятелем. Так как в стране шла война, он сказал, что должно охотиться ночью и ночью приносить добычу. Поэтому, так как ночью ему отпирали ворота, он, условившись с Ганнибалом и взяв у него воинов, одних скрыл в какой-то заросли, вблизи города, другим велел следовать за собой на небольшом расстоянии, а третьим, одетым охотниками, — подойти вместе с ним, надев панцири и мечи под одежду. Дав им нести на шестах кабана, ночью он подошел к воротам. Когда сторожа, как обычно, открыли ему ворота, вошедшие вместе с ним тотчас же убили открывших ворота, а следовавшие за Кононеем спешно ворвались с ними, приняли тех, которые вышли из заросли, и открыли ворота Ганнибалу. Он, войдя внутрь, быстро овладел остальным городом и, привлекши на свою сторону тарентинцев, осадил акрополь, еще охраняемый римским гарнизоном.

33. Вот каким образом Кононей предал Тарент; римлян, которые занимали акрополь, было до пяти тысяч, и к ним присоединились некоторые из тарентинцев; также начальник гарнизона в Метапонте88 прибыл сюда с половиной своего гарнизона; у них был большой запас стрел и орудий, так что они могли легко со стен отражать Ганнибала. Но и у Ганнибала всего этого было в большом количестве. Итак, подведя башни, катапульты и черепахи, он раскачал некоторые из стен, серпами, привязанными к канатам, сорвал зубцы и обнажил стену. Римляне, пуская камни в машины, многие из них уничтожили, петлями отводили серпы, и, часто и внезапно делая вылазки, они всегда возвращались после того, как вносили какой-либо беспорядок в ряды врагов и из них многих убивали. Однажды, заметив, что поднялся сильный ветер, одни стали бросать со стены зажженные факелы, паклю и смолу на машины, а другие, сверх того сделав вылазку, подожгли их. Отказавшись от этой попытки, Ганнибал обложил город укреплениями, кроме той части, которая подходила к морю, так как это было невозможно. И, передав Ганнону89 руководство осадой, он удалился в область япигов.

34. У тарентинцев есть гавани, обращенные к северу, если въезжать с моря через пролив90, причем пролив этот запирался мостами91; тогда они были в руках римского гарнизона, который сам получал продовольствие с моря, а тарентинцам препятствовал снабжаться таким образом. Поэтому тарентинцы испытывали недостаток в продовольствии, пока, придя к ним, Ганнибал не научил их, перекопав проезжую дорогу, которая шла по середине города от гаваней к южному морю, сделать, таким образом, другой проход. Сделав это, они стали получать продовольствие, и, так как римский гарнизон не имел кораблей, тарентинцы своими триэрами, подплывая92 под стену, особенно когда не было сильного ветра, вредили римлянам: подвозившееся им продовольствие они отнимали, и римляне стали испытывать в нем недостаток. И когда фурийцы93 послали им на кораблях хлеб и триэры для охраны кораблей, тарентинцы и бывшие с ними ливийцы, узнав об этом и устроив засаду, захватили все корабли и с этим хлебом, и с самими людьми. Когда фурийцы стали часто посылать посольства и просили освободить захваченных в плен, тарентинцы старались приходивших к ним привлечь на сторону Ганнибала. И Ганнибал всех фурийцев, которых он имел пленниками, тотчас освободил. Они же силой заставили своих сограждан открыть ворота Ганнону. И вот фурийцы, желая сохранить Тарент для римлян, незаметно сами оказались под властью карфагенян; бывший же в городе римский гарнизон тайно уплыл в Брентесий94.

3595. Метапонтцы же, когда их начальник гарнизона ушел в Тарент, уведя половину своих воинов, перебили остальных, уже малочисленных, и присоединились к Ганнибалу. Присоединилась и Гераклея96, лежавшая между метапонтцами и фурийцами97, скорее от страха, чем сознательно. Дела Ганнибала вновь стали лучше. В следующем году и некоторые из луканов отпали от римлян; проконсул Семпроний Гракх98, двинувшись против них, воевал с ними. Некий лукан, из тех, которые еще оставались под властью римлян, по имени Флавий (Fl[oyiow)99, считавшийся другом и гостем Гракха, решив предать его, убедил его прийти в какое-то местечко, чтобы заключить договор с полководцами луканов якобы они раскаялись и хотят дать и получить обещания в верности. Ничего не подозревая, Гракх последовал за ним с тридцатью всадниками. Когда же его окружило большое число номадов, появившихся из засады, и Флавий ускакал к ним, Гракх, поняв его предательство, спешившись и совершив много подвигов, был изрублен со всеми своими спутниками, кроме троих: их одних взял в плен Ганнибал, хотя он приложил много усилий, чтобы взять живым римского проконсула. Хотя он так недостойно попал в засаду, но все же, восхищенный доблестью его кончины, Ганнибал похоронил (]uace) его100, а кости послал римлянам. После этого сам он провел лето в области япигов и старался собрать побольше хлеба

36. Когда же римляне решили напасть на капуанцев, Ганнибал послал Ганнона101 с тысячью пехотинцев и тысячью всадников, чтобы он ночью вошел в Капую. Он и вошел незаметно для римлян, и они с наступлением дня, как только увидали на стенах более многочисленных защитников, поняли происшедшее и тотчас отошли от города, но сперва собрали еще не сжатый хлеб капуанцев и других кампанцев. Когда кампанцы стали на это плакаться, Ганнибал сказал, что он имеет много хлеба в Япигии, и велел, послав за ним, брать, сколько они хотят. Они же послали не только вьючных животных и мужчин, но и женщин и детей, чтобы носить хлеб, не боясь уже ничего во время пути, так как в их область перешел из области япигов Ганнибал и стал лагерем у реки Калора102, близ Беневента, жителей которого одних боялись капуанцы, так как те еще оставались союзниками римлян. Но тогда, в присутствии Ганнибала, капуанцы презирали всех.

37103. Случилось, что Ганнибал, так как его вызвал Ганнон, ушел в область луканов, оставив большую часть снаряжения в лагере у Беневента с малой охраной; тогда один из римских консулов, командовавших войсками, — а их было два, Фульвий Флакк и Клавдий Аппий104 — узнав об этом, напал на кампанцев, переносивших хлеб, и, так как они к этому были не приготовлены, многих перебил, а хлеб отдал жителям Беневента; он взял и лагерь Ганнибала и все заготовленное в нем разграбил и, так как Ганнибал был еще в области луканов, окружил рвом Капую и за рвом обвел всю Капую по кругу стеной. Сделав вне этого укрепления другое, пространство между ними римляне сделали лагерем. Стенные выступы у них были обращены одни в сторону осаждаемых капуанцев, другие — в сторону подступающих извне, причем вид этого лагеря был наподобие большого города, имеющего в середине меньший. От внутренней стены кругового укрепления до Капуи расстояние было самое большее два стадия105; на этом пространстве каждый день, когда лучшие воины обеих сторон вызывали друг друга, происходило много столкновений и схваток, много единоборств, как в театре, окруженном стенами. Некий капуанец, по имени Таврея106, убегал во время единоборства от одного из римлян — Клавдия Аселла107, избавляясь от опасности, пока Аселл, натолкнувшись на стены капуанцев и не имея возможности на полном скаку повернуть коня, не ворвался стремительно через вражеские ворота в Капую и, проскакав через весь город, не выскочил через другие ворота к римлянам, стоявшим на другой стороне.

38108. И так он спасся, совершенно невероятным образом. Ганнибал же, обманувшись в успехе дела, из-за которого он был вызван в область луканов, обратился к Капуе, считая очень важным, чтобы такой большой и удачно расположенный город не оказался под властью римлян. Напав на круговое укрепление, но ничего не достигнув и не представляя, каким образом можно послать в город или хлеб, или войско, так как никто из тех, кто находился в городе, не мог к нему выйти из-за укрепления, охватывавшего город со всех сторон, он спешно двинулся со всем войском на Рим, узнав, что и римляне уже страдают от голода, а также надеясь, что этим он отвлечет римлян от Капуи или сам сделает нечто большее, чем освобождение Капуи. Стремительным походом пройдя земли многих враждебных народов, из которых одни не могли его удержать, а другие не делали даже попытки сопротивляться ему, он стал лагерем в тридцати двух стадиях109 от Рима на реке Аниене110.

39. Город пришел в такое смятение, как никогда раньше; своего войска у них не было никакого (все, какое было, находилось тогда в Кампании), тогда как внезапно на них напали столь большое вражеское войско и полководец доблестный и счастливый, не терпевший поражений. Однако те из способных носить оружие, которые были в городе, стали охранять ворота, старики поднялись на стену, женщины и дети подносили камни и стрелы. Бывшие в полях бегом собирались в город. Крик, плач, моления и взаимные подбадривания смешались в общий гул. Были из них и такие, которые, выйдя из города, стали разрушать мост на Анио. Некогда римляне, укрепив один маленький городок в области айканов111, назвали его от своей метрополии Альбой112; со временем вследствие небрежности произношения или порчи языка или для отличия от албанов они стали называть их альбесеями ('Albhs]aw)113. Из этих вот альбесеев тогда бегом примчались в Рим две тысячи человек, чтобы вместе пережить опасность, и, как только они прибыли, они вооружились и стали охранять ворота. Такое рвение из всех колоний проявил один только этот маленький городок, подобно тому, как и к афинянам в битве при Марафоне маленький город платейцев пришел на помощь, чтобы принять участие в защите от грозившей тогда опасности114.

40. Из римских полководцев Аппий остался у Капуи, так как казалось, что он и один сумеет взять Капую, а Фульвий Флакк115, двинувшись другими, чем Ганнибал, путями с невероятной быстротой, стал лагерем против Ганнибала, имея между собой и им реку Аниен. Ганнибал, найдя мост разрушенным, а Фульвия засевшим против него на другом берегу, решил обойти реку у ее истоков. Фульвий шел параллельно с ним по другому берегу, но Ганнибал и здесь его обманул, оставив всадников-номадов, которые по уходе войск перешли Аниен и стали опустошать поля римлян. Оказавшись у самого Рима и устрашив его, они, как им было приказано, вернулись к Ганнибалу. Сам же он, когда обошел истоки реки и до Рима осталось недалеко, как говорят, ночью с тремя телохранителями тайно осмотрел город, и, несмотря на то, что он заметил недостаток войска и охватившее всех смятение, он повернул обратно к Капуе116: или бог, как и в других случаях, и тогда отнял у него разум, или испугавшись доблести и счастья этого города, или, как он сам говорил советовавшим ему напасть на город, не желал кончать войны из страха перед карфагенянами, ибо тогда ему пришлось бы сложить командование. Ведь войско Фульвия ни в какой степени не могло равняться с войском Ганнибала. Фульвий следовал за уходившим Ганнибалом, мешая ему запасать фураж и остерегаясь подвергнуться нападению из засады.

VII, 41. Выждав безлунную ночь и заметив, что Фульвий вечером не успел построить стены, но, выкопав ров, оставив промежутки вместо ворот и сделав вместо стены насыпь, успокоился, Ганнибал тайно послал на естественно укрепленный холм, поднимавшийся над римским лагерем, всадников, которым сказал, чтобы они временно держались спокойно, пока римляне не начнут занимать холм, как свободный от людей, и, посадив на слонов индийцев, приказал им прорваться в лагерь Фульвия через промежутки, оставленные для ворот, а, как только смогут, и через насыпи. И, приказав некоторым трубачам и горнистам следовать за ними на небольшом расстоянии, он прибавил к этому, что, когда они окажутся внутри лагеря, одни должны, разбежавшись, произвести возможно больше смятения, чтобы показалось, что их очень много, другие же кричать по-латыни, что Фульвий, полководец римлян, приказывает, оставив лагерь, взойти на близлежащий холм117. Такова была военная хитрость Ганнибала, и в начале этого предприятия все шло так, как он задумал; и слоны вошли, затоптав сторожей, и трубачи делали свое дело, и смятение, неожиданно охватившее римлян, поднимавшихся со сна в темноте ночи, было ужасающим, слыша же от говоривших по-латыни, что приказано бежать на холм, они готовы были это выполнить.

42. Фульвий же, всегда ожидая какой-нибудь засады и подозревая что-либо подобное во всех действиях Ганнибала, или по врожденной ему рассудительности, или осененный божественным наитием, или получив точные сведения от пленника, Фульвий поспешно поставил трибунов на дорогах, ведших к холму, чтобы задерживать тех, которые по ним уже неслись туда, и разъяснять им, что этот приказ дал не римский полководец, а Ганнибал, устроивший там засаду. Сам же он, поставив на насыпях через короткие промежутки стражей, чтобы никто не вторгнулся извне, ходил по лагерю вместе с другими и громко сообщал, что все обстоит спокойно и что тех, которые вошли вместе со слонами, немного. Он велел повсюду зажечь факелы и развести костры, и тогда стала ясной малочисленность вошедших, так что римляне, совершенно проникнувшись к ним презрением и перейдя от прежнего страха к гневу, легко перебили их, так как они были безоружны и немногочисленны. Слоны, не имея свободного пространства, чтобы повернуться, запутывались между палаток и бараков; в узком пространстве огромные их тела представляли прекрасную цель для ударов; в конце концов, страдая от ран, придя в ярость ([ganakto~ntew)118, не имея возможности броситься на врагов, они скинули с себя своих вожаков, затоптали их в бешенстве и с ревом и, совершенно обезумев, вырвались из лагеря. Так Фульвий Флакк благодаря разумной твердости и искусству, встретившись с внезапной засадой, обошел Ганнибала и сохранил свое войско, всегда боявшееся козней Ганнибала119.

43. Потерпев неудачу в своей попытке, Ганнибал, перейдя в область луканов, зазимовал; и этот свирепый воин предался непривычной для него роскоши и любовным наслаждениям. И тотчас у него за малое время все переменилось. Фульвий возвратился в Капую к своему сотоварищу-полководцу, и оба стали усиленно теснить капуанцев, торопясь взять город зимой, пока Ганнибал отсутствовал. Капуанцы же, поскольку запасы продовольствия были у них исчерпаны и неоткуда было подвезти другие, отдали себя в руки консулов; сдались им и те из ливийцев, которые стояли как гарнизон, с самими полководцами, Ганноном (не тем, который был в Лукании)120 и Бостаром121. Римляне поставили в городе свой гарнизон и сколько ни нашли перебежчиков, у всех у них отрубили руки; из ливийцев знатных послали в Рим, остальных продали. Из самих капуанцев, наиболее виновных в отпадении они казнили, у остальных отняли только землю: вся она вокруг Капуи очень плодородна, так как это равнина. Так Капуя вновь перешла в руки римлян, и этим у ливийцев для ведения войны в Италии было отнято большое преимущество.

44122. В области бруттиев, которая составляет часть Италии123, один человек из занятого ливийцами города Тисии124, привыкший всегда грабить и доставлять добычу начальнику гарнизона, а вследствие этого ставший ему во всех отношениях приятелем и почти сотоварищем по власти, страдал, видя, как солдаты гарнизона насильничают над его отечеством. Поэтому, столковавшись с римским военачальником и дав и получив от него клятвы в верности, он всякий раз приводил в крепость как пленных нескольких римских солдат, а их оружие приносил как добычу. Когда их оказалось довольно много, он освободил и вооружил их, уничтожил гарнизон ливийцев и ввел другой от римлян. Когда немного позднее мимо них проходил Ганнибал, солдаты римского гарнизона, пораженные страхом, бежали в Регий, а тисиаты предали себя Ганнибалу. Виновников отпадения Ганнибал сжег, а в городе поставил другой гарнизон.

45. В городе япигов Салапиид125, подвластном ливийцам, было два человека, выдающихся из числа других родом, богатством и могуществом, но во многом отличных друг от друга. Из них Дасий стоял на стороне ливийцев, а Блатий на стороне римлян. Пока дела Ганнибала процветали, Блатий бездействовал; когда же дела римлян стали поправляться и многие из их владений они вновь вернули, Блатий стал убеждать своего врага объединиться с ним в заботах только об отечестве, чтобы не потерпеть чего-нибудь ужасного, если римляне возьмут силой их город. Тот, сделав вид, что соглашается, донес об этом Ганнибалу. И судил их Ганнибал, причем Дасий обвинял, Блатий защищался и говорил, что он подвергся навету вследствие вражды; уже и раньше предвидя это, Блатий дерзнул произнести такую речь перед врагом, считая, что его обвинителю не будет веры вследствие их взаимной вражды. Ганнибал, полагая, что не должно ни оставлять такого дела без внимания, ни сразу поверить сказанному врагом обвиняемого, отослал их, чтобы самому с собой обдумать это дело. Так как выход был очень узким, Блатий незаметно для других сказал Дасию: «Не будешь, приятель, спасать отечество?» Дасий же, немедленно закричав, сообщил это Ганнибалу.

46. Тогда Блатий, жалуясь и этим еще более вызывая к себе доверие, сказал, что он является жертвой заговора хитрого врага. «Этот», сказал он, «теперешний коварный замысел освобождает меня и от прежнего подозрения, если какое-нибудь было. Ведь кто и прежде мог бы доверить врагу такое дело, и теперь, если раньше он и поступил необдуманно, вновь во второй раз решился бы сказать то же самое человеку, недостойному доверия, выступившему обвинителем в этом самом деле, переживая еще опасность, находясь под судом и отрицая свою виновность, и при этом еще сказать в суде, где многие могли слышать, да и обвинитель равным образом тотчас же сообщил бы это? И если бы даже он внезапно оказался», говорил он, «благорасположенным и дружественным, то в чем он мог бы оказаться мне полезным в борьбе за отечество? Чего бы я требовал от него, который ничем не может помочь?» Мне кажется, что Блатий, опять предвидя все, что случилось, шепнул на ухо Дасию эту фразу и вызвал к нему еще большее недоверие; вследствие этого и Ганнибал стал меньше доверять сказанному прежде Дасием. Но даже и теперь, избегнув суда, Блатий не перестал переубеждать врага, одновременно презирая его, как ставшего недостойным доверия во всех отношениях. Дасий же вновь сделал вид, что соглашается, и просил указать ход задуманного отпадения. Ничего не опасаясь, Блатий сказал: «Я спешно уеду в один из римских лагерей» (указав ему один из самых далеких) «и, взяв войско, приведу сюда; ибо начальник того войска мне друг; ты же оставайся у меня здесь и наблюдай за внутренней жизнью города».

47. Так он сказал и тотчас же быстро уехал, тайно от Дасия, не в тот, на который он указал, лагерь, а в Рим, куда дорога была короче. Дав сенату заложником сына, он попросил тысячу всадников, с которыми спешно возвратился, предвидя, что должно произойти. Дасий, не видя врага в следующие дни, решил, что тот выполняет то, о чем он ему сообщил, как будто уже вполне доверяя ему. Итак, сочтя, что действительно Блатий отправился в тот более отдаленный лагерь, Дасий быстро отправился к Ганнибалу, рассчитывая, «что сумеет вернуться раньше его; при этом он сказал: «теперь я предам тебе Блатия с поличным, когда он будет вводить в город войско». Изложив произошедшее и взяв несколько воинов, он с поспешностью вернулся в родной город, полагая, что Блатий еще далеко. Но тот был уже в городе, только что туда прибыл, и, перебив гарнизон из ливийцев, бывший немногочисленным, стерег, чтобы никто не вышел из города; все остальные ворота он запер, те же, через которые должен был войти Дасий, одни оставил открытыми. И часть стены, которая прилегала к ним, он всю привел в такое состояние, чтобы она не вызывала подозрения; внутри же все было так перерыто рвами, чтобы ворвавшиеся за ворота не могли разбежаться по всему городу. Когда Дасий увидел ворота открытыми, он обрадовался, сочтя, что он предупредил врага, и, полный веселья, въехал в город. Блатий же, закрыв ворота, убил его и въехавших с ним, оттеснив их в узкое пространство, так что вследствие рвов они не имели возможности бежать. Лишь немногие из них, перескочив через стену, бежали.

VIII, 48. Так Блатий одолел Дасия, трижды применив против него коварство126. В то время Фульвий127, римский консул, осаждал Эрдонию128, вечером незаметно для него сюда подошел Ганнибал и, став поблизости, велел не зажигать огней и хранить молчание. Около рассвета, когда к тому же поднялся туман, он послал всадников напасть на римский лагерь. Римляне стали их отражать, правда, с некоторым смятением, как только что вставшие от сна, но храбро, так как видели перед собой немногих, откуда-то к ним явившихся. Ганнибал же с пехотой обошел город по другую сторону, чтобы одновременно и осмотреть место и внушить надежду находящимся внутри, пока во время обхода, или предвидя это, или случайно, он не столкнулся с римлянами и не окружил их. Тотчас же попав под перекрестные удары, они, безжалостно избиваемые врагами, погибали в большом количестве; было убито из них до восьми тысяч и сам консул Фульвий. Остальные, вскочив на какую-то насыпь перед лагерем, храбро отбиваясь, сохранили ее и помешали Ганнибалу взять лагерь129.

49. После этого римляне опустошали сторону отпавших япигов, Ганнибал же область кампанией, перешедших на сторону римлян, кроме одной Ателлы130. Жителей ее он переселил в Фурии, чтобы избавить их от бедствий войны, которую вели бруттии, луканы и япиги. Римляне поселили в Ателлу131 изгнанных из Нуцерии132 и, напав на еще подвластную Ганнибалу Авлонию133, взяли ее и, делая набеги, опустошали землю бруттиев. Тарент, где гарнизоном командовал Карталон134, они осадили с суши и с моря135. Так как карфагенян в наличности было мало, Карталон взял в гарнизон бруттиев. Начальник этих бруттиев был влюблен в женщину, брат которой, находясь в войске римлян, устроил через сестру, чтобы начальник сдался римлянам, когда они подведут осадные машины к той части стены, где он командовал. Вот каким образом римляне взяли Тарент, место, весьма важное для ведения войны и на земле и на море.

50. Ганнибал торопился к Таренту, но узнав, что он взят, очень огорченный, отправился в Фурии, а оттуда в Венусию136, где против него стали лагерем Клавдий Марцелл137, захвативший Сицилию, бывший тогда в пятый раз консулом, и Тит Криспин138; но они не решились начать битву139. Но Марцелл, увидев, как номады забирают какую-то добычу, и считая, что этих грабителей мало, быстро напал на них с тремястами всадников, полный к ним презрения, причем сам он шел впереди, будучи отважен в битвах и всегда готовый на опасность. Но когда внезапно появилось много ливийцев, отовсюду напавших на него, те из римлян, которые были в тылу, первыми бросились бежать. Марцелл же, считая, что они следуют за ним, продолжал храбро сражаться, пока, пораженный дротиком, не был убит140. Ганнибал, став около его тела, когда увидел раны, которые все были на груди, похвалил его как воина, но упрекнул как полководца. Сняв с его руки перстень с печатью, он торжественно предал его тело сожжению, а кости отослал сыну в лагерь римлян.

51. Гневаясь на салапинов141, Ганнибал поспешно, прежде чем смерть Марцелла стала многим известна, запечатал письма Марцелла печатью и послал отнести это письмо римского перебежчика, который должен был сообщить, что за ним идет войско Марцелла и что Марцелл велит его принять. Но жители Салапии только что получили письмо Криспина, разославшего всем уведомление, что печатью Марцелла овладел Ганнибал. Итак, вестника, чтобы, оставаясь, он не узнал, что они хотят сделать, они отослали, обещав сделать то, что приказано, сами же, вооружившись, ожидали на стенах очередного коварства. Когда подошел Ганнибал с номадами, которых он вооружил римским оружием, они при помощи военного приспособления подняли ворота, как будто действительно радуясь прибытию Марцелла, и, приняв внутрь столько, сколько они легко могли одолеть, они вновь при помощи того же приспособления опустили ворота. Вошедших они убили, а стоявших еще вне стен они сверху стали поражать и наносить им раны. И, потерпев неудачу в этой второй попытке взять город, Ганнибал отошел142.

52143. В это время и Гасдрубал, брат Ганнибала, с войском, которое он набрал в области кельтиберов, перешел в Италию и, так как кельты приняли его дружелюбно, перешел Альпийские горы, пройденные ранее Ганнибалом, в два месяца, а до того эта дорога потребовала у Ганнибала шесть месяцев. Он вторгся в Тиррению, ведя с собой сорок восемь тысяч пехотинцев, восемь тысяч всадников и пятнадцать слонов. Он отправил брату письмо, извещая, что он прибыл. Так как письмо было перехвачено римлянами, то консулы Салинатор и Нерон144, узнав из письма количество его войска, соединили вместе все свои силы и стали против него лагерем у города Сен (S{naw)145. Гасдрубал, вовсе не желая сражаться, но торопясь соединиться с братом, уклонялся от боя. И ночью, снявшись с лагеря, он двигался по болотам и топям около трудно переходимой реки, пока с наступлением дня римляне не захватили воинов Гасдрубала, находящихся в беспорядке и усталых от бессонницы и усилий, и многих из них вместе с начальниками, когда они еще собирались и строились, перебили, и в числе их самого Гасдрубала; многих они взяли в плен146 и освободили Италию от великого страха, так как Ганнибал стал бы для них непобедимым, если бы присоединил к своему и это войско.

53. Мне кажется, что бог вознаградил римлян за поражение при Каннах этой победой, которая недалеко отстояла от него по времени и в некотором отношении была ему равноценной, так как в обоих случаях погибли полководцы и количество погибшего войска было очень близко и в том и в другом случае; и пленных было много, одинаково и в той и в другой битве; в обоих случаях неприятели овладели лагерем и богатыми запасами противной стороны. Так попеременно Рим испытал и счастье и несчастье. Из кельтиберов же те, которые бежали из этого поражения, одни ушли домой, другие — к Ганнибалу.

54. Ганнибал был тяжело поражен внезапной гибелью брата и столь большого войска из-за незнакомства с дорогами. Имея уже четырнадцать лет непрерывных трудов с тех пор, как он начал воевать с римлянами в Италии, выбитый отовсюду, что он захватил раньше, он удалился в область бруттиев, народа, который один остался ему подвластным, и, ожидая новых войск, которые должны были прийти из Карфагена, бездействовал. И действительно они [т. е. карфагеняне] послали ему сто «круглых» грузовых судов, на которых были хлеб, войско и деньги, но так как ни один корабль с веслами их не сопровождал, ветер занес их в Сардинию, и военачальник Сардинии, выплыв против них на длинных147 кораблях, двадцать из них потопил, шестьдесят захватил; остальные карфагеняне бежали в Карфаген. Поэтому Ганнибал, еще более испытывая недостаток во всем и отказавшись от надежды на помощь от карфагенян, так как даже Магон148, набиравший наемников среди кельтов и лигуров, ему не посылал ничего, но выжидал, как в будущем сложатся дела, предвидя, что он [т. е. Ганнибал] не сможет больше оставаться в Италии, стал относиться без внимания даже к самим бруттиям, ставшим ему почти что чужими, накладывал на них очень большие поборы и переселил их из укрепленных городов в равнины, как собирающихся отпасть от него; многих из людей, обвинив, он казнил, чтобы присвоить их имущество.

IX, 55. В таком положении он находился, в Риме же были выбраны консулами Лициний Красс и Публий Сципион, завоевавший Иберию149, из них Красс стал лагерем против Ганнибала в области япигов, Сципион же убеждал народ, что они никогда не избавятся ни от карфагенян, ни от Ганнибала, которые мучат и истощают их в Италии, если римское войско не перейдет в Ливию и не поставит карфагенян перед опасностью у себя дома. Настойчиво им это доказав и убедив колебавшихся, Сципион сам был выбран полководцем для похода в Ливию и тотчас отплыл в Сицилион. Собрав там войско и обучив его, он внезапно отплыл в Локры, находящиеся в Италии, охраняемые гарнизоном Ганнибала; истребив этот гарнизон и передав город Племинию150, сам переправился в Ливию. Племиний, проявив по отношению к локрам всякого рода распущенность, оскорбительность обращения и жестокость, ограбил, наконец, и святилище Ферсефоны. Римляне казнили в тюрьме151 его и его друзей, участвовавших в его преступлениях, их имущество отдали локрам, чтобы поместить в сокровищницу богини и, разыскав все другое из украденного, что могли, остальное возместили богине из своего общественного казначейства.

56152. В то же самое время Красс привлек на свою сторону от Ганнибала Консентию153, большой город бруттиев, и шесть других. И так как в Риме от Зевса154 были страшные знамения, десять мужей155, посмотрев Сивиллины книги, сказали, что в Песинунт во Фригии, где фригийцы почитают Матерь богов, на этих днях нечто упадет с неба и что это должно привезти в Рим. Немного времени спустя было дано знать, что там упало изображение богини, и оно было доставлено в Рим. И ныне праздник Матери богов справляется в тот день, в который изображение было тогда привезено. Говорят, что корабль, который вез его, завязнув в иле реки Тибра, никакими средствами не мог быть сдвинут с места, пока, после того как прорицатели сказали, что он пойдет только в том случае, если его потащит женщина, чистая от общения с чужими мужами, Клавдия Квинта156, на которой тяготело обвинение в прелюбодеянии, но которая еще не подверглась суду, хотя ее роскошная жизнь и как будто бы вполне подтверждала его, не обратилась к богине с большой молитвой относительно своей невинности157 и не привязала ленту своего головного убора к кораблю. И богиня последовала. Клавдия, таким образом, вместо позорнейшей славы получила самую лучшую; но римлянами и до случая с Клавдией Сивиллины книги приказали привезти изображение из Фригии руками лучшего у них; они отправили считавшегося тогда лучшим у них Сципиона, прозвищем Насику158; это был сын Гнея Сципиона, начальствовавшего в Иберии и павшего в ней, двоюродный брат Сципиона, отнявшего гегемонию у карфагенян и первого прозванного Африканским. Так явилась в Рим богиня, благодаря лучшим мужам и женам159.

57. Когда в Ливии карфагеняне стали постоянно терпеть поражения от этого самого Сципиона, все из бруттиев, которые узнали это, отпали от Ганнибала и одни избивали, другие изгоняли его гарнизоны. Не имевшие же возможности сделать ни того, ни другого, тайно отправляли послов к сенату, указывая на свою необходимость подчиняться Ганнибалу и на свое желание перейти на сторону римлян. Ганнибал прибыл с войском в Петелию160, которую еще не занимали петелины; изгнав их, он еще раньше передал город бруттиям. Он обвинял их, что они отправили послов в Рим; когда же они отрицали это, он притворился, что верит им, «а чтобы», сказал он, «вы не находились даже под подозрением», он передал наиболее влиятельных номадам, чтобы стеречь каждого из них отдельно, у населения же отобрал оружие, а рабов, вооружив, поставил стражами города. Приходя и в другие города, он поступал подобным образом. Выбрав из фурийцев три тысячи наиболее расположенных к карфагенянам и пятьсот других из деревень, остальных он дал войску на разграбление. Оставив в городе сильный гарнизон, он переселил эти три тысячи пятьсот в Кротон, считая, что город расположен очень удачно, и сделав его себе казнохранилищем и исходным пунктом для походов на другие города.

58161. Когда же карфагеняне стали призывать его возможно скорее прийти на помощь отечеству, которое находится в опасности вследствие наступления Сципиона, и, чтобы он не медлил, послали к нему начальника флота Гасдрубала162, Ганнибал, хотя и был охвачен и скорбью и гневом, давно испытав по опыту недоверие и неблагодарность карфагенян к своим начальникам, и вместе с тем боялся обвинения за эту войну, как первый напавший на римлян в Иберии163, однако решил ввиду необходимости следовать за Гасдрубалом и стал готовить много кораблей, так как Италия обладала прекрасным лесом. Пренебрегая подвластными ему еще городами, как чужими, он решил все их разграбить и, обогатив войско, расположить его к себе на случай нареканий на него в Карфагене. Но, стыдясь сам нарушать договоры, он посылал начальника флота Гасдрубала под предлогом осмотра гарнизонов. Тот же, входя в каждый город, приказывал жителям его, чтобы они и их рабы, взяв сколько могут, удалились из города, а остальное отдавал на разграбление. Некоторые из них, узнав об этом, нападали на солдат гарнизонов, прежде чем приходил Гасдрубал, и бывало, что кое-где побеждали города, а кое-где солдаты гарнизона, и происходили повсеместная резня, насилие над женщинами, увод в плен девушек и все, что бывает в городах, взятых во время войны.

59. Сам же Ганнибал, зная, что воевавшие вместе с ним из италиков были хорошо обучены, убеждал их многими обещаниями отправиться с ним на войну в Ливию Из них боявшиеся наказания за свои преступления по отношению к родным городам, последовали за ним, охотно покидая родную землю, те же, которые ничем не погрешили против родины, колебались. И вот, собрав тех, которые требовали, чтобы их оставили, под предлогом, что он хочет им нечто сказать или поблагодарить за прошлое, или дать указание на будущее, он внезапно окружил их вооруженным войском и приказал своим выбрать себе из них, сколько они хотят, рабов. Когда одни выбрали, другие же стыдились порабощать себе своих боевых товарищей, совершивших вместе с ними столько подвигов, Ганнибал велел всех оставшихся перебить, чтобы такие храбрые люди не оказались полезными для римлян. Он перерезал у них сверх того и до четырех тысяч коней и множество вьючных животных, не имея возможности увезти все это в Ливию.

60. После этого, посадив все войско на корабли, он ожидал попутного ветра, оставив на земле немногих для охраны. Петелины и с ними другие италийцы напали на них и, перерезав некоторых из них, убежали. И вот Ганнибал отплыл в Ливию, после того как он целых шестнадцать лет опустошал Италию, заставил людей испытывать тысячи бедствий и часто доводил их до крайней опасности, а подвластным ему и союзникам чинил насилие как врагам; да ведь и раньше руководясь в обращении с ними не столько расположением к ним, сколько пользой для себя, он и теперь, не имея больше ничего, чем бы он мог воспользоваться от них, отнесся к ним бессердечно, как к врагам.

61. Когда Ганнибал отплыл, сенат всем другим народам Италии, которые перешли на его сторону, простил прошлое и объявил амнистию, и только у бруттиев, которые до конца были более всех преданы Ганнибалу, он отнял много земель и оружие, какое еще оставалось, после того как отобрал у них Ганнибал, и на будущее время сенат запретил бруттиям служить в войсках, как людям, которые не являются свободными, но велел следовать в качестве слуг за консулами и преторами, отправляющимися для управления народами164, для выполнения государственных работ в качестве служителей. Таков был конец вторжения Ганнибала в Италию165.

СОБЫТИЯ В ЛИВИИ

I, 1. Карфаген (Karxhd\na), находящийся в Африке, основали финикийцы за пятьдесят лет до взятия Илиона1, ойкистами же его были Зор (Zvrow) и Кархедон (Karxedvn), как говорят эллины2, а как считают римляне и сами карфагеняне — Дидона, происходившая из Тира3, мужа которой убил Пигмалион, бывший тираном Тира, причем он скрыл это дело. Но Дидона узнала об убийстве из сновидения и с большими сокровищами и людьми, которые бежали от тирании Пигмалиона, она на кораблях прибыла к тому месту Ливии, где теперь находится Карфаген. Не допущенные к высадке ливийцами, они стали просить разрешения взять для поселения столько земли, сколько может захватить бычья шкура. Ливийцы стали смеяться, что финикийцы просят такую малость, и к тому же они стыдились отказать в такой ничтожной просьбе. Особенно же они недоумевали, как может поместиться город на столь малом пространстве, и, желая увидать, что это у них за хитрость, они согласились дать, сколько они просили, и поклялись в этом. Прибывшие же, разрезав шкуру быка в виде одного очень узкого ремня, охватили им то место, где ныне находится акрополь карфагенян; поэтому он и называется Бирса (B|rsa)4.

2. С течением времени, двигаясь отсюда и превосходя окрестных жителей в военном деле, а также пользуясь кораблями и направив, как финикийцы, свою деятельность в сторону моря, они раскинули город вне Бирсы. Постепенно достигнув могущества, они овладели Ливией и большим пространством моря; они стали вести внешние войны, совершая походы в Сицилию, на Сардинию и на другие острова, которые находятся на этом море, а также в Иберию. Очень часто они стали посылать и колонии, и могущество их в военном отношении стало равно эллинскому, по богатству же стояло на втором месте после персидского. По прошествии семисот лет от синойкисма римляне отняли у них Сицилию5 и Сардинию, а после второй войны — и Иберию. Вторгаясь в пределы противника с огромными войсками, карфагеняне, когда предводительствовал ими Ганнибал, непрерывно в течение шестнадцати лет опустошали Италию, а римляне — Ливию, когда их полководцем был Корнелий Сципион Старший6, пока не лишили карфагенян гегемонии, и кораблей, и слонов и не приказали им внести в определенное время огромную сумму денег. Это второе перемирие между римлянами и карфагенянами продолжалось около пятидесяти лет, пока, нарушив его, они вступили друг с другом в третью и последнюю войну, в которой римляне, когда полководцем их был Сципион Младший, разрушили Карфаген и постановили предать проклятию это место. Но затем они снова населили его своими собственными людьми, поселив их очень близко от прежнего Карфагена, так как это место было самым удобным в Ливии. Из этого то, что произошло в Сицилии, излагается в книге о сицилийских делах7, произошедшее же в Иберии — в книге об Испанских войнах8, а все то, что сделал Ганнибал, вторгшись в Италию, изложено в книге о войне с Ганнибалом9; произошедшее же с самого начала в Ливии содержит эта книга.

310. Римляне начали вести военные дела в Ливии во время Сицилийской войны11: приплыв в Ливию на трехстах пятидесяти кораблях, взяв несколько городов и оставив полководцем при войске Атилия Регула12, который захватил еще двести других городов, перешедших к нему из-за ненависти к карфагенянам13, и, продолжая наступление, опустошал страну. Карфагеняне стали просить лакедемонян прислать им военачальника, полагая, что они несут поражения вследствие отсутствия надлежащей военной власти. Лакедемоняне послали им Ксантиппа14. Атилий же, который стоял лагерем около озера, двинулся на врагов вокруг озера в самую жару; его войско страдало от тяжести вооружения, жажды, духоты и изнурительного пути, к тому же с крутых холмов сверху его поражали камнями и стрелами15. Когда к вечеру он приблизился к врагам и их разделяла только река, он тотчас перешел реку, чтобы и этим испугать Ксантиппа16; но тот вывел через ворота из лагеря выстроенное в боевом порядке войско, надеясь, что он одолеет усталого и пострадавшего в пути врага и что самая ночь окажет помощь победителям. И действительно, Ксантипп не обманулся в этой надежде: из тридцати тысяч человек, которых вел Атилий, немногие17 с трудом бежали в город Аспиду18, все же остальные — одни погибли, другие же были взяты в плен. И в их числе стал пленником также и сам военачальник Атилий, бывший консулом.

419. Именно его немного спустя карфагеняне, устав от войны, послали в Рим вместе со своими послами с тем, чтобы он добился для них перемирия или же вернулся; и Атилий Регул, убедив при тайной встрече высших магистратов римлян твердо продолжать войну, вернулся на ожидавшую его гибель; карфагеняне казнили его, посадив в клетку с торчащими отовсюду гвоздями20. А для Ксантиппа его счастливая победа была началом несчастий: карфагеняне, чтобы не казалось, что столь славная победа была делом лакедемонян, сделав вид, что хотят почтить его многими дарами и отправить в Лакедемон на триэрах, поручили начальникам триэр утопить его вместе с плывшими с ним лаконцами21. Таким образом он понес наказание за свой подвиг, и таковы были успехи и неудачи римлян в первую войну в Ливии, пока карфагеняне не отдали римлянам Сицилии22. А как отдали, рассказано в книге о сицилийских делах23.

5. После этого у римлян и карфагенян был мир между собой, ливийцы же, которые, будучи подданными карфагенян, воевали вместе с ними в Сицилии, и из кельтов те, которые служили у них за плату, заявляя против карфагенян жалобы за невыплату жалования и неисполнение обещаний, стали воевать с ними весьма упорно24. Карфагеняне взывали о помощи к римлянам, так как они считались друзьями, и римляне разрешили им на одну войну набирать наемников из Италии, так как в договоре было запрещено и это. Послали они и посредников для установления мира, которых ливийцы не послушались, но заявили, что их города будут подвластны римлянам, если те захотят; но римляне не приняли их. Устроив благодаря многочисленному флоту блокаду городов, карфагеняне отняли у ливийцев возможность подвоза хлеба с моря. И так как и земля оставалась незасеянной, как это бывает во время войны, они победили ливийцев голодом, купцов же, которые плыли мимо, они грабили вследствие недостатка средств для жизни; купцов же римских, убивая, бросали в море, чтобы скрыть преступление25. И долгое время они это скрывали. Когда же совершаемое ими открылось, и римляне стали требовать возмещения, они отказывались, пока, после того как римляне постановили идти против них войной, они не отдали в возмещение Сардон26. И это было вписано в прежнее соглашение27.

II, 628. Немного времени спустя карфагеняне начали свои походы на Иберию и по частям подчиняли ее своей власти, пока закинфяне29 не обратились за помощью к римлянам, и карфагенянам в Иберии не была назначена граница с приказом не переходить за черту реки Ибера30. И этот договор карфагеняне нарушили, перейдя Ибер под начальством Ганнибала. Когда они переправились на тот берег, то Ганнибал, предоставив власть над войском в Иберии другим, сам вторгся в Италию; римские полководцы в Иберии, двое братьев Публий Корнелий Сципион и Гней Корнелий Сципион, проявив себя блестящими победами, оба погибли в сражении с врагами. Полководцы, которые были после них, действовали плохо, пока Сципион, сын того Публия Сципиона, который погиб в Иберии, приплыв туда31 и внушив всем, что он прибыл по воле божества и что относительно всего он пользуется божественным внушением, не стал одерживать блестящие победы, достигнув вследствие этого большой славы, он передал командование посланным ему на смену, а вернувшись в Рим, просил послать его полководцем в Ливию, чтобы заставить Ганнибала уйти из Италии и наказать карфагенян в их собственном отечестве32.

733. Из лиц, руководивших государством, некоторые возражали против этого, говоря, что неразумно в то время, как Италия опустела от столь значительных в недавнее время войн, когда ее еще опустошает Ганнибал, когда Магон на флангах набирает против нее наемниками лигуров и кельтов34, затевать поход в Ливию, что нечего протягивать руки к чужим землям, прежде чем не будет освобождена родная страна от настоящих бедствий; другие же думали, что карфагеняне, будучи теперь свободными от страха, ничем не беспокоимые дома, будут крепко держаться в Италии, но если у них начнется война на их родной земле, они пошлют и за Ганнибалом. Поэтому одержало верх мнение — отправить в Ливию Сципиона, хотя ему и не разрешили набирать войско в Италии, страдавшей еще от Ганнибала; добровольцев же, если такие есть, разрешили вести с собой и использовать тех, которые находились еще в Сицилии. Ему дали также возможность снарядить десять триэр и набрать для них экипаж, а также воспользоваться триэрами, бывшими в Сицилии. Не дали и денег, кроме тех, которые кто-нибудь по дружбе захочет дать Сципиону35. Так незаботливо относились вначале римляне к этой войне, оказавшейся для них вскоре величайшей и славнейшей.

8. А Сципион, как бы издавна предназначенный божественной волей на гибель Карфагена36, собрав кое-каких всадников и пехотинцев, самое большее до семи тысяч, переплыл в Сицилию, имея около себя триста отборных юношей, которым он велел следовать за собой без оружия. Набрав еще триста из богатых сицилийцев, он велел им прийти в определенный день с оружием и конями, самыми лучшими. Когда они прибыли, он предложил им, что если бы кто из них захотел, то он может дать вместо себя заместителя для военной службы. Когда все приняли его предложение, он вывел к ним триста своих, не имевших оружия, и приказал сицилийцам снарядить их вооружением. Они охотно стали передавать оружие и коней. Таким образом, Сципиону удалось иметь вместо сицилийцев триста юных италийцев, прекрасно снаряженных чужими конями и оружием, почувствовавших за это сразу к нему большую признательность; ими и впоследствии он пользовался во всем, как наиболее преданными ему37.

9. Узнав это, карфагеняне послали Гасдрубала, сына Гескона38, на охоту за слонами, а Магону, набиравшему наемников в Лигистине39, послали пехотинцев до шести тысяч, восемьсот всадников и семь слонов и присказали ему, присоединив сколько может других войск, вторгнуться в Тиррению, чтобы отвлечь Сципиона от Ливии. Но Магон и тогда продолжал медлить, не имея возможности соединиться с Ганнибалом, далеко отстоявшим от него, и все время выжидая40 будущих событий. Гасдрубал, вернувшись с охоты, стал набирать из карфагенян и ливийцев пехотинцев, числом тех и других до шести тысяч, и шестьсот всадников; он купил до пяти тысяч рабов, чтобы посадить их грести во флоте; он взял две тысячи всадников, кроме того, он вербовал и наемников, и всех обучал, находясь в двухстах стадиях от номадов Карфагена.

10. У номадов же в Ливии было много царей, каждый над своей частью, выше же всех был Сифакс41, имевший и у других племен исключительный почет. С другой стороны, у массилиев42, очень сильного племени, был сын царя Массанасса43, который вырос и воспитался в Карфагене; так как он был прекрасен по внешности и благороден характером, Гасдрубал, сын Гескона, не уступающий никому из карфагенян, предназначил ему в жены дочь, хотя Массанасса был номад, а он карфагенянин. Сосватав их, он, отправляясь полководцем в Иберию, взял с собой и юношу. Сифакс же, охваченный любовью к этой девушке, стал грабить владения карфагенян и Сципиону, приплывшему к нему из Иберии, обещал быть союзником, когда тот пойдет на карфагенян44. Заметив это и считая очень важным приобрести Сифакса в качестве союзника для войны против римлян, карфагеняне отдали ему девушку без ведома Гасдрубала и Массанассы, бывших в Иберии. Чрезвычайно страдая из-за этого, и Массанасса в свою очередь заключил союз в Иберии со Сципионом тайно, как он думал, от Гасдрубала45. Узнав об этом, Гасдрубал был глубоко оскорблен за юношу и за дочь, которые оба подверглись оскорблению, но хотел вместе с тем помочь отечеству, устранив Массанассу, и когда последний возвращался в Ливию из Иберии, вследствие смерти отца, он послал с ним в качестве провожатых всадников, которым приказал незаметно устроить на него покушение и убить его, как сумеют.

11. Заметив это, Массанасса ускользнул от них и старался укрепить унаследованную власть, собирая всадников, у которых и днем и ночью было одно дело: действуя большим количеством дротиков, все время налетать и отступать и опять налетать. И вся битва у них состоит в бегстве и преследовании. Эти номады умеют и переносить голод и зачастую питаться травой вместо хлеба; а пьют они вообще только воду. И конь у них совершенно не знает даже вкуса овса, всегда питаясь травой, пьет же с большими промежутками. Собрав таких всадников до двадцати тысяч, Массанасса выводил их на охоту или на грабеж других народов: он полагал, что это является и выгодным делом, и военным упражнением. Карфагеняне и Сифакс, считая, что приготовления юноши направлены против них (так как они не могли не сознавать, что оскорбили его), решили воевать сначала с ним, пока не покончат, и тогда уже встретиться с римлянами.

12. Сифакс и карфагеняне намного превосходили его численностью, но отправились они в поход с повозками и тяжелым багажом для всякого рода роскошной жизни, Массанасса же для всех был примером перенесения трудностей, у него была только конница и не было ни вьючных животных, ни продовольствия. Поэтому он легко и убегал, и нападал, и отступал в недоступные места. Часто, уже будучи окружен, он разделял войско на мелкие отряды, чтобы они убегали по частям, кто как может. Сам же он скрывался где-либо с немногими, пока ночью или вечером к нему в назначенное место не собирался весь отряд. Однажды он сам-третей скрывался, спрятавшись в пещере, когда вокруг пещеры стояли лагерем враги. Он не имел определенного места для лагеря, но все его военное искусство более всего состояло в том, чтобы скрывать, где когда он бывает. Поэтому враги не имели возможности непрерывно (synexvw)46 нападать на него, но только отражали его нападения. Что бы им ни захватывалось под вечер — местечко, деревня или город, — все давало ему возможность получать продовольствие каждый день: грабя все, он разделял награбленное между всеми. Поэтому к нему стекались многие из номадов, хотя он не платил определенного жалованья зачисленным в строй, но они получали значительные выгоды.

III, 1347. Так Массанасса воевал с карфагенянами. Сципион же, когда у него все было приведено в надлежащий порядок в Сицилии, принес жертвы Зевсу и Посейдону и отправился в Ливию на пятидесяти двух длинных кораблях, на четырехстах грузовых; много следовало за ним разведочных и мелких судов. Он вел войско в количестве шестнадцати тысяч пеших и тысячи шестисот всадников48. Вез он с собой метательное и оборонительное оружие, разнообразные машины и много продовольствия. Так совершал свою переправу Сципион. Узнав об этом, карфагеняне и Сифакс решили в настоящий момент обмануть Массанассу и притворно заключить (|pagag]suai)49 с ним дружбу до того времени, пока они не одолеют Сципиона. Массанасса не мог не знать, что его собираются обмануть; отвечая на коварство коварством и сообщая все Сципиону, он прибыл к Гасдрубалу, как заключивший с ним мир, со своими всадниками. И они стали лагерем недалеко друг от друга, около города Утики: Гасдрубал с Сифаксом и отдельно Массанасса; около Утики стал лагерем и Сципион, занесенный сюда ветрами. Гасдрубал отстоял от него на небольшое расстояние, имея войска до двадцати тысяч пехотинцев, семи тысяч всадников и ста сорока слонов50.

14. Между тем Сифакс, или боясь, или оказавшись отчасти неверным по отношению к обеим сторонам, под предлогом, что соседние варвары проявляют враждебные действия против державы, уехал домой; а Сципион стал посылать небольшие отряды, чтобы вступать в схватки с Гасдрубалом, и даже из городов некоторые присоединились к нему. Ночью тайно Массанасса прибыл в лагерь Сципиона и, дружески принятый, научил его на следующий день послать не более пяти тысяч человек в засаду, небольшую крепость, отстоявшую от Утики стадиев на тридцать, где есть башня, выстроенная тираном сиракузян Агафоклом51. С наступлением дня Массанасса стал убеждать Гасдрубала послать начальника конницы Ганнона разведать число врагов и быстро занять Утику, чтобы ввиду приближения врагов ее жители не устроили какого-либо переворота, а сам обещал, если ему будет приказано, следовать за ним. И вот Ганнон повел тысячу отборных карфагенских всадников и некоторое количество ливийцев, Массанасса же вел своих номадов; как только они прибыли к башне и Ганнон с небольшим числом всадников поскакал в Утику, появилась некоторая часть тех, которые находились в засаде, и Массанасса велел стоявшему во главе карфагенских всадников напасть на врагов, так как (_w)52, говорил он, их мало. И сам следовал на близком расстоянии, как бы собираясь им помогать. Когда ливийцы оказались в середине между римлянами и Массанассой, бывшие в засаде появились в большем количестве и с обеих сторон, перекололи их копьями, римляне с одной стороны и Массанасса — с другой, кроме четырехсот, которые были взяты в плен53. Когда все это было закончено, Массанасса спешно двинулся, как друг, навстречу возвращающемуся (]pani\nti)54 Ганнону; захватив Ганнона, он отвел его в лагерь Сципиона и отдал его Гасдрубалу в обмен на свою мать.

15. После этого Сципион и Массанасса опустошали страну и освобождали тех из римлян, которые скованными, копали на полях землю; они были присланы Ганнибалом из Иберии или Сицилии, или из самой Италии. Когда они осаждали большой город, которому было название Лоха55, и перенесли много трудностей, и когда уже приставлены были к стенам лестницы, жители Лохи через глашатаев дали знать, что, если они получат обещание сохранить им жизнь, они покинут город. И Сципион приказал трубить отбой, чтобы отозвать войско; но воины вследствие гнева за то, что они претерпели, не послушались приказа и, взойдя на стены, стали избивать женщин и детей; оставшихся в живых жителей Лохи Сципион отпустил невредимыми, а войско лишил добычи, относительно же центурионов, которые оказались виновными в непослушании, велел перед всем собранием солдат бросить жребий и троих, на которых пал жребий, наказал смертью. Совершив это, он стал опять грабить страну. Гасдрубал же устроил им засаду, послав начальника конницы Магона с фронта, сам же двинувшись с тыла. Оказавшись между ними, Сципион и Массанасса разделили между собой командование боем и, обратившись каждый из них на каждого из врагов, убили пять тысяч ливийцев, тысячу восемьсот взяли в плен, остальных же загнали в скалы.

16. Тотчас после этого Сципион напал и с суши и с моря на Утику; соединив две пентеры, он поставил на них башню, откуда и посылал на врагов стрелы в три локтя длиной, большие камни и тем причинил врагам много потерь, но и сам взамен много потерпел, так как его корабли разбивались; он воздвиг большие валы и, когда ему удавалось приблизиться, громил стену таранами, срезая косами шкуры и все другое, что было повешено на ней в качестве прикрытия. Жители города подрывали насыпи, отводили петлями косы и ослабляли силу таранов, набрасывая наискось бревна; они делали вылазки с огнем на машины, когда им удавалось подстеречь дуновение ветра в их сторону. Поэтому Сципион, отказавшись от мысли взять таким образом город, перешел к его осаде.

17. Сифакс, узнав о происходящем, пришел с войском и остановился недалеко от Гасдрубала. Еще притворяясь, что он друг обеим сторонам, и решив затянуть войну, пока у карфагенян не появятся другие уже строящиеся корабли и не придут какие-либо наемники из кельтов и лигуров, он попытался стать посредником в переговорах и считал справедливым, чтобы ни римляне не вторгались воевать в Ливию, ни карфагеняне в Италию и чтобы римляне удержали Сицилию, Сардинию и, если они имеют, какие-нибудь другие острова, а также Иберию. Если же кто отвергнет эти условия, он будет союзником, сказал он, тex кто их примет. Он одновременно делал это и пытался привлечь к себе Массанассу, обещая закрепить за ним державу массилиев и из дочерей, а их было три, отдать за него замуж, какую он захочет. Тот, кто должен был это сказать Массанассе, имел с собой и золото, чтобы, если Массанасса не будет им убежден, дать тому из его слуг, который пообещает убить Массанассу. Посланный, не убедив Массанассу, дал кому-то золото для убийства Массанассы; тот же, взяв золото, показал его Массанассе и уличил давшего.

1856. Сифакс, не надеясь после этого, что сможет долее обманывать, явно соединился с карфагенянами и взял с помощью предательства город Толунт, находившийся внутри страны57, где было военное снаряжение римлян и много хлеба, из охранявших его он перебил тех, кто не захотел уйти под охраной договора, и вызвал к себе многих других из номадов. Были у них уже и наемники, и корабли их были в полном порядке, так что было решено воевать так, чтобы Сифакс двинулся на осаждавших Утику, Гасдрубал же — на лагерь Сципиона. Корабли они решили направить против кораблей, и произойти все это должно было на следующий день одновременно, чтобы римляне не могли противостоять им ввиду малочисленности.

IV, 19. Узнав об этом уже ночью от каких-то номадов, Массанасса передал это Сципиону. Последний испугался и опасался, что войско, разделенное у него на много частей, окажется всюду слабейшим. Поэтому тотчас же ночью он созвал на совещание начальников, и, так как все затруднялись, он после долгого раздумья сказал: «Нам нужны, о друзья, смелость и быстрота, и отчаянная битва. Предупредим врагов, напав на них. Сколько выгоо мы из этого извлечем, вы уже сами поймете. Их поразит неожиданность нашего появления и самая невероятность поступка, что мы, будучи малочисленное их, нападаем первыми; мы будем оперировать не разбитым на многие части войском, но собранным вместе, и поведем его не на всех врагов сразу, но на тех, кого мы выберем первыми. Каждый из них стоит сам по себе; и мы будем, сражаясь с ними по частям, равны им по численности, смелостью же и счастьем мы превосходим их. И если бог даст нам одолеть первых, к остальным мы сможем отнестись с презрением. На кого же из них прежде всего надо напасть, какое время и какой будет способ нападения, если вам угодно, я скажу вам свое мнение».

20. Когда все согласно просили его об этом, он сказал: «Что касается времени, то надо действовать тотчас после этого совещания, пока еще ночь, когда и наше нападение будет для врагов страшнее, когда у них ничего не будет готово и когда никто из их союзников не сможет им помочь в темноте. Только так предупредим мы их планы, поскольку нам известно, что на следующий день они нападут на нас. У них три лагеря, корабли далеко, и нельзя ночью нападать на корабли, Гасдрубал же и Сифакс недалеко друг от друга. Из этих двоих Гасдрубал является главой войны, Сифакс же ночью не решится ни на какой труд, как варвар, изнеженный и полный страха. Итак, мы нападем на Гасдрубала со всем войском; этому вот Массанассе поручим устроить засаду против Сифакса, если бы тот все же сверх ожидания вышел из лагеря. Мы, пехотинцы, направимся к валу Гасдрубала и, окружив его, нападем со всех сторон с доброй надеждой и со стремительной смелостью: настоящие обстоятельства требуют более всего этих двух качеств. Всадников (ведь, пока еще ночь, ими пользоваться нельзя), я пошлю вперед окружить лагерь врагов на более далеком расстоянии, чтобы, если мы уступим силе, они приняли и прикрыли нас и мы могли прибегнуть к их дружеской помощи, если же мы одолеем, преследовали бы их выбегающих и приканчивали их».

21. Сказав это и распустив начальников для вооружения войска, он сам стал приносить жертвы Смелости и Страху58, чтобы ничто, как это бывает ночью, не навело паники на его войско, но чтобы войско у него выказало возможно большую храбрость. Приблизительно в третью стражу59 он дал знак к выступлению приглушенным звуком труб, и столь значительное войско стало двигаться в глубоком молчании, пока всадники не окружили врагов, а пехотинцы не подошли к их рву. Тогда со смешанным криком, затрубив одновременно во все трубы и рожки для устрашения врагов, они столкнули сторожей со сторожевых постов, стали засыпать ров и вытаскивать столбы лагерной ограды. Самые смелые, прорвавшись вперед, подожгли несколько палаток. Ливийцы, пораженные страхом, вскакивали со сна, хватались за оружие и беспорядочно неслись строиться в ряды; из-за шума они не слушали приказаний, да и сам полководец не знал точно, что происходит. Между тем их, вскочивших на ноги, еще вооружавшихся и приведенных в смятение, римляне захватывали, поджигали еще большее число палаток и бывших на ногах убивали. Для ливийцев же крик врагов, их вид и действия были очень страшны, как это бывает ночью и вследствие неведения происходящего бедствия. Считая, что лагерь взят, страшась огня подожженных палаток, они сами выбегали из них и устремлялись на равнину, как в более безопасное место; отсюда вразброд, как кому удавалось, они разбегались в беспорядке и, натыкаясь на римских всадников, которые стояли вокруг лагеря, погибали.

22. Сифакс, еще ночью услыхав крик и увидев огонь, не вышел из лагеря, послал некоторых из всадников помочь Гасдрубалу; однако Массанасса, внезапно напав на них, произвел большое избиение. С наступлением дня, узнав, что Гасдрубал уже бежал, что из его войска одни погибли, другие взяты в плен врагами, а остальные рассеялись, и что римляне владеют его лагерем со всем снаряжением, Сифакс снялся с лагеря, бросившись бежать в смятении внутрь страны и оставив все, полагая, что тотчас после преследования карфагенян Сципион явится, чтобы напасть на него. Поэтому и его лагерь со всем снаряжением, в нем находившимся, захватил Массанасса.

23. Таким образом, римляне, благодаря одной только смелости, в незначительную часть ночи овладели сразу двумя лагерями и победили два войска, гораздо более многочисленных, чем их собственное. Римлян погибло около ста человек, а врагов — без малого тридцать тысяч; в плен было взято две тысячи четыреста. Из всадников шестьсот сдались Сципиону, возвращающемуся после победы. Из слонов одни были убиты, другие ранены. Сципион овладел множеством оружия, золота, серебра и слоновой кости, конями, номадскими и другими, и поставил благодаря одной этой победе, оказавшейся столь блестящей, на колени все могущество карфагенян. Войску он роздал подарки за храбрость, а все наиболее замечательное из добычи отправил в Рим. Войско же он продолжал старательно обучать, ожидая, что тотчас прибудут из Италии Ганнибал и из области лигуров — Магон60.

24. Этим был занят Сципион61, Гасдрубал же, полководец карфагенян, раненый, убежал во время ночной битвы с пятьюстами всадников, в Анду62, стал собирать там кое-каких наемников, успевших вырваться из этой битвы, и номадов и призывал рабов, давая им свободу; узнав, что карфагеняне приговорили его к смерти, как плохо начальствовавшего войском, и выбрали полководцем Ганнона, сына Бомилькара63, он, составляя свое собственное войско, присоединил к нему разбойников, грабил для пропитания, обучая тех, кого имел, — около трех тысяч всадников и восьми тысяч пехотинцев; ведь единственная его надежда теперь осталась в военных действиях. И вот, делая это, он долгое время оставался незамеченным ни римлянами, ни карфагенянами. Между тем, Сципион повел вооруженное войско на самый Карфаген и надменно вызывал карфагенян на битву, но никто не вышел к нему. А начальник карфагенского флота Гамилькар с сотней кораблей поспешно двинулся к корабельной стоянке Сципиона, надеясь предупредить его возвращение и бывшие там у римлян двадцать триэр легко захватить своими ста кораблями.

25. Когда Сципион заметил, что Гамилькар вышел в море, он послал вперед людей загородить устье гавани грузовыми судами, поставленными на якорях, оставив некоторые промежутки, чтобы через них, как через ворота, выходили триэры, когда представится благоприятный случай; кроме того, он велел связать корабли мачтами и тесно соединить между собой в виде стены. Застав их за этим делом, Сципион, вернувшись, сам принялся за работу, и, так как карфагеняне поражались и с кораблей, и с земли, и со стены, их корабли были повреждены; усталые, они вечером отплыли назад. Когда же они отходили, римские суда их преследовали, выезжая через промежутки и, отступая, когда подвергались нападению. Один корабль, без, людей, они взяли на буксир и привели к Сципиону64. После этого и те и другие стали на зимовку. Римлянам подвозился провиант по морю в большом количестве, жители же Утики и карфагеняне, голодая, грабили купцов, пока другие корабли римлян, посланные Сципиону, не стали выслеживать врагов и мешать разбоям. Карфагеняне уже сильно страдали от голода.

V, 26. В ту же зиму, когда Сифакс находился поблизости, Массанасса попросил у Сципиона, в дополнение к собственному войску, третью часть римского и, получив ее (римлянами предводительствовал Лелий65) стал преследовать Сифакса. Тот все время ускользал от них, пока, наконец, замеченный около какой-то реки, не вынужден был построиться для битвы. Номады с обеих сторон, по своему обычаю, выпускали друг против друга великое множество стрел и копий, римляне же, выдвинув вперед щиты, наступали. Видя Массанассу, Сифакс в гневе бросился на него; тот же в свою очередь радостно поскакал навстречу. Когда вокруг обоих загорелся сильный бой, люди Сифакса, обратившись в бегство, стали переплывать реку; тут кто-то ранил коня самого Сифакса, и он сбросил с себя своего господина; Массанасса, налетев, взял в плен самого Сифакса и одного из его сыновей и тотчас же отправил их к Сципиону. В этой битве со стороны Сифакса было убито десять тысяч, со стороны римлян — семьдесят пять, а у Массанассы — триста человек. И пленных из войска Сифакса оказалось четыре тысячи. В их числе было две тысячи пятьсот массилиев, перешедших к Сифаксу от Массанассы; их Массанасса по этой причине выпросил у Лелия и, получив, перерезал.

27. После этого они двинулись к массилиям и в царство Сифакса; первых они опять подчинили власти Массанассы, а вторых66 привлекли на свою сторону, принудив непокорных силой. Прибыли к ним и послы из Цирты67, передавая им дворец Сифакса, специально же к Массанассе прибыли другие послы от Софонибы68, жены Сифакса, рассказало ее браке по принуждению. Приняв с радостью Софонибу, Массанасса женился на ней; отправляясь сам к Сципиону, он, уже предвидя будущее, оставил ее в Цирте. Сципион же спрашивал Сифакса: «Какой демон заставил тебя, бывшего мне другом и побуждавшего меня прийти в Ливию, обмануть богов, которыми ты клялся, обмануть вместе с богами римлян и предпочесть воевать в союзе с карфагенянами вместо союза с римлянами, которые недавно помогли тебе против карфагенян?…» Тот же сказал: «Софониба, дочь Гасдрубала, которую я полюбил себе на гибель. Она сильно любит свое отечество и способна всякого склонить к тому, чего она хочет. Она меня из вашего друга сделала другом своего отечества и из такого счастья ввергла в это бедствие. Тебя же я предупреждаю, ибо нужно, чтобы, став вашим другом и избавившись от влияния Софонибы, я хранил бы теперь вам твердую верность: берегись Софонибы, чтобы она не увлекла Массанассу к тому, чего она хочет. Нечего надеяться, что эта женщина69 перейдет когда-либо на сторону римлян: так сильно она любит свой город».

28. Так он говорил, или говоря правду, или из-за ревности и желая как можно больше повредить Массанассе; Сципион же привлекал Сифакса, казавшегося разумным и знающим страну, к обсуждению государственных вопросов и прислушивался к его мнениям и советам, подобно тому, как и Кир пользовался советами Креза Лидийского70, а когда прибыл Лелий и сказал, что он от многих узнал то же самое о Софонибе, Сципион приказал Массанассе передать жену Сифакса римлянам. Когда же Массанасса стал умолять и рассказывать, какие у него были с ней в прежнее время отношения, Сципион еще более резко приказал ему ничего не брать самовольно из римской добычи, но, отдав ее, просить и убеждать вернуть ее ему, если можно. Массанасса отправился тогда с несколькими римлянами, чтобы передать им Софонибу. Но, тайно неся ей яд, он первый встретился с ней, рассказал о положении дел и предложил или выпить яд, или добровольно отдаться в рабство римлянам. И, не сказав ничего больше, он погнал коня. Она же, показав кормилице килик и попросив не оплакивать ее, так славно умирающую, выпила яд. Массанасса, показав ее тело прибывшим римлянам и похоронив по-царски, вернулся к Сципиону. Последний, похвалив его и утешив, говоря, что он избавился от плохой женщины, увенчал его за поход на Сифакса и одарил многими дарами. Когда Сифакс был привезен в Рим, то некоторые предлагали сохранить его жизнь, так как он был им другом и союзником, когда они воевали в Иберии, другие же предлагали его наказать, поскольку он поднял оружие против друзей. Но Сифакс, захворав от огорчения, умер71.

29. Гасдрубал же, когда хорошо обучил бывших с ним, послал к полководцу карфагенян Ганнону одного человека, требуя, чтобы Ганнон принял его участником в командовании. Он указал, что многие иберы находятся в войске Сципиона против воли; и что если кто-либо подкупит их золотом и обещаниями, они подожгут лагерь Сципиона. Он сказал, что и сам он. если узнает вперед время действия, явится туда. Вот что говорил Гасдрубал. Ганнон же, имея коварные намерения против Гасдрубала, все же не считал это предприятие безнадежным, но послал с золотом в лагерь Сципиона под видом перебежчика верного ему человека. Он, вызывая к себе доверие, встречался с каждым из воинов, многих подкупил и, назначив им день, ушел назад. И Ганнон передал Гасдрубалу о назначенном дне. Когда Сципион приносил жертвы, они указывали ему опасность от пожара; поэтому он разослал людей по всему лагерю, чтобы каждый, кто видел какой-либо огонь, горевший очень сильно, прекращал его. И опять в продолжение многих дней он приносил жертвы. И, так как жертвы не переставали указывать на пожар, он беспокоился и подумывал о том, чтобы перенести лагерь.

30. Между тем, слуга одного римского всадника, родом ибер, заподозрив нечто относительно задуманной измены, притворился соучастником, пока не узнал всего, и тогда донес об этом господину, который отвел его к Сципиону, и там он уличил всех. Сципион всех казнил и трупы их выбросил перед лагерем. Ганнону, бывшему очень близко, это стало известно, и он не пошел в назначенное место, Гасдрубал же, не зная этого, явился. Когда же он увидал множество мертвых, он понял происшедшее и удалился. И Ганнон стал на него клеветать перед народом, будто он явился к Сципиону, чтобы сдаться, и тот его не принял. Из-за этого Гасдрубал стал еще более ненавистен карфагенянам; в то же самое время Гамилькар, внезапно напав на корабли римлян, захватил одну триэру и шесть грузовых судов, Ганнон же, напав на осаждавших Утику, был отбит. Так как осада была длительной, Сципион снял ее, не достигнув ничего, а машины переправил к городу Гиппону ('Ippvna)72. Но так как и здесь ему ничто не удавалось, то, сжегши машины, как бесполезные, он стал быстро передвигаться по стране, одних привлекая к дружбе, других же грабя.

VI, 31. Карфагеняне, недовольные неудачами, выбрали Ганнибала военачальником с неограниченными полномочиями и послали начальника флота73 с кораблями, чтобы побудить его к скорейшей переправе в Ливию. Одновременно с этим они отправили послов к Сципиону относительно мира, считая, что во во всяком случае они добьются чего-либо одного: или получат мир, или затянут время, пока не прибудет Ганнибал. Сципион дал им перемирие и, получив от них средства для содержания войска, разрешил им отправить послов в Рим; они отправили послов, которые остановились вне стен, как являвшиеся еще врагами, и, введенные в сенат, стали просить о возможности получить прощение. Из сенаторов же одни напоминали о вероломстве карфагенян, о том, сколько раз они заключали соглашения и преступали их, о том, сколько страшного сделал Ганнибал римлянам и союзникам римлян и в Иберии и в Италии; другие же указывали, что мир будет полезен римлянам не меньше, чем карфагенянам, так как Италия истощена столькими войнами; они последовательно излагали, что будущее полно опасностей, когда против Сципиона немедленно двинутся с огромными войсками Ганнибал из Италии, Магон из области лигуров и Ганнон из-под Карфагена.

32. Будучи в нерешительности, сенат послал Сципиону советников, с которыми он мог бы обсудить и выполнить то, что он найдет полезным. Он согласился на мир с карфагенянами на следующих условиях: Магону немедленно отплыть из области лигуров и на остальное время карфагенянам не набирать наемников, иметь длинных кораблей не больше тридцати, не вмешиваться в чужие дела, ограничиваясь тем, что находится в пределах так называемых финикийских рвов74, отдать римлянам скольких они имеют из них пленных и перебежчиков, внести им тысячу шестьсот талантов серебра75 в определенное время; Массанассе — владеть массилиями и всем, чем может, из царства Сифакса. На этом они договорились друг с другом. И послы отплыли, одни в Рим, чтобы принять клятву от консулов, другие из Рима в Карфаген, и власти карфагенян поклялись им. Массанассе же римляне в знак признательности за союз послали венок из золота, золотую печать, курульное кресло из слоновой кости, порфиру, римскую одежду, златоуздого коня и полное вооружение.

33. Пока все это еще происходило, Ганнибал против воли плыл в Карфаген, предвидя неверность народа к своим правителям и быструю переменчивость его настроений. Сомневаясь еще, будет ли заключен мир, а если это и случится, хорошо зная, что он будет соблюдаться недолго, он прибыл в Гадрумет76, город Ливии, стал собирать хлеб, разослал людей для покупки коней и привлек к дружбе царя номадов, называемых ареакидами77. Четыре же тысячи всадников, которые явились к нему в качестве перебежчиков и которые, будучи подчинены некогда Сифаксу, оказались теперь под властью Массанассы, он, заподозрив в предательстве, велел перебить, а коней роздал войску. Прибыл к нему и другой царек Месотил78 с тысячью всадников и Вермина, второй сын Сифакса, правивший еще над большей частью отцовского царства79. Города Массанассы Сципион подчинил себе одни добровольно, другие же силой. Так, Нарку80 он взял хитростью следующим образом. Пользуясь их рынком81, он посылал в город своих людей, как к друзьям. Когда же он решил напасть на них, он послал большое число воинов, тайно имевших при себе ножи, которым велел хорошо обращаться с торгующими, пока они не услышат звуки труб, тогда же нападать на всех, кто попадается им навстречу, и охранять для него ворота.

34. Так была взята Нарка. Карфагеняне же, хотя и заключили соглашение, когда Сципион находился еще на их территории, а их собственные послы не вернулись еще из Рима, разграбили продовольствие, предназначавшееся Сципиону и занесенное ветрами в Карфаген, а сопровождавших его заключили в оковы; хотя буле (Boyl{w)82 всячески грозило им и убеждало не нарушать только что заключенного перемирия, они поносили и соглашение, как заключенное несправедливо, и говорили, что голод их беспокоит больше, чем нарушение договора. Сципион между тем не считал достойным возобновлять войну после заключения договора, но требовал удовлетворения как от друзей, нарушивших обязательства. Но они хотели схватить и послов его, чтобы держать их, пока не вернутся к ним из Рима их собственные послы. Но Ганнон Великий и Гасдрубал Козел83 вырвали их из рук толпы и отослали в сопровождении двух триэр; но другие убедили начальника флота Гасдрубала, стоявшего у мыса Аполлона, как только уйдут сопровождающие триэры, напасть на послов Сципиона. Он напал, и из послов некоторые были убиты стрелами, остальные же ранены и, гребя изо всех сил, успели войти в гавань своего лагеря и соскочили с корабля, уже захватывавшегося врагами: настолько близка была для них возможность стать пленниками.

35. Когда в самом Риме узнали об этом, то было отдано приказание, чтобы послы карфагенян, которые там еще находились по вопросу о мире, немедленно отплыли назад как враги. Они отплыли и бурей были занесены в лагерь Сципиона; начальнику флота, спросившему о них, что должно делать с ними, Сципион сказал: «Не позволять ничего подобного карфагенскому вероломству, но отпустить их невредимыми». Герусия (leroys}a), узнав об этом, упрекала народ, сравнивая эти два поступка, и советовала и теперь просить Сципиона сохранить соглашение и получить от карфагенян удовлетворение за совершенную несправедливость. Но они, уже давно недовольные и самой герусией за плохое ведение дел, за то, что она не предвидела как следует, что для них полезно, подстрекаемые народными льстецами и возбуждаемые бессмысленными надеждами, призывали Ганнибала с войском, какое у него было.

3684. Он же, видя размеры войны, приказал им призвать Гасдрубала с бывшими при нем силами. И вот Гасдрубал, освобожденный от произнесенного над ним приговора, передал войско Ганнибалу, но даже и теперь не решался показываться карфагенянам, но скрывался в городе; Сципион же, поставив корабли поблизости от Карфагена, препятствовал доставке карфагенянам с моря продовольствия, причем и с суши они не смогли получать много продуктов, так как земля из-за войны была не засеяна. В те же дни произошло конное сражение Ганнибала и Сципиона около Замы (Z[man)85, в котором Сципион получил перевес86; в следующие дни были взаимные столкновения легковооруженных, пока Сципион, заметив, что Ганнибал испытывает сильный недостаток продовольствия и ожидает его подвоза, не послал ночью трибуна Ферма87 против тех, кто вез это продовольствие. Ферм, заняв холм в узком проходе, убил до четырех тысяч ливийцев и столько же взял живыми в плен, а продовольствие доставил Сципиону.

37. Доведенный до крайности недостатком продовольствия и обдумывая, как может разрешиться настоящее положение дел, Ганнибал отправил к Массанассе послов, напоминая ему о его жизни и воспитании в Карфагене и призывая помочь ему заключить договор со Сципионом, ибо прежние проступки были, говорил он, проступками, народа и тех, кто еще неразумнее народа. Массанасса, действительно выросший и воспитанный в Карфагене, питая уважение к достоинству города и будучи другом еще многим из тех, кто там жил, обратился с просьбой к Сципиону и примирил их опять на тех условиях, что карфагеняне отдают корабли и людей, которых они взяли, когда те везли продовольствие римлянам, возвращают все разграбленное или же возмещают потерянное по цене, какую установит Сципион, и, как штраф за совершенную несправедливость, вносят тысячу талантов; таково было соглашение; было заключено перемирие, пока карфагеняне не узнают этих условий. Так пришло к Ганнибалу неожиданное спасение88.

VII, 38. Буле (Boyl{) карфагенян с большим удовольствием одобрила этот договор и убеждала народ держаться этих решений, указывая на положение, тяжелое во всех отношениях, на теперешний недостаток войска, денег и продовольствия. Но, как это ей свойственно, чернь неразумно полагала, что карфагенские полководцы в своих интересах заключили с римлянами этот договор, чтобы с их помощью властвовать над отечеством: «что теперь делает Ганнибал, незадолго до этого сделал, — говорили они, — и Гасдрубал, который, сдав ночью лагерь врагам, через небольшой промежуток времени захотел и самого себя отдать Сципиону, приблизившись для этого к его лагерю, а теперь скрывается в городе». Когда при этих словах поднялись крик и смятение, некоторые, покинув народное собрание, стали, обходя город, искать Гасдрубала. Но он успел раньше бежать в гробницу отца и там, приняв яд, лишил себя жизни: однако они извлекли оттуда его труп и, отрубив ему голову, стали носить ее на копье по городу. Так Гасдрубал и в первый раз был изгнан несправедливо, и вторично ложно был оклеветан Ганноном и тогда был присужден карфагенянами к смерти, и даже после смерти подвергся с их стороны таким оскорблениям89.

39. Карфагеняне приказали Ганнибалу прервать перемирие, воевать со Сципионом и ввиду недостатка продовольствия возможно скорее решить войну сражением. Ганнибал, послав сообщить об этом Сципиону, прекратил перемирие, а Сципион, напав тотчас же на большой город Парт (P[ruon)90, взял его и переместил лагерь ближе к Ганнибалу. Тот снялся с лагеря, послав к римлянам трех разведчиков, которых Сципион взял в плен, но не убил, как обычно убивают разведчиков, а, приказав провести их по лагерю, по арсеналам и машинам и показать им обучаемое войско, отпустил их, чтобы они обо всем рассказали Ганнибалу. А Ганнибал решил еще раз сойтись для переговоров со Сципионом и, сойдясь, стал говорить, что карфагеняне вознегодовали на прежний мир из-за денег, и если это устранить, а римляне сочли бы достаточным владеть только Сицилией, Иберией и островами, над которыми они властвуют, то соглашение будет твердым. Сципион ему ответил: «Много выгоды будет у Ганнибала за бегство из Италии, если он получит от Сципиона согласие на это». И. запретил еще раз посылать к нему послов. После взаимных угроз они отправились каждый в свой лагерь.

40. Поблизости был город Килла (K}lla)91 и около него холм, удобный для разбивки лагеря; имея намерение захватить его, Ганнибал послал некоторых людей разместить на нем лагерь и, тотчас снявшись с места, двинулся, как будто имея уже холм в своих руках. Но так как Сципион его предупредил и раньше захватил холм, то, не допущенный туда, он всю ночь провел посреди равнины, лишенной воды, все время копая колодцы; его войско, выгребая песок, с трудом находило себе немного мутной воды для питья; без отдыха и пищи, некоторые даже в оружии, его воины провели ночь. Заметив это, Сципион на самом рассвете двинулся на них, утомленных дорогой, бессонницей и жаждой. Ганнибал был недоволен, что ему приходится вступать в сражение не тогда, когда ему бы хотелось; но видел, что если он останется на месте, то будет страдать от отсутствия воды; а если будет отступать, то этим он подымет дух у неприятелей и они, нападающие на него с тыла, причинят ему много неприятностей. Поэтому Ганнибалу необходимо было вступить в сражение. Он тотчас же построил свое войско, имея до пятидесяти тысяч человек и восемьдесят слонов92. Стараясь внушить наибольший страх, он поставил первыми слонов с промежутками по всему фронту. За ними находилась третья часть войска, кельты и лигуры; с ними всюду были перемешаны стрелки и пращники, маврусии и гимнесии. Позади них находилась вторая линия, карфагеняне и ливийцы. Третьими же были все, которые последовали за ним из Италии. На них он особенно полагался, так как им приходилось особенно бояться победы римлян. Конница стояла на флангах.

41. Так выстроил войско Ганнибал, у Сципиона же было около двадцати трех тысяч пехотинцев, а всадников из италийцев и римлян — тысяча пятьсот93. Вместе с ним сражался и Массанасса со многими всадниками-номадами и другой царек Дакама94 с шестьюстами всадников. Пехоту и Сципион, подобно Ганнибалу, построил в три линии, и все отряды поставил правильно друг за другом, чтобы между ними легко могли проезжать всадники. По фронту каждого отряда он поставил лучших бойцов, которые должны были бросать руками, как стрелы катапульты, в подходивших слонов толстые древка в два локтя длиной, крепкие и в своей большей части обитые железом. И им и остальным пехотинцам было приказано уклоняться от нападения зверей и, разбегаясь, постоянно бросать в них дротики или, приближаясь возможно ближе, подрезать им жилы на ногах. Так были построены у Сципиона пехотинцы; всадников номадских, привычных переносить вид и запах слонов, он поставил на флангах, италийских же, ввиду их непривычки к этому, — позади всех, они готовы были двинуться через промежутки, когда пехотинцы выдержат первый натиск слонов. У каждого из этих всадников был помощник, несший большое количество дротиков, которыми он собирался отражать зверей. Так обстояло у него дело с конницей; командование правым флангом он передал Лелию, левым — Октавию95. В середине стоял он сам, как и Ганнибал, ввиду взаимного уважения к доблести друг друга, имея около себя всадников, чтобы помогать там, где они увидят своих попавшими в тяжелое положение: Ганнибал — четыре тысячи, Сципион — две тысячи и триста италийцев, которых он сам вооружил в Сицилии.

42. Когда у них было все готово, каждый стал объезжать своих, ободряя их; Сципион на глазах у воинов призывал богов, которых оскорбляли карфагеняне всякий раз, когда нарушали соглашения, и просил войско смотреть не на множество врагов, но на свою доблесть, которой они и раньше одолели этих же врагов, хотя их на этой же земле было и больше. Если и у победивших есть по отношению к будущему страх или неуверенность, или колебание, насколько больше необходимо должно быть это у побежденных. Так возбуждал своих Сципион и успокаивал их относительно малочисленности; Ганнибал же напоминал своим о делах, совершенных ими в Италии, сколько блестящего и великого они сделали, не против номадов, но против всех италийцев в Италии, и с того места, где стоял, указывал на малочисленность врагов и призывал их, чтобы они, будучи более многочисленными, не показали себя на родной земле худшими, чем менее многочисленные враги. Каждый выставлял своим опасность и величие настоящего состязания: Ганнибал, указывая, что это состязание решает судьбу Карфагена и всей Ливии, быть ли ей в рабстве в случае поражения или в дальнейшем властвовать над всем, что они захватили, Сципион же — что в случае поражения для римлян нет даже безопасного отступления, если же они победят, их государство станет еще более могущественным, им самим это даст отдых от настоящих трудов, возможность вернуться домой и славу на будущее время.

43. Так, каждый воодушевляя своих, они начали битву — Ганнибал, подав знак к наступлению трубами, Сципион, приказав ответить тем же. Когда войска сошлись, начали сражение слоны, снаряженные для внушения ужаса и возбуждаемые уколами стрекал со стороны тех, кто на них сидел; но всадники-номады, носясь вокруг них, метали в них дротики один за другим, пока вожаки не вывели их из битвы, израненных, бросившихся бежать и уже переставших слушаться. Так было со слонами, стоявшими на флангах, стоявшие же в середине фаланги стали топтать римских пехотинцев, бывших неопытными в такой битве, малоподвижных вследствие своего тяжелого вооружения и поэтому не имевших возможности легко от них убегать или их преследовать, пока Сципион не приказал италийским всадникам, выстроенным позади и имевшим более легкое вооружение, соскочить с испуганных коней и, окружив слонов, забросать их дротиками. И он сам, первый, соскочив с коня, ранил шедшего впереди слона. Его пример внушил смелость другим и они стали уже отовсюду наносить слонам раны; тогда отступили и слоны.

44. Когда с поля битвы были удалены звери, началось состязание одних лишь мужей и коней. Правое крыло римлян, которым командовал Лелий, обращает в бегство стоящих против него номадов, после того как Массанасса ударом копья убил их царька Массату96; быстро явившись им на помощь, Ганнибал восстановил положение. На левом же крыле, где римлянами командовал Октавий, а у неприятелей стояли кельты и лигуры, и тем и другим приходилось очень плохо. Сципион послал им на помощь трибуна Ферма97 с отборным отрядом; Ганнибал же, когда восстановил порядок на левом крыле, поскакал к лигурам и кельтам, ведя с собой вторую линию карфагенян и ливийцев. Видя его, Сципион, в свою очередь, явился туда со вторым рядом своих солдат. Таким образом, сошлись на бой два лучших полководца; те, кто был под их начальством, блестяще вели это состязание, полные уважения к своим вождям; и у тех и у других не было недостатка в решимости; и бой, и увещания были решительными и сильными.

45. Так как битва была долгой и нерешительной, вожди, жалея своих усталых воинов, бросились друг на друга, чтобы личной схваткой ускорить окончание боя. Оба одновременно бросили копья, Сципион попал в щит Ганнибала, а Ганнибал — в коня Сципиона. Конь, страдая от раны, унес Сципиона назад, пока тот, пересев на другого коня, вновь не бросил дротика в Ганнибала. Но и тогда он не попал в него, но убил находившегося поблизости всадника. В это время, узнав об этом, явился и Массанасса. Римляне, видя, что их полководец сражается за них, как простой воин, с большей силой бросились на врагов, обратили их в бегство и стали преследовать бегущих; те уже не повиновались Ганнибалу, который верхом объезжал их и уговаривал их остановиться и вновь испытать военное счастье. Тогда, потеряв надежду на них, Ганнибал повел в бой тех, которые с ним прибыли из Италии и находились еще в резерве и не двигались с места; он надеялся напасть на римлян, во время преследования расстроивших свои ряды. Те же, разгадав его намерение, ревностно стали отзывать друг друга от преследования и снова построились для боя. Так как у них не было коней, не было уже и дротиков, они пустили друг против друга в ход мечи и вступили в рукопашный бой. Здесь произошло страшное избиение, наносились жестокие раны, раздавались стоны падающих, громкие радостные крики убивавших, пока, наконец, италийцы98 и этих не обратили в бегство и не стали преследовать бегущих и не произошло, таким образом, блестящее завершение войны.

46. Во время бегства Ганнибал, заметив множество собравшихся вместе всадников-номадов, быстро подъехав к ним, просил не покидать его и, убедив, напал на преследующих, понадеявшись, что он сможет как-нибудь организовать обратное преследование. Столкнувшись прежде всего с массилиями, он вступил с ними в сражение, и это было единоборство между стоявшими друг против друга Массанассой и Ганнибалом. Когда и они понеслись друг на друга, полные возбуждения, Массанасса, бросив копье, попал в щит Ганнибала, Ганнибал и на этот раз поразил у противника коня. Массанасса, выбитый из седла, пеший устремился на Ганнибала и, ударив напавшего на него прежде других всадника, убил его. Приняв копья остальных на щит из слоновой кожи, он вытащил одно из копий, застрявших в щите, и, бросив его в Ганнибала, снова не попал в него, но, подобно Сципиону, убил находившегося поблизости всадника. Извлекая же второе копье, он был ранен в руку и на короткое время вышел из боя. Сципион, узнав об этом, испугался за Массанассу и поспешил к месту боя, где нашел Массанассу перевязавшим рану и снова несущимся на другом коне в бой. И вновь у них завязался равный для обеих, сторон и весьма упорный бой, так как и те и другие стыдились полководцев, пока Ганнибал, заметив на каком-то холме столпившихся иберов и кельтов, не поскакал туда, чтобы и их привлечь к сражению. Тогда сражающиеся, не понимая причины его удаления и приняв его отъезд за бегство, добровольно оставили сражение и беспорядочно бежали не туда, куда, как они видели, направился Ганнибал, но куда каждый сумел. Таким образом они рассеялись, римляне же, считая, что битва уже окончена, нестройно преследовали их, тоже не понимая намерения Ганнибала.

47. Но он уже возвращался с холма, окруженный иберами и кельтами. И Сципион опять спешно стал отзывать римлян, чтобы они оставили преследование, и выстроил их, причем их было много больше, чем спустившихся с холма; поэтому они без труда их победили. Потерпев неудачу и в этой последней попытке, Ганнибал уже явно обратился в бегство, потеряв всякую надежду. Его преследовало много всадников и среди них Массанасса, который, хотя и страдал от раны, но все время старался догнать его, желая во что бы то ни стало привести Ганнибала пленником Сципиону. Ночь, однако, спасла Ганнибала, и уже в темноте с двадцатью всадниками, которые могли равняться с ним в быстроте бега, он примчался в город, которому имя Тон (Uvn)99, и узнал, что сюда сбежалось после поражения много всадников из бруттиев и иберов. Поэтому, боясь иберов, как варваров, быстрых на всякое решение, и бруттиев, как италийцев, соплеменных Сципиону, как бы они не отвели его к Сципиону, чтобы получить прощение за свои проступки против Италии, тайно бежал оттуда с одним всадником, которому он более всего доверял. Проехав за две ночи и два дня до трех тысяч стадиев, он прибыл в приморский город Гадрумет100, где у него оставалась некоторая часть войска для охраны хлеба. Вызвав воинов из близлежащих мест и собрав бежавших из битвы, он стал готовить оружие и машины.

VIII, 48. Сципион же, одержав такую блестящую победу, ненужную часть добычи стал сжигать сам, подпоясавшись, как обычно делают полководцы римлян. Он отослал в Рим на кораблях десять талантов золота, две тысячи пятьсот талантов серебра, изделия из слоновой кости и наиболее видных из пленных; с ними он отправил Лелия, чтобы сообщить о победе, и, распродав остальное, вырученные деньги роздал войску; особенно отличившимся он дал подарки, а Массанассу увенчал и на этот раз. Обходя города, он подчинял их себе. Таков был конец битвы Ганнибала и Сципиона в Ливии, впервые тогда вступивших в сражение друг с другом; в ней погибло у римлян две тысячи пятьсот человек101, у Массанассы — еще больше, у неприятелей — двадцать пять тысяч. В плен было взято восемь тысяч пятьсот. К Сципиону перебежало триста иберов, а к Массанассе — восемьсот номадов.

49. Когда еще ни карфагеняне, ни римляне не получили известий об этом, первые послали к Магону, еще набиравшему наемниками кельтов, приказ вторгнуться в Италию, если он может, или переплыть с наемниками в Ливию, последние же, поскольку это письмо было перехвачено и доставлено в Рим, послали Сципиону новое войско, коней, корабли и деньги. Он же уже направил по земле к Карфагену Октавия, сам же плыл на кораблях. Карфагеняне, узнав о поражении Ганнибала, на быстроходном судне направили к Сципиону послов, во главе которых стояли Ганнон, называемый Великим, а Гасдрубал Козел102. Они поставили высоко на носу корабля жезл глашатая и протягивали к Сципиону руки по образу молящих. Он приказал им явиться в лагерь и, когда они пришли, дал им аудиенцию, восседая на высоком сидении. Они со стенанием бросились на землю, и, когда служители подняли их и приказали сказать, чего они желают, Гасдрубал Козел сказал:

50. «Дозвольте, о, римляне, и этому Ганнону и всем разумным из карфагенян очистить себя от проступков, в которых вы нас обвиняете; ваших послов, против которых наше отечество погрешило невольно вследствие голода, мы спасли и отправили к вам. Не следует, чтобы и вы обвиняли всех карфагенян, тех, которые и прежде просили мира и, получив его, охотно поклялись. Но есть города (poleiw)103, которые легко склоняются к худшему, и то, что доставляет удовольствие, всегда имеет силу у толпы. Это испытали и мы, не имея возможности ни убедить толпу, ни сдержать ее из-за тех, которые клевещут там на нас и отнимают возможность откровенно говорить перед вами. Не судите, о, римляне, с точки зрения вашей дисциплины и благоразумия о том, что делается у нас, но если кому кажется виной и то, что народ повинуется подстрекающим его, то обратите внимание (|polog}zesue)104 на голод и на безвыходность положения, которая возникла у нас вследствие этих несчастий. Ведь, конечно, не могло быть сознательным делом одних и тех же лиц только что просить о мире и согласиться заплатить такие деньги, и отказаться от длинных судов, кроме немногих, и передать вам большую часть своей державы, и поклясться относительно этого, и принять клятву от вас, отправив для этого послов в Рим, а затем, когда наши послы были еще у вас105, добровольно все это нарушить. Но скорее всего кто-то из богов лишил нас разума и затем буря, занесшая ваше продовольствие в Карфаген; а вдобавок к этой буре голод отнял у нас способность заботиться о чужих нуждах, когда мы сами нуждались во всем. Нельзя требовать рассудительности от толпы, неорганизованной и испытывающей несчастья.

51. Если же и в этом случае мы кажемся вам виновными, а не несчастными, мы соглашаемся и с этим, и вот поэтому-то и заклинаем вас о прощении. Для не погрешивших ни в чем возможна защита своей справедливости, для погрешивших остается только мольба. Этим путем они скорее получат сострадание от счастливых, когда те посмотрят на изменчивость человеческих дел и увидят, что вследствие внезапных перемен умоляют те, которые вчера сами могли наносить обиды. Так и город карфагенян, величайший и могущественнейший в Ливии, богатый одновременно и кораблями, и деньгами, и слонами, и войском пешим и конным, и многочисленными подданными, процветавший семьсот лет и властвовавший над всей Ливией и другими народами и островами и таким огромным морем и долгое время дерзавший на соперничество с вами самими, ныне имеет надежду на спасение не в море и кораблях, не в слонах и конях, не в подданных, от которых от всех он отказался в вашу пользу, но в вас самих, испытавших прежде от него столько зла. Нужно, чтобы вы, приняв это во внимание и остерегаясь по отношению к себе Немезиды, умеренно пользовались своим счастьем, действовали достойно вашего, о, римляне, собственного великодушия и прежнего счастья карфагенян и научились бы на наших бедствиях безропотно переносить перемены, посылаемые божеством, чтобы и по отношению к богам ваше поведение для вас было безгрешным и по отношению ко всем людям достойно похвалы.

52. Конечно, нечего бояться, как бы и теперь карфагеняне, которые за прежнее неразумие подверглись столь тяжкому раскаянию и наказанию, не переменили своего решения. Для людей разумных стражем, охраняющим их от прегрешений, является благоразумие, для склонных же к проступкам — прежние страдания и раскаяние. Естественно, что подвергшиеся наказанию тверже выполняют свои обязательства, чем те, которые этого не испытали. Не следует, чтобы вы, которые упрекаете карфагенян за жестокость и правонарушения, сами подражали им в этом; для впавших в несчастье сами бедствия бывают началом новых правонарушений вследствие безвыходности их положения, для счастливых само человеколюбие находится в их власти. Ни славно, ни полезно для вашей власти уничтожить такой великий город, а не сохранить его. Вы сами — лучшие судьи того, что вам выгоднее. Мы же вам ради своего спасения приводим изо всего главным образом два следующих положения: прежнее достоинство Карфагенской державы и вашу собственную умеренность во всем, которая вместе с оружием подняла вас до такой степени власти и могущества. На каких бы условиях вы ни дали нам мир, мы примем его; излишне говорить о них тем, которые вашей власти вручают все свое».

53. Сказав это, Козел заплакал. Сципион, удалив их, долго совещался с лучшими из окружавших его. Когда он пришел к определенному решению, он, вызвав их, сказал так: «Вы недостойны никакого прощения, вы, так часто нагло нарушавшие договоры с нами и, наконец, теперь столь явно и беззаконно совершившие преступление по отношению к посольству, что ни отрицаете этого, ни возражаете на то, что достойны высшего наказания. Но что же обвинять тех, которые сами сознаются во всем? Вы прибегаете к мольбам, вы, которые не оставили бы даже имени римлян, если бы вы победили. Но мы никогда не сделаем вам чего-либо подобного; ведь и послов ваших, бывших еще в Риме, когда вы нарушили клятвенно заключенный договор и совершили преступление против наших послов, наш город отпустил, и я их, занесенных в мой лагерь, отослал к вам, уже воевавшим с нами, невредимыми. Нужно, чтобы вы, обвиняющие самих себя, считали выгодой то, что получите. Я скажу свое мнение, а сенат постановит, что ему будет угодно.

54. Еще раз мы даруем вам, карфагеняне, мир, если вы передадите римлянам длинные корабли, кроме десяти, и слонов, которых вы имеете, и все, что вы за последнее время похитили, или цену потерянного, причем в случае разногласий я буду третейским судьей, передадите также всех пленных и перебежчиков и всех, кого Ганнибал привез из Италии. Все это сделайте в течение тридцати дней с того момента, как будет установлен мир; в течение шестидесяти дней Магон должен удалиться из области лигуров, а вы — вывести гарнизоны из городов, которые находятся вне финикийских рвов106, отдать всех заложников, которых вы от них имеете, а в Рим каждый год в течение пятидесяти лет вносить по двести эвбейских талантов107. И больше не набирать наемников ни у кельтов, ни у лигуров, не воевать ни с Массанассой, ни с любым другим другом римлян, и чтобы никто из карфагенян не воевал против них, по крайней мере от имени общины. Вы будете владеть городом и всей той областью, которую вы имели внутри финикийских рвов, когда я переплыл в Ливию. Вы будете друзьями и союзниками римлян на земле и на море, причем все это будет, если это одобрит сенат. Когда эти условия будут приняты, римляне удалятся из Ливии в течение ста пятидесяти дней. Если вы захотите получить перемирие, пока не отправите посольство в Рим, вы дадите нам тотчас заложниками сто пятьдесят юношей, которых я сам выберу, дадите также для содержания войску другую тысячу талантов и продовольствие. Когда будет заключен договор, вы получите обратно заложников»108.

IX, 55. Так сказал Сципион, и послы отнесли его ответ в Карфаген, где народ сходился на собрание в течение многих дней для обсуждения этих предложений, причем у лучших было мнение — принять предложенное и не рисковать всем, отказываясь от повиновения в каких-либо отдельных вопросах, рыночная же толпа, думая больше о потере всего, что они имели — а это было так много, а не об ужасах настоящего, не хотела принимать этих условий и негодовала, что правители во время голода предпочитают хлеб отдать римлянам для обеспечения перемирия вместо того, чтобы дать его своим гражданам; окружая каждого из них, они грозили всем, что разграбят и сожгут их дома. Наконец, они решили в настоящих обстоятельствах призвать советником Ганнибала, который имел уже шесть тысяч пехотинцев и пятьсот всадников и стоял в городе Мартама109. Он прибыл, и хотя умеренные граждане боялись, как бы этот воинственный муж не подстрекнул толпу продолжать войну, он в речи, полной достоинства, велел принять мир110. Но народ, обезумев от гнева, поносил и его и грозил всем, пока одни из знатных не бежали к Массанассе, другие же, потеряв надежду на спасение государства, добровольно предали сами себя римлянам.

56. Карфагеняне, узнав, что в какой-то гавани Ганнибал собрал много хлеба, выслали к нему грузовые суда и длинные корабли, решив, если они получат хлеб, выступить с оружием из города и лучше подвергнуться всему, что решит послать им судьба, чем добровольно стать рабами римлян. Но когда ветер и буря разбили их корабли, они, разочаровавшись во всем, стали проклинать богов, как замышляющих их гибель, заключили перемирие со Сципионом и отправили послов в Рим. И Сципион послал от себя тех, которые бы посоветовали признать предложенное. Говорят, что он это сделал по двум причинам: во-первых, он считал, что это полезно государству, а во-вторых, узнав, что консул Гней Корнелий Лентул111 замышляет отнять у него командование войском, а ему не хотелось, чтобы слава окончания войны досталась другому. Уезжающим он поручил сказать, что, если римляне будут медлить, он сам от своего имени заключит мир.

57. Римляне же очень радовались, что одолели столь великое государство, которое прежде причинило им много бедствий и которое по могуществу занимало второе или третье место на земле, но сенаторы спорили между собой, одни еще полные гнева и раздражения на карфагенян, другие же — уже жалея их и считая, что в чужих несчастьях они должны принимать решения согласно с достоинством римского народа. Один из друзей Сципиона112, поднявшись, сказал: «Не о спасении карфагенян, отцы-сенаторы, теперь у нас забота, но о верности римлян по отношению к богам и о доброй славе среди людей, чтобы нам не поступать более жестоко, чем сами карфагеняне, нам, которые обвиняют карфагенян в жестокости, и, всегда заботясь об умеренности в малых делах, не пренебречь ею в более значительных; а ведь их вследствие их значительности нельзя скрыть, но по всей земле и теперь и впоследствии пройдет слух об этом, если мы уничтожим прославленный город, владыку морей, который властвовал над многими островами, над всем морем, более чем над половиной Ливии, который в битвах против нас самих проявил столько примеров и счастья и силы; с ними, пока они еще боролись, следовало бороться, но раз они пали, их надо щадить, подобно тому, как и из атлетов никто не бьет уже павшего противника, да и из зверей многие щадят упавших. Следует при счастливых обстоятельствах остерегаться отмщения богов и зависти людей. Если кто внимательно подумает, сколько они совершили против нас, он поймет, что в этом и есть самая страшная воля судьбы, если теперь молят об одном спасении те, которые имели возможность совершить. против нас столько и таких деяний и которые недавно блестяще боролись за Сицилию и Иберию. Но за все это они понесли наказание, в последних же своих преступлениях они обвиняют голод, для людей зло самое тягостное, которое может отнять всякую способность мыслить.

58. Я ничего не скажу в защиту карфагенян, так как этого не стоит делать; я ведь хорошо знаю, что перед этим бывшие у нас договоры они нарушали, но, как поступая в таких случаях, отцы наши достигли такого благоденствия, хотя вы и сами это знаете, я все же вам напомню. Когда все наши соседи, жившие вокруг нас, часто от нас отпадали и постоянно нарушали клятвенные договоры с нами, они не пренебрегли ими — ни латинами, ни тирренами, ни сабинянами. И когда опять-таки жившие вокруг нас айканы, вольски и кампанцы, все другие племена Италии нарушили договоры с нами, они стойко перенесли это. И племя самнитов, которое трижды пренебрегало дружбой и договорами и восемьдесят лет вело с нами величайшие войны, они не уничтожили, равно всех других, которые призвали Пирра против Италии. Да и мы сами еще недавно не истребили же тех из италийцев, которые присоединились к Ганнибалу, равно и бруттиев, которые до конца боролись вместе с ним против нас, но, наказав их тем, что мы отняли у них часть земли, позволили им владеть остальным, так как одновременно и благочестиво и полезно для нашего благоденствия не столько истреблять племена людей, сколько учить их благоразумию.

59. Итак, ради чего изменим мы по отношению к карфагенянам наш образ действий, пользуясь которым доныне мы процветали? Или потому, что их город больше других? Но поэтому он еще более достоин пощады. Или потому, что они часто нарушали данные нам клятвенно обещания? Но ведь это делали и другие и, можно сказать, все. Или потому, что они теперь подвергаются малому наказанию? Они, у которых отнимаются все корабли, кроме десяти, которые передают нам слонов, свою главную силу, платят десять тысяч эвбейских талантов113, отступаются от всех городов и всей страны, над которой они властвуют вне финикийских рвов, и все, что они разграбили, страдая от голода, они, все еще страдая от голода, отдают, а в случае разногласий третейским судьей для них является Сципион, воевавший с ними. Я хвалю Сципиона и за высокие и за многочисленные эти требования, но настойчиво советую ради завистливости судьбы и переменчивости человеческих дел пощадить тех, у которых есть еще, пока мы не заключили соглашения, много кораблей и большое количество слонов, причем Ганнибал, муж самый опытный в военном деле, уже имеет войско, Магон из области кельтов и лигуров ведет других многочисленных наемников, а сын Сифакса Вермина114 является их союзником, равно как и другие народы номадов; наконец, они имеют много рабов. Если они потеряют надежду на то, что они могут получить от нас, они, не жалея ничего, воспользуются всем этим. Нет ничего страшнее отчаяния в битвах, в которых и божество не всегда справедливо и часто завистливо.

60. По-видимому, и Сципион, предвидя это, прислал нам свое мнение и добавил, что, если мы будем медлить, он сам заключит договор. Естественно, что он лучше нас разбирается в обстановке и что ему виднее, так как он находится на месте. Отвергнув его советы, мы обидим человека, столь любящего свой город, и такого исключительного полководца, который, когда мы и не стремились в Ливию, побудил нас к этому, не взяв войска, сам собрал его для себя и эту кампанию провел для нас настолько счастливо, как мы того и не ожидали. И достойно удивления, что, относясь вначале к этой войне легкомысленно, вы теперь хотите продолжать ее так настойчиво и неумеренно. Если же кто считает, что все это верно, но боится, как бы и теперь карфагеняне не нарушили договоров, то наиболее вероятно, что они, столь много претерпев от прежних нарушений, сами уже будут стражами этих договоров и на будущее время станут чтить благочестие, из-за нечестия пав перед нами на колени; непоследовательно для одних и тех же сенаторов одновременно презирать карфагенян, как уже не имеющих никакой силы, и в то же время бояться их, как могущих поднять восстание. А нам легче уследить за ними, чтобы они вновь не усилились, чем сейчас их окончательно уничтожить; ведь теперь они будут сражаться с отчаянием; впоследствии же мы всегда будем сдерживать их, боящихся нас. Достаточно неприятностей будут они иметь и без нас: их будут теснить все живущие вокруг них, помня зло за прежнее их насилие, да и Массанасса, муж, вернейший нам, находясь там, будет всегда следить за ними.

61. Но если кто-либо пренебрежет всем этим, лишь бы самому заменить в командовании Сципиона, наблюдая лишь свои интересы и уверенный, что он встретит покровительство судьбы до самого конца, то что же мы будем делать с городом, взявши его, если только мы его возьмем? Уничтожим его совершенно за то, что они разграбили наши корабли с хлебом? Но они готовы отдать это вместе со многим другим. Или мы этого не сделаем, остерегаясь отмщения богов и поношения от людей, но передадим его во власть Массанассе? Но хоть он нам и друг, не следует делать даже его безмерно могущественным; напротив, надо думать, что их вражда друг с другом полезна для Римского государства. Или всю эту землю мы пустим в аренду? Но охраняющее ее войско поглотит весь доход: мы будем нуждаться в большом войске, как это естественно в окружении многих соседей, которые все варвары. Или мы пошлем колонистов, заставив их жить среди стольких номадов? Но они всегда будут терпеть от них насилия, так как варвары сильнее их; если же они одолеют их, то на будущее они сами будут нам страшны и будут вызывать у нас зависть, имея страну столь обширную и много лучшую, чем наша. Это, мне кажется, принимая в соображение, Сципион и велит нам принять мольбы карфагенян. Послушаемся поэтому и умоляющих и нашего полководца».

62. Так он сказал, Публий же Корнелий115, родственник Корнелия Лентула, бывшего тогда консулом и имевшего намерение быть преемником Сципиона, возразил так: «Только на то, что выгодно, о, отцы-сенаторы, надо смотреть, когда идет война; и насколько этот город, как указывают вот они, является еще могущественным, настолько нам нужно остерегаться его неверности, соединенной с могуществом, и нужно ранее сокрушить силу, если мы не можем устранить их неверность. Для нас нет более удобного случая, чтобы уничтожить страх перед карфагенянами, чем настоящий, когда они во всех отношениях слабы и находятся в безвыходном положении, прежде чем они опять усилятся и в том, и в другом отношении. И конечно, я не отказываюсь разобрать этот вопрос с точки зрения справедливости; мне не кажется, что наше государство предъявило неумеренные требования к карфагенянам, которые, когда благоденствуют, поступают несправедливо и насильничают над всеми, в несчастьях же умоляют и, если добьются успеха, тотчас же нарушают соглашения. У них нет ни уважения к святости договоров, ни твердости слова в клятвах; и вот таких он предлагает спасти, боясь отмщения богов и ненависти людей. Я же думаю, что сами боги поставили Карфаген в такое положение, чтобы когда-нибудь понесли наказание за нечестие те, которые и в Сицилии, и в Иберии, и в Италии, и в самой Ливии, и с нами, и со всеми другими всегда и заключали договоры, и преступали клятвы, и совершали другие страшные и преступные дела. Прежде чем перейти к нашим делам, я приведу вам пример их отношений к другим народам, чтобы вы знали, что все будут обрадованы, если мы накажем карфагенян.

63. Они у закинфян116, в славном городе Иберии, бывшем в договорных отношениях с ними самими и дружественном нам, перебили всех, кто только был в цветущем возрасте, хотя те ни в чем не поступили несправедливо. Они, взяв по договору подвластную нам Нуцерию117 и поклявшись отпустить каждого с двумя одеяниями, заперли их сенат в баню и, зажегши баню, заставили задохнуться, а уходивший народ перебили копьями. Сенат же ацерранов118 после заключения с ними договора они бросили в колодезь, а колодезь засыпали. Нашего консула Марка Корнелия119, обманув его клятвами, повели как будто для того, чтобы повидаться с их больным полководцем, и, схватив, отвезли его из Сицилии в Ливию как пленника с двадцатью двумя кораблями120. Убили они и Регула121, другого нашего полководца, замучив его, когда он, чтобы не нарушить своей клятвы, вернулся к ним. Сколько же совершил Ганнибал, или воюя, или устраивая засады, или преступая клятвы по отношению к городам и войскам нашим, против собственных своих союзников, грабя города и избивая воевавших вместе с ним, было бы долго перечислять. Достаточно сказать, что он разрушил четыреста наших городов. Наших же пленных бросал он во рвы и реки, проходил по ним, как по мостам, других же бросал под ноги слонам, иным же приказывал вступать в единоборство друг с другом, ставя братьев против братьев и отцов против сыновей. А эти недавние события, когда они присылали сюда послов относительно мира и умоляли и клялись, и, когда послы их были еще здесь, в Ливии же, они разграбили наши суда и заключили в оковы наших воинов. До такой степени безумия доходят они вследствие кровожадности.

64. Так вот какая же может быть жалость или умеренность в проявлении своих чувств со стороны других в отношении тех, которые сами не проявляли в отношении кого бы то ни было ни умеренности, ни мягкости? Как сказал сам Сципион, если бы мы попали в их власть, не оставили бы даже имени римского народа. Но, говоришь ты, тверда их верность, крепко их рукопожатие! Какая верность? Какой договор, какая клятва, которую они не затоптали? Какое соглашение, какие знаки расположения, которых они не осквернили бы своей наглостью? Не будем подражать, говорит он, им! Какое же соглашение мы нарушаем, еще ни в какое с ними не вступавшие в соглашение? Но, говорит он, не будем подражать их кровожадности. И мы сделаем друзьями и союзниками этих кровожаднейших людей? Ни того, ни другого они недостойны. Но пусть, они предадут себя нам по закону побежденных, как многие предавали себя, а мы посмотрим. И что бы мы им ни дали, пусть они видят в этом милость, а не соглашение. Различаются же эти два предложения между собой следующим образом. Пока они будут заключать договоры, они будут их нарушать, как и прежде, всегда находя в этих договорах какой-нибудь предлог, находя что они в них ущемлены; спорные же дела представляют много предлогов. Когда же они передадут себя нам и мы возьмем у них оружие, и самое тело их будет нашим, и они убедятся, что у них нет ничего собственного, тогда падет их надменность и они будут довольны, что бы они от нас ни получили, как будто это нечто чужое. Итак, если Сципиону это кажется иначе, вы имеете возможность сопоставить и обсудить оба мнения; если же он заключит договор с карфагенянами помимо вас, зачем он посылал это дело на ваше решение? Так как вы полномочны судить относительно этого, я высказал свое мнение, которое, я считаю, принесет пользу государству».

65. Это сказал Публий; сенат поставил этот вопрос на поименное голосование, и большинство поддержало мнение Сципиона. Итак, был заключен мир, это уже в третий раз, между римлянами и карфагенянами. И главным образом Сципион считал необходимым побудить к нему римлян или ввиду сказанных соображений, или считая, что римлянам для благоденствия достаточно отнять у карфагенян только право на господство, ведь есть и такие, которые считают, что он ради поддержания благоразумия у римлян желал навсегда оставить им соседа и соперника, внушающего страх, чтобы они, достигнув огромного счастья и безопасности, не стали высокомерными. И то, о чем Сципион тогда думал, об этом немного позднее громко сказал римлянам Катон, порицая их за крайнее раздражение против Родоса122. Сципион, заключив этот договор, со всем войском переплыл из Ливии в Италию и вступил в Рим с триумфом, самым блестящим из всех, какие до него были123.

66. Обычай, который соблюдается и ныне, когда справляется триумф, таков. Все выступают увенчанные венками, впереди идут трубачи и движутся повозки с добычей, проносят башни и изображения взятых городов, картины, изображающие военные события, затем золото и серебро — нечеканенное и в монетах — и если есть, то и другие подобные же ценности, и все венки, которыми наградили полководца за доблесть или города, или союзники, или подчиненные ему войска. Затем шли белые быки, а за быками были слоны и все вожди и самих карфагенян и номадов, которые были взяты в плен124. Впереди самого полководца шли ликторы, одетые в пурпурные туники, и хор кифаристов и играющих на свирелях, подобно тирренской процессии, подпоясанные и с золотыми венками на голове; подобным образом выступают другие в строю с пением и приплясыванием. Их называют лидийцами, потому (думаю), что тиррены являются колонистами лидийцев125. Один из них, в пурпурной до пят одежде, в золотых ожерельях и браслетах, делает различные жесты, вызывая смех, как бы насмехаясь над неприятелями. За ним множество носителей благовоний, а за благовониями — сам полководец на колеснице, пестро расписанной, в венке из золота и драгоценных камней, одетый, по отеческому обычаю, в пурпурную тогу с вотканными в нее золотыми звездами, несет скипетр из слоновой кости и лавровую ветвь, которую римляне всегда считают символом победы. С ним всходят на колесницу мальчики и девушки, а на свободных конях с обеих сторон едут юноши, его родственники. За ним следуют все те, которые во время войны были у него писцами, служителями, оруженосцами. И после них войско по илам и когортам, все увенчанное и несущее лавровые ветви; лучшие же воины несут и знаки отличия. Из начальников одних они восхваляют, других осмеивают, а иных порицают; ибо триумф не знает запрета, и все вправе говорить, что только хотят. Прибыв на Капитолий, Сципион распустил процессию, а на угощение он по обычаю пригласил друзей в храм.

X, 67. Такой конец имела для римлян вторая война против карфагенян, начавшаяся с Иберии и кончившаяся в Ливии таким договором относительно самого Карфагена. У эллинов в это время проходила сто сорок четвертая олимпиада126. Массанасса полный гнева на карфагенян и уверенный в дружбе римлян, захватил значительную часть земли карфагенян, как принадлежавшую некогда ему. Карфагеняне просили римлян помирить их с Массанассой. Римляне послали третейских судей, которым было велено содействовать, насколько могут, Массанассе. Так Массанассе была прирезана часть земли карфагенян, карфагенянами было заключено соглашение и с ним, которое продолжалось около пятидесяти лет127. За это время Карфаген, пользуясь спокойно миром, достиг большого могущества и многолюдства благодаря плодородию земель и выгодному положению у моря.

68128. И тотчас, как это случается в счастливых обстоятельствах, одни стали склоняться на сторону римлян, другие — на сторону демоса, некоторые же выражали свои симпатии Массанассе. Предводительствовали же каждой из этих группировок люди, выдающиеся по славе и доблести: сторонниками римлян Великий Ганнон129, избравшими сторону Массанассы был Ганнибал, прозванный Скворцом, сторонниками же демоса — Гамилькар, которому было прозвище Самнит130, и Карталон. Они131, выждав время, когда римляне воевали с кельтиберами132, а Массанасса пошел на выручку сына, которого окружили и держали в осаде другие иберы133, убеждают Карталона134, бывшего боэтархом и объезжавшего в силу этой власти страну, напасть на подданные Массанассы, живших в палатках на спорной земле. И он убил некоторых из них, угнал добычу и бывших там в полях ливийцев возбуждал против номадов. Много и других военных столкновений произошло у них друг против друга, пока от римлян не пришли другие послы для разбора их споров, которым также было велено незаметно помогать Массанассе. И послы закрепили за Массанассой все, что захватил он раньше, следующим хитрым способом. Они ничего не сказали и никого не выслушали, чтобы Массанасса не потерпел какого-либо ущерба, как это произошло бы при правильном суде, но, став между ними обоими, протянули руки, разделяя их: и это было у них приказание, обращенное к обеим сторонам, примириться. Немного позже Массанасса поднял распри из-за так называемых великих равнин135 и из-за области пятидесяти городов, которую они называют Туской136. Из-за этого карфагеняне вновь прибегли к римлянам. Римляне обещали им на этот раз отправить послов для решения спора, но затянули отправку, пока можно было уже считать, что дело карфагенян в большей части проиграно.

69. И тогда римляне отправили послов и среди них Катана137, которые, прибыв на спорную землю, потребовали, чтобы обе стороны предоставили им право решения относительно всего. Массанасса, конечно, как уже захвативший большую долю и всегда твердо полагавшийся на римлян, им это право предоставил, карфагеняне же отнеслись к этому предложению подозрительно, так как знали, что прежние послы судили недобросовестно. Итак, они сказали, что договор, заключенный при Сципионе, не нуждается ни в каком разбирательстве, ни в каком исправлении; надо только, чтобы из него ничего не нарушалось. Но послы, не желая произносить своего решения, удалились и стали осматривать страну, тщательно обработанную и имевшую большие источники доходов. Войдя в город, они увидели, насколько он стал могуществен и насколько увеличилось его население после бывшего незадолго перед тем истребления, причиненного ему Сципионом. Вернувшись в Рим, они говорили, что не столько зависть, сколько страх вызывает у них положение Карфагена, города враждебного и столь значительного, соседнего и так быстро растущего. И особенно Катон говорил, что никогда у римлян даже свобода не будет прочной, пока они не уничтожат Карфагена. Сенат, узнав об этом, решил воевать, но сперва пользовался предлогами, а свое решение держал скрытым. И говорят, что Катон с того времени в сенате постоянно повторял свое мнение, чтобы Карфагена не существовало, Сципион же Насика138 требовал противоположного, чтобы Карфаген был оставлен целым, на страх, как он думал, для римлян, уже тогда начавшим отступать от сурового образа жизни.

70139. У Карфагенян же сторонники демократии изгнали заботившихся о делах Массанассы, которых было около сорока; они провели голосование об их изгнании и заставили демос поклясться никогда их обратно не принимать и не позволять никому вносить предложение об их возвращении. Изгнанные бежали к Массанассе и стали побуждать его к войне. Он же, и сам желая того же, послал в Карфаген двоих из сыновей, Голоссу140 и Миципсу141, требуя принять назад изгнанных из-за него. Перед ними, подходившими к городу, боэтарх запер ворота, боясь, как бы родственники изгнанных не разжалобили демос слезами. А на Голоссу, уже возвращавшегося домой, напал Гамилькар Самнит и некоторых из его спутников убил, самого же его привел в страх, вследствие чего Массанасса, сделав это себе поводом для нападения, стал осаждать город Героскопу142, подступив к нему в нарушении условий договора. Карфагеняне двадцатью пятью тысячами пехотинцев и четырьмястами городских всадников под начальством Гасдрубала, бывшего тогда у них боэтархом143, ополчились на Массанассу. Когда они приблизились, Асасис144 и Суба145, таксиархи Массанассы, из-за чего-то поссорившиеся с сыновьями Массанассы, перешли на их сторону, ведя за собой шесть тысяч всадников; благодаря этому Гасдрубал воспрянул духом, переместил лагерь ближе к царю и в нескольких стычках имел успех. Массанасса, устраивая ему засаду, понемногу отступал, как будто убегая, пока не завел его на большую и пустынную равнину, которую отовсюду окружали крутые холмы, где было полное отсутствие продовольствия. Тогда он, обратившись против неприятелей, стал лагерем на равнине: Гасдрубал же поднялся на холмы, представлявшие как бы своего рода укрепления.

71. На следующий день они собирались вступить в бой, Сципион же Младший146, взявший впоследствии Карфаген и бывший тогда легатом Лукулла, воевавшего с кельтиберами147, явился в это время к Массанассе, посланный просить у него слонов. Навстречу ему Массанасса, сам занятый своим вооружением, как человек готовящийся к битве, послал всадников и некоторым из сыновей приказал принять явившегося. Сам же он на рассвете выстроил войско, так как, несмотря на то, что ему было восемьдесят восемь лет, он был еще хорошим всадником и скакал на неоседланном коне, как это в обычае у номадов, одновременно и командуя, и сражаясь, как рядовой воин. Из ливийцев номады самые сильные, и хотя все они отличаются долголетием, номады самые долголетние. Вероятно, причина этого в том, что зимой у них не бывает сильных морозов [от которых гибнет все], а лето не очень жаркое, как у эфиопов и индийцев. Поэтому в этой земле и из зверей водятся самые могучие, а люди всегда находятся под открытым небом и в трудах. У них мало вина, а пища у них простая и полезная. И вот Массанасса, вскочив на коня, стал устраивать войско, а Гасдрубал вывел против него свое в значительно большем количестве, так как уже и к нему пришли многие из страны. Сципион смотрел на сражение с высоты, как в театре. И часто позднее он говорил, что, участвуя во всевозможных сражениях, он никогда так не наслаждался; ибо, говорил он, на одно это сражение, где сошлись на битву сто десять тысяч мужей, он смотрел беззаботно. И, применяя несколько возвышенный тон, он говорил, что только двое до него видели подобное зрелище во время Троянской войны. Зевс с горы Иды и Посейдон с Самофракии.

72. Битва шла с зари до ночи, много пало с обеих сторон, и, по-видимому, Массанасса был победителем. Когда он возвращался с боя, ему встретился Сципион. Он же к нему, как к другу по деду, проявил исключительное внимание. Карфагеняне, узнав о прибытии Сципиона, просили его примирить их с Массанассой. Он свел их, и, когда пошел разговор об условиях, карфагеняне сказали, что уступят Массанассе землю около Эмпория148 и дадут тотчас двести талантов серебра и восемьсот со временем, когда же он потребовал выдать ему перебежчиков, они не захотели даже слушать, но разошлись, не достигнув никаких результатов. Возвратился Сципион в Иберию, получив слонов, Массанасса же, окружив холм, где стояли враги, рвом, сторожил, чтобы им не доставлялось никакого продовольствия. И вообще поблизости не было ничего, так что и ему едва лишь издалека с очень большим трудом доставлялось оно в малом количестве. Казалось, что Гасдрубал мог бы тотчас пробиться через линию врагов, пока у него войско было еще сильным и не пострадавшим, но так как у него запасов было больше, чем у Масанассы, он считал, что заставит Массанассу вступить в сражение, и оставался, узнав вместе с тем, что едут послы римлян для примирения. Они пришли, но им было сказано, что если у Массанассы дела хуже, чтобы они прекратили их спор, если же он имеет преимущество, чтобы они еще более подстрекнули его к борьбе.

73. Порученное им они выполнили149, голод же истощал Гасдрубала и карфагенян; сами они ослабели и не могли уже силой одолеть врагов; они сперва перебили вьючных животных, затем после вьючных животных — коней и ели ремни, варя их. У них распространялись разные болезни как вследствие негодной пищи, так и от отсутствия всякой деятельности и времени года, ибо в одно место и в узкий лагерь была заперта большая толпа людей при обычном в Ливии жарком лете. Когда у них кончились дрова для варки пищи, они стали сжигать деревянные части оружия. Из умерших никто не выносился из лагеря, поскольку Массанасса не снимал охраны, их и не сжигали из-за недостатка дров. Поэтому смертность у них была большая, с очень болезненными явлениями, так как они находились вместе с разлагавшимися и издававшими зловоние трупами. Большая часть войска уже погибла; а остаток, не видя для себя никакой надежды на спасение, постановил выдать Массанассе перебежчиков, внести пять тысяч талантов серебра в течение пятидесяти лет и принять назад своих изгнанников, в нарушение собственной клятвы, причем сами они должны были выходить через одни ворота по одному, проходя между рядами врагов с одним только одеянием. Когда они уходили, то Голосса, раздраженный недавним нападением на него, или с ведома отца, или сам по себе, послал на них всадников-нумидийцев, которые перебили не защищавшихся, не имевших оружия для отражения врагов и не могших бежать из-за слабости. Так из пятидесяти восьми тысяч мужей совсем немногие спаслись в Карфаген и с ними полководец Гасдрубал и другие из знатных людей.

XI, 74. Такова была война между Массанассой и карфагенянами, последовала же за ней третья и последняя война римлян в Ливии150. Карфагеняне, потерпев поражение от Массанассы, так что город стал вследствие этого очень слабым, стали бояться и самого Массанассы, еще бывшего поблизости с большим войском, и римлян, которые всегда чувствовали вражду к ним и которые постараются найти предлог в произошедшем столкновении с Массанассой. Их подозрения были совершенно правильны, так как римляне, узнав об этом, тотчас стали набирать войско по всей Италии, не говоря о цели набора, чтобы иметь возможность быстро использовать набранное войско соответственно обстоятельствам. А карфагеняне, считая, что этим они исключат предлог для обвинения, объявили о приговоре к смерти Гасдрубала, бывшего полководцем в этой войне против Массанассы, и Карталона боэтарха, равно и всех других, которые принимали участие в этом деле, возлагая на них вину за войну. Они отправили также послов в Рим, которые обвиняли самого Массанассу, но обвиняли и этих лиц, что они, защищаясь от него слишком решительно и поспешно, ввергли этим город в опасность обвинения в том, будто он начинает военные действия. Но когда кто-то из сенаторов спросил послов, как случилось, что они приговорили виновных к смерти не в начале войны, а после поражения и явились к ним в качестве послов не прежде, но только теперь, те затруднились дать подходящий ответ, сенат же, давно решивший воевать и изобретавший для этого предлоги, ответил следующим образом: карфагеняне не достаточно оправдались перед римлянами. Тогда послы, вновь выступив, спросили: если они считаются в глазах сената виновными, то какой ценой они смогут смыть обвинение; сенат дословно ответил так: «если удовлетворите римлян». Когда они стали искать, что будет достаточным для удовлетворения, одни полагали, что римляне хотят, чтобы была увеличена сумма денег, определенная при Сципионе, другие же — чтобы они отступились в пользу Массанассы от спорной земли. Находясь в затруднении, они вновь отправили послов в Рим и просили их узнать точно, что является для римлян достаточным удовлетворением. На это римляне опять сказали, что карфагеняне хорошо знают это. С этими словами они отослали послов обратно151.

75. И вот карфагеняне были в страхе и недоумении, Утика же, величайший после Карфагена город Ливии, имевший удобные гавани для причала судов, достаточно большие к тому же для высадки войск, отстоящий от Карфагена на шестьдесят стадиев и хорошо расположенный для войны с карфагенянами, разочаровавшись тогда в деле карфагенян и проявляя в подходящий момент старинную свою ненависть к ним, отправила послов в Рим, которые передали Утику в распоряжение римлян152. Сенат, до того стремившийся к войне и к ней готовившийся, когда к римлянам присоединился такой укрепленный и удобно расположенный город, открыто выразил свое намерение и, собравшись на Капитолий (где они обычно рассматривали вопрос о войне), постановил воевать с карфагенянами. Военачальниками они тотчас послали консулов: над пехотой Мания Манилия, а над флотом — Луция Марция Цензорина153, которым тайно было указано не прекращать войны, прежде чем они не разрушат Карфагена. Принеся жертвы, консулы отплыли в Сицилию, чтобы переправиться оттуда в Утику; плыли же они на следующих кораблях: на пятидесяти пентерах, на ста гемиолиях154 и на многих других без военного оборудования, легких и круглых торговых судах. На них плыло войско в восемьдесят тысяч пеших и до четырех тысяч всадников155, все отборные воины, ибо, ввиду столь замечательного похода и явной надежды на победу, всякий и из граждан и из союзников стремился на эту войну, и многие записывались в ряды войска даже в качестве добровольцев.

76. Карфагенянам и объявление войны и начало военных действий было сообщено одновременно одним вестником; он принес и постановление о войне и вместе с тем сообщил, что против них плывет флот. Пораженные этим, они стали отчаиваться в своем положении и потому, что у них не было кораблей, и потому, что так недавно они потеряли такое количество молодежи; у них не было ни союзников, ни готовых наемников, ни хлеба, собранного на случай осады, и ничего другого, как это бывает при не объявленной наперед и столь стремительно начатой войне, и сами не имея возможности сопротивляться одновременно и римлянам и Массанассе. Поэтому они отправили других послов в Рим, дав им полномочия решать все по своему усмотрению, чтобы, как только могут, уладить дело при сложившихся обстоятельствах. Сенат сказал им, что, если карфагеняне дадут консулам, еще находящимся в Сицилии, в качестве заложников триста знатнейших среди них детей в ближайшие тридцать дней и выполнят все другое, предписанное им, они будут иметь Карфаген свободным и автономным и всю землю, которую они имеют в Ливии. Это было постановлено во всеобщее сведение, и сенаторы дали послам отнести это решение в Карфаген; тайно же они послали приказ консулам держаться того, что было поручено им частным образом156.

77. Карфагеняне относились с подозрением к сенатскому решению, передавая заложников не на основании твердого соглашения; но так как они находились в такой опасности, то, возлагая надежды на то, что они не уклонятся ни от какого условия, они со всем рвением, предупреждая назначенный срок, повезли своих детей в Сицилию, причем их оплакивали родители и домашние, особенно матери, которые с безумными воплями обнимали детей, хватались за корабли, везущие их, и полководцев, их сопровождавших, бросались к якорям, разрывали снасти, руками обвивали моряков и препятствовали плаванию. Были среди женщин и такие, которые плыли за кораблем далеко в море, проливая слезы и смотря на детей. Находившиеся же на берегу рвали на себе волосы и били себя в грудь, как при жестокой печали; ведь им казалось, что дача заложников это лишь красивое выражение, на деле же это — сдача города, когда эти дети отдаются без какого-либо определенного соглашения. И многие из них среди воплей и это пророчили городу, говоря, что выдача детей нисколько ему не поможет; такова вот была отправка заложников в Карфагене, в Сицилии же консулы, приняв их, переслали в Рим, а карфагенянам сказали, что все остальное, что нужно для окончания войны, они скажут в Утике.

78. Переплыв туда, они стали лагерем — пешие там, где некогда был лагерь Сципиона, а корабли — в гаванях утикийцев. Когда послы из Карфагена прибыли и туда, консулы сперва воссели на высоком трибунале, причем рядом с ними стояли гегемоны157 и хилиархи158, войско же было построено по обеим сторонам длинными рядами в блестящем оружии с высоко поднятыми значками, чтобы по ним послы могли сообразить о многочисленности войска. Когда консулы приказали трубачу дать знак молчания, а глашатай возгласил, чтобы послы карфагенян подошли, их повели между длинными рядами войска, к самому же возвышению они не могли приблизиться: посредине была протянута веревка; консулы приказали им говорить, чего они хотят. Послы стали говорить много разных жалобных слов — и о договорах, бывших у них с римлянами, и о древности самого Карфагена, обширных его размерах и о его силе, его величайшем и продолжительном прошлом господстве на земле и на море. Они сказали, что говорят это не для самовосхваления: в таких несчастьях не время самовосхвалению, «но пусть острота перемены нашего положения будет для вас, о римляне, основанием к благоразумию и умеренности. Ведь самые могущественные — те, которые, жалея пострадавших, основывают свои благие надежды на том, что они ни в чем не погрешают по отношению к судьбе других. И это достойно вас и вашего благочестия, на которое вы Претендуете больше всех людей.

79. Если бы у нас были даже самые немилостивые враги, то довольно несчастий, которые мы потерпели, мы, которые лишены господства и на земле и на море, которые передали вам корабли и не приобретаем других, которые отстранены от охоты на слонов и от приобретения их иным путем, передали и прежде и теперь вам знатных заложников и своевременно платили дань, мы, которые привыкли получать ее от других. И этого было достаточно вашим отцам, с которыми мы воевали; и договор при них был заключен с нами, как с друзьями и союзниками, и клятва, принесенная при этом договоре, равна для обеих сторон. И они нам, с которыми воевали, были после этого верными союзниками; вы же, с которыми мы ни разу даже не вступали в сражение, в нарушении какого пункта этого договора, обвиняя нас, так стремительно постановили начать эту войну и без объявления ее двинулись на нас? Может быть, мы не дали дани? или у нас есть корабли, или вызывающие зависть слоны? или с тех пор мы не были верными по отношению к вам? или мы не заслуживаем жалости, когда у нас так недавно пятьдесят тысяч человек погибли от голода? но мы воевали с Массанассой, слишком многого он захотел; но и это все мы переносили из-за вас. Действуя беспрерывно и беззаконно против нас и против того места, в котором он был вскормлен и воспитан, он отнял у нас землю около Эмпория159; захватив и ее, он пошел за другими, пока не привел в беспорядок наш договор с вами; если это является поводом к этой войне, то мы и тех, которые двинулись против него, чтобы защищаться, приговорили к смерти, и к вам отправили послов, которые оправдывались относительно этого, и других, имевших полномочия решать все по своему усмотрению, чтобы заключить договор на каких хотите условиях. Зачем же нужны корабли, флот и войско против мужей, не только признающих, что они погрешили, но и всецело поручающих себя вам? Что это мы предлагаем не с целью обмануть вас, не скряжничая, готовые потерпеть, чем бы вы нас ни наказали, доказано достаточно ясно. Ведь мы тотчас отослали по вашему требованию знатных детей как заложников, как было приказано постановлением, раньше назначенных тридцати дней. В том же самом постановлении сказано, что если мы передадим вам заложников, вы позволите Карфагену быть свободным и автономным, владеющим тем, что мы имеем».

XII, 80. Так сказали послы. Цензорин, поднявшись, ответил следующее: «Что мне говорить вам, карфагеняне, о причинах войны? Ведь вы отправляли в Рим послов, и они узнали об этих причинах от сената. В том же, что ваши поступки по отношению к нам были лживы, в этом я вас уличу. Ведь в постановлении ясно сказано, и мы вас об этом предупредили в Сицилии, принимая заложников, что остальные решения будут сообщены вам в Утике. Конечно, за быстроту доставки заложников и за выбор их мы вас хвалим; но какая нужда в оружии тем, которые честно хотят жить мирно? Итак, все оружие, сколько бы его у вас ни было, и государственное, и частное, которое каждый из вас имеет, и дротики, и катапульты, передайте нам». Послы на это сказали, что им приходится слушаться, но они не знают, как они будут защищаться от Гасдрубала, которого они приговорили к смерти и который, собрав уже до двадцати тысяч воинов, расположился лагерем у самого Карфагена. Когда консулы сказали, что римляне позаботятся об этом, послы обещали выдать оружие. Вместе с послами были отправлены Корнелий Сципион Назика и Гней Корнелий по прозвищу Испанский ('Ispan\w)160; они приняли двести тысяч всякого рода оружия, бесконечное множество стрел и дротиков, до двух тысяч катапульт, выпускающих заостренные стрелы и камни. Это было замечательное и в то же время странное зрелище, когда на огромном количестве повозок враги сами везли своим врагам свое оружие; за ними следовали послы и все члены совета старейшин и знатнейшие лица города, и жрецы, и другие выдающиеся лица; они надеялись, что консулы почувствуют к ним или уважение, или сожаление. Введенные со знаками своего достоинства к консулам, они стали перед ними. И вот Цензорин (так как он был более красноречив, чем его сотоварищ по власти), встав и помолчав долгое время с жестким выражением лица, наконец, сказал следующее:

81. «Что касается повиновения, о, карфагеняне, и готовности до сего времени и в отношении заложников и в отношении оружия, мы вас хвалим, но нужно в тяжелых обстоятельствах говорить кратко. Выслушайте с твердостью остальные приказы сената, уйдите для нашего спокойствия из Карфагена, поселитесь в каком хотите месте вашей страны в восьмидесяти стадиях от моря, так как этот город решено срыть до основания». Когда он это еще говорил, они с криком стали поднимать руки к небу и призывали богов как свидетелей совершенного над ними обмана; много горьких поношений высказывалось против римлян или потому, что они уже были готовы умереть, или обезумев, или сознательно раздражая римлян, чтобы вызвать их на оскорбление послов. Они бросались на землю, бились о нее и руками и головами; некоторые разрывали одежды и истязали собственное тело, как охваченные безумием. Когда же, наконец, у них прекратился острый приступ отчаяния, наступило долгое и полное печали молчание, и они лежали, как мертвые. Римляне были поражены, и консулы решили терпеливо переносить их речи, как потрясенных таким невероятным приказом, пока у них не пройдет негодование, хорошо зная, что величайшие бедствия сначала толкают безумную храбрость, со временем же дерзость сгибается перед необходимостью. Это испытали тогда и карфагеняне: когда во время молчания сознание их несчастия еще глубже овладело ими, они перестали негодовать; с воплями оплакивали они и себя, и детей, и жен, называя их по именам, и самую родину, обращаясь к ней с жалобами, как к живому человеку. Жрецы громко называли имена святилищ и находящихся в них богов, упрекая и их, словно присутствующих, в своей гибели. И они все так жалобно оплакивали и свою родину и самих себя, что и римляне заплакали вместе с ними.

82. Хотя и консулов охватила жалость при виде превратности человеческой судьбы, но они оставались суровыми, ожидая, пока карфагеняне насытятся своим плачем. Когда же последние прекратили стенания, вновь наступило молчание. И дав себе отчет в том, что их город безоружен и малолюден, что нет у них ни кораблей, ни катапульт, ни стрел, ни мечей, ни людей, способных обороняться, так как недавно еще погибло у них пятьдесят тысяч человек, что у них нет никакого наемного войска, ни друга, ни союзника, ни времени, чтобы их приобрести, что враги держат в своих руках и их детей, и оружие, и страну и осаждают город вооруженные, с кораблями, с пехотой, с машинами и конями, что Массанасса, другой их враг, у них под боком, — они воздержались от шума и дальнейшего выражения негодования, как нисколько не помогающих в несчастьях, и вновь обратились к речам. И Баннон161, которому было прозвище Тигилла (Tig}llaw), самый знатный из всех присутствовавших тогда, попросив разрешения говорить, сказал:

83. «Если есть у нас помимо сказанного еще прежде вам, римляне, право на слово, мы будем говорить не для того, чтобы выставлять свое право (не ко времени несчастным спорить), но чтобы вы узнали, что у вас есть основательный и разумный повод оказать нам милосердие. Ведь мы, властители Ливии и моря в самых широких пределах, воевали с вами за гегемонию; от нее мы отказались при Сципионе, когда передали вам корабли и слонов, которых имели, и взяли обязательство платить вам дань и даем ее своевременно. Во имя богов, которыми тогда клялись, пощадите нас, пощадите клятвы Сципиона, клявшегося, что римляне будут карфагенянам союзниками и друзьями. Нет ничего, в чем бы мы погрешили против этого договора. У нас нет ни кораблей, ни слонов, мы не уклоняемся от взносов дани, но были даже вам союзниками против трех царей162. Пусть не сочтет нужным кто-либо упрекнуть нас, если это раньше мы уже говорили, когда вы требовали оружия, ибо несчастия делают многословными и вместе с тем при молениях нет ничего могущественнее, как ссылка на договор, да и мы не имеем возможности прибегнуть к чему-либо другому, кроме слов, мы, которые всю нашу мощь выдали вам. Таковы прежние условия, поручителем которых, о, римляне, является Сципион. Что же касается настоящих условий, вы, консулы, являетесь для нас и творцами их и свидетелями. Вы потребовали заложников, и мы отвели вам самых лучших. Вы потребовали оружия и получили все, чего даже после осады взятые города добровольно не отдают. Мы верили обычаю и образу действия римлян. Ведь и сенат прислал нам обещание, и вы, требуя заложников, говорили, что разрешите Карфагену быть автономным, если получите их. Если было прибавлено, что остальные ваши приказания будут сообщены потом, не достойно вас было при требовании дать заложников, требовании совершенно ясном, обещать, что город будет автономным, а затем как какую-нибудь прибавку к выдаче заложников потребовать, чтобы сам Карфаген был разрушен. Если вы считаете законным его уничтожить, то каким образом вы оставите его свободным или автономным, как вы говорили?

84. Вот что имели мы сказать и о прежних договорах, и том, который был заключен между нами. Если и этого вы не примете во внимание, то мы перестанем говорить — что остается еще несчастным, — станем плакать и просить. О многом можем мы молить из-за множества бедствий: мы взываем ради города древнего, по воле и благоволению богов воздвигнутого, во имя его славы, достигшей такой высоты, ради его имени, известного по всей земле, ради стольких святилищ, в нем находящихся, и богов, не причинивших вам никакого зла: не лишайте их торжественных служений, шествий и праздников, не лишайте гробницы обычных приношений, так как мертвые ни в чем перед вами не виновны. Если есть у вас жалость даже к нам (а вы говорите, что, жалея нас, вы разрешаете нам переселиться) пощадите государственный алтарь, пощадите площадь, пощадите богиню — хранительницу совета — и все остальное, что еще для живых радостно и ценно. Ведь в самом деле, чего вам еще бояться Карфагена, вам, владеющим и нашими кораблями, и нашим оружием, и вызывающими зависть слонами? А относительно переселения, если кому-либо покажется, что вы предлагаете нам это в утешение, то это — дело невыполнимое, переселиться в глубь материка людям, живущим благодаря морю, бесчисленное количество которых работает на море. Вместо этого мы делаем вам другое предложение, более приемлемое для нас и более славное для вас: город, ни в чем не повинный перед вами, оставьте невредимым, нас же самих, которых вы переселяете, если желаете, убейте. Ведь только так вы покажете, что вы гневаетесь на людей, а не на храмы, богов, могилы и город, ни в чем не виновный.

85. К славе благородства и благочестия стремитесь вы, римляне, во всех делах и в счастливых обстоятельствах показываете свою умеренность; и это вы внушаете всем, кого бы вы ни побеждали. Так вот, ради Зевса и богов, и других, и всех тех, которые еще теперь хранят Карфаген (да никогда они ни вам, ни детям вашим не воздадут злом за понесенные бедствия!), да не нарушите вы вашей собственной доброй славы впервые по отношению к нам, не оскверните вашего доброго имени таким поступком, который и совершить трудно и столь же тяжко о нем слышать; к тому же он будет совершен вами первыми. Ведь много было войн у эллинов и у варваров, много и у вас, о, римляне, против других народов: и никто никогда не разрушал до основания города, протянувшего до битвы руки с просьбой о пощаде и передавшего оружие и детей и согласившегося перенести любое наказание какое только есть у людей. Во имя богов, которыми мы клялись, изменчивости человеческой судьбы и страшнейшей для счастливых Немесиды мы просим вас, чтобы вы сами не накладывали своими руками пятна на свою добродетель, не доводили наши несчастья до неисцелимой гибели, но разрешили, если вы сами не дадите нам владеть своим городом, еще раз послать, по крайней мере, в сенат послов относительно него и молить об этом. Вы видите, что это короткая отсрочка, но в этот короткий промежуток времени она несет нам долгое мучение вследствие неизвестности будущего; вам же равно безопасно будет теперь ли или немного спустя совершить намеченное, но зато вам прибавится слава благочестия и человеколюбия».

86. Это сказал Баннон, но по суровому выражению консулов в течение всей речи было ясно, что они ни в чем не уступят карфагенянам; когда он кончил, Цензорин ответил: «Относительно того, что предписал сенат, зачем нужно много говорить? Он предписал, и должно быть сделано; и мы не можем отложить исполнение того, что уже давно было приказано исполнить. Если бы мы это приказывали вам, как врагам, нужно было бы только сказать и принудить сделать; когда же это делается, о, карфагеняне, ради общей пользы, может быть, отчасти и нашей, но гораздо более вашей, я не откажусь изложить вам и основания этого решения, если вас можно скорее убедить, чем принудить силой. Это море всегда побуждает вас, помнящих о былой вашей власти и силе на нем, поступать несправедливо и от этого ввергает вас в несчастья. Ведь из-за него вы старались захватить Сицилию и потеряли Сицилию; вы переправились в Иберию и потеряли Иберию. И после заключения перемирия вы грабили купцов, особенно наших, и, чтобы скрыть это, топили их, пока, пойманные с поличным, вы не откупились от нас Сардинией. Так и сардов вы потеряли из-за моря, которое как бы создано, чтобы побуждать всех стремиться всегда к большему из-за быстроты в действиях на нем.

87. И афинян оно, когда они предались морскому делу, и чрезвычайно возвеличило и погубило; морские прибыли похожи на купеческие, которые заключают в себе и возвеличение и полную гибель. Вы ведь знаете, что те самые, о которых я только что упомянул, распространив свою власть по Ионийскому морю до Сицилии, не прежде отказались от жажды захвата и наживы, чем потеряли всю свою власть, и гавани и корабли передали врагам, приняли в город чужой гарнизон и сами срыли свои длинные стены; и стали они тогда даже почти что материковыми жителями. И это надолго спасло их. Ведь более устойчива, о, карфагеняне, жизнь на материке в занятиях земледелием, свободная от опасностей. Правда, выгоды там, может быть, меньше, но одновременно доходы от земледелия надежнее и безопаснее, чем от морской торговли. А в целом, мне кажется, город, стоящий на море, является скорее каким-то кораблем, чем землей: он всегда подвержен волнениям в делах и переменам; город же, стоящий в глубине страны, пользуется безопасностью, как находящийся на земле. Поэтому и в древности царские резиденции, как правило, были в центре их стран, и потому-то оказались столь обширными царства мидян, ассирийцев, персов и других.

88. Но я перестану ссылаться на пример царских резиденций, не имеющих к вам никакого отношения; посмотрите на вашу Ливию, сколько городов внутри этой страны живут безопасно. С любым из них вы можете стать соседями, чтобы избавиться от раздражающего вас вида и чтобы не было у вас тягостных воспоминаний о тех несчастиях, которые вы испытываете ныне, когда, смотря на море, лишенное кораблей, вы вспоминаете о множестве кораблей, которые вы имели прежде, и о всей той добыче, которую вы ввозили, и в какие гавани вы гордо вступали и наполняли добычей верфи и склады снастей. О чем напоминают вам внутри ваших стен выстроенные казармы для войск, коней и слонов? О чем напоминают рядом с ними выстроенные склады? Какие чувства пробуждает в вас все это? Что другое, кроме огорчения и страстного желания вернуть потерянное, если когда-нибудь представится к этому возможность? Это вполне человеческое чувство, когда люди, вспоминая о бывшем некогда счастье, надеются, что счастье вернется; лекарство же, исцеляющее наши бедствия, — это забвение, которого нельзя получить, если вы не избавитесь от этого зрелища. И самое явное тому доказательство — то, что вы, часто получавшие прощение и заключавшие договор, постоянно нарушали клятвы. Итак, если еще вы стремитесь к власти и, теряя ее, злобствуете против нас и выжидаете подходящего момента, тогда вам нужен этот город и такие гавани и верфи и эти стены, выстроенные наподобие лагеря. Но зачем мы будем щадить явно уличенных врагов? Если же вы честно отказываетесь от власти, не на словах только, но к в помышлениях, берете себе только то, чем вы владеете в Ливии, и на этом без всяких возражений заключаете с нами договор, ну же, покажите это и на деле, переселившись в глубь Ливии, которой вы владеете, и уйдя от моря, от которого вы отказались.

89. И не притворяйтесь, что вы просите пощадить святилища, алтари, площади и могилы; из всего перечисленного могилы останутся на месте; если вы захотите, то сможете, приходя сюда, приносить умилостивительные жертвы и совершать жертвоприношения в святилищах, являясь сюда. Остальное мы уничтожим. Ведь вы приносите жертвы не верфям, не стенам несете умилостивительные дары. И, переселившись, вы можете создать новые очаги и другие святилища и площади, и скоро и они станут для вас отчими, так же, как, покинув все это в Тире, вы переменили это на вновь созданное в Ливии и приобретенное вами тогда теперь считаете отчим. Кратко говоря, поймите, что мы постановили это не по вражде к вам, но для сохранения твердого согласия и общей безопасности; если вы вспомните, ведь мы и Альбу163, бывшую не враждебной нам, но нашей метрополией, не из неприязни, но высоко чтя ее, как ее колонисты, для общей пользы переселили в Рим, и это принесло пользу обеим сторонам. Но, говорите вы, есть у вас еще много работников, которые получают свое пропитание, трудясь на море. И об этом мы подумали, чтобы вам было удобно сообщаться с морем, и вы могли бы легко ввозить и вывозить продукты; ведь мы велим вам отойти от моря не на большое расстояние, а только на восемьдесят стадиев164. Ведь мы, предписывающие вам это, находимся от моря на расстоянии ста стадиев165. Мы даем вам выбрать место, какое хотите, и, переселившись, жить там по своим законам. Это и есть то, о чем мы говорили раньше, что мы оставим Карфаген автономным, если он будет нам повиноваться; ибо Карфагеном мы считали вас, а не землю166.

XIII, 90. Сказав это, Цензорин замолчал. И так как карфагеняне, пораженные его словами, не ответили ничего, он прибавил: «Что нужно было сказать, убеждая и утешая вас, сказано; приказание же сената должно быть выполнено и выполнено немедленно. Итак, идите: ведь вы все-таки еще послы». Так он сказал, они же, удаляемые служителями, предвидя, что будет сделано карфагенянами, вновь попросили разрешения говорить. Вновь допущенные, они сказали: «Мы видим неумолимость приказания; ведь вы не даете нам даже права отправить послов в Рим. У нас нет надежды еще раз прийти к вам: мы будем убиты карфагенянами, прежде чем закончим нашу речь. Мы просим вас не за себя (мы готовы перенести все), но еще раз за самый Карфаген; может быть, он, пораженный страхом, сможет подчиниться своему несчастью. Поставьте около него корабли, пока мы пойдем отсюда сухим путем, чтобы, и видя и слыша, что вы приказываете, они это перенесли, если только могут. Мы попали в такое безвыходное и бедственное положение, что сами заклинаем вас двинуть корабли против нашего отечества». Сказав это, они ушли, Цензорин же, двинувшись с двадцатью пентерами, стал на якорь около города. Из послов часть разбежалась во время пути, но большинство молча продолжало путь.

91. Карфагеняне же — одни смотрели со стен, ожидая, когда придут послы, и негодовали, что они так медлят, и рвали на себе волосы; другие же пошли навстречу подходящим, не имея больше сил ждать и побуждаемые желанием скорее узнать результат. Видя суровое выражение приближавшихся, они били себя в лицо и обращались с вопросами, одни ко всем вместе, другие же отдельно к каждому, если кто был дружен или знаком с кем-либо из них, хватая его и расспрашивая о случившемся. Так как никто не отвечал, они застонали, как бы предчувствуя явную гибель. Бывшие на стене, услышав это, застонали вместе с ними, ничего еще не зная, но как при явном и большом несчастье. Около ворот они едва не задавили послов, бросившись к ним целой толпой; они их едва не растерзали, но послы сказали, что прежде им надо встретиться с советом старейшин. Тогда только одни расступились перед ними, другие же пошли вслед, обуреваемые желанием скорее все узнать. Когда они вошли в здание совета, старейшины удалили остальных и одни заседали среди своих, толпа же стояла вокруг здания. Послы сначала объявили приказание консулов, и тотчас в совете поднялся вопль, и народ, стоявший снаружи, также завопил. Затем, когда послы перешли к тому, что возражали они, защищаясь и прося и убеждая разрешить им отправить послов в Рим, в совете вновь наступило глубокое молчание; все ожидали, желая узнать, чем все кончилось; и народ также молчал. Когда же они узнали, что даже отправить послов им не разрешили, они, горько плача, подняли вопль, и народ ворвался к ним.

92. И тут начались несказанные и безумные стенания; так, говорят, менады в вакхическом исступлении произносят дикие, нечеловеческие речи. Одни стали мучить и терзать, как виновников этого коварства, тех из старейшин, которые внесли предложение дать заложников; другие так поступали с теми, кто советовал выдать оружие; иные бросали камнями в послов, как вестников бедствий; иные разбежались по городу. Тех италийцев, которые еще были среди них, так как это бедствие надвинулось неожиданно и без всякого объявления, они подвергли различным мучениям, приговаривая, что они отплачивают им за заложников, за выдачу оружия и за обман. Весь город наполнился стенаниями и воплями гнева, страхом и угрозами; на улицах они связывали своих самых близких и бежали в святилища, как в убежища; они поносили богов, говоря, что они не могли охранить самих себя. Другие же бросились к арсеналам и плакали, видя их пустыми. Иные бежали к верфям и оплакивали корабли, выданные вероломным врагам. Некоторые звали по именам слонов, как будто те были еще здесь, они поносили и своих предков и самих себя, говоря, что следовало, не передавая ни кораблей, ни слонов, не внося дани, не передавая оружия, умереть вместе с родиной, когда она была в полном вооружении. Более же всего гнев их разжигали матери заложников; как некие эриннии из трагедии, они с завыванием кидались на каждого встречного, напоминая о выдаче детей и о своих предсказаниях; они насмехались над ними, говоря, что боги должны защищать их вместо детей. Небольшая часть, которая еще не потеряла головы, стала запирать ворота и вместо катапульт сносить на стену камни.

93. Совет в тот же день постановил воевать и объявил об освобождении рабов167; полководцем же избрали для внешних действий Гасдрубала, которого раньше они присудили к смертной казни, имевшего уже собранными двадцать тысяч человек168. И кто-то быстро отправился к нему с просьбой не помнить зла на отечество, находящееся в крайней опасности, и не возлагать на него теперь ответственности за то, что по необходимости из-за страха перед римлянами несправедливо сделано против него. Внутри же стен полководцем был выбран другой Гасдрубал, внук Массанассы по дочери169. Они отправили послов и к консулам, вновь прося перемирия на тридцать дней, чтобы отправить посольство в Рим. Потерпев неудачу и на этот раз, они почувствовали в себе удивительную перемену и решимость лучше претерпеть что угодно, чем покинуть город. В результате перемены настроения их быстро наполнила бодрость. Все государственные и священные участки и все другие обширные помещения были превращены в мастерские. Работали вместе и мужчины и женщины и днем и ночью, отдыхая и получая пищу посменно в назначенном размере. Они вырабатывали каждый день по сто щитов, по триста мечей, по тысяче стрел для катапульт; дротиков и длинных копий пятьсот и катапульт, сколько смогут. Для того, чтобы их натягивать, они остригли женщин ввиду недостатка в другом волосе170.

94. В то время, как карфагеняне с таким рвением готовились к войне, консулы, быть может, отчасти не решаясь сразу приступить к такому небывалому делу, а вместе с тем и считая, что они возьмут, когда захотят, безоружный город силой, все еще медлили. Они также думали, что карфагеняне сдадутся вследствие недостатка продовольствия, как часто бывает в тяжких обстоятельствах, что в первый момент люди возражают, с течением же времени и по размышлении их охватывает страх, что они не оказали повиновения. Эту мысль решился высказать и некто из самих карфагенян, когда ему показалось, что их уже начинает охватывать страх; выступив в собрании как будто бы с другим предложением, он сказал, что, поскольку они безоружны, из несчастий нужно выбирать меньшее; таким образом, он ясно высказал свое мнение. И Массанасса был недоволен римлянами; ему было тяжело, что сам он, поставив на колени мощь карфагенян, должен видеть, как быстро появились другие, чтобы получить титул победителей, не согласовавшись с ним раньше, чем прийти, как они это делали в прежних войнах. Однако, когда консулы, испытав его, призвали его к совместным действиям, он сказал, что пошлет им помощь, когда увидит, что они в ней нуждаются. Немного времени спустя он, послав к ним, спросил, нуждаются ли они уже в чем-нибудь. Не вынося его надменности и уже отчасти и не доверяя ему, как человеку, раздраженному против них, они ответили, что пошлют к нему, когда будут нуждаться в чем-либо. Вопросом о продовольствии войска они были очень озабочены, получая его только из Гадрумета, Лептиса, Сакса (sajoy)171, Утики и Ахоллы172, так как остальная часть Ливии была вся еще под властью Гасдрубала, откуда он посылал продовольствие в Карфаген. Потратив на это немного дней, оба консула подошли к городу, готовые к битве, и попытались взять Карфаген приступом.

XIV, 95. Карфаген был расположен в самой внутренней части очень большого залива и был очень похож в некотором роде на полуостров173. От материка его отделял перешеек, шириной в двадцать пять стадиев; от перешейка, между болотом и морем, тянулась к западу длинной и узкой лентой коса, шириной, самое большее, полстадия. Часть города, обращенная к морю, была окружена простой стеной, так как была построена на отвесных скалах, та же часть, которая была обращена к югу в сторону материка, где на перешейке находилась и Бирса174, была окружена тройной стеной. Из этих стен каждая была высотой до тридцати локтей175, не считая зубцов и башен, которые отстояли друг от друга на расстоянии двух плетров176, каждая в четыре яруса; ширина стены была тридцать футов177; каждая стена делилась по высоте на два яруса, и в ней, бывшей полой и разделенной на камеры, внизу обычно стояли триста слонов и находились склады пищи для них. Над ними же были лошадиные стойла для четырех тысяч коней и хранилища сена и овса, а также казармы для людей, примерно для двадцати тысяч пеших воинов и четырех тысяч всадников. Столь значительные приготовления на случай войны были у них уже раньше сделаны для размещения в одних только стенах. Тот же угол, который от этой стены, минуя вышеуказанную косу, загибался к заливу, один только был слабо укреплен и низок и с самого начала оставлен без внимания178.

96. Гавани Карфагена были взаимно связаны, так что можно было проплывать из одной в другую; вход же в них из открытого моря был шириной в семьдесят футов179, и запирался он железными цепями. Первая гавань бьша предоставлена торговым судам, и в ней было много различных причалов; во внутренней же гавани посредине был остров, и как этот остров, так и гавань были охвачены огромными набережными. Эти набережные были богаты верфями и доками, рассчитанными на двести двадцать кораблей, и, помимо верфей, складами, где держалось все нужное для оснащения триэр. Перед каждым доком стояли две ионические колонны, окружавшие гавань и остров, что вместе с гаванью создавало впечатление круглой галереи. На острове было сооружено на возвышении помещение для командующего флотом, откуда трубач должен был давать сигналы, а глашатай передавать приказы, командующий же за всем наблюдать. Этот остров был расположен у входа в гавань и поднимался высоко вверх, так что командующий мог видеть все, происходящее в море, а подплывающим нельзя было ясно видеть, что делается внутри гавани. Даже вошедшим в гавань купеческим судам не были видны верфи, ибо их окружала двойная стена и были особые ворота, которыми купцы из первой гавани попадали в город, не проходя через верфи.

97. Таков был в то время облик Карфагена180. Консулы, разделив между собой операции, двинулись на врагов: Манилий с материка по перешейку, собираясь засыпать ров и штурмовать невысокое на нем укрепление, а после него высокие стены; Цензорин же с суши и с кораблей подвигал лестницы против наиболее слабо укрепленного угла стены. Оба презирали карфагенян как безоружных, но, натолкнувшись на новое оружие и на неожиданную решимость воинов, они были поражены и отступили. Это было первое, что сразу помешало им, надеявшимся без боя взять город. Когда они вновь сделали попытку и опять потерпели неудачу, у карфагенян возросла самоуверенность, консулы же, боясь Гасдрубала, ставшего лагерем в тылу у них, за болотом, на небольшом расстоянии, стали и сами укреплять два лагеря: Цензорин у болота, под стенами врагов, а Манилий — на перешейке, на дороге, ведшей к материку. Когда у них были выстроены оба лагеря, Цензорин переправился через болото за лесом для машин, но на него внезапно напал начальник карфагенской конницы Гимилькон, прозванный Фамеей181; при этом столкновении Цензорин потерял пятьсот человек, занятых рубкой леса, и много оружия. Однако, доставив все же некоторое количество материала, Цензорин сделал машины и лестницы. И вновь оба консула попробовали штурмовать город и равным образом потерпели неудачу. Манилий некоторое время еще прилагал здесь усилия и, с трудом разрушив часть передового укрепления, отказался от мысли пытаться еще в этом направлении напасть на город.

98. Цензорин, засыпав часть болота вдоль косы182, чтобы получилось более широкое пространство, подвинул две большие машины с таранами; одну из них подталкивали шесть тысяч пехотинцев, руководимых военными трибунами, другую же — гребцы, тоже под начальством начальников кораблей. Благодаря соревнованию, возникшему вследствие одинакового и равного труда и между работающими и между начальствовавшими ими, часть стены упала, и уже была видна внутренняя часть города. Но и при таких обстоятельствах карфагеняне, оттеснив их, стали ночью восстанавливать упавшую стену. Но так как ночи им не хватило на это дело, то они, боясь, что и ту часть работы, которую они только что сделали, и еще влажную, римские машины днем могут разрушить, сделали вылазку против сооружений врагов, одни вооруженные, другие — без оружия, имея только зажженные факелы, и сожгли их, правда не все (так как не успели из-за нападения римлян), но, сделав их все негодными, удалились. С наступлением дня римлян охватило желание прорваться силой через упавшую и не окончательно заделанную часть стены и ворваться в город; внутри же было видно ровное место, удобное для сражения. Здесь карфагеняне по фронту поставили вооруженных воинов, а невооруженных пристроили к ним сзади с камнями и кольями и, разместив многих других на крышах, расположенных вокруг домов, ожидали наступающих, если они решатся ворваться в город. Римляне, еще более раздраженные тем, что эти невооруженные люди их презирают, смело бросились в город. Сципион, который вскоре после этого взял Карфаген и за это был прозван Африканским, бывший тогда военным трибуном, поколебался войти в город и, разделив свои отряды на много частей и поставив их на некотором расстоянии вдоль укрепления, не позволил им войти в город. Вошедших в город и вытесненных карфагенянами, которые со всех сторон напали на них, он прикрыл своими войсками и тем спас. И это было первое, что создало ему славу, так как он оказался более дальновидным и осторожным, чем консул.

99. Когда поднялось созвездие Пса183, лагерь Цензорина охватила болезнь, так как он был расположен у болота со стоячей и зловонной водой и ветер с моря, загораживаемый громадными городскими стенами, не очищал воздуха. Поэтому Цензорин перенес лагерь от болота к морю. А карфагеняне, когда начинался ветер, дувший в сторону римлян, тащили канатами маленькие челноки с хворостом и паклей вдоль стен так, чтобы они не были заметны врагам; когда же, загнув за угол стен, они должны были стать заметными для врагов, они, налив в них смолы и насыпав серы, поднимали на них паруса и, когда паруса надувались ветром, подкладывали в челноки огонь. Эти челноки, гонимые ветром и направлением огня, наталкивались на корабли римлян, причиняли им много вреда и едва не сожгли весь флот. Немного спустя Цензорин отправился в Рим, чтобы провести выборы магистратов184, карфагеняне же тем решительнее стали действовать против Манилия. Ночью, одни имея оружие, другие же без него, неся доски, положили их на ближайший к ним ров Манилия и стали разрушать вал. Когда бывшие внутри пришли в замешательство, как это бывает при ночных нападениях, Сципион быстро выехал со своими всадниками из лагеря через другие ворота, где не было никакого боя, и, зайдя в тыл карфагенянам, навел на них страх и заставил удалиться в город. И во второй раз все считали, что этим делом Сципион спас римлян, приведенных в смятение ночным нападением.

100. После этого Манилий еще более укрепил лагерь, окружив его вместо вала стеной и воздвигнув у моря укрепленную пристань для защиты провианта, привозимого морем; двинувшись внутрь страны с десятью тысячами пеших и двумя тысячами всадников, он стал опустошать страну, собирая лесной материал, сено и продовольствие. Идущими за продовольствием всегда командовал, чередуясь, один из военных трибунов. А Фамея185, начальник ливийцев, будучи еще молодым и быстро решавшимся на сражения, имея коней небольших, но быстрых, евших траву, когда не было ничего другого, и переносивших, если было нужно, жажду и голод, — этот Фамея, скрываясь в зарослях или лощинах, где только видел врагов, действующих неосторожно, налетал на них из своих тайников, как орел, н, причинив им урон, быстро уходил; но когда начальствовал Сципион, он нигде даже не показывался. Ведь Сципион вел всегда пехоту, построенную в боевом порядке, а всадников сидящими на конях; и при сборе фуража он не раньше распускал строй, как окружив ту равнину, где он намеревался собирать жатву, всадниками и легионерами; но и тогда он сам с другими отрядами конницы всегда их объезжал и всякого из жнецов, отходящего от других или выходящего из круга, он строго наказывал.

XV, 101. Поэтому Фамея на него одного не пытался нападать. Так как это случалось постоянно, то слава Сципиона все росла, прочие же военные трибуны из зависти стали распространять слухи, будто еще со времен отцов у Фамеи186 были дружеские отношения к Сципиону, деду этого Сципиона. Когда некоторые из ливийцев убегали в башни и укрепления, которых было много в этой стране, другие трибуны, заключив договор и отпуская их, нападали на отступающих, Сципион же провожал их до дома. Поэтому никто из них не заключал договора раньше, чем придет Сципион. Столь великую славу мужества и верности слову заслужил он в короткое время и у своих и у неприятелей. Когда же римляне вернулись в лагерь с фуражировки, ночью карфагеняне напали на укрепление около кораблей; и было сильное смятение, так как для большего устрашения вместе с ними шумели и карфагеняне, находившиеся в городе. Манилий удерживал свое войско внутри лагеря, не зная, где и какая ему грозит опасность, Сципион же, взяв десять отрядов всадников187, повел их с зажженными факелами, предупредив ночью не вступать в сражение, но, все время разъезжая вокруг с огнем, создавать впечатление многочисленного войска и наводить страх, что вот-вот они нападут; опасаясь нападения с двух сторон, карфагеняне в испуге бежали в город. И это было причислено к заслугам Сципиона. При всех его действиях всегда он был на устах у всех, как единственный достойный своего отца Павла, покорившего македонян, и Сципионов, в число которых он был принят по усыновлению.

102. Когда Манилий двинулся к Неферису188 против Гасдрубала, Сципион был против этого, видя, что вся местность покрыта крутизнами, ущельями и зарослями и что возвышенности уже заняты врагами. Когда же они оказались в трех стадиях от Гасдрубала и надо было спуститься в русло какого-то потока, чтобы затем, поднимаясь, напасть на Гасдрубала, Сципион тогда сильно возражал и советовал повернуть назад, говоря, что против Гасдрубала нужны и другое время и другие средства. Когда другие трибуны из зависти к нему возражали, говоря, что это похоже скорее на трусость, чем на благоразумие, если, увидев врагов, они уйдут назад, и что в этом случае враги, исполнившись к ним презрения, нападут на них с тылу, он внес другое предложение — поставить лагерь перед этим потоком, чтобы в случае победы врагов они имели место для отступления, тогда как теперь у них нет даже места, куда бы они могли укрыться. Но они стали издеваться и над этим его предложением, а один даже грозил бросить меч, если будет командовать не Манилий, а Сципион. И вот Манилий, вообще человек неопытный в военном деле, стал переходить речку, и, когда он перешел, навстречу ему двинулся Гасдрубал, и с обеих сторон произошло страшное побоище. Наконец, Гасдрубал, поднявшись в какое-то укрепление, где с ним ничего нельзя было сделать, засел в нем, чтобы напасть на уходящих. Римляне, уже раскаиваясь в своем поступке, уходили до потока еще в строю, но так как река была трудно переходима и бродов было мало и они были неудобны, то поневоле они пришли в беспорядок. Видя это, Гасдрубал произвел на них тогда блестящее нападение и перебил их большое число, так как они не столько защищались, сколько думали о бегстве. Пали и из трибунов трое, которые уговаривали консула на это сражение.

103. В это время Сципион стремительно повел на врагов триста всадников, которых он имел при себе, и всех других, которых успел собрать, разделив их на две части; они должны были попеременно бросать дротики и тотчас отступать, а потом вновь наступать и опять быстро отскакивать назад. Ведь им так было приказано, чтобы одна их половина попеременно наступала и, бросив копья, отъезжала назад, двигаясь как бы по кругу. Так как это происходило часто и без всякого перерыва, ливийцы, непрерывно поражаемые, обратились против Сципиона и менее стали наседать на переходящих реку, так что те успели перейти поток. После них и Сципион перескочил со своими всадниками на другой берег, правда, с трудом, поражаемый копьями врагов. В начале этого тяжелого боя четыре189 отряда (spe`rai)190, отрезанные врагами от реки, вбежали на какой-то холм; их осадил Гасдрубал, причем римляне об этом не знали до тех пор, пока сами не остановились. Когда же они это узнали, они недоумевали, что делать, причем одни считали нужным продолжать отступление и не подвергать опасности всех ([pantew)191 из-за немногих, Сципион же продолжал утверждать, что, начиная какое-либо дело, надо быть благоразумным, когда же опасности подвергаются столько воинов и значков (shme}vn)192, наоо прибегнуть к отчаянной дерзости. Он сказал, что, взяв с собой несколько отрядов всадников, он приведет назад осажденных или с радостью погибнет вместе с ними. Взяв запасов на два дня, он тотчас отправился в путь, хотя войско очень боялось, что он сам не вернется. Подойдя к холму, где находились осажденные, он стремительна занял холм, лежавший напротив первого и отделенный от него одной только узкой лощиной. Тогда ливийцы стали усиленно нападать на осаждаемых и делали им (pr\w a|to|w]nene|kesan)193 знаки, что Сципион не может оказать помощи после тяжелого пути. Но Сципион, увидев, что подошвы этих холмов идут вдоль лощины, окружая ее, не упустил такого благоприятного момента и, быстро перевалив через эту возвышенность, оказался над неприятелями. Они, заметив, что их окружают, побежали в беспорядке. Сципион не стал их преследовать, позволив им уйти без потерь, так как они были значительно многочисленнее.

104. Таким образом Сципион спас и этих бывших в отчаянном положении. Когда войско издали увидело его сверх ожидания живым и спасшим других, оно подняло громкий крик, полный радости. Все прониклись мыслью, что ему помогает то же божество, которое и деду его Сципиону194, считалось, предуказывало будущее. И вот Манилий вернулся в лагерь около Карфагена, понеся сильное возмездие за то, что он не послушался Сципиона, отговаривавшего его от похода. Так как все печалились, что павшие не погребены, и особенно скорбели о военных трибунах, Сципион, освободив одного из пленных, послал его к Гасдрубалу и убеждал похоронить трибунов. Тот же, осмотрев трупы и найдя трибунов по их перстням (из находящихся на военной службе трибуны носят золотые, а те, кто ниже их — железные кольца), похоронил их, или считая это дело достойным человека и общим законом во время войны, или уже исполненный уважения к славе Сципиона и стараясь заслужить его расположение. На римлян, возвращавшихся с похода на Гасдрубала, так как вследствие поражения они шли в беспорядке, напал Фамея; когда же они входили в лагерь, карфагеняне, выбежав из города, напали на них и кое-кого из обозных служителей убили.

XVI, 105195. В это время и сенат послал в римский лагерь уполномоченных, чтобы они все разузнали и подробно доложили ему; перед ними и Манилий, и военный совет, и оставшиеся в живых из трибунов, поскольку ввиду подвигов исчезла зависть, свидетельствовали в пользу Сципиона, равно и все войско, а сверх всего этого — самые его дела, так что, вернувшись, послы повсюду распространили славу об опытности и счастье Сципиона и о привязанности к нему войска. Сенат радовался этому, но ввиду многих понесенных неудач послал к Массанассе и просил его оказать возможно большую помощь против Карфагена. Но послы не застали уже Массанассу в живых; сломленный старостью и болезнью, имея многих побочных детей, которые получили от него большие подарки, и трех законных, ни в чем не похожих друг на друга по своим поступкам, он позвал к себе Сципиона вследствие дружбы с ним и с его дедом, чтобы тот ему дал совет относительно детей и царства. Сципион тотчас отправился к нему, но незадолго до того, как он прибыл, Массанасса скончался, завещав сыновьям слушаться Сципиона, как бы он ни разделил между ними наследство.

106. Сказав так, Массанасса умер195. Это был человек, счастливый во всех отношениях. Бог дал ему вернуть себе отцовское царство, которое было у него отнято карфагенянами и Сифаком, и раздвинуть его на огромное пространство по континенту от пределов маврусиев196, живших у Океана, до Киренаики. Большое пространство земли он обратил в культурные поля; раньше номады по большей части питались травой, так как они не умели обрабатывать землю; он оставил огромные сокровища в деньгах и большое, хорошо обученное войско; из числа своих врагов Сифака он собственноручно взял в плен; Карфаген он оставил римлянам настолько ослабленным, что мог считаться виновником его разрушения. Он был большого роста и до глубокой старости физически очень силен; до самой смерти он принимал участие в боях и верхом на коня садился без помощи стремянного. Более всего о его несокрушимом здоровье свидетельствует то, что, хотя у него рождалось и умирало много детей, никогда у него не было в живых менее десяти и, умирая девяноста лет, он оставил после себя четырехлетнего ребенка. Так вот, будучи столь преклонного возраста и отличаясь таким здоровьем, Массанасса скончался. Его побочные дети, кроме полученного ранее, получили еще дары, назначенные им Сципионом. Законным же детям Сципион отдал царские сокровища, государственные доходы и титул царя в общее владение; все же остальное он разделил так, чтобы оно соответствовало желанию каждого из них; Миципсе, который был старшим, но очень любил мир, он предоставил преимущественно перед другими владеть городом Циртой и царским дворцом в нем; Голоссе же, который был воинственным и вторым по возрасту, он поручил ведать вопросами о войне и мире; Мастанабе же, который был младшим и отличался справедливостью, он поручил суд над подданными и разбор их тяжб.

107. Так поделил Сципион и царство и имущество Массанассы между его сыновьями; Голоссу со вспомогательными войсками он тотчас взял с собой. Выслеживая главным образом тайные засады Фамеи, которые причиняли наибольшие неприятности римлянам, Голосса их отгонял. Как-то в бурную зимнюю пору Сципион и Фамея оказались друг против друга на противоположных сторонах непроходимого оврага, где протекал бурный поток, так что они не могли причинить друг другу никакого вреда. Боясь, как бы впереди не было какой-либо засады, Сципион в сопровождении троих своих друзей выехал вперед и стал осматривать местность. Увидя его, Фамея, в свою очередь, выехал вперед с одним из своих друзей. Надеясь, что тот хочет что-либо сказать ему, Сципион поскакал еще дальше вперед тоже с одним из своих друзей. И, когда они сблизились настолько, что могли уже друг друга слышать, и находились далеко впереди карфагенян197, Сципион сказал: «Что же ты не заботишься о собственном спасении, если ничего не можешь сделать для общего?». На это Фамея ответил: «А какое для меня может быть спасение, когда карфагеняне находятся в таком положении, а римляне потерпели от меня столько бедствий». На это Сципион сказал: «Я ручаюсь, если только я достоин доверия и если я имею влияние, что со стороны римлян тебе будет и спасение и прощение и кроме того благодарность». Фамея же, высказав похвалу Сципиону, как наиболее из всех заслужившему доверия, сказал: «Обдумаю и, когда сочту возможным, дам тебе знать».

108. На этом они разошлись. Манилий, стыдясь той неудачи, которую он потерпел в войне против Гасдрубала, вновь двинулся в Неферис, захватив с собой продовольствия на пятнадцать дней. Приблизившись к этому месту, он разбил лагерь, укрепив его валом и рвом, как советовал Сципион в прошлом походе. Но, не достигнув никакого успеха, он вновь был охвачен еще большим стыдом и страхом, как бы Гасдрубал опять не напал на них, когда они начнут отступать. Когда он был в таком безвыходном положении, кто-то из войска Голоссы принес Сципиону письмо. Сципион же показал его консулу, как оно было запечатанным. Когда они его вскрыли, они прочли: «В такой-то день я займу такой-то холм. Приходи с кем хочешь и передовой страже скажи, чтобы они приняли того, кто придет ночью». Вот что сообщало это письмо, в котором не было имен, но Сципион понял, что оно было от Фамеи. Но Манилий все-таки боялся за Сципиона, как бы тут не было обмана со стороны человека, самого опытного в устройстве засад. Видя уверенность Сципиона, он согласился отправить его, поручив ему передать Фамее твердое обещание неприкосновенности, но не уточнять формы благодарности, сказав, что римляне сделают все, что полагается. Но на самом деле не потребовалось и такого заявления. Когда Фамея пришел в условленное место, он сказал, что в вопросе о собственной своей неприкосновенности он вполне доверяет Сципиону, давшему ему обещание, а выражение благодарности он предоставляет римлянам. Сказав это, на следующий день он выстроил свое войско для битвы и, спешившись, вместе с начальниками конных отрядов вышел в промежуток между войсками, как будто для того, чтобы обсудить с ними какой-то другой вопрос. Тут он сказал им: «Если возможно еще помочь родине, я готов на это вместе с вами; если же ее положение таково, какое мы видим теперь, мне кажется, что нужно подумать о личном спасении; и я получил уже твердое обещание неприкосновенности и для себя и для тех из вас, кого я сумею убедить. Время теперь вам самим выбирать, что для вас будет полезно». Так он сказал. Некоторые из начальников со своими отрядами перешли на сторону римлян, и было их приблизительно до двух тысяч двухсот всадников198; другим же помешал перейти Ганнон, по прозвищу Левк199.

109. Когда Сципион возвращался вместе с Фамеей, все войско вышло ему навстречу и прославляло Сципиона приветственными кликами, как триумфатора. Манилий был очень доволен и, считая, что в этом случае его отступление никоим образом не может показаться позорным, и, сверх того, полагая, что пораженный этим Гасдрубал не будет его преследовать, тотчас же снялся с лагеря ввиду недостатка продовольствия: ведь шел уже семнадцатый вместо предположенных пятнадцати дней этого похода. Три другие дня должны были уйти на возвращение в очень тяжелых условиях. Тогда Сципион, взяв с собой Фамею и Голоссу и всадников того и другого и присоединив к ним некоторых италийских всадников, спешно отправился с ними на равнину, называемую «Большой Овраг»; он набрал там много добычи и продовольствия и ночью со всем этим вернулся к войску. Манилий же, узнав, что на смену ему прибыл Кальпурний Писон200, послал вперед в Рим Сципиона с Фамеей. Войско провожало уезжавшего Сципиона до самого корабля и возносило молитвы богам, чтобы он вернулся в Ливию консулом, считая, что ему одному суждено взять Карфаген. Как бы ниспосланное божеством среди них укрепилось такое мнение, что один только Сципион завоюет Карфаген. И многие об этом писали в Рим своим родным. Сенат воздал хвалу Сципиону, а Фамее как почетный подарок дал пурпурное одеяние с золотой застежкой, коня с золотой сбруей, полное вооружение и десять тысяч серебряных драхм. Дали ему также сто мин серебра в изделиях, палатку и полное оборудование и пообещали ему еще больше, если в дальнейшем ходе войны он окажет им свое содействие. Он, пообещав им сделать это, отплыл в Ливию к римскому войску.

110. С наступлением весны прибыл консул Кальпурний Писон и с ним Луций Манцин201 в качестве начальника флота. Они не нападали ни на карфагенян, ни на Гасдрубала, но нападали на другие города; попытавшись осадить с суши и с моря Аспиду202, они потерпели неудачу; однако Писон взял другой (]t]ran)203 город, находившийся поблизости, и разграбил его, причем жители его обвиняли Писона в том, что он нарушил договор. Оттуда он двинулся к Гиппагретам204. Это был значительный город с укреплениями, крепостью, гаванями и верфями, хорошо устроенными Агафоклом205, сицилийским тираном. Он лежал между Карфагеном и Утикой, и жители его занимались грабежом, перехватывая то продовольствие, которое на кораблях подвозилось мимо них римлянам; вследствие этого город сильно разбогател. Кальпурний рассчитывал отомстить им и лишить их по крайней мере прибыли. Однако он бесполезно осаждал его целое лето, а осажденные гиппагретийцы, дважды сделав вылазку, причем на помощь им пришли карфагеняне, сожгли все его осадные машины. Не достигнув ничего, Кальпурний удалился на зимовку в Утику206.

111. Так как у карфагенян и войско Гасдрубала было цело и невредимо и сами они в сражении около Гиппагрет оказались сильнее Писона, так как на их сторону перешел от Голоссы нумидиец Битиас с восемьюстами всадников, и потому что они видели, что дети Массанассы, Миципса и Мастанаба, только обещают римлянам поддержку оружием и деньгами, сами же медлят, выжидая все время грядущих событий, — ввиду всего этого они воспрянули духом и безбоязненно обходили всю Ливию, захватывая под свою власть страну, а на собраниях в городах выступая против римлян со многими оскорбительными речами. Как на доказательство трусости римлян, они указывали на две их неудачи под Неферисом и на то поражение, которое они понесли под Гиппагретами, а также на то, что они не смогли взять самого Карфагена, хотя он был лишен оружия и укреплений. Они отправили также послов к Миципсе и Мастанабе и к независимым маврусиям, призывая их на помощь и указывая, что вслед за самими карфагенянами римляне приберут к рукам и их. Других послов они отправили в Македонию к тому, кто считался сыном Персея207 и вел с римлянами войну, и убеждали его твердо продолжать войну, обещая, что у него не будет недостатка ни в кораблях, ни в деньгах из Карфагена. И вообще, вооружившись, они уже больше не думали о чем-либо незначительном, но мало-помалу у них росло и воодушевление, и смелость, и военное снаряжение. Со своей стороны, и Гасдрубал, ведший военные действия вне стен Карфагена, дважды победив Манилия, почувствовал гордость. Стремясь получить командование над войском внутри стен города, он стал ложно обвинять перед советом старейшин Гасдрубала208, начальника города, что он предает интересы карфагенян Голоссе, так как он был его племянником. Когда это было сказано публично, обвиняемый оказался в затруднении, что ему отвечать, как это бывает при неожиданности, они же, закидав его скамейками, убили его.

XVII, 112. Когда в Рим было сообщено о неудаче Писона и о приготовлениях карфагенян, народ стал негодовать, боясь все усиливающейся войны, столь значительной, непримиримой и близкой; они ведь не надеялись ни на какое примирение, так как они впервые решились нарушить договор209. Вспомнив же о недавних подвигах Сципиона, служившего в Ливии еще военным трибуном, и сравнивая их с настоящим положением, говоря друг другу о сообщениях, которые они получали из лагеря от друзей и близких, они воспылали желанием послать консулом против Карфагена Сципиона210. И вот наступили выборы властей211, и Сципион (так как законы никоим образом не позволяли ему по возрасту быть консулом) выступил, добиваясь должности эдила212, но народ избрал его консулом. Хотя это было противозаконно и консулы предъявили им закон, запрещающий это, они настойчиво просили и требовали и кричали, что по законам Туллия213 и Ромула народ полновластен в выборах властей и в том, чтобы признать не имеющим или имеющим силу всякий из законов относительно них, какой он хочет. Наконец, один из народных трибунов сказал, что он лишит консулов права проводить выборы, если они не согласятся с народом. И сенат согласился214 с народными трибунами отменить этот закон и по прошествии одного года вновь его восстановить, подобно тому как и лакедемоняне, освободив под давлением необходимости от бесчестия взятых в плен при Пилосе215, сказали: «Пусть на сегодня спят законы». Так Сципион, ища эдильства, был выбран консулом, и его коллега Друз стал требовать, чтобы он с ним бросил жребий относительно Ливии, и настаивал до тех пор, пока один из народных трибунов не внес предложения, чтобы решение о командовании войском было передано народу; и народ выбрал Сципиона216. Ему дано было войско по набору, которое возмещало бы своей численностью погибших, а также право взять с собой из союзников столько добровольцев, скольких сумеет убедить, и отправить письма к царям и городам, которым сочтет нужным, написав их от имени римского народа. И действительно, таким образом, он получил вспомогательные войска от городов и царей.

113217. И вот Сципион, устроив все это, отправился в Сицилию, а из Сицилии переплыл в Утику. Тем временем Кальпурний Писон осаждал (]poliorkei)218 города внутри страны, Манцин же, пристав к Карфагену и видя, что одна часть стены оставлена без внимания, там, где шли непрерывной линией трудно проходимые отвесные скалы, из-за чего это место и было охраняемо не так тщательно, возымел надежду незаметно подвести лестницы к стене. И, действительно, он их приставил, и некоторые из солдат смело взошли на стену. Так как их было еще мало, карфагеняне, отнесясь к ним с презрением, открыли ворота, выходившие на эти скалы, и бросились на римлян. Но римляне, обратив их в бегство и преследуя, вместе с ними ворвались в город через ворота. Когда поднялся крик, как при победе, Манцин вне себя от радости, будучи и в остальном быстрым и легкомысленным, а с ним и все остальные, оставив корабли, с криками устремились к стене, невооруженные и почти голые. Так как бог уже склонялся к закату, римляне, захватив219 какое-то укрепленное место у стен, остановились на отдых, испытывая затруднения с продовольствием; Манцин стал звать Писона и начальников утикийцев помочь ему, подвергающемуся опасности, и спешно доставить продовольствие. И он был уже готов к тому, что с зарей он будет выбит карфагенянами и сброшен на острые утесы.

114. Сципион же вечером прибыл в Утику и около полуночи, встретившись с теми, кому писал Манцин, тотчас же велел трубачу трубить поход, а вестникам собрать к морю тех, которые прибыли с ним из Италии, и молодых из утикийцев; более пожилым он велел носить провиант на триэры. Освободив нескольких пленных из карфагенян, он отпустил их с тем, чтобы они дали знать карфагенянам, что прибыл Сципион. К Писону же он посылал всадников одного за другим, вызывая его вернуться возможно скорее. Сам он отбыл в последнюю ночную стражу220, приказав, когда корабли приблизятся к стенам Карфагена, стать прямо на палубах, чтобы показаться врагам в большем числе. Так вот действовал Сципион; что же касается Манцина, то. когда вместе с зарей карфагеняне напали на него со всех сторон, он с теми пятьюстами воинами, которых одних имел вооруженными, окружил невооруженных, которых было три тысячи, и получая из-за них (di]ke}nvn)221 много ран и оттесненный на самую стену, уже едва не был сброшен с утесов, как вдруг появились корабли Сципиона, в стремительном беге подымая высокие волны, все полные стоявших прямо легионеров; для карфагенян, узнавших об этом через пленников, их прибытие не было неожиданностью, для римлян же, не знавших об этом, Сципион принес неожиданное спасение. Когда карфагеняне немного отступили, Сципион принял на свои корабли бывших в опасности римлян. Манцина Сципион тотчас послал в Рим (так как вместе с ним прибыл Серран, преемник Манцина по командованию флотом), а сам стал лагерем недалеко от Карфагена. И карфагеняне, отойдя от стен вперед на пять стадиев222, возвели против Сципиона лагерь, и в этот лагерь к ним прибыл Гасдрубал, командовавший внешним войском, и начальник конницы Битиас, приведя с собой шесть тысяч пехотинцев и до тысячи всадников; это были воины, опытные благодаря продолжительной службе и упражнениям.

115. Сципион не видел у воинов, находившихся под командой Писона, никакой привычки к порядку и дисциплине, но что они приучены Писоном к лености, жадности и грабежам и что им сопутствуют множество мелких торговцев, которые, следуя за войском ради добычи, делали набеги вместе с более храбрыми, выходившими на грабежи без приказания, хотя закон во время войны считает дезертиром всякого, уходящего дальше, чем можно слышать звук трубы, так как, какое бы несчастье ни случилось с ними, все ставится в вину полководцу, а все, что они награбят, дает им новый повод к ссорам и бедам; ведь многие, гордые тем, что они награбили, начинали презирать товарищей по палатке (sysk{nvn)223 и прибегали к недозволенным побоям, ранениям и человекоубийствам. Заметив это и не надеясь когда-либо одолеть врагов, если не одолеет своих собственных воинов, Сципион созвал их на собрание и, взойдя на высокий трибунал224, стал упрекать их так:

116. «Я, воины, служивший вместе с вами под начальством консула Манилия, дал доказательство — и вы тому свидетели — повиновения, которого теперь я, будучи полководцем, требую от вас, имея право применить к неповинующимся крайние наказания, но считая полезным сначала поговорить с вами. Вы сами знаете, что делаете; зачем мне говорить о том, чего я стыжусь. Вы больше разбойничаете, чем воюете; вы бегаете из лагеря как дезертиры, а не охраняете его как стража; вы больше похожи на ведущих ради выгоды куплю и продажу, чем на ведущих осаду; вы хотите роскошествовать еще воюя, не будучи пока еще победителями. Потому-то положение врагов из столь безнадежного и униженного, каким я его оставил, поднялось до такого могущества, и наш труд вследствие такой распущенности стал много тяжелее. Если бы я видел, что причины этого заключаются в вас, я тотчас стал бы вас наказывать; но так как я считаю в том виновным другого, я теперь прощаю вам совершенное вами до сих пор. Я лично пришел не для того, чтобы грабить, но чтобы победить, не для того, чтобы собирать деньги до победы, но чтобы сначала окончательно сокрушить врагов. Уйдите из лагеря сегодня все, если не хотите быть воинами, кроме тех, которые получат от меня право остаться. Из тех, которые уйдут из лагеря, я разрешу вернуться только тем, которые принесут с собой продовольствие, и при этом солдатское, простое. Да и для этих будет назначен определенный срок, в течение которого они распорядятся имеющимся у них, и о продаже этого позаботимся я и квестор225. И да будет это сказано для тех, кто является излишним226 для войска, вам же, зачисленным в войско, да будет единым всеобщим примером во всех делах мой образ действия и мой труд. Настроив себя таким образом, вы не будете испытывать недостатка в энергии и не лишитесь награды. И теперь, в момент, когда мы подвергаемся опасности, надо трудиться, а наживу и роскошь отложить до более подходящего времени. Это предписываю я, и это же приказывает закон; повинующимся это принесет взамен много хорошего, а не повинующимся придется раскаиваться».

XVIII, 117. Сказав это, Сципион тотчас выгнал множество бесполезных людей и с ними все лишнее, бесполезное и служившее только для роскоши227. Когда таким образом войско было очищено и ему был внушен спасительный страх, оно быстро стало выполнять приказания. Тогда Сципион попытался тайком напасть в одну ночь в двух местах на так называемые Мегары228. Мегары — очень большое предместье в городе, опоясанное стеной; против него он послал одну часть своего войска, а с другой стороны двинулся сам с топорами, лестницами и рычагами, сделав обход в двадцать стадиев229 без малейшего шума, в глубоком молчании230. Когда он значительно приблизился, сверху заметили это и со стен раздался крик, на который он первый и его войско, а затем и посланные на другую сторону ответили очень громким криком, так что в первый момент карфагеняне были поражены страхом, когда такое количество врагов внезапно ночью появилось у них на обоих флангах. Однако против стены, хотя он и пытался ее штурмовать, сделать он ничего не мог; тогда он велел юношам посмелее подняться на башню одного частного лица, покинутую им, находившуюся вне стены и по высоте бывшую равной стене; поднявшиеся на башню юноши дротиками прогнали бывших на стенах, а затем, наложив на пролет между башнями и стеной шестов и досок и перебежав по ним на стены, спрыгнули в Мегары и, разбив маленькие ворота, впустили Сципиона. Он вошел туда с четырьмя тысячами воинов, и тотчас же началось поспешное бегство карфагенян в Бирсу231, как будто бы весь остальной город был взят. Поднялся разноголосый крик, некоторые попадали в плен, началось смятение, так что даже те, которые стояли лагерем вне стен города, покинули укрепление и побежали с остальными в Бирсу. Так как это предместье, Мегары, было занято огородами, богато плодовыми деревьями ранних сортов и полно (kat[plevn)232 терновником и загородками из ежевики и разного вида аканта233, а также различными глубокими каналами с водой, шедшими во всех направлениях, то Сципион побоялся, как бы это место не оказалось непроходимым и опасным для преследующего войска, главным образом ввиду того, что солдаты не знали проходов. Поэтому Сципион, опасаясь, как бы под прикрытием ночи не была устроена какая-либо засада, отступил.

118. С наступлением дня, негодуя на нападение на Мегары, Гасдрубал тех из пленных римлян, которые были у него, вывел на стену, откуда римлянам должно было быть хорошо видно то, что должно было совершиться, и стал кривыми железными инструментами у одних вырывать глаза, языки, жилы и половые органы, у других подрезал подошвы, отрубал пальцы или сдирал кожу с остального тела и всех еще живых сбрасывал со стены и со скал. Он задумал поступить так, чтобы исключить для карфагенян возможность примирения с римлянами. Он хотел таким образом привести карфагенян к убеждению, что их спасение только в битве, но вышло для него совершенно обратное тому, что он задумал: сознавая себя как бы соучастниками этих безбожных деяний, карфагеняне почувствовали скорее страх, чем готовность сражаться, и возненавидели Гасдрубала, отнявшего у них надежду на прощение. И особенно совет громко негодовал на него, как на совершившего столь кровавые и злобные поступки при столь великих несчастиях родины. Он же, арестовав, убил и некоторых из членов совета и, действуя уже во всем так, чтобы внушить страх, стал скорее тираном, нежели полководцем, полагая, что он будет иметь безопасность только в том случае, если будет им страшен и, таким образом, трудно уязвим.

119. Между тем Сципион сжег укрепленный лагерь врагов, который накануне они покинули, убегая в город, и, овладев всем перешейком, перекопал его от моря до моря, находясь от врагов приблизительно на расстоянии полета стрелы. Враги нападали на него, так что ему приходилось вести дело на протяжении двадцати пяти стадиев234 по фронту, одновременно и работая и сражаясь. Когда эта работа у него была окончена, он стал рыть другой такой же ров, находившийся поблизости от первого, обращенный к материку. Прибавив к ним еще два боковых рва, так, чтобы все окопанное пространство представляло из себя четырехугольник, он окружил его острыми кольями. Кроме этих столбов, остальные рвы он укрепил палисадом, а вдоль того, который был обращен к Карфагену, он воздвиг и стену на протяжении всех двадцати пяти стадиев высотой в двенадцать футов235, не считая зубцов и башен, которые были расположены на стене на определенном расстоянии; ширина же стены была не менее половины ее высоты. В середине была выстроена из камня очень высокая башня, а над ней надстроена деревянная четырехэтажная, откуда можно было видеть, что происходит в городе. Соорудив это в течение двадцати дней и ночей, причем трудилось все войско, попеременно то работая, то воюя, то отдыхая за пищей и сном, он ввел войско в это укрепление.

120. Это сооружение служило Сципиону одновременно и лагерем и очень длинным укреплением против врагов. Выходя отсюда, он отнимал у карфагенян продовольствие, которое к ним подвозилось по суше; ведь, если не считать одного этого перешейка, Карфаген со всех остальных сторон был окружен водой. И это стало для них первой и главнейшей причиной голода и бедствий; ведь поскольку все население с полей переселилось в город, а из-за осады они не могли сами выплывать в море, да и иноземные купцы из-за войны не часто у них появлялись, то жили они только тем продовольствием, которое получали из Ливии; немногое иногда подвозилось и по морю, когда была хорошая погода, большая же часть — по суше; после того, как подвоз с суши прекратился, они стали тяжко страдать от голода. Битиас же, который был у них начальником конницы и давно был послан за хлебом, не решался ни подойти к укреплению Сципиона, ни пробиться силой через него и, доставляя продовольствие в отдаленное место, далеким обходом посылал его на кораблях, хотя суда Сципиона стояли на якоре у Карфагена, блокируя его; но они стояли не непрерывно и не тесно друг к другу, как это и естественно в море, не имеющем гаваней и обильном подводными скалами, около же самого города они не могли стоять на якоре, так как на стенах стояли карфагеняне и волнение здесь было особенно сильно вследствие скал. Отсюда грузовые суда Битиаса, а иногда и какой-либо посторонний купец, ради наживы охотно идя на опасность, решались быстро туда проскочить; выждав сильного ветра с моря, они мчались на распущенных парусах, так что даже (]ti)236 триэры не могли преследовать грузовые суда, которые неслись по ветру на парусах. Однако это случалось редко и только тогда, когда с моря был сильный ветер; но даже и то продовольствие, которое привозили корабли, Гасдрубал распределял только между тридцатью тысячами воинов, которых он отобрал для битвы, а на остальную массу населения не обращал внимания; поэтому оно особенно страдало от голода.

121. Заметив это, Сципион задумал закрыть им вход в гавань237, обращенный к западу и находившийся недалеко от суши. Он стал прокладывать в море длинную насыпь, начиная от той косы, которая была между болотом и морем и называлась языком, продвигая ее в море и прямо к входу в гавань. Эту насыпь он делал из больших камней, плотно прилегавших друг к другу, чтобы ее не снесло волнение. Ширина этой насыпи наверху была двадцать четыре фута238, а в глубине у основания — в четыре раза шире. Когда он начал работу, карфагеняне презрительно смеялись над ней, считая ее длительной и большой и, быть может, вообще неисполнимой; но с течением времени, когда такое большое войско со всем пылом не прекращало работы ни днем, ни ночью, они испугались и стали рыть другой проход на другой стороне гавани, обращенный к открытому морю, куда нельзя было провести никакой насыпи вследствие глубины моря и свирепых ветров. Рыли все: и женщины и дети, начав изнутри, тщательно скрывая, что они делают; вместе с этим они строили корабли из старого леса, пентеры и триэры, не теряя ни бодрости, ни смелости. И все это они так тщательно скрывали, что даже пленные не могли чего-либо определенного сообщить Сципиону, кроме того, что в гаванях и днем и ночью непрерывно слышен сильный стук, но с какой целью, они не знали, пока карфагеняне, когда все было приготовлено, не открыли на заре новое устье и не выплыли на пятидесяти кораблях типа триэр, керкурах239, миопарах240 и многих других меньших, грозно снаряженных для устрашения врагов.

122. И внезапно образовавшийся проход и флот, появившийся в этом проходе, настолько испугали римлян, что если бы карфагеняне тотчас напали своими кораблями на корабли римлян, оставленные без внимания, как это бывает во время осадных работ, так что на них не было ни моряков, ни гребцов, то они завладели бы всем морским лагерем римлян. Теперь же (так как суждено было Карфагену быть взятым) они выплыли тогда только для показа и, гордо посмеявшись над римлянами, вернулись назад. На третий день после этого они выстроились для морской битвы. В свою очередь римляне, успев привести в порядок и корабли и все остальное, выплыли навстречу им. И с той и с другой стороны раздались крики и слова поощрения и проявилась вся энергия гребцов, кормчих и воинов, так как карфагеняне только на это сражение возлагали надежду на спасение, а римляне — на окончательную победу. Поэтому до середины дня с обеих сторон было много нанесено ударов и ранений. В этой битве мелкие быстроходные суда ливийцев, подплывая к нижней части римских судов, которые были крупными, то пробивали корму, то перерубали руль и весла и причиняли много других разных повреждений, быстро подплывая и быстро убегая. Когда сражение оставалось еще нерешенным и день стал склоняться к вечеру, карфагеняне решили отступать, ни в коем случае не вследствие поражения, но откладывая сражение на следующий день.

123. Их быстроходные суда, будучи меньше других, отступили раньше и, заняв вход в гавань, толкались друг о друга из-за своей многочисленности и окончательно загородили устье. Вследствие этого подошедшие большие корабли были лишены возможности войти в гавань и укрылись у широкой насыпи, которая была с давних времен выстроена перед стеной для разгрузки торговых судов; во время этой войны на ней было построено небольшое укрепление, и чтобы враги не могли при случае устроить на ней лагерь, так как она была довольно широкой. И вот к этой насыпи бежали корабли карфагенян и, не имея возможности пройти в гавань, остановились, вытянувшись в одну линию носами против врагов; подплывавших врагов одни отражали с этих кораблей, другие же — с насыпи, а иные — с укрепления. Для римлян было делом легким подплыть и удобно сражаться со стоящими неподвижно судами, но отступление, так как их корабли были длинными, медленно поворачивавшимися, оказалось для них медленным и трудным; поэтому в этом сражении они потерпели столько же, сколько враги (так как когда они поворачивали, они подвергались ударам со стороны карфагенян). Наконец, пять судов сидетов241, которые по дружбе последовали за Сципионом, бросили якоря на большом расстоянии от карфагенских кораблей и, привязавшись к ним длинными канатами, стали на веслах подплывать к карфагенянам; нанеся удар носом своего корабля, они отступали, собирая канат на корму, и, опять устремляясь к берегу так, что волны шумели под веслами, они вновь уходили кормой вперед. Тогда весь флот, видя выдумку сидетов и подражая ей, стал сильно вредить врагам. Дело окончилось с наступлением ночи, и суда карфагенян, те, которые еще уцелели, бежали в город.

124. С наступлением дня Сципион сделал нападение на насыпь, так как она была удобным опорным пунктом для нападения на гавань. Итак, разбивая таранами возведенное на этой насыпи укрепление и подведя много осадных машин, он часть его обратил в развалины. Но карфагеняне, хотя и страдали от голода и различных бедствий, ночью сделали вылазку на осадные машины римлян, но не по суше (так как туда не было прохода) и не на кораблях (море здесь было мелководно); войдя нагими в море, где их никто не ожидал, неся незажженные факелы, чтобы не быть замеченными издали, одни из них шли, погруженные по шею, а другие плыли, пока, наконец, достигнув машин, они не зажгли огонь; оказавшись замеченными, они понесли большие потери, так как, будучи обнаженными, получали много ран, но и врагам нанесли большой урон благодаря своей безумной храбрости. Несмотря на то, что в их груди и лица вонзались наконечники стрел и копья, они не отступали, бросаясь, как дикие звери, под удары, пока не зажгли машин и не обратили в бегство приведенных в смятение римлян. Ужас и смятение охватили весь римский лагерь и страх, какого прежде никогда не было, вследствие бешенства голых врагов, так что сам Сципион, испугавшись возможных последствий, стал объезжать со всадниками места за этой косой и приказал даже бить своих, если они не прекратят бегства. И было несколько таких, которые были ранены и убиты, пока большинство не было загнано силой в лагерь, где они и переночевали вооруженными, боясь отчаянной решимости врагов. Карфагеняне же, сжегши машины, вновь переправились к себе домой.

125. С наступлением дня карфагеняне, так как их уже не беспокоили машины врагов, восстановили упавшую часть укрепления и возвели на нем много башен на определенном расстоянии друг от друга. Римляне же, выстроив другие машины, стали возводить насыпи по всей линии против башен. Они бросали на башни факелы из сосновых лучин и серу в сосудах и смолу; несколько башен они сожгли и, обратив в бегство карфагенян, преследовали их. Место, где они бежали, было настолько скользким от запекшейся недавно обильно пролитой крови, что римляне поневоле прекратили преследование убегавших. Завладев всей насыпью, Сципион укрепил ее рвом и возвел стену из кирпичей не ниже стены врагов и на небольшом расстоянии от них. Когда у него было выстроено это укрепление, он послал в него четыре тысячи воинов, чтобы они безнаказанно бросали во врагов копья и дротики. Оказавшись на одном уровне с врагами, они стали метко поражать их. Так прошло все лето.

126. Когда началась зима, Сципион решил сперва уничтожить те силы карфагенян, которые были у них вне города, и их союзников, откуда им посылалось продовольствие. Разослав в разных направлениях других своих командиров, он сам двинулся на Неферис против Диогена, бывшего после Гасдрубала начальником гарнизона в Неферисе, водой, а Гая Лелия242 послал кругом по суше. Прибыв туда, он стал лагерем на расстоянии двух стадиев243 от Диогена и, оставив Голоссу244 нападать непрерывно на Диогена, сам отправился к Карфагену; затем он постоянно курсировал между Неферисом и Карфагеном, все время наблюдая за ходом событий. Когда два пролета стен между башнями у Диогена рухнули245, прибыл Сципион и, послав тысячу отборных воинов в засаду в тыл Диогену, сам с другими тремя тысячами, выбрав и их по доблести, стал наступать через развалины пролетов, ведя их не сразу толпой, но отрядами очень близко один за другим, чтобы первые, даже очень теснимые врагами, не могли бежать из-за следующих за ними и на них напиравших. Когда поднялся большой крик и развернулось сражение все ливийцы устремились сюда, воины из этой тысячи, как им было приказано, пользуясь тем, что никто не заметил их и даже не подозревал, что они тут находятся, смело напали на укрепление, разрушили вал и перелезли внутрь крепости. Как только первые из них оказались внутри, они быстро были замечены, и ливийцы побежали, считая, что вошедших не столько, сколько они видели, но много больше. Голосса, налетая на них с большим числом номадов и со слонами, произвел большое избиение, так что погибло, вместе с невоенными, до семидесяти тысяч, в плен было взято до десяти тысяч, убежало около четырех тысяч. После лагеря взят был и город Неферис, осаждавшийся Сципионом другие двадцать два дня при очень тяжелых условиях: зимой и в холодной местности. Эта победа имела очень большое значение для взятия самого Карфагена. Ведь это войско доставляло им [осажденным] продовольствие, и, взирая на этот лагерь, ливийцы чувствовали прилив уверенности. Когда же Неферис был взят, то и остальные укрепленные пункты Ливии сдались полководцам Сципиона или без труда были взяты. Карфагеняне лишились продовольствия и ничего не получали морем ни из Ливии, перешедшей уже в чужие руки, ни из другого какого-либо места, как из-за самой войны, так и из-за бурной зимней погоды.

XIX, 127246. Когда началась весна, Сципион стал осаждать Бирсу, а из гаваней так называемый Котон247. Ночью Гасдрубал сжег часть Котона, которая была четырехугольной. Предполагая, что Сципион еще (]ti) сюда248 сделает нападение, и когда все внимание карфагенян было направлено в ту сторону, Лелий незаметно с другой стороны Котона поднялся на круглую его часть. Карфагеняне испугались крика, поднявшегося как бы при одержанной уже победе, римляне же, не обращая ни на что внимания, рвались уже со всех сторон подняться на стены, набрасывая на промежутки249 балки, мосты машин и доски, поскольку защитники ослабели от голода и нравственно пришли в отчаяние. Когда была взята стена вокруг Котона, Сципион занял находившуюся поблизости площадь. Не имея возможности сделать что-либо большее, так как наступил вечер, он вместе со всеми провел ночь вооруженным. С наступлением дня Сципион вызвал четыре тысячи других свежих воинов, которые, войдя в святилище Аполлона, где стояло его позолоченное изображение и его ниша, покрытая золотыми пластинками, весом в тысячу талантов, стали грабить и резали золото ножами, не обращая внимания на приказы начальников, пока не поделили добычи, и только тогда обратились к делу.

128. Главное внимание Сципиона было обращено на завоевание Бирсы: это было самое укрепленное место города, и очень многие бежали в нее. С площади в нее вели три входа, и со всех сторон их окружали многочисленные шестиэтажные дома; римляне, поражаемые отсюда, захватили первые из домов и отражали с них занимавших ближайшие. И всякий раз, как им удавалось их одолеть и прогнать, они, набрасывая бревна и доски на промежутки между домами, переходили по ним как по мостам. В то время как эта война шла наверху, на крышах, другая развертывалась на узких улицах со встречными врагами. Все было полно стонов, плача, криков и всевозможных страданий, так как одних убивали в рукопашном бою, других еще живых сбрасывали вниз с крыш на землю, причем иные падали на прямо поднятые копья, всякого рода пики или мечи. Но никто ничего не поджигал из-за находившихся на крышах, пока к Бирсе не подошел Сципион. И тогда он сразу поджег все три узкие улицы, ведшие к Бирсе, а другим приказал, как только сгорит какая-либо часть, очищать там путь, чтобы удобнее могло проходить постоянно сменяемое войско.

129. И тут представлялось зрелище других ужасов, так как огонь сжигал все и перекидывался (kataf]rontow)250 с дома на дом, а воины не понемногу разбирали дома, но, навалившись всей силой, валили их целиком. От этого происходил еще больший грохот, и вместе с камнями падали на середину улицы вперемешку и мертвые и живые, большей частью старики, дети и женщины, которые укрывались в потайных местах домов; одни из них раненые, другие полуобожженные испускали отчаянные крики. Другие же, сбрасываемые и падавшие с такой высоты вместе с камнями и горящими балками, ломали руки и ноги и разбивались (kataspass\menoi) насмерть251. Но это не было для них концом мучений; воины, расчищавшие улицы от камней, топорами, секирами и крючьями убирали упавшее и освобождали дорогу для проходящих войск; одни из них топорами и секирами, другие остриями крючьев перебрасывали и мертвых и еще живых в ямы, таща их, как бревна и камни, или переворачивая их железными орудиями: человеческое тело было мусором, наполнявшим рвы. Из перетаскиваемых одни падали вниз головой и их члены, высовывавшиеся из земли, еще долго корчились в судорогах; другие падали ногами вниз, и головы их торчали над землею, так что лошади, пробегая, разбивали им лица и черепа, не потому, чтобы так хотели всадники, но вследствие спешки, так как и убиральщики камней делали это не по доброй воле; но трудность войны и ожидание близкой победы, спешка в передвижении войск252, крики глашатаев, шум от трубных сигналов, трибуны и центурионы с отрядами, сменявшие друг друга и быстро проходившие мимо, все это вследствие спешки делало всех безумными и равнодушными к тому, что они видели253.

130. В таких трудах у них прошло шесть дней и шесть ночей, причем римское войско постоянно сменялось, чтобы не устать от бессонницы, трудов, избиения и ужасных зрелищ. Один Сципион без сна непрерывно присутствовал на поле сражения, был повсюду, даже питался мимоходом, между делом, пока, устав и выбрав себе какой-либо момент, он не садился на возвышении, наблюдая происходящее. Еще много шло опустошений, и казалось, это бедствие будет еще большим, когда на седьмой день к Сципиону обратились, прибегая к его милосердию, некоторые, увенчанные венками Асклепия; святилище Асклепия было наиболее знаменитое и богатое из всех других в крепости254; взяв оттуда молитвенные ветви, они просили Сципиона согласиться даровать только жизнь желающим на этих условиях выйти из Бирсы; он дал согласие всем, кроме перебежчиков. И тотчас вышло пятьдесят тысяч человек вместе с женами по открытому для них узкому проходу между стенами. Они были отданы под стражу, а все перебежчики из римлян, приблизительно девятьсот человек, отчаявшись в своем спасении, бежали в храм Асклепия вместе с Гасдрубалом, женой Гасдрубала и двумя его маленькими детьми. Оттуда они упорно продолжали сражаться ввиду высоты храма, выстроенного на отвесной скале, к которому и во время мира поднимались по шестидесяти ступеням. Но когда их стал изнурять голод, бессонница, страх и утомление и так как бедствие приближалось, они покинули ограду храма и вошли в самый храм и на его крышу.

131. В это время незаметно для других Гасдрубал бежал к Сципиону255 с молитвенными ветвями. Сципион посадил его у своих ног и показал перебежчикам. Когда они увидели его, они попросили дать им минуту спокойствия и, когда она была. дана, громко осыпая Гасдрубала всяческой бранью и упреками, подожгли храм и сгорели вместе с ним. Говорят, что жена256 Гасдрубала, когда огонь охватил храм, став напротив Сципиона, украшенная насколько можно в несчастии, и поставив рядом с собой детей, громко сказала Сципиону: «Тебе, о римлянин, нет мщения от богов, ибо ты сражался против враждебной страны. Этому же Гасдрубалу, оказавшемуся предателем отечества, святилищ, меня и своих детей, да отомстят ему и боги Карфагена, и ты вместе с богами». Затем, обратившись к Гасдрубалу, она сказала. «О, преступный и бессовестный, о, трусливейший из людей! Меня и моих детей похоронит этот огонь; ты же, какой триумф украсишь ты, вождь великого Карфагена? И какого только наказания ты не понесешь от руки того, в ногах которого ты теперь сидишь». Произнеся такие оскорбительные слова, она зарезала детей, бросила их в огонь и сама бросилась туда же.

132. С такими словами, говорят, умерла жена Гасдрубала, как должен был бы умереть сам Гасдрубал. И Сципион, как говорят, видя, как этот город, процветавший семьсот лет со времени своего основания, властвовавший над таким количеством земли, островами и морем, имевший в изобилии оружие, и корабли, и слонов, и деньги, наравне с величайшими державами, но много превзошедший их смелостью и энергией, видя, как этот город, лишенный и кораблей и всякого оружия, тем не менее в течение трех лет противостоял такой войне и голоду, а теперь окончательно обречен на полное уничтожение, — видя все это, Сципион заплакал и открыто стал жалеть своих врагов. Долгое время он пребывал, погрузившись в собственные мысли и сознавая вместе с тем, что положение городов, народов и держав, так же как и отдельных людей, должно изменяться по воле божества и что то же потерпел и Илион, некогда счастливый город, потерпели державы ассирийцев и мидян и бывшая после них величайшая держава персов и так недавно еще блиставшее царство македонян; наконец, у него или сознательно, или предупреждая его мысли, вырвались такие слова:

Будет некогда день, и погибнет священная Троя.

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама257.

Когда Полибий откровенно спросил его (ведь он был учителем Сципиона), что хотел он сказать этими словами, он, говорят, не таясь, сознался, что имеет в виду свою родину, за которую он боялся, смотря на изменчивость человеческой судьбы.

133. И это записал Полибий, сам слыхавший258 это. После разрушения Карфагена Сципион разрешил войску определенное число дней грабить все, кроме золота, серебра и храмовых посвящений, после же этого, раздав всем награды за доблесть, кроме погрешивших против храма Аполлона, он послал вестником победы в Рим самый быстрый корабль, украсив его взятой добычей, а также послал в Сицилию, объявив, чтобы сицилийцы явились опознать и увезти к себе все общественные посвящения в храмы, которые карфагеняне, воюя, захватили; это особенно привлекло к нему расположение народа, так как с могуществом он сочетал милость. Распродав оставшуюся добычу, он собственноручно, подпоясавшись по древнему обычаю, сжег оружие, машины, ненужные корабли, посвятив их Аресу и Афине.

134. Равным образом, и в Риме, лишь только увидали корабль и узнали поздним вечером о победе, все выбежали на улицы и всю ночь провели вместе, радуясь и обнимаясь, как будто только теперь они стали свободными от страха, только теперь почувствовали, что могут безопасно властвовать над другими, только теперь уверились в твердости своего государства и одержали такую победу, какую никогда раньше не одерживали. Ведь они сознавали, что и ими самими совершено много блестящих дел, много совершено и их отцами в войнах против македонян, иберов, и недавно еще против Антиоха Великого, и в самой Италии; но ни одной другой войны они не знали такой близкой, как бы у своих дверей, и такой страшной для них самих вследствие храбрости, ума и смелости врагов, особенно опасной вследствие их коварства. Они напоминали друг другу, что перенесли они от карфагенян в Сицилии, Иберии и в самой Италии в течение шестнадцати лет, когда Ганнибал сжег у них четыреста городов и в одних битвах погубил триста тысяч человек и часто подступал к самому Риму, подвергая его крайней опасности. Думая об этом, они так были поражены победой, что не верили ей, и вновь спрашивали друг друга, действительно ли разрушен Карфаген; всю ночь они разговаривали о том, Как у карфагенян было отнято оружие и как они тотчас против ожидания сделали другое, как были отняты корабли и они вновь выстроили флот из старого дерева; как у них было закрыто устье гавани и как они в течение немногих дней вырыли другое устье. У всех на устах были рассказы о высоте стен, величине камней и том огне, который враги не раз бросали на машины. Одним словом, они передавали друг другу события этой войны, как будто только что их видели своими собственными глазами, помогая жестами тому, что они хотели представить словами. И им казалось, что они видят Сципиона, быстро появляющегося повсюду на лестницах, у кораблей, у ворот, в битвах. Так провели римляне ночь.

135. С наступлением дня были совершены жертвоприношения и торжественные процессии богам по отдельным трибам и, кроме того, устроены состязания и различные зрелища. Сенат из своего числа послал десять знатнейших, чтобы они вместе со Сципионом организовали Ливию на благо римлян; они решили, чтобы все, что еще осталось от Карфагена, Сципион разрушил, и запретили кому бы то ни было заселять это место; они прокляли того, кто вновь заселит это место, особенно Бирсу и так называемые Мегары, но вступать на эту землю они не запретили259. Было решено также разрушить все без исключения города, которые сражались, помогая карфагенянам; всем же тем, которые помогали римлянам260, они дали каждому часть завоеванной земли, и прежде всего особенно утикийцам они дали землю до самого Карфагена и до Гиппона261 с другой стороны. На всех остальных они наложили подать как поземельную, так и поголовную, одинаково на мужчин и на женщин. Они решили ежегодно посылать им претора262. И вот они, постановив это, отплыли в Рим, Сципион же продолжал выполнять решенное, принес жертвы и устроил состязания в честь победы. Когда же у него все было закончено, он отплыл в Рим и справил самый блестящий из всех бывших триумф с большим количеством золота, статуй и храмовых приношений, которые карфагеняне за долгое время и при постоянных победах свезли со всего света в Ливию. Этот триумф совпал с тем временем, когда справлялся в третий раз триумф над Македонией, так как был взят в плен Андриск, прозванный псевдо-Филиппом263, и когда в первый раз Муммий264 справил триумф над Элладой. И произошло это в течение стошестидесятой265 олимпиады.

136. Спустя некоторое время, когда в Риме народным трибуном был Гай Гракх и были волнения вследствие недостатка продовольствия, было решено послать в Ливию шесть тысяч колонистов, но когда границы этой колонии были намечены на месте Карфагена, волки вытащили и засыпали все эти пограничные знаки266. И тогда сенат воздержался от этого поселения. Спустя некоторое время, когда Гай Цезарь, который позднее стал пожизненным диктатором, преследовал Помпея в Египте, и из Египта двинулся против друзей Помпея в Ливию, он, говорят, став лагерем около Карфагена и видя в сновидении большое войско проливающим слезы, взволновался и тотчас себе на память записал, что следует заселить Карфаген. После небольшого промежутка времени, когда он вернулся в Рим и бедняки просили его о земле, он постановил отправить одних в Карфаген, а других в Коринф. Но он скоро погиб от руки врагов в здании римского сената, сын же его Юлий Цезарь, прозванный Августом, найдя это указание в записях отца, основал нынешний Карфаген, очень близко от прежнего, остерегаясь проклятой земли древнего города. Я нахожу, что он послал туда поселенцами самое большее три тысячи римлян, остальных же собрал из окрестных жителей. Так римляне овладели Ливией, бывшей под властью карфагенян, разрушили Карфаген и вновь основали его спустя два года после разрушения.

ИЗ [КНИГИ] «О СОБЫТИЯХ В НУМИДИИ»

I.1 [Mai Script, vet. n. coll., стр. 367. Из ватиканских манускриптов кардинала Маи; из сборника «Об удачных выражениях»]. Бомилькар2, подвергнувшись обвинению3, бежал до суда и вместе с ним Иогорта4, который при этом произнес знаменитое выражение относительно подкупности: «можно купить весь Рим целиком, если бы только нашелся на него покупатель»5.

II.6 [Из сборника «О доблестях и пороках»; Val., стр. 561]. Метелл7 стал двигаться в глубь Ливии, подчиненной римлянам, обвиняемый войском в медлительности по отношению к врагам и в жестокости по отношению к своим воинам; действительно, он строго наказывал провинившихся.

III.8 [Оттуда же, там же]. Метелл перебил всех членов совета города Бага9, обвиняя их в том, что они предали римский гарнизон Иогорте, и вместе с ними убил начальника гарнизона Турпилия, римского гражданина, который сдался врагам и вызывал подозрения в измене. Взяв от Иогорты перебежчиков10, фракийцев и лигуров11, у одних он отрубил руки, других же закопал в землю до живота и, велев поражать стрелами или дротиками, сжег их живыми.

IV12. [Из сборника «О посольствах»; Urs., стр. 370]. Когда Марий прибыл в Цирту13, явились туда послы Бокха14, которые просили послать кого-нибудь для переговоров с Бокхом. Были посланы легат Авл Маллий15 и квестор Корнелий Сулла, которым Бокх сказал, что он стал воевать с римлянами из-за Мария; ибо земля, которую он сам отнял у Иогорты, ныне отнята у него Марием. Вот на что жаловался Бокх. Маллий ему ответил: «Землю эту римляне отняли у Сифака по закону войны и дали как дар Массанассе. Римляне дают такие дары с тем, чтобы получившие их пользовались ими, пока угодно сенату и римскому народу. И, конечно, не без основания, прибавил он, они переменили свое решение; ведь Массанасса умер, а Иогорта, убив детей16 Массанассы, сделался врагом римлян. Таким образом, несправедливо, ни чтобы враг владел тем даром, который мы дали другу, ни чтобы ты думал, что ты можешь отнять для себя у Иогорты принадлежащее римлянам». Это сказал Маллий относительно земли.

V.17 [Оттуда же, там же]. Бокх отправил других послов, которые должны были просить Мария о мире, а Суллу, чтобы он содействовал заключению договора. Этих послов, ограбленных на дороге разбойниками, принял к себе Сулла и дружески держал у себя, пока Марий не вернулся от гетулов18. Он убеждал их научить Бокха, что он должен во всем слушаться Суллу. И вот, склоняясь уже к тому, чтобы ценой измены и выдачи Иогорты, купить мир, Бокх притворно, под предлогом набора другого войска, посылает уполномоченных к соседям-эфиопам, которые живут на запад от восточных эфиопов19 вплоть до мавретанской горы, которую называют Атлантом20, Мария же просил прислать ему Суллу для переговоров с ним. Марий послал Суллу. Вот каким образом и сам Бокх, и Магдалса, друг Бокха, и некий вольноотпущенник одного карфагенянина Корнелий обманули Апсара21, друга Иогорты, оставленного у Бокха наблюдать за тем, что там делается.

Аппиан. Римская история. Из [книги] «О войнах в Македонии».

ИЗ [КНИГИ] «О ВОЙНАХ В МАКЕДОНИИ»

I. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 357]. Римляне нисколько не обращали внимания на македонского царя Филиппа, начавшего с ними войну, и вообще не думали о нем, пока Италия еще страдала под ударами полководца Ганнибала и пока сами они крупными войсками занимали Ливию, Карфаген и Иберию и восстанавливали свою власть в Сицилии. Сам Филипп под влиянием жажды расширить свою власть, не испытав раньше от римлян никакой обиды, отправил к Ганнибалу в Италию послов, во главе с Ксенофоном1, обещая Ганнибалу быть его союзником против Италии, если и он поможет ему подчинить Элладу2. Когда Ганнибал согласился на это, поклялся в соблюдении договора3 и в свою очередь послал послов принять клятвы от Филиппа, триэра римлян захватила в пути послов обеих сторон и доставила их в Рим4. Негодуя на это, Филипп напал на Керкиру5, которая была союзницей римлян.

II.6 [Из ватиканских манускриптов кардинала Маи; Mai, стр. 368]. На войну с Филиппом римлян побудили следующие изречения Сивиллы7:

Вы, македонцы, гордитесь господством царей Аргеадов8.

Будет для вас царь Филипп и благом великим и горем.

Первый даст городам и народам царей полновластных;

Всю эту славу погубит последний Филипп, побежденный

Силой людей, пришедших от запада и от востока9.

III. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 357]. 110. Послы египетского царя Птолемея11, а с ними и другие, от хиосцев, митиленцев и Аминандра12, царя атаманов13, дважды сходились там, куда этолийцы созывают обычно свои города для рассмотрения дел14, чтобы примирить римлян, этолийцев и Филиппа. Присутствовавший тут Сульпиций15 сказал, что он не уполномочен что-либо решить относительно мира, и тайно написал сенату, что в интересах римлян, чтобы этолийцы воевали с Филиппом. Поэтому сенат воспрепятствовал заключению мира и послал в помощь этолийцам десять тысяч пеших и тысячу всадников; с их помощью этолийцы взяли Амбракию16, которую немного спустя, после того как они отплыли назад, Филипп взял обратно. Послы же опять сошлись и много открыто говорили, что Филипп и этолийцы своими распрями толкают эллинов в рабство римлянам, приучая их производить частые покушения на Элладу. Сульпиций поднялся, чтобы возражать на это, народ же не стал его слушать, но все закричали, что послы говорят хорошо.

217. Наконец, этолийцы первыми сами по себе, без римлян, заключили мир с Филиппом, и вскоре послы самого Филиппа и римских военачальников прибыли в Рим для переговоров о мире. Был заключен договор18 между римлянами и Филиппом, чтобы ни те, ни другие не обижали друзей противоположной стороны. На этом закончилось первое столкновение Филиппа и римлян между собой, но ни те, ни другие не считали договор ни надежным, ни заключенным по доброй воле.

IV19. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 358]. Немного спустя Филипп, приказав тем из своих подданных, которые жили у моря, доставить флот, взял Самос и Хиос20, опустошил часть земли Аттала21 и попытался захватить самый Пергам, не щадя ни святилищ, ни могил; он опустошил и Перею22 родосцев, хотя они были ему посредниками при заключении мира, а другой частью войска он опустошил Аттику и осаждал Афины, как будто ничто из этого не касалось римлян. Рассказывали, что Филипп и сирийский царь Антиох23 дали друг другу следующие обещания: Филипп Антиоху — идти с ним войной на Египет и на Кипр, которыми правил тогда, бывший еще мальчиком, Птолемей четвертый, прозванный Филопатором24, Антиох же Филиппу — идти с ним войной на Кирену, Кикладские острова и Ионию.

Об этом слухе, взволновавшем всех, родосцы донесли римлянам. Помимо родосцев, и послы афинян обвиняли Филиппа за осаду. И этолийцы, передумав, обвиняли Филиппа, что и по отношению к ним он оказался неверным, и просили опять быть записанными в число римских союзников. Римляне выразили порицание этолийцев за их недавнюю измену, но отправили послов к царям передать запрещение: Антиоху — не посягать на Египет, Филиппу же — не совершать никаких покушений на родосцев или афинян, или Аттала, или другого какого-либо друга римлян. На это Филипп ответил, что римлянам будет хорошо, если они будут держаться мира с ним на тех условиях, на которых они его заключили. Так был нарушен заключенный некогда договор, и римское войско быстро переправилось в Элладу, причем полководцем на суше был Публий25, а на море — Луций.

V26. [Из ватиканских манускриптов кардинала Маи; Mai, стр. 368]. Македонский царь Филипп имел беседу27 с Фламинином28: их свели послы эпиротов. Когда Фламинин приказал Филиппу очистить Элладу, не ради римлян, но ради самих эллинских городов, и возместить ущерб, нанесенный вышеназванным полисам29, то Филипп отчасти…

VI. [Suid., s. v. eQzvnoi]. Пастух обещал провести легковооруженное войско по непроходимой дороге в три дня.

VII30. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 359]. Луций Квинтий31 отправил на съезд ахейцев послов, которые вместе с афинянами и родосцами убеждали их перейти к ним, покинув Филиппа; со своей стороны и Филипп обменялся с ними послами, прося помощи, как у (_w)32 союзников. Они же, обремененные междоусобной войной со своим соседом — лакедемонским тираном Набидом33, не имея согласного мнения, находились в затруднении, причем большинство предпочитало союз с Филиппом и недружелюбно относилось к римлянам вследствие некоторых противозаконий, совершенных по отношению к Элладе военачальником Сульпицием34. Но когда римская партия попыталась оказать на них давление, большинство, негодуя, покинуло собрание, а остальные, вследствие малочисленности принужденные покориться, заключили договор с Луцием и тотчас направились вслед за ним на Коринф, везя машины для осады.

VIII35. [Оттуда же; U., стр. 360]. Вторично Фламинин встретился для переговоров с Филиппом у Мелийского залива, и так как здесь родосцы36, этолийцы и царь атаманов Аминандр обвиняли Филиппа, то Фламинин велел Филиппу вывести гарнизоны из Фокиды и чтобы обе стороны отправили послов в Рим. Когда это было сделано, эллины в римском сенате просили, чтобы Филипп вывел из Эллады три гарнизона, которые он сам называл кандалами Эллады: во-первых, из Халкиды37, который угрожал Беотии, Эвбее и Локрам; во-вторых, из Коринфа, запиравший Пелопоннес как бы воротами, и в-третьих, тот, который находился в Деметриаде38, который наблюдал за этолийцами и магнетами; сенат спросил послов Филиппа, что царь думает об этих гарнизонах, а когда они ответили, что не знают, то сенат сказал, что пусть Фламинин сам решит и сделает, что он найдет справедливым. С таким ответом послы вернулись из Рима, Фламинин же и Филипп, ни в чем не договорясь друг с другом, вновь обратились к военным действиям.

IX. [Оттуда же; там же]. 139. Побежденный вновь40, Филипп послал вестника к Фламинину относительно мира. Фламинин вновь разрешил ему встретиться с ним для переговоров, хотя этолийцы очень негодовали и клеветали на него, что он подкуплен подарками, и жаловались, что он так легко во всем меняет решения; но Фламинин полагал, что ни римлянам, ни эллинам не выгодно, чтобы после уничтожения Филиппа возросла сила этолийцев. А может быть, и неожиданность победы заставляла его удовлетвориться этим. И, назначив место, куда должно было явиться Филиппу, он велел, чтобы прежде союзники по городам высказали свое мнение. Речи других41 были полны умеренности, так как они с подозрением смотрели на непостоянство счастья, что доказывается тем, что пришлось испытать Филиппу, и считали, что он претерпел это несчастье не вследствие слабости, а от стечения несчастных обстоятельств; но Александр, глава этолийцев, сказал, что Фламинин, видимо, не знает, что ни римлянам, ни эллинам ничто другое не принесет пользы, кроме уничтожения власти Филиппа42.

2. На это Фламинин сказал, что Александр не знает характера римлян, которые никогда никого из врагов не уничтожили сразу, но пощадили многих, виновных перед ними, и, в том числе, недавно карфагенян, отдав им их собственность и сделав друзьями тех, которые поступили несправедливо. «Ты не знаешь и того, — сказал Фламинин, — что многие варварские племена, которые живут на границах Македонии, если кто уничтожит македонских царей, будут легко совершать набеги на эллинов. Поэтому я полагаю, что должно сохранить державу македонян, чтобы они, сражаясь с варварами, защищали вас, а Филиппу приказать удалиться и вернуть эллинам те места, которые до сих пор он отказывался отдать; римлянам же пусть он внесет двести талантов в возмещение расходов на эту войну и даст знатнейших заложников, в том числе и своего сына Деметрия; пока же сенат не утвердит этого, пусть будет четырехмесячнее перемирие».

343. Филипп принял все эти условия; сенат, ознакомившись с ними, утвердил мир44, но, сочтя предварительные требования Фламинина недостаточными и ничтожными, приказал, чтобы все эллинские города, сколько их ни было под властью Филиппа, были свободными и чтобы Филипп вывел из них гарнизоны до ближайших истмийских праздников45; чтобы все корабли, которые он имел, кроме одного с шестью рядами46 гребцов и пяти других крытых меньших, он передал Фламинину; чтобы он сейчас внес римлянам пятьсот талантов серебра и пятьсот в течение десяти лет и каждый годовой взнос доставлял в Рим; чтобы он выдал пленных и перебежчиков, сколько у него есть. Это добавил сенат, и Филипп принял все; из этого была совершенно ясно видна недостаточность требований Фламинина. Сенат послал к Фламинину советниками, как римляне обычно делали при окончании войн, десять человек, с которыми Фламинин должен был распределить все, что было приобретено в этой войне.

4. Когда он вместе с посланными все это сделал, Фламинин отправился на истмийские празднества и, когда стадий был уже полон народа, велел трубным звуком водворить молчание, а глашатаю объявить: «Римский народ и сенат и полководец Фламинин, победив македонян и царя Филиппа, повелели, чтобы Эллада была свободной от чужих гарнизонов, не платила налогов, жила по своим обычаям и законам»47. Когда вслед за этим поднялся крик радости, шум восхищения48, все один за другим звали к себе вестника, чтобы он им повторил это заявление. Они бросали венки и ленты на полководца и постановили воздвигнуть по городам ему статуи. Они отправили послов с золотыми венками в Капитолий, чтобы они выразили благодарность и вписали себя в число римских союзников. На этом окончилась и эта вторая война римлян с Филиппом.

549. Немного спустя Филипп даже оказал помощь римлянам в Элладе против царя Антиоха; когда они переправлялись против Антиоха в Азию, он провел их через Фракию и Македонию по тяжелой дороге на собственные средства [и деньги]50, доставляя продовольствие, прокладывая дороги и на труднопроходимых реках наводя мосты и разбивая нападающих фракийцев, пока не довел их до Геллеспонта. За это сенат освободил сына его Деметрия, бывшего у римлян заложником, и сложил с него денежные взносы, которые за ним оставались. Те же самые фракийцы, когда римляне возвращались после победы над Антиохом, а Филиппа не было с ними, отняли у них добычу и многих убили; этим особенно ясно было показано, сколько пользы принес им Филипп, когда они шли против Антиоха.

651. По окончании войны с Антиохом многие стали обвинять Филиппа, что, с одной стороны, он наносит обиды, я с другой — не выполняет того, что было постановлено Фламинином, когда он водворял порядок в Элладе. Для возражений против этих обвинений в его защиту послом отправился Деметрий, приятный римлянам давно, еще с того времени, когда он был у них заложником, да и Фламинин усиленно рекомендовал его сенату. Так как он был молод и волновался, ему приказали прочитать памятную записку отца, в которой по каждому пункту было отмечено, что это вот уже сделано, а это будет сделано, хотя оно определено несправедливо: это замечание было прибавлено ко многим пунктам. Сенат, уважая его недавнее рвение в войне с Антиохом, сказал, что он прощает его, и прибавил, что из-за Деметрия. Так как по всеобщему мнению он был очень полезен римлянам в войне с Антиохом и мог бы причинить много вреда, если бы по просьбе Антиоха содействовал ему, то Филипп возлагал на это большие надежды; но, видя, что ему не доверяют, выслушивают против него обвинения, что вместо благодарности он заслужил только прощение, и то из-за Деметрия, он почувствовал огорчение и гнев, но скрыл оба эти чувства. Когда же при каком-то судебном разбирательстве римляне многое из принадлежавшего Филиппу передали Эвмену52, все время стараясь ослабить Филиппа, он уже стал тайно готовиться к войне.

X. [Suid., s. v. tetr~sfai]53. Филипп плывших против него54 уничтожил, чтобы они не сказали римлянам ('Rvma}oiw)55, что силы македонян иссякли.

XI. [Из сборника «О посольствах»; U., стр. 364]. 1. Римляне относились подозрительно к быстро усилившемуся Персею56; особенно их раздражала дружба и близость к нему эллинов, которым внушили ненависть к римлянам римские военачальники. А когда и послы, отправленные к бастернам57, сообщили, что они видели сильно укрепленную Македонию, хорошее снаряжение армии и обученную молодежь, все это еще более обеспокоило римлян. Заметив это. Персей отправил других послов, стараясь успокоить подозрение. В это время прибыл в Рим и Эвмен, царь Азии, находящейся вокруг Пергама, вследствие вражды с Филиппом боявшийся Персея; он, придя на заседание сената, открыто обвинял его в том, что он всегда враждебно относился к римлянам, что он умертвил брата58, имевшего связи с ними, что он помогал Филиппу, усиленно собиравшему запасы для войны против римлян; что, став царем, он не только ничего из этого не уничтожил, но значительно увеличил, что он, безмерно заискивая перед Элладой, вступил в союз с византийцами и беотийцами, что он подчинил Фракию, великую крепость военного значения, что он натравил друг на друга фессалийцев и перребов59, хотевших относительно чего-то (ti)60 отправить к вам посольства61.

2. «Из ваших, — сказал он, — друзей и союзников Абруполиса62, он лишил власти, а Артетавра, династа среди иллирийцев63, даже убил, устроив заговор, и совершивших это принял и держит у себя». Он клеветал и на его иноземные браки64, оба заключенные с царскими фамилиями, и что свадебные процессии невест сопровождались всем родосским флотом. Он ставил ему в вину и его трудолюбие и трезвый образ жизни, хотя он был столь молодым, и что он в короткое время заслужил от многих любовь и похвалу. Не упуская ничего, что скорее могло бы вызвать зависть, ненависть и страх, чем прямые обвинения, Эвмен настойчиво советовал сенату остерегаться молодого врага, столь прославленного и столь близкого их соседа.

3. Сенат же, на деле не желая иметь рядом65 царя разумного, трудолюбивого (fil\pogon)66 и по отношению ко многим милостивого, столь быстро возвысившегося, являющегося наследственным их врагом, на словах же обвиняя его в том, что перед тем приводил Эвмен, решил воевать с Персеем. Но, желая, чтобы это решение оставалось тайным, он не допустил к себе Гарпала, посланного от Персея для возражения Эвмену, и некоего посла родосцев67, желавших возражать в лицо Эвмену, пока Эвмен был в Риме, а когда он уехал, приняли их. Послы, прежде всего негодуя по этой причине и говоря более резко, чем следовало, еще более раздражили римлян, и без того уже хотевших воевать68 с Персеем и родосцами; однако из сенаторов многие обвиняли Эвмена, что он из зависти и личного страха является виновником столь большой войны. Родосцы же не приняли его торжественное посольство, посланное на праздник бога Солнца, единственное из всех царских посольств.

4. Сам Эвмен, возвращаясь в Азию, из Кирры69, поднялся в Дельфы, чтобы принести жертву; тут четыре человека, скрывшись за небольшой стеной, сделали на него покушение. Римляне выставляли и другие некоторые причины войны против Персея, как будто она еще не была решена; они отправляли послов к дружественным царям: Эвмену, Антиоху70, Ариарату71, Массанассе и Птолемею72, царю Египта, других же послов они направляли в Элладу, Фессалию, Эпир и Акарнанию и на острова, чтобы привлечь к себе, сколько сумеют, сторонников73; это особенно взволновало эллинов: хотя они были расположены к Персею, бывшему филэллином, некоторые из них были принуждены войти в соглашения с римлянами.

574. Узнав об этом, Персей отправил75 в Рим послов сказать, что он недоумевает и хотел бы узнать, из-за чего они забыли соглашения и рассылают послов против него, являющегося их другом; если они в чем-либо его упрекают, нужно разрешить это во взаимной беседе. Сенат же стал обвинять его во всем том, о чем говорил Эвмен и что сам Эвмен от него потерпел, но главным образом в том, что он захватил Фракию, что он имеет войско и запасы, как человек, не собирающийся оставаться спокойным. Тогда он вновь отправил других послов, которые, введенные в сенат, сказали так: «Нуждающимся в поводе для войны, римляне, все это достаточно, как повод. Если же вы уважаете договоры, — а вы сами громко заявляете, что они имеют для вас большое значение, — то, что потерпев от Персея, вы поднимаете (a`resue76) против него войну? Конечно, не потому, что у него есть войско и военное снаряжение. Ведь это у него не против вас. Ведь и другим царям вы не препятствуете иметь все это; ведь нет ничего противозаконного иметь силы против тех, кто находится под его властью, и против соседей, и против иноземного врага, если он сделает покушение. К вам же, о римляне, он отправлял послов о мире и недавно возобновил договор с вами.

6. Но он изгнал из его царства Абруполиса. Да, защищаясь, так как он делал набеги на наши пределы. И это вам сообщил сам Персей, и после этого вы возобновили с ним соглашение; правда, тогда здесь еще не было клеветника77 Эвмена. Итак, дело с Абруполисом предшествовало договору и казалось вам, когда вы его заключали, справедливым. На долопов78 он пошел походом, так как они принадлежат к его царству; было бы ужасно, если он должен был бы давать вам отчет о своих внутренних делах. Однако он дает вам отчет, высоко уважая вас и добрую о себе славу. Эти долопы убили управлявшего ими, предав его мучениям, и Персей спрашивает, что бы сделали вы, если бы ваши подданные совершили подобное. Но некоторые, убившие Артетавра, жили в Македонии. Да, по общему закону всех людей, по которому и вы принимаете бежавших из других стран. Узнав же, что и это вы ставите ему в вину, он всенародно объявил, что изгоняет их из пределов царства.

7. Византийцам же, этолийцам и беотийцам он был союзником не против вас, но против других. И это давно (p[lai)79 наши послы донесли вам, и вы не порицали его до клеветы Эвмена, уличить в которой его в лицо вы не позволили нашим послам. И вот покушение, произведенное на Эвмена в Дельфах, вы приписываете Персею, но сколько эллинов, сколько варваров отправляли к вам посольства против Эвмена; всем им этот низкий человек является врагом. А относительно Геренния80 в Брентесии81 кто поверил бы, что его, являющегося римлянином, вашим другом и проксеном82, Персей приготовил себе ({leifen)83 для отравления сената, как будто бы он мог через него уничтожить сенат или оставшихся сделать более благосклонными благодаря истреблению других? Но Геренний налгал это тем, которые подстрекают вас на войну, давая благовидный предлог; Эвмен же из-за вражды, зависти и страха не постеснялся обвинить Персея даже в том, что он приятен многим народам и что он любит Элладу, что он вместо пьянства и роскоши мудро властвует над своим царством. И вы, когда он говорил, допустили слушать такие его речи!

8. Таким образом, его клевету вы поддерживаете еще в большей мере против самих себя, заставляя думать, будто вы не выносите соседей разумных, справедливых и трудолюбивых. Персей вызывает Геренния и Эвмена и всякого, кто только захочет, при вас на расследование и суд, вам же он напоминает рвение и помощь отца своего против Антиоха Великого. Когда она оказывалась, вы ее хорошо чувствовали; позорно забывать о ней, когда миновала нужда. Он указывает на договоры, заключенные вами с его отцом и с ним самим. Сверх всего он не боится обратиться к вам с призывом уважать богов, которыми вы клялись, не начинать несправедливо войны против друзей, не ставить в вину соседство, благоразумие и приготовления; ибо недостойно, чтобы и вас, как Эвмена, охватывали зависть или страх. Разумно противоположное: беречь соседей заботливых и, как говорит Эвмен, хорошо подготовленных»84.

9. Вот что сказали послы, сенат же, ничего не ответив им, открыто решил объявить войну. И консул велел послам в тот же самый день выехать из Рима, а в течение следующих тридцати дней удалиться из Италии. То же самое было объявлено и проживающим здесь македонянам. После этого заседания сената тотчас поднялось волнение, исполненное гнева, так как в немногие часы изгоняли сразу столь большое число людей, не могших ни найти в столь короткий промежуток времени вьючных животных, ни захватить с собой всего имущества. Ввиду поспешности одни не успели доехать до мест остановок, но проводили ночь среди дороги, другие же с детьми и с женами легли около ворот. Все происходило, как и полагается при таком неожиданном приказе; ибо неожиданным он мог показаться им тем более, что дело еще велось при помощи послов85.

XII. [Оттуда же, стр. 369]. После победы Персей, или в насмешку над Крассом86 и издеваясь над ним, или испытывая, каково теперь его настроение, или боясь сил и средств римлян, или по другой причине, отправил к нему послов для переговоров о мире и обещал дать многое из того, чего не уступал отец его Филипп; ввиду этого можно было тем более подозревать, что он насмехается или испытывает. На это Красс ответил Персею, что недостойно римлян заключать с ним мир, если он не передаст римлянам и македонян и самого себя87; стыдясь, что римляне начали войну с поражения, Красс, созвав собрание, засвидетельствовал, что фессалийцы в несчастии вели себя, как храбрые воины, клевеща на этолийцев и других эллинов, что будто они первые обратились в бегство. И этих людей88 он отправил в Рим.

XIII. [Suid., s. v. alvney\menow]. Остаток лета оба были заняты заготовкой хлеба: Персей молотил (alvney\menow) его на полях, римляне — в лагере89.

XIV. [Он же, s. v. pimel{w]. Квинт Марций Филипп первый приступал к работе, хотя ему было шестьдесят лет и он был тяжелым и тучным (pimel{w).

XV90. [Он же, s. v. analamb[nein]. В это время к Персею, который мылся и отдыхал (t\ svma analamb[nonti), кто-то вбежал, чтобы сообщить, что враги близко. Он выскочил из воды, крича, что он захвачен в плен еще до битвы.

XVI91. [Из сборника «О доблестях и пороках»; Val., стр. 561; отсюда Suid., s. v. Perse|w Maked_n]. Воспрянув же духом после бeгcтвa^ Персей (Perse|w), беззаконно убил Никия и Андроника, которых перед тем посылал потопить в море его деньги и сжечь суда92. Вновь получив в свое распоряжение и деньги и корабли, он видел в них свидетелей своего позорного страха, о котором они могли сообщить и другим; с этого времени он сразу переменился, сделался жестоким и равнодушным ко всем; в его суждениях не осталось ничего ни здравого, ни разумного, и он, которого раньше было легко склонить на хорошее решение, который был проницательным в составлении планов и очень смелым в бою, исключая случаев, где он ошибался по неопытности, он сразу сделался тогда, когда счастье начало его покидать, неожиданно трусом и неразумным, быстрым, внезапно переменчивым и неискусным во всем. Это можно наблюдать на многих, что с переменой положения они становятся менее рассудительными, чем раньше.

XVII. (Из сборника «О посольствах»; U., стр. 369]. Родосцы отправили к Марцию93 послов поздравить его с таким благоприятным положением дел в войне против Персея ([Perse`])94. Марций внушил этим послам, чтобы они убедили родосцев отправить в Рим посольство с предложением (быть посредниками) для прекращения войны между римлянами и Персеем. Услышав это, родосцы переменили свой взгляд, решив, что дела Персея не так уже плохи: ведь они не могли себе представить, чтобы Марций давал им такое поручение без ведома римлян. Но он и в этом случае и во многих других действовал лично от себя, по своей трусости. Родосцы, тем не менее, отправили послов в Рим, а других — к Марцию.

XVIII. [Из сборника «О доблестях и пороках»; Val., стр. 562]. 195. Гентий, царь одного из иллирийских народов96, соседнего с македонцами, заключив с Персеем союз за триста талантов, из которых кое-что он получил вперед, напал на подчиненную римлянам Иллирию и заключил в оковы прибывших к нему в связи с этим послов Перпенну и Петилия97. Узнав об этом, Персей не послал ему уже остальных денег, считая, что он уже и сам по себе стал врагом римлян. Однако он послал к гетам, жившим за Истром, и испытывал Эвмена, предлагая ему деньги, если он или перейдет на его сторону, или прекратит войну миром, или уклонится от борьбы и не будет помогать ни тому, ни другому, зная хорошо, что это не скроется от римлян, и надеясь, что он или получит какую-либо выгоду от этих переговоров, либо такой попыткой вызовет у римлян подозрение против Эвмена. Эвмен отказался перейти на его сторону, а за посредничество при заключении мира просил тысячу пятьсот талантов, за бездействие же — тысячу98. Узнав, что от гетов к нему уже идут десять тысяч всадников и десять тысяч пехотинцев в качестве наемников, Персей тотчас стал относиться с пренебрежением к Эвмену и сказал, что за бездействие он не даст ничего (так как это принесло бы позор обоим) и что денег за заключение мира он вперед не даст, но положит на Самофраке99 до того момента, когда будет заключен мир. Вследствие посланного на него богом безумия он стал настолько переменчивым и мелочным.

2. Но в одном, на что он рассчитывал, он все-таки не ошибся: Эвмен стал подозрителен римлянам. Когда геты перешли Истр, то было договорено дать Клойлию100, их предводителю, тысячу золотых статеров, каждому всаднику — десять, пехотинцу — половину этого; все это составляло немного больше ста пятидесяти тысяч золотых. Персей послал им несколько хламид, золотые ожерелья, коней в подарок предводителям и десять тысяч золотых и, приблизившись, вызвал Клойлия. Последний спросил пришедших, несут ли они золото, и узнав, что его у них нет, велел вернуться к тому, кто их послал. Персей, узнав об этом, так как бог вновь отнял у него разум, стал вследствие своего непостоянства среди своих друзей обвинять гетов как народ по природе неверный и старался показать, что он боится принять в свой лагерь присланные ими двадцать тысяч; он говорил, что едва может принять десять тысяч, которых он может победить, если они и поднимут восстание.

3. Он сказал это друзьям, другое же он придумал для гетов и просил у них половину войска, обещая дать причитающееся золото. Такой непоследовательности был он исполнен, беспокоясь о деньгах, которые незадолго перед тем должны были быть брошены в море. Клойлий, увидя возвращающихся послов, громко закричал, спрашивая, принесли ли они золото, и, когда они хотели что-то сказать, велел им сначала ответить на вопрос о золоте. Когда же он узнал, что они не имеют его, не желая даже слушать их, он увел назад свое войско. Так Персей лишился и этих союзников, пришедших к нему вовремя и в большом количестве. По неразумию, зимуя в Филе101 и имея большое войско, он не нападал на Фессалию, которая поставляла римлянам продовольствие, а, напротив, посылал в Ионию, чтобы помешать подвозу доставляемого им оттуда продовольствия.

XIX. [Оттуда же, там же, стр. 565]. Когда Павел102 был на вершине такого благополучия, божество позавидовало его счастью. Из бывших у него четырех сыновей старших, Максима103 и Сципиона104, он дал на усыновление другим, младших же обоих постигло то, что один умер за три дня до триумфа, а другой пять дней спустя. И тем не менее Павел выступил перед народом с отчетом, так как был обычай, чтобы полководцы излагали, что ими сделано. Придя на площадь105, Павел сказал, что на Керкиру из Брентесия106 он переплыл в один день, из Керкиры он в пять дней совершил путь до Дельф и там принес жертву богу, в другие пять дней он прибыл в Фессалию и принял начальство над войском, а в следующие пятнадцать дней он взял в плен Персея и покорил македонян. Достигнув же всего этого столь быстро и счастливо, он стал бояться, чтобы не случилось чего-либо с войском при его возвращении «Так как войско счастливо вернулось, я продолжал бояться за вас, — сказал он, ведь божество завистливо. Но так как несчастие поразило меня и сразу у меня умерли двое сыновей, то лично я являюсь самым несчастнейшим, но о вас я уже не беспокоюсь» Сказав это, он стал предметом всеобщего удивления за все эти подвиги и сожаления по поводу смерти его детей, немного времени спустя он умер.

XX. [Из неизвестного грамматика. Bekk., An., стр. 143, 11]. Внушив и этим.

СОБЫТИЯ В ИЛЛИРИИ

I. 1. Эллины считают иллирийцами народы, которые живут выше Македонии и Фракии, от хаонов (Xa\nvn) и теспротов (vesprvtun)1 до реки Истра. Такова длина страны, в ширину же она простирается от македонян и горных фракийцев до пеонов (Pa}onaw)2, Ионийского моря и подножия Альп. Ширина страны — пять дней пути, длина же — тридцать3, как говорится у эллинов. Когда же римляне промеряли эту страну, то они определили длину ее более чем в шесть тысяч стадиев, а ширину приблизительно в тысячу двести стадиев4.

2. Говорят, что эта страна была названа по имени Иллирия, сына Полифема; ведь у циклопа Полифема и у его жены Галатеи были дети Кельт, Иллирий и Гала; они ушли из Сицилии и властвовали над кельтами, иллирийцами и галатами, получившими от них свои названия. Это предание мне более всего нравится, хотя другие передают много иных мифов. У Иллирия, рассказывают, были сыновья Энхелей, Автариэй, Дардан, Майд, Тавлант и Перреб и дочери Парто, Даорто, Дассаро и другие, откуда пошли тавлантии, перребы, энхелеи, автариэи, дарданы, партены, дассаретии и дарсии. У самого Автариэя, считают они, был сын Панноний или Пеон, а у Пеона Скордиск и Трибалл, от которых равным образом произошли народы, носящие их имена.

3. Но пусть это будет предоставлено разыскателям древностей. Иллирийских племен, как и естественно в такой большой стране, было много5, известных еще и теперь; они занимали большую область скордисков (Skord}skvn) и трибаллов (Triballvn)6, которые так истощили друг друга войнами, что, если что-либо осталось от трибаллов, то они бежали за Истр к гетам, и племя, процветавшее до Филиппа и Александра, является теперь угасшим, и его имя едва ли известно живущим здесь; скордиски же, ставшие по той же причине очень слабыми, впоследствии претерпели нечто подобное от римлян и бежали на острова этой реки, но со временем некоторые из них вернулись и поселились на краю земель пеонов, поэтому и теперь в пределах пеонов есть племя скордисков. Таким же образом и ардиэи ('Ardia`oi), отличавшиеся своими морскими силами, так как они наносили автариеям (A|tari]vn)7, бывшим сильнейшими на суше, много вреда, были уничтожены ими. После ардиэев моряками сделались и либурны (Libyrno})8, другое иллирийское племя, которое на быстрых и легких судах грабило Ионийское море и острова; поэтому еще и теперь римляне легкие и быстрые суда с двумя рядами весел называют либурнскими.

4. Автариеи же, говорят, были доведены до крайнего бедствия вследствие мщения Аполлона. Рассказывают, что они вместе с Молистомом9 и с кельтами, называемыми кимбрами, пошли походом на Дельфы и большинство из них тотчас погибло за одно только намерение, так как на них обрушились дожди, бури и молнии, а когда они возвращались, на них напало неисчислимое количество лягушек, которые, загнивая, портили все воды; затем из земли стали подыматься небывало вредные испарения, и среди иллирийцев пошел мор, от которого особенно погибали автариеи; когда они убегали из своих мест, неся с собой болезнь, никто не хотел их принимать вследствие страха (d]ow) заражения10. Пройдя двадцатитрехдневный путь, они поселились в земле гетов, болотистой и необитаемой, около народа бастернов11. У кельтов же бог поразил землю землетрясениями и разрушил города; эти бедствия не прекращались; тогда и они, бежав из своих мест, напали на иллирийцев, погрешивших вместе с ними и ставших слабыми от мора, и разграбили их страну; заразившись от них болезнью, они бежали и до Пирены12 предали все опустошению. Когда же они повернули на восток, римляне, помня о воевавших с ними некогда кельтах13 и боясь, как бы и эти не вторглись через Альпы в Италию, вышли им навстречу под предводительством двух консулов, которые, однако, погибли вместе со всем войском14. Это поражение римлян внушило великий страх перед кельтами во всей Италии, пока римляне, выбрав себе военачальником Гая Мария15, недавно победоносно окончившего войну с народами ливийцев, номадами и маврусиями, не победили кимбров и не производили неоднократно страшное их избиение, как это мной рассказано, когда я говорил о войнах с кельтами16. Они же, став уже слабыми и вследствие слабости не принимаемые ни в одной земле и совершив и испытав многое, вернулись в свои места.

5. Такое вот наказание за святотатство бог возложил на иллирийцев и кельтов; но они не воздержались от святотатства, и вновь, вместе с кельтами многие из иллирийцев, особенно скордиски, меды (Ma`doi) и дарданы (D[rdanoi)17, сделали набег одновременно на Македонию и на Элладу и ограбили многие храмы, в том числе и дельфийский, потеряв на этот раз равным образом многих. Уже прошло 32 года (de|teron ka} triakost\n]tow)18 с того времени, как римляне в первый раз столкнулись с кельтами; все это время с перерывами они воевали против кельтов. Теперь они двинулись на иллирийцев под начальством Луция Сципиона19 из-за этого ограбления ими храмов, так как римляне уже правили Элладой и Македонией. И говорят, что соседние племена не пришли на помощь этим святотатцам, но охотно предоставили их Сципиону без всякой поддержки, помня, что из-за автариеев случилось со всеми иллирийцами. Сципион истребил большую часть скордисков, а бежавших переселил на Истр и на острова этой реки; с медами и дарданеями, будучи подкуплен священным золотом20, Сципион заключил мир. И один из италийских историков сказал, что из-за этого у римлян после Луция21 до установления монархии особенно усилились (ple\nvw {kmase)22 внутренние войны. Вот что нужно сказать сначала о тех, которые у эллинов считаются иллирийцами.

6. Римляне отличают все эти племена, а за ними и пеонов, и ретов, и нориков, и мисов (Myso|w)23, живущих в Европе, и все другие племена, соседние, которые живут с ними на правой стороне Истра, если плыть вниз по течению, друг от друга так же, как и эллинов они отличают от эллинов, и каждое племя называют его собственным именем, а в целом всех их считают Иллирией; я не мог доискаться, откуда пошло это название, но они употребляют его и теперь; поэтому и налог на эти народы, от истоков Истра до Понтийского моря, они отдают на откуп (]kmisuo~si) как одно целое и называют его иллирийским налогом ('Illyrik\n t]low). Что же касается того, как римляне подчинили их, то я открыто сознался уже, говоря о Крите24, что не нашел точного начала и поводов для этих войн и предложил это сделать тем, которые могут сказать что-либо большее; что же я сам узнал, о том я здесь пишу.

II, 725. Агрон был царем той части иллирийцев, которая живет по берегам Ионийского залива моря26, которым владели царь Эпира Пирр27 и преемники Пирра. Агрон же, вновь захватив часть Эпира и вдобавок к этому Коркиру, Эпидамн и Фар28, завладел ими и поставил туда гарнизоны. Когда он с флотом напал и на остальную часть Ионийского залива, то остров, которому имя Исса29, обратился за помощью к римлянам. Римляне отправили вместе с иссиями послов, чтобы узнать притязания Агрона к иссиям. Против этих послов, еще только подплывающих, выехали иллирийские челноки и из иссиев убили посла Клеемпора30, а из римлян — Корункания; остальные же бежали от них31. За это римляне начали войну с иллирийцами одновременно и на море и на суше. Тем временем Агрон умер, имея малолетнего сына Пинну и поручив жене управлять царством, чтобы сохранить его для сына, хотя она не была матерью мальчика32; Деметрий, который у Аргона был начальником Фара (он начальствовал и над самим Фаром и, кроме того, над Коркирой), предал его и передал оба эти места римлянам, когда они пришли на кораблях. Последние заключили затем договор о дружбе с Эпидамном и поплыли на помощь Иссе и Эпидамну, осаждаемым иллирийцами. Иллирийцы, сняв осаду, удалились, и некоторые из них, так называемые атинтаны ('Atintano})33, перешли на сторону римлян. После этого жена Агрона отправила послов в Рим34 — они должны были отдать пленных и привезти перебежчиков — и просила прощения за то, что произошло не при ней, но при Агроне. Те же ответили, что Коркира, Фар, Исса, Эпидамн и из иллирийцев атинтаны уже являются подданными римлян; Пинна должен получить остальное царство Агрона и будет другом римлянам, если воздержится от нападения на вышеназванные места, а иллирийские легкие суда не будут плавать дальше Лиссы35 больше чем в числе двух, и то невооруженных. Она приняла все эти условия.

8. И так произошли у римлян эти первые столкновения и договор с иллирийцами; после этого римляне оставили Коркиру и Аполлонию свободными (]leyu]raw)36, Деметрию же как плату за предательство дали несколько местечек, добавив, что дают именно за это, так как уже тогда подозревали его в неверности37. И действительно, не прошло много времени, как он ее проявил, когда римляне в течение трех лет воевали с кельтами (Kelto`w)38, жившими по обоим берегам Эридана39. Деметрий, считая, что они заняты, стал грабить море, и привлек к этому истров, другое иллирийское племя ('Istroyw]dnow]teron 'Illyrivn)40, и склонил атинтанов к отпадению от римлян41. Когда римляне закончили войну с кельтами, они тотчас стали преследовать разбойников своим флотом и захватили их. На следующий год они пошли войной на Деметрия и на тех из иллирийцев, которые участвовали в преступлениях Деметрия; последний бежал к македонскому царю Филиппу42, и, когда он пришел вновь и стал грабить Ионийский залив, они убили его, а его родной Фар, тоже участвовавший вместе с ним в этом преступлении, они разрушили до основания43; иллирийцев же они пощадили из-за Пинны, вновь просившего за них44. Так произошли у них второе столкновение и договор с иллирийцами.

9. В дальнейшем я описываю все не по времени и порядку событий, а скорее все то, что я разузнал о каждом отдельном племени иллирийцев.

Римляне воевали с македонянами, и Персей45 был уже царем македонян после Филиппа. С Персеем вступил в союз подкупленный им царь других иллирийцев Гентий (G]nuiow 'Illyrivn]t]rvn basile|w)46; он напал на иллирийцев, бывших под властью римлян, а прибывших к нему римских послов47 заключил в оковы, обвиняя их в том, что они пришли не как послы, а как разведчики48. Римский полководец Аникий49, посланный с флотом, захватил несколько легких судов Гентия, а встретившись с ним на суше, победил в битве и запер в каком-то местечке50. Когда царь Гентий, находясь там, обратился к нему с просьбой о мире, Аникий велел ему сдаться римлянам; тогда он попросил три дня на размышление и получил на это разрешение. Когда же за это время его подданные перешли на сторону Аникия, он попросил позволения встретиться с Аникием и, павши к его ногам, весьма униженно просил его о прощении. Аникий ободрил его, распростертого перед ним, поднял его и даже пригласил к столу, но, когда он уходил с обеда, приказал слугам взять его под стражу. Его вместе с детьми Аникий привез с собой в Рим для триумфа51. Так вся война с Гентием окончилась в двадцать (]ikosin)52 дней. Семьдесят городов, которые были под его властью, Эмилий Павел53, взявший в плен Персея, возвращаясь в Рим, по дороге умышленно посетил по секретному предписанию сената. Им, полным страха, он обещал прощение за произошедшее, если они принесут все серебро и золото, какое у них есть54. Когда они согласились на это, то он послал с ними в каждый город часть войска, назначив всем начальникам этих отрядов один и тот же день для сбора денег и поручив им в каждом городе на рассвете объявить через глашатаев, чтобы в течение трех часов жители принесли на площадь свои деньги, а после того как они их принесут, все остальное он велел разграбить55.

10. Так Павел в один час ограбил семьдесят городов. Ардеи ('Arde`oi) и паларии (Pal[rioi)56, другие племена иллирийцев, грабили подчиненную римлянам Иллирию; римляне, занятые другими делами, отправили к ним послов, чтобы выразить им порицание. Когда те не переменили своего поведения, римляне направили против них войско в десять тысяч пехотинцев и шестьсот всадников. Узнав об этом и будучи еще не готовы, эти племена отправили к римлянам послов, раскаиваясь и прося прощения. Сенат велел им возместить ущерб, который они причинили тем, на кого напали несправедливо57. Так как они, однако, этого не сделали, то против них двинулся Фульвий Флакк (Fo|loyiow Fl[kkow)58. И война кончилась одним только этим вторжением. Я нигде не нашел точного указания на ее конец. С япидами, жившими в центре Альп59, воевали Семпроний, прозванный Тудитаном60, и Пандуса Тиберий61; считалось, что япиды им подчинились; казалось также, что сегестаны (Segestano})62 подчинились Луцию Котте и Метеллу63. Но оба эти народа немного спустя отпали от римлян64.

1165.Далматы же, другое иллирийское племя, нападали на иллирийцев, подчиненных римлянам66, и римских послов, прибывших для разрешения этого вопроса, не приняли. Поэтому римляне начали с ними войну. Консулом и предводителем в этой войне у них был Маркий Фигл67. Когда он только что стал разбивать лагерь, они напали на его сторожевые отряды, победили их и самого консула погнали вниз из лагеря по склонам долины, пока он, отступая, не дошел до реки Нароны. Когда далматы удалились (было уже начало зимы), Фигл, надеясь напасть на них неожиданно, нашел их уже собравшимися из городов при известии о его приближении. Тем не менее, он загнал их всех в город Дельминий68, откуда и получилось их название дельматеи, затем далматы. Ничего не будучи в силах с ходу сделать против укрепленного города, который к тому же был расположен очень высоко, и не имея возможности использовать машины, он напал на другие города, где было меньше людей вследствие того, что они были собраны в Дельминий, и взял их. Затем, вернувшись к Дельминию, он стал из катапульт бросать сухие палки в два доктя длиной с паклей, смолой и серой. От быстрого полета они разгорались и, несясь подобно факелам, зажигали все, куда попадали; от этого возникло много пожаров; этим был положен конец тогдашней войне Фигла с далматами. Некоторое время спустя, в консульство Цецилия Метелла, было решено объявить войну далматам, хотя они не совершили ничего несправедливого, лишь потому, что консулу хотелось получить триумф69; далматы приняли Цецилия как друга, и он, перезимовав у них в городе Салоне70, вернулся в Рим и справил триумф71.

III, 12. Когда Цезарь управлял72 кельтами73, эти далматы и все другие из иллирийцев, которые тогда особенно процветали, отняли у либурнов, другого иллирийского племени, город Промону74. Последние, поручив себя римлянам, прибегли к находившемуся поблизости Цезарю75. Цезарь отправил сказать тем, которые занимали Промону, чтобы они возвратили город либурнам; когда они не обратили внимания на это, он послал отряд (t]low) из своего большого войска76, но иллирийцы целиком уничтожили его. Однако Цезарь не пошел на них; ему было тогда некогда ввиду раздоров (srasi[zonti) с Помпеем77. Когда эти раздоры (st[sevw)78 разразились войной, Цезарь со всем войском, которое было у него, зимой переправился79 из Брентесия80 через Ионийский залив и стал воевать с Помпеем в Македонии; из остального войска одних вел в Македонию на помощь Цезарю Антоний81, также переправившись через Ионийский залив в середине зимы, пятнадцать же когорт пехоты и три тысячи всадников вел к нему через Иллирию, обходя кругом Ионийский залив, Габиний82. Иллирийцы, в страхе за происшедшее незадолго по отношению к Цезарю и считая, что его победа будет гибелью для них самих, уничтожили нечаянным нападением все войско, бывшее под начальством Габиния, кроме самого Габиния и немногих бежавших. Благодаря столь большой добыче тогда особенно возросло их богатство и могущество83.

13. У Цезаря не было времени из-за необходимости воевать с Помпеем, а когда Помпей погиб84, - с остатками его партии, раздробившейся на много частей; приведя все в порядок, он вернулся в Рим и стал готовиться к войне с гетами и парфянами85. Тут иллирийцы испугались, как бы он не напал на них, так как они были на пути его предполагавшегося похода, и, отправив послов в Рим, просили прощения за происшедшее и предлагали свою дружбу и союз, весьма восхваляя себя как племя очень сильное. Цезарь, торопясь в это время подготовиться к войне с парфянами, ответил им, однако, с большим достоинством, что он не может сделать друзьями тех, которые позволили себе такие поступки, но что он их простит, если они будут платить подать и дадут заложников86. Когда они обещали и то и другое, он послал Ватиния87 с тремя отрядами войска88 и многими всадниками, чтобы он наложил на них небольшую подать и взял от них заложников. Когда же Цезарь был убит, иллирийцы, считая, что вся сила римлян была в Цезаре и с ним погибла, уже ни в чем не повиновались Ватинию, ни в уплате подати и ни в чем другом89, когда же он попытался принудить их силой, они, напав на него, уничтожили пять когорт с их начальником Бебием, человеком из сенаторского сословия. Ватиний с оставшимся войском удалился в Эпидамн. Римский сенат поручил это войско, а с ним и Македонию и иллирийцев, над которыми он властвовал, Бруту Цепиону90, убившему Гая91; одновременно управление Сирией он поручил Кассию92, тоже бывшему убийцей Гая. Но и они, воюя с Антонием и со вторым Цезарем, прозванным Августом, вовсе не имели времени, чтобы заняться иллирийцами.

14. Пеоны — большой народ около Истра, населяющий все пространство от япидов ('Iap\dvn)93 до дарданов; пеонами (Pa}onew) их называют эллины, а по-римски они — паннонии; римляне, как я сказал раньше, их причисляют к Иллирии. Поэтому я и решил сказать теперь и о них, говоря об иллирийских делах. Они прославлены со времен македонян из-за агрианов ('Agri[naw)94, которые оказали большую помощь Филиппу и Александру; это пеоны из нижних пеонов, соседи ([poikoi)95 иллирийцев. Когда на пеонов пошел войной Корнелий96, то злополучный исход его похода внушил всем италийцам большой страх перед пеонами, и на долгое время последующим консулам было страшно идти на пеонов. Вот что и сколько я смог найти из древних сообщений об иллирийцах и пеонах. Даже в комментариях второго Цезаря, прозванного Августом, я ничего не нашел более древнего относительно пеонов.

15. А из иллирийцев, как мне кажется, кроме названных народов, еще и другие подчинены римлянам. Но как это произошло, я не знаю: ведь Август описал не чужие деяния, а свои: как отпавших он вновь заставил платить дань и других, еще искони бывших независимыми, подчинил и победил всех, которые живут на вершинах Альп, варварские и воинственные народы, грабившие Италию, как соседнюю с ними страну. Мне кажется удивительным, что многие и столь значительные римские войска, переходя через Альпы, когда направлялись против кельтов и иберов, оставляли без внимания эти народы, и даже Гай Цезарь, самый счастливый в войнах, не окончил покорения их, когда воевал с кельтами, и десять лет зимовал в этой стране. Но мне кажется, что первые из них, торопясь выполнить то, ради чего они были избраны, думали только о проходе через Альпы, а Гай был занят войной с кельтами, а затем, так как раздоры с Помпеем начались непосредственно после войны, отложил покончить с ними. Ведь очевидно, что он был назначен управлять и Иллирией наряду с кельтами, но, конечно, он управлял не всей Иллирией, а только той Иллирией, которая была тогда подчинена римлянам.

IV, 16. Август же подчинил всю ее целиком и, в противоположность бездействию Антония, доложил сенату, что он умиротворил Италию, освободив ее от народов, с которыми трудно было бороться и которые часто беспокоили ее. Одним походом97 он подчинил оксиеев, пертеэнатов, батиатов, тавлантиев, камбеев, кинамбров, мероменнов, пириссеев98, с большим трудом были захвачены и принуждены платить подати, которые они до тех пор отказывались платить, доклеаты, карны, интерфрурины, наресии, глантидионы, тавриски99. Когда эти были покорены, их соседи, гиппасины и бессы (Besso})100, пораженные страхом, сдались ему. Других же из них, отпавших от римлян мелитенов и коркиренов101, которые жили на островах, он истребил всех до одного, поскольку они грабили море; взрослых из них он убил, остальных же продал. У либурнов он отнял корабли, поскольку и они занимались морским разбоем. Из япидов, живших в центре Альп, моэнтины (Moent`noi) и авендеаты (A|ende[tai)102 сами сдались при его приближении, арупины же, которые являются наиболее многочисленными и воинственными из япидов, собрались из деревень в город, но, когда он стал приближаться, бежали в леса. Взяв город, Цезарь не сжег его, надеясь, что они сдадутся; и когда они сдались, он разрешил им опять его занять.

17. Больше беспокойства ему причинили салассы (Salasso})103 и япиды за Альпами104, сегестаны, далматы, деситиаты и пеоны, жившие вдали от салассов (\ntew]k[w to`w Salasso`w)105; они населяют вершины Альп, трудно проходимые горы, так что проход к ним узок и неудобен. Поэтому они и оставались независимыми и с проходящих требовали плату за пропуск. Напав на них неожиданно, Ветер106, благодаря хитрости, захватил сначала узкие проходы и осаждал их в продолжение двух лет. Вследствие недостатка соли, в которой они особенно нуждаются, они приняли римские гарнизоны. Когда Ветер ушел107, они тотчас изгнали гарнизоны и, овладев горными переходами, насмехались над посылаемыми на них Цезарем войсками, которые не могли сделать ничего серьезного. Поэтому Цезарь, так как уже предвиделась война с Антонием, договорился с ними, чтобы они оставались независимыми, обещая безнаказанность за то, что они сделали против Ветера. Они же, как вообще отнесясь с подозрением к этому предложению, заготовили большие кучи соли и продолжали нападать на римские владения, пока, наконец, Мессала Корвин108, посланный против них, голодом не заставил их сдаться109.

18. Так были захвачены салассы, япиды же, жившие за Альпами, народ сильный и дикий, приблизительно в течение двадцати лет дважды отражали римлян, делали набеги на Аквилею и ограбили римскую колонию Тергест110. Когда Цезарь двинулся против них крутой и скалистой дорогой, они, срубая деревья, сделали ее еще более трудной для него. Когда же Цезарь пошел выше ([n{luen), они бежали в другую часть леса и при приближении его стали устраивать засады111. Но Цезарь (ведь он всегда подозревал, что может произойти нечто подобное) послал на вершины гор людей, которые с обеих сторон быстро двигались вместе с ним по мере того, как он двигался вперед по нижней дороге и рубил лес; япиды же выбегали из засад и многих ранили, но и из них большинство было перебито теми, которые быстро двигались по вершинам. Остальные все снова бежали в лесные заросли, покинув город, имя которому Терпон (T]rpvnow)112. Взяв его, Цезарь тоже не сжег его, надеясь, что и эти сдадутся; и, действительно, они сдались113.

19. После этого Цезарь двинулся к другому городу, Метулу114, который является столицей япидов и лежит на горе, покрытой густым лесом, на двух ее вершинах, которые разделяет узкое ущелье. Здесь собралось около трех тысяч человек молодежи, воинственной и очень хорошо вооруженной; они легко отражали римлян, окруживших их стены. Римляне стали возводить насыпь, а метулы, ночью и днем делая вылазки, мешали им в этом и вредили римлянам со стены машинами, имевшимися у них со времени войны, которую здесь вел Декм115 Брут116 с Антонием и Августом. Когда у них стена была уже обращена в развалины, они выстроили новую стену внутри города и, покинув развалившуюся, быстро перешли за новопостроенную. Римляне, захватив покинутое укрепление, сожгли его, а против другого стали возводить две насыпи и с них перекинули четыре моста на стену. Когда они были готовы, Цезарь послал некоторых воинов в обход города, чтобы разделить метулов, а другим велел перейти на стены по мостам. Сам же Цезарь, поднявшись на высокую башню, наблюдал за ходом сражения.

20. Варвары встретили пытавшихся перейти на стены лицом к лицу, а другие, засев внизу в засаду, длинными копьями пробуравливали мосты; особенно они воспрянули духом, когда увидали, что благодаря этому два моста, один за другим, упали. Когда же упал и третий, римлян охватил уже всеобщий страх и никто не решался взойти на четвертый мост, хотя Цезарь, быстро спустившись с башни, стыдил их. Но когда и это не возбудило их, он сам, схватив щит, бегом бросился на мост. Вместе с ним из начальников бросились Агриппа117 и Гиерон118 и его телохранители Лут и Волас119, только эти четверо и немногие из оруженосцев. Когда Цезарь уже прошел мост, войско, устыдившись, толпой бросилось за ним. Но мост опять, будучи перегружен, провалился, и воины кучей провалились сквозь него, причем одни из них были убиты, другие же вынесены с переломанными костями. Цезарь же был ранен в правую ногу и в обе руки, но, тем не менее, тотчас поднялся на башню со знаками своего достоинства и показал себя живым и здоровым, чтобы не произошло какого-нибудь замешательства от слуха, будто он погиб. А чтобы враги не считали, что он, удалившись, уступит им, он тотчас велел строить другие мосты. Это особенно поразило метулов, понявших, что они воюют с врагом непреклонной воли.

21. И вот, на следующий день, отправив к нему послов, они дали пятьдесят заложников, которых выбрал Цезарь, и обещав принять гарнизон, очистили для гарнизона более высокий холм, а сами перебрались на другой. Когда же прибывший гарнизон приказал им сложить оружие, они вознегодовали, и, заперев своих женщин и детей в здании совета и приставив стражу, которой приказали, если с ними самими случится что-либо нехорошее, поджечь здание, сами с безумной храбростью бросились на римлян. Как бывает в тех случаях, когда нападают с более низкого места на стоящих более высоко, они все были опрокинуты120; тогда стражи подожгли здание совета, причем многие женщины убивали себя и своих детей, другие же, держа в руках еще живых, сами с ними бросались в огонь. Так вся молодежь метулов погибла в бою, а большинство бесполезных для боя — от огня. Вместе с ними сгорел и город, и не осталось никакого следа бывшего здесь раньше большого города. Когда Метул был взят, остальные из япидов, пораженные страхом, поручили себя Цезарю. Таким образом, тогда впервые япиды, жившие за Альпами, подчинились римлянам. Но когда Цезарь удалился, то из них посены отпали; посланный на них Марк Гельвий121 их покорил, виновников отпадения казнил, а остальных продал в рабство122.

22.123 В землю сегестанов римляне раньше вторгались дважды, но не добились ни заложников, ни какого-либо другого успеха. Поэтому сегестаны очень высоко возомнили о себе. Против них двинулся Цезарь124 через землю пеонов, которая тоже еще не была подчинена римлянам. Земля пеонов покрыта лесами и простирается от япидов до дарданов. Эти пеоны125 жили не в городах, а в полях и деревнях родовыми общинами; они не сходились в общие дома советов, и начальники у них были не для всех. Молодежи военного возраста у них было до ста тысяч. Но и эти не собирались вместе вследствие отсутствия единой власти. Когда Цезарь к ним пришел, они, скрывшись в леса, убивали солдат, отделявшихся от войска. Но Цезарь, пока надеялся, что они придут к нему, чтобы сдаться, не вредил ни их деревням, ни полям, когда же они не пошли ему навстречу, он в восемь дней все предал огню и мечу, пока не дошел до земли сегестанов, бывшей тоже частью земли пеонов, на реке Сае126, на которой у них стоит укрепленный город127, окруженный рекой и очень большим рвом. Поэтому Цезарь особенно хотел завладеть им, чтобы воспользоваться им как складочным местом для войны против даков и бастернов, которые находятся за Истром, называемым здесь Данубием, а немного ниже принимающим название Истра128. Сай впадает в Истр. Цезарь велел выстроить корабли на Сае, которые должны были подвозить ему продовольствие на Данубий.

23. Поэтому-то Цезарь и хотел овладеть Сегестой; когда он приближался, сегестаны послали навстречу ему узнать, чего он хочет. Он ответил, что хочет ввести в город гарнизон и получить сто заложников, чтобы безопасно пользоваться городом как складочным местом в войне против даков. Он также просил доставить хлеба, сколько они смогут. Все это старейшины согласились дать; народ же, будучи раздражен, не обратил внимания на выдачу заложников, потому, быть может, что это были не их дети, а дети старейшин, а когда подошел гарнизон, они не выдержали этого зрелища, но, охваченные безумным порывом, вновь закрыли ворота и сами стали на стенах. Тогда Цезарь навел мост на реке и повсюду провел валы и рвы и, окружив их стеной, стал возводить две насыпи. Сегестаны часто делали против них вылазки, но не смогли их взять; тогда они стали бросать на них сверху в большом количестве факелы и огонь. Когда к ним подходила помощь от других пеонов, Цезарь, двинувшись навстречу, устроил засаду; одни из них погибли, другие же бежали, и никто уже из пеонов не решался помогать.

24. Сегестаны, претерпев все бедствия осады, на тридцатый день были взяты штурмом и тогда впервые начали молить о пощаде. Цезарь, восхищаясь их доблестью и снисходя к их просьбе, никого из них не казнил и не изгнал, а только наказал их денежным штрафом и, огородив часть города стеной, ввел в нее гарнизон в двадцать пять когорт. Совершив это, он вернулся в Рим, чтобы весною вновь двинуться в Иллирию. Но когда распространился слух, что сегестаны истребили гарнизон, он быстро двинулся туда еще зимой129. Хотя он нашел, что в конечном итоге слух был ложен, но причина его истинна: гарнизон был в опасности, так как сегестаны внезапно напали на них и многих, вследствие неожиданности нападения, перебили, однако на следующий день римляне, выступив против них, победили сегестанов. Поэтому Цезарь двинулся против далматов, другого иллирийского племени, соседнего с тавлантиями (Taylant}oiw)130.

V, 25. Далматы с того времени, как уничтожили пять когорт, бывших под командой Габиния, и захватили их значки, возгордившись этим, уже десять лет не складывали оружия131; и даже тогда, когда Цезарь двинулся против них, они договорились помогать в войне друг другу. Людей, пригодных для войны, было у них более двенадцати тысяч, которые выбрали себе вождем Верса. Последний, тотчас захватив город либурнов Промону132, стал ее укреплять, хотя она уже по своему природному положению была сильно укрепленной; место это гористое, и вокруг него со всех сторон находятся холмы с краями, острыми, как пила. Главная часть войск была в городе, а по холмам Верс расставил гарнизон, и все они, находясь на высотах, презрительно смотрели на римлян. Цезарь стал открыто окружать их всех стеной, а тайно послал смелых отыскивать, нельзя ли как-нибудь подняться на самый высокий из холмов. Прикрытые лесом, они нападают ночью на стражей, спавших там, убивают их и под покровом темноты дают условный знак Цезарю; тогда он с большей частью войска двинулся к городу, чтобы попытаться напасть на него, а на захваченную вершину посылал один отряд за другим, которые оттуда нападали на другие, ниже лежащие холмы. Тут страх и смятение охватили варваров, которые все одновременно подвергались нападению со всех сторон; особенно же находившиеся на холмах испугались ввиду отсутствия на вершинах воды, как бы их не отрезали от прохода к ней. Поэтому они все сбежались в Промону.

26. Тогда Цезарь окружил стеной периметром в сорок стадиев133 вместе и этот город и два холма, которые еще были во власти врагов. Между тем, Цезарь двинулся против вождя далматов Тестима, который вел на помощь осажденным в Промоне другое войско, разбил его и загнал в горы и еще на глазах Тестима взял Промону, не закончив окружения ее стеной. Дело в том, что, когда осажденные сделали вылазку и были быстро обращены в бегство, вместе с ними, бежавшими, римляне ворвались в город и третью их часть там внутри убили; остальные бежали на вершину в крепость, и когорта римлян была поставлена, чтобы сторожить их у ворот крепости. На четвертую ночь варвары напали на этих воинов, и когорта из страха покинула ворота. Но Цезарь сдержал натиск врагов и на следующий день принял добровольную сдачу; когорту же, которая покинула место охраны, он наказал, по жребию казнив каждого десятого и, вдобавок к каждому десятому, — двух центурионов. А остальным он велел в течение этого лета давать в пищу вместо хлеба овес.

27. Так была взята Промона. Тестим же, видя (\rvn) это134, велел своему войску рассеяться и бежать, кто куда может; поэтому римляне не могли их далеко преследовать, боясь, ввиду незнания дорог и пересекающихся следов бежавших, разделиться на много частей. Тем не менее, они берут город Синодий на краю леса, в котором далматы устроили засаду войску Габиния в глубоком и длинном ущелье между двух гор, где они хотели устроить засаду и Цезарю. Он же сжег Синодий и, послав войско в обход по вершинам гор, чтобы оно двигалось по обе стороны совместно с ним, сам шел по ущелью, рубя лес, захватывая города и сжигая все, что он брал по дороге. Когда Цезарь осаждал город Сетовию, на помощь осажденным явилось одно войско варваров, которому Цезарь, встретив его, помешал войти в Сетовию135. В этом бою он был ранен ударом камня в колено и много дней после этого лечился. Когда ему стало легче, он вернулся в Рим с тем, чтобы стать консулом вместе с Волкатием136 Руфом, оставив для окончания войны Статилия Тавра137.

28138. Вступив в должность консула в первый день года139, он в тот же день, передав магистратуру Автронию Пету140, тотчас устремился опять против далматов, являясь в то же время одним из триумвиров: оставалось еще два года второго пятилетия этой власти, которую они самим себе по окончании первого пятилетия продолжили и которую утвердил народ. Далматы, уже страдая от голода, отрезанные от получения продовольствия извне, когда пришел Цезарь, встретили его и с мольбой сдались ему, дав заложниками семьсот детей, которых требовал и (ka})141 Цезарь, и римские знамена Габиния. Они обещали также уплачивать налог, значившийся за ними в недоимке со времени Гая Цезаря142, и стали с этого времени послушны римлянам143. Знамена Цезарь поместил в так называемый портик Октавии. После того, как были покорены далматы, и дербаны (Derbano})144 также, когда к ним приблизился Цезарь, с мольбой просили прощения, дали заложников и обещали уплатить невыполненные ими налоги. Были заключены договоры с теми145, к которым подходил Цезарь, и при заключении договора они давали заложников. Те же, к кому он из-за своей болезни не мог подойти, не давали ни заложников и договоров не заключали. По-видимому, и эти были подчинены впоследствии. Так Цезарь покорил всю Иллирийскую землю, как ту, которая отпала от римлян, так и ту, которая раньше не была им подчинена146. Поэтому сенат постановил дать ему за завоевание Иллирии триумф, который Цезарь справил впоследствии вместе с триумфом над Антонием147.

29. Остальные народы, которые считаются римлянами принадлежащими к Иллирии, это — реты и норики, живущие впереди пеонов, а после пеонов — мисы, земли которых простираются до Эвксинского Понта. Так вот, ретов и нориков подчинил Гай Цезарь, воюя с кельтами, или же Август, когда он покорял пеонов; ведь они находятся между этими двумя народами148, и я не нашел никакой особой войны против ретов или нориков149; поэтому мне кажется, что они были завоеваны вместе с другими из своих соседей.

30. На мисов150 сделал нападение Марк Лукулл151, брат Лициния Лукулла, воевавшего с Митридатом, и дошел до реки, где находятся шесть эллинских городов, соседних с мисами152: Истр, Дионисополь, Одесс, Месембрия, Каллатида и Аполлония153; из этой последней Лукулл привез в Рим огромную статую Аполлона и поместил ее на Палатине, и я не нашел сведений о каком-либо другом походе против мисов за время существования республики; даже при Августе они не были обязаны платить подати. Подчинены они были Тиберием, который после Августа был у римлян императором154. Но все то, что произошло до захвата Египта по соизволению народа, мною описано каждое само по себе; то же, что после захвата Египта эти императоры захватили или присоединили, будет рассказано после общих дел, так как это было их личным делом; там я скажу больше и о мисах. Теперь же, так как римляне считают мисов принадлежащими к Иллирии, а это мое сочинение сообщает о событиях в Иллирии, — чтобы сочинение было законченным, представляется необходимым сказать наперед, что Лукулл напал на мисов, будучи полководцем римского народа, а Тиберий завоевал их в силу монархической власти.

Фр. [Из неизвестного граматика; Bekk., An., стр. 173, 33]. Аппиан в Иллирийских делах155 употребляет формы Sis}noy и Sis}nhn.

СИРИЙСКИЕ ДЕЛА

1. Антиох, сын Селевка и внук Антиоха, был царем сирийцев, вавилонян и других племен. Он был шестым в ряду потомков Селевка, который после Александра царствовал над Азией по Евфрату; напав на Мидию и Парфию и на другие племена, отложившиеся еще до него, и совершив много великих подвигов, он получил за это прозвище Антиоха Великого; гордясь совершенным им и полученным за это прозвищем, он напал на глубинную Сирию и на те области Киликии, которые принадлежали Птолемею Филопатору, еще мальчиком ставшему царем Египта, и ими завладел; нисколько ни с чем не считаясь, он двинулся на пригеллеспонтские области, на эолийские и ионийские города, под предлогом, что они принадлежат ему как властителю Азии; ведь и раньше говорил он — они подчинялись царям Азии. Переплыв в Европу, он двинулся на Фракию и силою подчинил отказавшиеся ему повиноваться племена; он укрепил Херсонес и заселил Лисимахию; ее основал Лисимах, воцарившийся над Фракией после Александра, с тем чтобы она была ему укрепленным пунктом против фракийцев; фракийцы же, когда Лисимах умер, разрушили ее. И вот Антиох стал ее заселять, призывая беглецов из владений Лисимаха, покупая обращенных в рабов пленников, прибавляя к ним других, давая быков, овец и железные орудия для земледелия и ничего не упуская, чтобы быстрым темпом укрепить город. Это место ему казалось в высшей степени важным укреплением против всей Фракии и самым удобным складочным местом при выполнении остальных его замыслов.

2. Но это послужило для него началом явного разногласия также с римлянами. Когда он стал захватывать, один за другим, греческие города, то большинство их жителей из страха захвата силой подчинялись ему и выдали гарнизоны, но жители Смирны, Лампсака и другие держались еще против него и отправили послов к римскому полководцу Фламинину, недавно в большой битве в Фессалии победившему Филиппа Македонского. Ведь дела Македонии и греков имели общие точки соприкосновения и по месту, и по времени, как мною это показано в «Греческой истории». И уже между Антиохом и Фламинином были некоторые взаимные посольства и безуспешные попытки соглашения. И римляне, и Антиох с большим подозрением относились друг к другу: римляне полагали, что Антиох не останется спокойным, находясь под обаянием величия своей власти и расцвета удач; Антиох же полагал, что только одни римляне будут особенно препятствовать расширению его могущества и помешают ему при его попытке переправиться в Европу. Но вообще у них не было явных причин для враждебных отношений. В то время в Рим прибыли послы от Птолемея Филопатора; он жаловался, что Антиох отнял у него Сирию и Киликию. Римляне охотно ухватились за этот предлог, случившийся для них очень кстати, и отправили послов к Антиоху, которые на словах имели намерение примирить Птолемея с Антиохом, на деле же внимательно разглядеть планы Антиоха и помешать ему, сколь они смогут.

3. Стоявший во главе этого посольства Гней1 стал требовать от Антиоха предоставить Птолемею, другу римского народа, управлять теми землями, которые ему оставил отец, а те города в Азии, которыми управлял Филипп Македонский, оставить автономными: ведь несправедливо, чтобы Антиох владел тем, что римляне отняли у Филиппа. И вообще, сказал он, непонятно, чего ради Антиох предпринял такой поход, пришел со столь огромным войском из середины Мидии в приморскую Азию и вторгся в Европу, подчиняя в ней города своей власти и пытаясь покорить Фракию, если все это не имеет целью подготовку другой войны. На это Антиох ответил, что Фракию, бывшую во владении его предков и утраченную вследствие недостатка внимания с их стороны, он, имея свободное время, вновь берет себе и восстанавливает Лисимахию, чтобы она была местом жительства его сына Селевка; города же Азии он оставит автономными, если они будут проявлять расположение не к римлянам, а к нему. «Что же касается Птолемея», — сказал он, — «то я его родственник, и очень скоро буду как никогда близок ему по браку и постараюсь, чтобы он по отношению к вам оказывал признательность; с своей стороны, я не могу понять, почему римляне считают справедливым вмешиваться в дела Азии, тогда как я не вмешиваюсь в дела Италии». Так безрезультатно они разошлись, дав совершенно ясно прорваться взаимным угрозам.

4. И по их словам, и по общему мнению было ясно, что в случае смерти Птолемея Филопатора Антиох спешно двинется на Египет, оставшийся без правителя, чтобы его захватить. В Эфесе с ним встретился карфагенянин Ганнибал, бежавший из родины вследствие клеветы своих врагов, которые говорили, что он крайне враждебно настроен к римлянам, жаждет войны и не может жить в мирной обстановке. А это было время, когда карфагеняне в силу договора были подчинены римлянам. Широко прославленного своими военными подвигами Ганнибала Антиох принял блестяще и держал его около себя. Узнав в Ликии, что Птолемей еще жив, Антиох отказался от Египта, но, надеясь, что он вместо Египта сумеет захватить Кипр, он быстро отплыл против него. Около реки Сара он попал в бурю, потерял много кораблей, некоторые со всеми людьми и друзьями; поэтому он отплыл в Селевкию в Сирии и стал восстанавливать пострадавший флот. Он отпраздновал брак своих детей, Антиоха и Лаодики, сочетав их между собой.

5. Зная, что надо скрывать свои намерения относительно войны с римлянами, он предусмотрительно связывает браком близких к нему царей: в Египет Птолемею он послал Клеопатру, имевшую прозвище Сира, в качестве приданого отдав Келесирию, которую сам отнял у Птолемея, ухаживая за юношей, чтобы он во время его войны с римлянами оставался спокойным. Антиохиду он послал Ариарату, царю Каппадокии, и еще одну оставшуюся у него — Эвмену — царю Пергама. Но Эвмен отказался принять ее (он видел, что Антиох уже задумывал войну против римлян и под давлением такой необходимости хочет связаться с ним узами родства), и когда его братья Аттал и Филетер удивлялись, что он отказывается вступить в родственные отношения со столь великим царем и своим соседом, причем тот сам его просит об этом, он указал им, что в будущей войне вначале положение той и другой стороны будет равным, но с течением времени римляне окажутся сильнее вследствие твердости духа и настойчивости. «Я лично, — сказал он, — в случае победы римлян спокойно буду править в своей стране; если же победителем окажется Антиох, то я могу ждать, что все будет у меня отнято, или же могу ждать, что, сохранив все свое, я буду царствовать так, что он будет царствовать надо мною». Вследствие таких соображений он и отказался от брака.

6. Антиох же вновь двинулся к Геллеспонту и, переплыв в Херсонес, также и в этот раз прошел по многим местам Фракии, подчиняя их своей власти. Он освобождал эллинов, которые были в подданстве у фракийцев, и оказал большие милости византийцам, так как их город занимал очень выгодное положение у входа в пролив. Галатов он привлек к союзу с собой как дарами, так и страхом своих приготовлений, считая, что вследствие их огромного роста они будут для него подходящим боевым материалом. После этого он отплыл в Эфес и отправил в Рим послами Лисия, Гегесианакта и Мениппа, которым было поручено на самом деле испытать настроение сената; на словах же Менипп должен был сказать, что царь старается быть в дружбе с римлянами, хочет быть и союзником их, если они сочтут это нужным, что он удивляется, почему они приказывают ему отказаться от ионийских городов, снять с некоторых из них налоги и по некоторым вопросам не вмешиваться в дела Азии, а также оставлять в покое Фракию, хотя она всегда была собственностью его предков; ведь такие приказания отдают не друзьям, но победители — побежденным. Но те из сенаторов, которые встречались с членами посольства, явившимися позондировать их настроение, кратко отвечали, что если Антиох оставит самостоятельными эллинов в Азии и не будет нападать на Европу, он будет другом римлянам, если захочет. Вот что ответили римляне, и к своему ответу они не прибавили никаких обвинений.

7. Антиох, собираясь прежде всего напасть на Грецию и оттуда начать войну с римлянами, предложил карфагенянину Ганнибалу высказать свое мнение об этом плане. На это Ганнибал сказал, что Греция, давно уже истерзанная, является делом легким для его завоевательных планов; что для всех войны, ведущиеся в их стране, тягостны, так как от этого возникает голод; войны же вне их страны много легче. Антиох никогда не сломит сил римлян в Греции, так как у них будет в изобилии местное продовольствие и достаточное снабжение. Поэтому он посоветовал Антиоху захватить какую-либо часть Италии и, двигаясь оттуда, воевать с римлянами, так чтобы их положение и внутри страны, и вне ее стало более шатким. «Я имею опыт с Италией, — сказал он, и с десятью тысячами людей могу захватить в ней удобные места и послать в Карфаген к друзьям с поручением поднять народ, уже давно недовольный и не имеющий никакой верности римлянам; он тотчас же исполнится смелости и надежд, если услышит, что я вновь опустошаю Италию». Антиох с удовольствием выслушал его слова и, считая, что приобрести себе помощь для войны в лице Карфагена дело большое, — и это действительно было так, — велел ему тотчас же послать людей с поручением к своим друзьям.

8. Но писем Ганнибал не стал посылать (это он считал небезопасным, так как римляне все выслеживали, а война еще не была открыто объявлена; да и в Карфагене у него было много противников; самый политический строй не был прочен и упорядочен, что и привело вскоре к гибели Карфагена); он решил послать к своим друзьям тирийского купца Аристона, под предлогом торговых дел, требуя, чтобы они тогда, когда сам он вторгнется в Италию, подняли Карфаген для отомщения за перенесенные обиды. Аристон так это и сделал. Враги Ганнибала, заметив пребывание Аристона в их городе, подняли шум, говоря, что готовится переворот, и разыскивали Аристона по всему городу. Тогда Аристон, чтобы клевета пала не исключительно на друзей Ганнибала, тайно ночью представил совету письменный доклад о том, что Ганнибал призывает всех членов совета в союзе с Антиохом помочь родине. Сделав это, он отплыл. С наступлением дня у друзей Ганнибала вследствие такого умного поступка пропал страх, так как можно было подумать, что Аристон был послан ко всему совету старейшин; тем не менее город наполнился шумными толками, так как к римлянам относились враждебно, но не думали, что можно что-либо предпринять втайне от римлян.

9. Таковы были отношения с Карфагеном. Римские послы, другие, возглавляемые Сципионом, победителем Карфагена, отправленные для подобного же испытания образа мыслей Антиоха и для ознакомления с его приготовлениями, обнаружили, что царь уже выступил в Писидию; они поэтому оставались в Эфесе и там часто встречались и беседовали с Ганнибалом, так как с Карфагеном у них продолжали существовать договорные отношения, а с Антиохом не было еще явно враждебных. Они бранили Ганнибала за то, что он бежал из отечества, так как римляне не нарушили своих договорных обещаний ни по отношению к нему, ни по отношению к другим карфагенянам. Они так действовали, желая, чтобы Ганнибал стал подозрительным для царя вследствие постоянного общения и встреч с ними. Ганнибал, величайший стратег, не сообразил этого; царь же, узнав об этом, стал относиться к нему подозрительно и с этого времени стал не так искренно верить ему. А к тому же у него появилась к Ганнибалу и зависть, как бы слава за все дела не досталась Ганнибалу.

10. Говорят, что во время этих бесед в гимнасии как-то разговорились между собою Сципион и Ганнибал об искусстве вождя в присутствии очень многих. Сципион спросил Ганнибала, кого считает он лучшим вождем. Ганнибал ответил: «Александра Македонского». Сципион отнесся спокойно к этому заявлению, означавшему, что Александр стоит выше его, и спросил, кого же он считает вторым после Александра? Ганнибал тогда сказал: «Пирра, царя Эпира». Очевидно, доблесть вождя он полагал в дерзании, а более дерзновенно действовавших, чем эти цари, нельзя найти никого. Сципион, уже почувствовавший обиду, однако еще раз спросил его, кому же он отдает третье место? Конечно, он был вполне уверен, что получит это третье место. Но Ганнибал ответил: «Себе; будучи еще юным, я завоевал Иберию и первый после Геракла с войском перешел через Альпы, вторгшись в Италию, — такой смелости из вас никто никогда не проявлял, — я завоевал четыреста городов и часто приводил вас к необходимости бояться за ваш собственный город, причем из Карфагена мне не посылали ни денег, ни войска». Когда Сципион увидал, что он хочет продолжать самовосхваление он, засмеявшись, сказал ему: «На какое же место ты бы, Ганнибал, поставил себя, если бы не был мной побежден?» Говорят, что Ганнибал, тут уже заметив завистливую ревность, сказал: «Тогда я поставил бы себя выше Александра». Так Ганнибал не отказался от своего высокомерного тона, но незаметно польстил Сципиону, дав понять, что он победил того, кто выше Александра.

11. Когда они расходились, Ганнибал стал приглашать Сципиона к себе в гости, но Сципион ответил, что охотно бы зашел к нему, «если бы ты не был у Антиоха, отношения которого с римлянами довольно подозрительны». Так они достойно великих вождей свою вражду ограничили войной, но не так поступил Фламинин. Когда впоследствии Антиох был побежден и Ганнибал бежал отсюда и блуждал по Вифинии, Фламинин, отправленный к Прусию в качестве посла по другому вопросу, не получив раньше от Ганнибала никакой обиды, не имея и от римлян такого поручения, так как после покорения Карфагена он уже не мог быть страшным для римлян, при посредстве Прусия добился того, чтобы Ганнибал погиб от яда2. Есть предание, что некогда Ганнибал получил предсказание, которое гласило так: «Земли ливийской пласт покроет тело Ганнибала»; он поэтому думал, что умрет в Ливии; но в Вифинии есть река Ливисса, и это место называется долиной Ливийской. Этот рассказ я передал как памятник высокого духа Ганнибала и Сципиона и душевной низости Фламинина.

12. Тем временем Антиох вернулся из Писидии в Эфес и, дав аудиенцию римским послам, заявил, что предоставит автономию родосцам, византийцам и жителям Кизика, а также и другим эллинам в Азии, если у него будет союзный договор с римлянами, но Эолии и Ионии этой автономии он не даст, так как издревле они привыкли быть подданными даже варварских царей в Азии. Римские послы не пришли с ним ни к какому соглашению (ведь они прибыли не по делу о соглашении, но для зондирования его настроения), и с этим они вернулись в Рим. К Антиоху же прибыли послы этолийцев, во главе которых стоял Тоас; они объявили Антиоха полномочным военачальником этолийцев и приглашали переплыть в Грецию, как на готовое дело. Они не позволяли ему ждать войска, возвращавшегося из Центральной Азии, но, превознося силы этолийцев, заявляя, что и лакедемоняне, а кроме лакедемонян также Филипп Македонский, полный гнева на римлян, будут их союзниками, они торопили его с переходом. Антиох очень легкомысленно воспылал решимостью, и даже полученное им известие о смерти сына в Сирии не приостановило его стремительности. Только с десятью тысячами, которые он тогда имел при себе, он переправился в Эвбею. Самолично он занял остров, сдавшийся ему под влиянием страха; а его полководец Микитион3, напав на римлян около Делия (это было место, посвященное Аполлону), часть из них убил, а других взял в плен.

13. Царь атаманов, Аминандр, вступил в союз с Антиохом по следующему поводу. Был некий македонянин Александр, воспитанный и живший в Мегалополе и удостоенный там права правления; он стал рассказывать сказки о своем родстве с Александром, сыном Филиппа, и, чтобы внушить доверие к своим россказням, он назвал своих сыновей Филиппом и Александром, а дочь Апамою, которую он сосватал за Аминандра. Ее брат Филипп повез ее для брака, и, когда увидал, что Аминандр — человек слабый и неопытный в делах, он остался там, в качестве родственника, взяв управление в свои руки. Этого-то Филиппа Антиох привлек на свою сторону обещанием, что он даст ему власть над Македонией, как над страной его предков, и благодаря этому он получил атаманов в качестве союзников, а кроме них и фивян, сам прибыв в Фивы и выступив перед народом с речью.

В столь важной войне Антиох весьма легкомысленно полагался на силы фивян, на Аминандра и на этолийцев; относительно Фессалии он только размышлял, нужно ли сейчас двинуться на нее с войском или же после зимы. Ганнибалу, который при совещании об этом сидел молча, Антиох велел первому4 высказать свое мнение.

14. Тогда Ганнибал сказал: «Покорить фессалийцев дело нетрудное, хочешь ли ты пойти на них теперь или после зимы. Этот народ устал от великих страданий и легко перейдет теперь на твою сторону, затем опять на сторону римлян, если события примут новое направление. Мы пришли сюда без собственных сил, поверив этолийцам, которые нас сюда завлекали, что и лакедемоняне и Филипп будут нашими союзниками; но из них, как я слышу, лакедемоняне даже готовы воевать против нас в союзе с ахейцами, и Филиппа я не вижу рядом с тобою; а ведь в этой войне он может дать перевес той стороне, на которую он станет. Мое мнение остается прежним, — возможно скорее вызвать войско из Азии, а не надеяться на Аминандра и этолийцев; и когда войско прибудет, — опустошать Италию, для того чтобы, отвлеченные домашними бедствиями, римляне менее всего могли бы причинять тебе неприятности и, боясь за свое положение, они не могли бы никуда двинуться. Твой образ действий теперь должен быть вовсе не тот, о котором я говорил раньше, но с половиной кораблей надо опустошать побережье Италии, а другая половина должна находиться в засаде, в удобном месте, выжидая подходящего момента; ты же сам со всем пешим войском, занимая передовые позиции в Греции, недалеко от Италии, должен заставлять думать, что собираешься совершить вторжение, и если как-нибудь будешь в состоянии, то и вторгнуться. Филиппа надо постараться всяким способом привлечь на свою сторону, так как в этой войне он имеет наибольшее значение для той и другой стороны. Если же он не послушается тебя, пошли против него своего сына Селевка через Фракию, чтобы и он, облекаемый домашними бедами, ни в чем не мог быть полезен твоим врагам». Вот что сказал Ганнибал, это было наилучшее, но вследствие зависти к его славе и его таланту все другие, и не меньше других сам царь, отвергли все его предложения, чтобы не показалось, что Ганнибал превосходит их всех талантом вождя, и чтобы слава будущих побед не была приписана ему. Только одно предложение его было принято, и Поликсенид был послан в Азию за войском.

15. Когда римляне узнали о вторжении Антиоха в Грецию, об избиении и пленении римлян при Делии, они решили начать войну. Таким образом, война между Антиохом и римлянами, давно уже намечавшаяся и той, и другой стороной, тогда впервые проявилась как факт. Так как Антиох был властителем всей Внутренней Азии, многих народов и, за небольшим исключением, всей приморской области, так как он уже стоял твердой ногой в Греции, имел славу страшного завоевателя и достаточное снаряжение, так как он совершил в войнах против других народов много блестящих подвигов, откуда и пошло его прозвище «Великий», то римляне опасались, что война для них будет длительной и тяжелой. Под большим подозрением был у них Филипп Македонский, недавно побежденный ими, и карфагеняне: они боялись, будут ли они, карфагеняне, сохранять верность договору с ними, так как ведь Ганнибал был у Антиоха. И относительно других подчиненных им народов у них было подозрение, как бы с их стороны, в надежде на Антиоха, не произошло какое-либо восстание. Поэтому они к ним всем послали войска для мирного за ними наблюдения и с войсками послали предводителей, которых они сами называют «шестисекирными» (преторами). Дело в том, что консулы имеют свиту с 12 топорами и 12 связками, как некогда цари; а эти предводители имеют половину достоинства и потому половину знаков почета. Как это бывает при большом страхе, римляне беспокоились и за Италию, будет ли она им верна и постоянна в войне с Антиохом. Они поэтому послали большое пешее войско в Тарент наблюдать за возможным вторжением, а флот должен был плавать вдоль побережья. Таков был страх в первое время перед Антиохом. Когда ими было приведено в порядок все, что касается их собственной страны, они уже против самого Антиоха набрали двадцать тысяч своих граждан, вдвое больше из числа союзников, чтобы с наступлением весны все это перекинуть через Ионийское море. Вся зима прошла у них в этих приготовлениях.

16. Антиох же направился против фессалийцев и, придя в Киноскефалы, где римлянами было нанесено поражение македонянам, он похоронил со всей пышностью останки тех, которые там пали, еще оставшиеся непогребенными, ища популярности среди македонян и вызывая среди них недовольство против Филиппа за то, что он не похоронил павших в бою за него. Когда услыхал об этом Филипп, который еще колебался и все присматривался, на чью сторону ему стать, он тотчас выбрал быть на стороне римлян и, пригласив их военачальника Бебия, командовавшего поблизости какой-то частью войска, прибыть к нему в какое-то укрепление, вновь дал римлянам торжественные уверения, что без обмана будет их союзником против Антиоха. Бебий стал хвалить его за такое решение и, осмелев, тотчас же послал через Македонию в Фессалию Аппия Клавдия с двумя тысячами пехотинцев. Аппий, увидев с Темпейского перевала Антиоха, осаждавшего Лариссу, зажег много огней, скрывая малочисленность своего войска. Антиох же, испугавшись в предположении, что явились вместе Бабий и Филипп, снял осаду, выставляя предлогом зиму, и вернулся в Халкиду; там он влюбился в очень красивую девушку, и, хотя ему было свыше 50 лет и он вел столь ответственную войну, он стал справлять свадьбу и устраивать празднества, а свои войска в течение всей зимы он держал в праздности, позволяя вести роскошный образ жизни. С наступлением весны, вторгнувшись в Акарнанию, он заметил распущенность войска, ставшего но всех отношениях бесполезным для военных действий; и тогда пожалел он и о своей свадьбе и о празднествах. Все же, подчинив себе часть Акарнании, он собирался захватить все остальное; но, как только он услыхал, что римляне переправляются через Ионийское море, он вновь вернулся в Халкиду.

17. Римляне со всей поспешностью с бывшими у них готовыми двумя тысячами всадников, с двадцатью тысячами пехоты и несколькими слонами, под начальством Ацилия Мания Глабриона, переправились из Брундизия в Аполлонию, оттуда они двинулись в Фессалию и освободили города от осады, а где были гарнизоны атаманов, эти гарнизоны они изгнали. Они захватили в плен Филиппа из Мегалополиса, все еще надеявшегося получить власть над Македонией. Они взяли в плен также до трех тысяч из воинов Антиоха. Пока Маний совершал эти операции, Филипп, вторгшись в область атаманов, всю ее подчинил себе; Аминандр бежал в Амбракию. Когда все это стало известно Антиоху, он, пораженный быстротой событий, испугался, как бывает при неожиданной и быстрой перемене, и понял он тогда всю правильность советов Ганнибала. Он стал одного за другим отправлять вестников в Азию к Поликсениду, торопя его с переправой войск, а сам отовсюду стал собирать все те силы, которые у него были. Когда у него собралось собственных войск десять тысяч пехоты и пятьсот всадников и, сверх этого, некоторое количество союзников, он занял Фермопилы, чтобы противопоставить наступлению врагов труднопроходимую местность и дождаться войска из Азии. Фермопилы представляют собой узкий и длинный проход; их окружает с одной стороны море, с острыми подводными камнями при полном отсутствии гаваней, с другой — непроходимое и бездонное болото. Здесь поднимаются две отвесные горные вершины, и одну из них называют Тейхиунтом, а другую — Каллидромом. Это место имеет горячие источники и от этого оно и получило свое название Фермопил — «Ворота горячих источников».

18. И вот там Антиох возвел двойную стену, а на стену поставил машины. На вершины гор он послал этолийцев, чтобы никто незаметно не мог обойти его по так называемой «непроходимой тропе» (Атрапон); это тот путь, по которому Ксеркс напал на Леонида с его спартанцами, так как тогда горы оставались неохраняемыми. Этолийцы поставили на каждую из этих вершин по тысяче человек, с остальным войском они по собственному усмотрению стали лагерем около города Гераклеи. Когда Маний увидал приготовления врагов, он дал приказ начать битву утром. Двум военным трибунам, Марку Катону и Люцию Валерию, он велел ночью, взяв сколько каждый хочет отборных воинов, обойти горы и постараться согнать с вершин этолийцев. Люций был отбит от Тейхиунта, так как тут этолийцы держались хорошо; Катон же, обойдя Каллидром, застал врагов еще спавшими, напав на них в конце ночной стражи. У него завязался здесь сильный бой, но он пробился на вершину, хотя враги сильно защищали крутизны. Тем временем и Маний, разделив войско на растянутые отряды, повел его против Антиоха, выстроившего свое войско длинным фронтом; только так он мог пройти по теснинам. По приказу царя легковооруженные и пелтасты должны были сражаться перед фалангой, а фалангу он поставил перед лагерем, на ее правом5 крыле, у подножья горы — стрелков и пращников, на левой — слонов, а густые ряды воинов, которые всегда ставятся вместе с ними, — вдоль морской линии.

19. Когда сражение перешло в рукопашный бой, то вначале легковооруженные, со всех сторон налетая на врагов, причиняли много неприятности Манию. Когда же с большим трудом принимая их налеты, отступая и затем опять наступая, он обратил их в бегство, то фаланга, построенная по македонскому образцу, расступилась, приняла их к себе и, сойдясь, прикрыла их и, сохраняя строй, выставила густые ряды копий. Со времени Александра и Филиппа македоняне особенно этим пугали своих врагов, не осмеливавшихся приблизиться к выдвинутым против них многочисленным длинным копьям. Но внезапно увидали этолийцев, бегущих с криком от Каллидрома и несущихся к лагерю Антиоха. Вначале и та, и другая сторона была в неведении, что случилось, и, как бывает при неведении, произошло замешательство. Когда же появился Катон, преследующий их с большим криком, и оказался уже над лагерем Антиоха, то войско царя испугалось: и много раньше слыхали они страшные рассказы о том, как ведут бои римляне, и о себе они знали, что вследствие безделия и роскошной жизни в продолжение всей зимы они испортились и стали неспособны к энергичным действиям. Не видя ясно, сколько было с Катоном, но в страхе считая, что их больше, чем на самом деле, и боясь за свой лагерь, они в беспорядке бежали туда с тем, чтобы оттуда отражать врагов. Римляне, преследуя их по пятам, вместе с ними ворвались в лагерь, и тут началось второе беспорядочное бегство антиоховцев. Маний преследовал их до Скарфеи, убивая и забирая в плен, а затем, вернувшись от Скарфеи, разграбил царский лагерь, а этолийцев, которые во время отсутствия римлян набежали в их укрепления, он прогнал одним своим появлением.

20. Во время сражения и преследования у римлян погибло около двухсот человек, а у Антиоха, считая и взятых в плен, около десяти тысяч. Сам царь при первом же бегстве своего войска с пятьюстами всадников без оглядки бежал в Элатею, а из Элатеи в Халкиду, а затем в Эфес вместе со своей молодой женой, Эвбеей — он ее так называл — на кораблях: да и они у него уцелели не все: некоторые из них, перевозившие продовольствие, были потоплены римским навархом, появившимся здесь из открытого моря. Когда римляне в столице узнали об этой победе, оказавшейся для них столь быстрой и легкой, они стали приносить жертвы, радуясь первому счастливому испытанию над страшной славой Антиоха. Желая воздать благодарность Филиппу за его помощь, они отпустили к нему его сына Деметрия, который еще оставался у них в качестве заложника.

21. Таковы были дела в Риме. Тем временем Маний по их усиленной просьбе освободил от страха наказания фокейцев и халкидян и всех других, которые имели дело с Антиохом; Этолию же и он и Филипп стали опустошать и завоевывать их города. Маний захватил тут в плен скрывавшегося в этих местах Дамокрита, стратега этолийцев, который грозил Фламинину, что станет лагерем на берегу Тибра. Затем Маний у Каллиполя пошел через гору, которую называют Коракс, самую высокую из гор, непроходимую и крутую, ведя свое войско, которое было сильно нагружено добычей; и многие падали с крутизны вследствие бездорожья; иной раз их увлекало вниз и их оружие, и их скарб. И этолийцы легко могли бы привести их в большой беспорядок, но они ни разу здесь не показались, а отправили в Рим посольство просить о мире. Антиох же спешно созывал войско из внутренних областей к морю, готовил корабли, поставив начальником над ними Поликсенида, беглеца из Родоса. Переплыв в Херсонес, он вновь его укрепил, а равно привел в боевую готовность Сест и Абидос: он считал, что римская армия должна была бы этой дорогой проникнуть в Азию. Делая Лисимахию складочным пунктом для этой войны, он стал свозить в нее большое количество оружия и большие запасы хлеба; он ожидал, что в ближайшее время римляне нападут на него с большим сухопутным войском и большим флотом. Тем временем римляне выбирают преемником Мания в ведении войны Люция Сципиона, который тогда был у них консулом, но так как он был нерешителен и неопытен в военных делах, они выбирают ему в качестве советника его брата Публия Сципиона, того, который лишил карфагенян их военного превосходства и первый получил прозвище Африканского.

22. Сципионы еще только готовились к походу, как Ливий, охранявший Италию, выбранный преемником Атилию в звании наварха, тотчас же на своих кораблях, на которых он объезжал берега Италии, вместе с несколькими карфагенскими, данными ему, и другими союзническими приплыл в Пирей, и, взяв от Атилия войско, он поплыл на 81 тяжелых судах-катафрактах; с ним плыл Эвмен на пятидесяти своих, и у него половина была тяжелых. Они спустились к Фокее, которая хотя была подчинена Антиоху, но под влиянием страха приняла их, а на следующий день они выплыли в море для морского боя. Выплыл против них и наварх Антиоха Поликсенид на двухстах кораблях, намного более легких, чем неприятельские. И в этом было его большое преимущество, так как римляне еще не были привычны к этому морю. Видя два карфагенских корабля, плывших впереди, Поликсенид послал три корабля из своих и захватил эти два, но пустых, так как ливийцы попрыгали в море. На эти три корабля тотчас, полный гнева, двинулся Ливий на своем корабле военачальника, намного опередив свой флот. Так как корабль был один, то они, полные презрения, набросили на него железные лапы, и, когда корабли стали борт-о-борт, бой завязался, как на твердой земле. Намного превосходя своей смелостью, римляне перешли на неприятельские суда и победили; таким образом они вернулись, ведя вместе с одним кораблем два других. Таково было предварительное столкновение перед морским боем. Когда же оба флота напали друг на друга, то благодаря силе и решимости римляне одержали верх, но ввиду тяжести своих судов они не могли захватить врагов, убегавших от них на своих легких судах. Сирийцы в своем стремительном бегстве спаслись в Эфес, римляне же пристали к Хиосу, куда к ним прибыли союзные родосские суда в числе двадцати семи. Антиох, узнав об этой морской битве, послал Ганнибала в Сирию, чтобы привести сюда новые суда из Финикии и Киликии. Когда Ганнибал собирался вернуться, родосцы заперли его в Памфилии и захватили некоторые из его судов, а за остальными, устроив засаду, они следили.

23. Тем временем Публий Сципион, прибыв в Этолию вместе с консулом и приняв войско от Мания, оставил без внимания осаду этолийских городов как дело маленькое, и вновь на просьбу этолийцев предписал им отправить послов в Рим по поводу своих дел; но он торопился двинуться против Антиоха, раньше чем кончится срок командования у брата. Он пошел через Македонию и Фракию к Геллеспонту; эта дорога была бы для него трудной и тяжелой, если бы Филипп Македонский не приготовлял для него дороги, не принимал и не сопровождал его, заранее наведя мосты и приготовив рынки. За это Сципионы тотчас же освободили его от уплаты недоимок, получив на это полномочие от сената, если они найдут его готовым им служить. Они послали и к Прусию, царю Вифинии, перечисляя ему, сколько царям, вступившим в союз с римлянами, они увеличили их царство. Примером может служить, говорили они, Филипп, царь Македонский: победив его на войне, они все же оставили его царем, «его сына, бывшего у нас заложником, мы ему отпустили, равно освободили и от уплаты остальных сумм долга». Обрадованный всем этим, Прусий согласился быть их союзником в войне с Антиохом.

Когда наварх Ливий узнал о движении Сципионов, он оставил родосца Павсимаха6 с родосскими кораблями и с частью своего флота в Эолии, с большею же частью кораблей он отплыл в Геллеспонт, чтобы ожидать там пешее войско. Сест, Рэтей и Ахейская гавань, а также некоторые другие места, перешли на его сторону, а Абидос, который отказался повиноваться, он стал осаждать.

24. Когда Ливий отплыл, то Павсимах стал производить различные опыты и маневры со своим флотом, устроил различные машины, приделал к длинным шестам огненосные железные сосуды; этот огонь должен был висеть над морем, так чтобы от своих кораблей он был далеко, но попадал на неприятельские суда при их приближении. Пока он занимался этим делом, хитро устроил ловушку Поликсенид, наварх Антиоха, бывший тоже родосцем, но по некоторым причинам изгнанный из отечества: он обещал Павсимаху, что отдаст в его руки флот Антиоха, если он согласится содействовать ему в вопросе о возвращении на родину. Павсимах относился подозрительно к этому коварному и способному на всякое преступление человеку и долгое время оберегал себя от него. Но когда Поликсенид написал ему собственноручное письмо о своей готовности совершить измену и с этой целью отплыл из Эфеса и сделал вид, что рассылает свое войско за продовольствием, Павсимах, видя его отплытие и не представляя себе, чтобы кто-нибудь послал собственноручное письмо относительно измены, не имея твердого намерения ее выполнить, совершенно уверился, снял стражу и сам разослал своих для заготовки хлеба. Когда Поликсенид увидал, что Павсимах попался в ловушку, он тотчас собрал все, что ему надо было для выполнения, а Никандра, пирата, он послал с небольшими силами на Самос, чтобы на суше с тыла произвести замешательство в войске Павсимаха. Среди ночи он отплыл и сам и приблизительно в утреннюю стражу напал на врагов, еще спавших. Павсимах при таком внезапном и негаданном бедствии приказал воинам покинуть корабли и с суши отбиваться от врагов. Но когда с тылу на него напал Никандр, Павсимах, считая, что и суша занята не только теми, кого можно было видеть, но, как это бывает при ночных смятениях, гораздо большим числом, пришел в замешательство и вновь велел садиться на корабли. Он первый выходит на бой и первый, со славой сражаясь, погибает. Из остальных одни были взяты в плен, другие погибли. И из кораблей только семь, которые несли огонь, так как никто из-за пламени не решался к ним приближаться, сумели бежать, остальные же двадцать он на буксире привел с собою в Эфес.

25. После этой победы Фокея, Самос и Кумы вновь перешли на сторону Антиоха. Ливий, испугавшись за свои собственные корабли, которые он оставил в Эолии, поспешно возвратился к ним. К нему поспешил Эвмен, а родосцы прислали римлянам другие двадцать кораблей. После короткого промежутка все вновь воспрянули духом и отплыли к Эфесу, готовые к морскому бою. Так как никто против них не выходил, то половину кораблей они на долгое время поставили напоказ посреди моря, а с остальными, пристав к неприятельской земле, они стали ее опустошать, пока Никандр7, напав на них из глубины страны, не отнял у них добычи, а их самих преследовал до самых кораблей.

Римляне вновь вернулись на Самос. Окончилось время морского командования Ливия.

26. В то же время Селевк, сын Антиоха, стал опустошать землю Эвмена и осадил Пергам, заставив людей запереться в городе. Поэтому Эвмен спешно переправился в Элею — это была гавань его царства — и с ним Люций Эмилий Регилл, принявший от Ливия главное командование на море. Прибыл и от ахейцев вспомогательный отряд Эвмену в составе тысячи пехотинцев и ста отборных всадников. Их полководец Диофан8, увидав со стены, как люди Селевка в беспечности играют и пьют, стал убеждать пергамцев сделать вместе с ним вылазку против врагов. Так как они не соглашались на такое предприятие, он вооружил тогда свою тысячу и своих сто всадников, и, двинувшись вперед, стал под стеной и дальше никуда не двигался. Враги не обращали внимания на них, поскольку видели, что их немного и что они не решаются вступить в рукопашный бой. Но, когда люди Селевка стали обедать, Диофан, сделав на них нападение, привел в смятение и оттеснил сторожевые отряды; когда же другие бросились к оружию, стали взнуздывать коней, гоняться за убегающими или с трудом садиться на неспокойных коней, Диофан одержал над ними блестящую победу. При этом жители Пергама со стены громкими криками приветствовали его победу; но и тогда они не решились выступить. Убив сколько он мог при таком быстром показе мужества, а некоторых взяв в плен, и мужей, и коней, он спешно вернулся назад. На следующий день он опять поставил ахейцев под стеною: пергамцы и на этот раз не вышли с ним. Селевк с большим количеством всадников стал приближаться к нему, вызывая его на сражение. Но Диофан тогда не двигался с места, стоял у самой стены, но был настороже. Когда же Селевк, прождав до полудня, когда его всадники уже устали, повернул назад и стал уходить, тогда Диофан, напав на его арьергард, приведя его в замешательство и причинив ему сколько возможно потерь, быстро вновь отступил под прикрытие стены. И таким образом, делая постоянно на него хитрые нападения и во время экспедиций за хлебом, и за дровами и постоянно, так или иначе причиняя ему затруднения, он заставил Селевка уйти от Пергама и гнал его изо всех других областей царства Эвмена.

27. Немного времени спустя у Поликсенида произошел морской бой с римлянами у Мионнеса: Поликсенид вступил в этот бой с 90 тяжелыми судами, а Люций, наварх римлян, имел 83, из них 25 были от родосцев. Их начальник Эвдор был поставлен на левом крыле; увидав же, что Поликсенид намного превосходит римлян и с того, и с другого фланга, он испугался, как бы не быть окруженным, и быстро перегнал их, так как суда у него были легкие и гребцы опытные в морском деле; он первым и повел против Поликсенида огненосные суда, со всех сторон блиставшие огнем. Корабли Поликсенида не решились напасть на них вследствие огня, но объезжали вокруг них; при этом они наклонились и зачерпнули воды; они ударялись о боевые балки, пока родосский корабль не сделал нападения на сидонский; удар был настолько силен, что якорь сидонского корабля упал на родосский и связал их оба вместе. Корабли стали недвижимыми, и экипажи их вступили в бой как бы на твердой земле. На помощь им с обеих сторон подошло много кораблей, и с той и с другой стороны началось блестящее соревнование в храбрости; вследствие этого центр кораблей Антиоха оказался открытым и римские корабли, продвинувшись, стали окружать врагов, которые этого все еще не замечали. Когда же они это поняли, то повернули назад и бежали. У Антиоха погибло без одного 30 кораблей, из них 13 было захвачено со всеми людьми. У римлян погибло всего два судна. И Поликсенид, ведя за собой родосский корабль, ушел в Эфес.

28. Таков был конец морской битвы у Мионнеса. Еще не зная о ней, Антиох старательно укреплял Херсонес и Лисимахию, считая это важным делом, как это и было на самом деле, для войны против римлян; да и вся Фракия была бы для них неудобной для прохода с войском и труднопроходимой вследствие плохих дорог, если бы Филипп не проводил их. Но Антиох был и в остальных делах человеком легкомысленным и с быстро меняющимся настроением. Когда он узнал о поражении при Мионнессе, он совсем пал духом, считая, что против него действует злой рок. Все идет против всяких ожиданий: римляне властвуют на море, где он считал, что намного их превосходит; родосцы заперли Ганнибала в Памфилии; Филипп провел римлян по непроходимым дорогам, а он думал, что Филипп должен был особенно помнить зло, которое он претерпел от римлян. Всем этим он был приведен в расстройство, а божество, как это случается со всеми при наступлении несчастий, лишило его способности здраво рассуждать; поэтому он неразумно покинул Херсонес, прежде чем встретиться лицом к лицу с неприятелем, и не увез оттуда, сколько у него было собрано там хлеба, оружия, денег, машин, не сжег даже их, но в неприкосновенности оставил врагам все эти запасы. Он не обратил никакого внимания на жителей Лисимахии, сбегавшихся к нему с женами и детьми, с великим плачем, как будто из осажденного им города. Он думал только о том, как бы помешать врагам переправиться у Абидоса, и все еще оставшуюся у него надежду на благополучное окончание войны он полагал в этом. Как бы пораженный от божества слепотою, он и переправу не сумел охранить, но поспешил уйти в глубь страны, торопясь предупредить врагов, а на переправе не оставил никакой охраны.

29. Когда Сципионы узнали о его отступлении, они стремительно заняли Лисимахию и, овладев всеми богатствами и оружием в Херсонесе, они спешно перешли через Геллеспонт, оставленный пустынным и без охраны, и успели оказаться (в Азии) раньше, чем это стало известно Антиоху, оставшемуся в неведении в Сардах. Пораженный этим, Антиох впал в отчаяние, и, собственные ошибки свои приписывая злому року, он послал византийца Гераклида к Сципионам вести переговоры о прекращении войны, отдавая им Смирну, Александрию на Гранике и Лампсак, из-за которых он и начал с ними войну, и обещая уплатить половину военных расходов. Он поручил, если будет необходимо, отдать им из ионийских и эолидских городов те, которые в этой войне стояли на стороне римлян, и то, чего Сципионы потребуют. Гераклид получил право говорить об этом открыто, частным же образом он нес от Антиоха Публию Сципиону обещание уплатить крупную сумму денег и отпустить на свободу его сына. Антиох взял его в плен в Греции, когда он плыл в Деметриаду из Халкиды. Этот мальчик был тот Сципион, который позднее взял Карфаген и его разрушил, и после этого Сципиона он вторым получил имя Африканского; он был сыном Павла, победившего Персея, царя Македонского; Сципиону же он по роду был сыном дочери, а по усыновлению — сыном9. Сципионы совместно дали Гераклиду ответ, что если Антиох нуждается в мире, то он должен отказаться не только от ионийских и эолийских городов, но и ото всей области по сю сторону Тавра; он должен оплатить все расходы по этой войне, происшедшей из-за него. Частным же образом Публий сказал Гераклиду, что если бы Антиох предложил такие условия, когда он еще владея Херсонесом и Лисимахией, то римляне охотно их бы приняли; может быть, даже и в том случае, если бы он хотя бы охранял переправу через Геллеспонт; теперь же, когда они переправились и находятся в безопасности, когда они, как говорится по пословице, наложили на коня узду и сверх узды сели на коня верхом, они не примут заключения мира на меньших условиях. Сам он очень признателен царю за его любезное предложение и еще больше будет чувствовать признательность, получив от него сына; он готов отвечать ему тем же и советует ему принять предложенные условия, прежде чем ему придется испытать предъявление более тяжких требований.

30. Сказав так, Публий вследствие болезни удалился в Элею, оставив брату в качестве советника Гнея Домиция. Антиох, так же как и Филипп Македонский, полагая, что, даже если он проиграет войну, у него не будет отнято больше, чем заключено в предъявленных ему требованиях, стянул свое войско на равнину Тиатиры, недалеко от неприятелей, а Сципиону отослал его сына в Элею. Привезшим его Сципион советовал, чтобы Антиох не вступал в сражение, пока он сам не вернется назад. Следуя этому совету, Антиох разбил второй лагерь около горы Сипила и окружил его крепкой стеной; он воспользовался рекой Фригием как передовым укреплением против врагов, чтобы не быть вовлеченным в сражение против своей воли. Домиций, полный честолюбивого стремления, чтобы война была окончена только при нем, очень смело перешел через реку и на расстоянии стадий 20 от Антиоха стал лагерем. Четыре дня подряд оба они выстраивали свои войска около этого укрепления, но боя не начинали. На пятый день Домиций вновь выстроил своих и самоуверенно стал подниматься в гору. Так как Антиох не выходил против него, тогда он расположил другой лагерь ближе к врагам и, пропустив еще один день, во всеуслышание объявляет врагам, что завтра Антиоху, хотя бы он этого не хотел, придется вступить в сражение. Антиох, приведенный всем этим в волнение, вновь изменил свое решение, и, хотя он мог просто стоять под стенами своего лагеря или отбиваться вполне удачно под защитой стен, пока Публий не поправится, он счел для себя постыдным, имея более многочисленное войско, избегать сражения. Поэтому он двинул свои силы в бой.

31. Еще ночью, перед концом стражи, оба вывели свои войска, и каждый из них следующим образом расположил их. Левое крыло занимали 10.000 римских тяжеловооруженных, у самой реки; за ними шли другие десять тысяч италийцев; все они стояли в три ряда в глубину. Рядом с италийцами стояло войско Эвмена и ахейские легковооруженные в количестве 3000. Так было выстроено левое крыло; на правом же стояли всадники: римские, италийские и Эвмена, всего тоже не более 3000. К ним всем были присоединены в большом количестве легковооруженные и стрелки, а вокруг самого Домиция было четыре отряда всадников. Таким образом, всех их было около 30.000; во главе правого крыла стоял сам Домиций, в центре он поставил консула, а левое крыло он поручил Эвмену. Что касается слонов, которых он имел из Ливии, то, считая, что от них не будет никакой пользы — их было меньше, чем у врагов, и они ростом были короче, как все ливийские (а меньшие боялись более крупных), — он их поставил позади всех.

32. Так были построены римляне. У Антиоха все войско состояло из 70.000; из них самая сильная часть была македонская фаланга — 16.000 человек, выстроенная так, как ее организовали Александр и Филипп. Он поставил ее в центре, разделив на 10 частей, по 1600 человек в каждой, и в каждой этой части по фронту было 50 человек, а в глубину — 32; на флангах каждой части стояли слоны, всего 22. Вид этой фаланги представлял подобие стены, а слоны — башен. Таково было пешее войско Антиоха; что касается конницы, то с каждой стороны у него стояли галаты, одетые в тяжелое вооружение (катафракты), и так называемая гвардия (агема) македонян. То были отборные всадники и потому и носили такое название. Оба эти отряда, равные по численности, стояли с той и с другой стороны фаланги. Рядом с ними фланги занимали — правый некоторые легковооруженные и другие всадники с серебряными щитами и конные лучники в количестве двухсот; на левом же фланге стояли племена галатов — тектозаги, трокмы, толистобии, некоторые каппадокийцы, которых прислал Ариарат, и смешанные отряды иноземных войск, за ними другая конница в панцирях и еще другая, легковооруженная, которую называли «конницей гетеров». Так Антиох построил свое войско. Кажется, что все свои надежды он возлагал на конницу, которую густыми рядами он поставил по фронту, фалангу же, вопреки всем правилам войны, он поставил скученно, на небольшом пространстве, ту фалангу, на которую он должен был бы особенно надеяться, как на очень обученную военным приемам. Было у него большое число и других пращников и стрелков из Фригии, Ликии, Памфилии, Писидии, Крита, Тралл и Киликии, снаряженных по образцу критян. Кроме этих, еще другие конные лучники, даи (даки?), мизийцы, элимеи и арабы, которые, сидя на очень быстрых верблюдах, очень искусно стреляют сверху вниз, а при близком столкновении пользуются очень длинными и узкими ножами. Колесницы с косами были поставлены между двумя войсками, чтобы начать бой по фронту; и им было сказано после первого же столкновения уходить назад.

33. На вид казалось, стояли два войска: одно, которое должно было начать бой, другое же, находившееся в резерве; каждое из них своей численностью и снаряжением должно было внушать страх. На правом крыле над конницей командовал сам Антиох, на другом крыле — Селевк, сын Антиоха, над фалангой — Филипп, начальник отряда слонов, а над передовыми застрельщиками — Миндис и Зевксис.

День был тусклый и туманный; таким образом, боевой порядок пропадал из поля зрения, и сила выстрелов становилась слабее, как это и естественно во влажном и тусклом воздухе. Когда это заметил Эвмен, то на все остальное он перестал обращать внимание, но, очень боясь удара стоящих против него колесниц, он, собрав всех, какие у него были, пращников, стрелков и других легковооруженных, приказал им налетать на колесницы и поражать коней вместо возниц; ведь если конь в боевой колеснице начнет биться в своей упряжке, то и вся колесница становится бесполезной, да и остальной правильный распорядок сильно нарушается, так как свои же боятся своих кос. Это случилось и тогда. Когда кони подряд были ранены и колесницы понеслись на своих же, то этот беспорядок почувствовали прежде всего на себе верблюды, стоявшие ближе всего к колесницам, а за ними броненосная конница, которой из-за своей тяжести нелегко было избегать кос. Уже произошло большое замешательство и всевозможный беспорядок, начавшиеся прежде всего от этих колесниц и распространившиеся на все пространство между обоими войсками. Люди подозревали большее, чем было на самом деле: как это бывает при таком растянутом фронте, при густоте радов, при разнообразных криках и великом страхе, узнать точно, что происходит, было не так легко даже для тех, которые находятся радом с происходящим событием, и страх передавался от одного к другому, все нарастая.

34. Когда первое предприятие Эвмена оказалось удачным и пространство между войсками, поскольку оно было занято верблюдами и колесницами, оказалось свободным, он повел своих всадников и всадников римских и италийских, какие у него были, на стоявших против него галатов, каппадокийцев и на остальное сборище иноземных войск, громко крича и побуждая идти против людей, неопытных в военном деле и лишенных уже своего передового прикрытия. Его войска охотно следовали за ним, и их удар был настолько тяжел, что они обращают в бегство как их, так и стоявших радом с ними всадников и катафрактов, уже сильно приведенных в беспорядок колесницами. Последних, которые из-за тяжести своего вооружения не так легко могли бежать или повертываться, они больше всего захватывали и избивали.

Вот что происходило на левом фланге македонской фаланги. На правом же, где стоял сам Антиох, он пробил сплошную фалангу римлян, разделил ее и далеко преследовал.

35. И вот македонская фаланга, поставленная для связи с конницей на узком четырехугольном пространстве, лишившись прикрытия всадников, с обеих сторон расступилась и приняла в себя легковооруженных, сражавшихся еще перед ее рядами, а затем опять сомкнулась. Когда же Домиций легко окружил ее большим количеством всадников и легковооруженных, так как она представляла плотно поставленный четырехугольник, она не могла ни двинуться вперед, ни развернуть своего строя ввиду его большой глубины; поэтому она стала терпеть бедствие. Они досадовали, что не имеют возможности сами воспользоваться своей военной опытностью, а представляют удобную мишень для нападения неприятеля со всех сторон. Однако, выставив со всех четырех сторон целый лес своих сарисс, они вызывали римлян вступить с ними в рукопашный бой и все время делали вид, что хотят напасть. Но они нигде не делали ни шагу вперед, будучи пешими и отягченными своим оружием, а врагов видя всюду на конях, особенно же потому, что боялись нарушить крепость своего строя; перестроиться иначе они бы не успели. Римляне же к ним не приближались и не вступали в рукопашный бой, боясь <опытности> людей, привычных к военному делу, их твердости и отчаянной решимости, но быстро кружась около них, они бросали все время в них дротики и стреляли из луков. И ни один удар их не был напрасным: такой массой стояли они на небольшом пространстве; они не могли ни уклониться от бросаемых в них копий и стрел, ни расступиться перед несущимися на них. Поэтому, неся уже большие потери, они стали поддаваться, так как ничего лучшего они сделать не могли, и стали шаг за шагом отступать, грозно обороняясь, вполне сохраняя порядок и внушая римлянам страх: они ведь и тогда не решались приблизиться к ним, но, нападая со всех сторон, наносили им потери, пока, наконец, слоны в македонской фаланге не были приведены в беспорядок и перестали слушаться своих вожаков; тогда весь их боевой порядок превратился в нестройное бегство.

36. Домиций, одержав победу здесь, спешно подошел к лагерю Антиоха и захватил охранявших его. Между тем Антиох, преследуя далеко тех из римской фаланги, против кого он стоял, так как у них не было поставлено для помощи ни всадников, ни легковооруженных (Домиций не подкрепил их никем, считая, что не нужно будет благодаря реке), дошел до римского укрепления. Когда же военный трибун, охранявший лагерь, встретив его свежими силами из охраны лагеря, задержал его стремительность, а бегущие, вновь осмелев благодаря слившимся с ними вспомогательным силам, обратились против врага, Антиох повернул назад, полный гордости, как бы одержав победу, ничего не зная из того, что произошло на другом его фланге. С ним встретился Аттал, брат Эвмена, с большим количеством конницы. Без большого затруднения Антиох их порубил и проехал через их ряды, не обращая внимания, что они, кружась еще около него, наносили ему незначительные потери. Но когда он увидел свое поражение и всю равнину, полную трупами его воинов, людей, коней и слонов, увидал, что его лагерь взят уже штурмом, тогда и Антиох бежал без оглядки и до полуночи прибыл в Сарды. Из Сард он дальше отправился в город Келены, который называют Апамеей: он услыхал, что сюда бежал его сын. На следующий день он уехал из Келен в Сирию, оставив в Келенах военачальников, чтобы собирать и принимать бегущих. Он отправил к консулу послов о прекращении войны. Консул был занят похоронами своих, снимал оружие с убитых врагов и собирал пленных. Оказалось у римлян убитых римских всадников 24 и пеших самое большее триста, которых убил Антиох, у Эвмена всего 15 всадников. У Антиоха же, считая с пленными, можно думать, потери были до 50.000, так как вследствие большого количества сосчитать их было не так легко. И из его слонов одни были убиты, 15 было взято в плен.

37. Как бывает при победе чересчур блестящей и для некоторых казавшейся невероятной (считалось невозможным одержать такую победу более малочисленному войску над гораздо большим и при этом в чужой земле, и особенно над македонской фалангой, хорошо вымуштрованной и тогда особенно состоящей из отборных людей, имеющей славу непобедимой и страшной), с одной стороны, друзья Антиоха упрекали его за необдуманную поспешность в разрыве отношений с римлянами, за его проявленную с самого начала неопытность и отсутствие ясного плана, за то, что он выпустил из рук Херсонес и Лисимахию со всем оружием и со всеми запасами, прежде чем испытать силы неприятеля, за то, что охрану Гелеспонта он оставил на произвол судьбы, когда сами римляне не надеялись так легко овладеть этим проходом. Упрекали его и за последний его неразумный поступок, за то, что всю силу своего войска сделал бесполезной, поставив в тесном и узком пространстве, и всю свою надежду основал на численности людей, собравшихся со всех сторон, людей, неопытных в военном деле, предпочтя их тем, которые благодаря долгому упражнению стали специалистами военного дела и у которых приобретенная в стольких войнах уверенность возросла до отваги и смелости. Такие мнения высказывались относительно Антиоха. С другой стороны, у римлян возросло самомнение; они считали, что для них нет ничего неисполнимого вследствие их доблести и помощи богов. Ведь действительно, на счет их счастья можно было отнести, что они столь немногочисленные, прямо с похода, в первой же битве, да еще в чужой стране, в один день одержали верх над столькими племенами и таким снаряжением царя, над доблестью наемников и славой македонян, над царем, приобретшим огромное царство и имя «Великого». И для них великая песня славы заключалась в словах: «был да сплыл царь Антиох Великий».

38. С такою гордостью хвалились римляне своими победами. Консул, когда к нему вернулся из Элеи его поправившийся брат Публий, допустил на аудиенцию послов Антиоха. Они просили сказать им, что должен сделать царь Антиох, чтобы стать другом римлянам. Вот что ответил им Публий: «Антиох сам виноват в своих несчастьях, как теперешних, так и прежних, из-за своей жадности. Он имел огромную державу, и римляне не мешали ему ею владеть, но он отнял у Птолемея, своего близкого родственника и друга римлянам, долинную Сирию, и вторгнувшись в Европу, до которой ему не было никакого дела, он завоевал Фракию, укрепил Херсонес, вновь выстраивал Лисимахию; дойдя до самой Эллады, он стал порабощать эллинов, недавно с помощью римлян ставших автономными, пока, наконец, он не был побежден в битве при Фермопилах. Бежав оттуда, он даже и при таких обстоятельствах не отрешился от своей жадности, но не раз побежденный на море, когда мы только что перешли Геллеспонт, он хотя просил мирного договора, однако в своей надменности презрительно отнесся к предложенным ему условиям и, собрав вновь огромное войско и заготовив против нас неисчислимое снаряжение, продолжал воевать с нами; принужденный вступить в решительный бой с более сильным противником, он дошел до теперешнего своего тяжелого положения. Следовало бы, чтобы мы наложили на него большее наказание за то, что он не раз заставлял римлян вступать с ним в рукопашный бой. Но мы не становимся надменными от удач и не отягчаем несчастия других. Мы предлагаем ему те же условия, которые мы предлагали ему и раньше, прибавив только очень немного, что и для нас будет полезным и что для него на будущее время послужит на пользу в смысле безопасности: он должен отказаться от всей Европы и от Азии по сю сторону Тавра (границы будут установлены впоследствии), должен выдать слонов, сколько у него есть, и кораблей, сколько мы прикажем; в дальнейшем он не должен иметь слонов, а кораблей столько, сколько мы прикажем; должен дать двадцать заложников, каких укажет военачальник, и выплатить за расходы на эту войну, которая произошла по его вине, немедленно пятьсот эвбейских талантов10, а когда сенат санкционирует этот договор, — еще две тысячи пятьсот, а в течение следующих 12 лет еще двенадцать тысяч, внося в Рим ежегодно соответствующую часть; выдать нам всех пленных и перебежчиков и отдать Эвмену то, что еще остается у него в нарушении договоpa, заключенного с Атталом, отцом Эвмена. Если Антиох сделает все без всякого коварства, мы даруем ему и мир и дружбу, когда сенат это санкционирует».

39. Как ни велики были требования, которые предъявил Сципион, послы все их приняли. Немедленно были доставлены деньги и двадцать заложников, в числе которых был Антиох, младший сын Антиоха. Сципионы и Антиох отправили в Рим послов, и сенат согласился с этим решением, и был составлен письменный договор, утверждавший слова Сципиона, устранявший неясности и содержавший некоторые небольшие добавления, а именно, чтобы для Антиоха границей его царства были два мыса Каликадион и Сарпедонион и за эти пределы Антиох не должен был заплывать для ведения войны; тяжелых судов он мог иметь только двенадцать, с которыми он мог вести войну против своих противников, но, подвергшись нападению, он мог пользоваться и большим числом Он не должен был вербовать наемников из областей, принадлежащих римлянам, и не принимать беглецов из этой страны. Заложники могли меняться каждые три года, кроме сына Антиоха. Составив такой письменный договор и вырезав его на медных досках, они поместили его на Капитолии, где они помещают и другие договоры; копию они послали Манлию Вульсону, преемнику Сципиона по командованию войском. Он принес клятву в присутствии послов Антиоха в Апамее во Фригии, а Антиох — в присутствии специально с этой целью посланного к нему военного трибуна Терма.

Таков был для Антиоха Великого конец его войны с римлянами. Было мнение, что договор был заключен в такой форме благодаря признательности Сципиона Антиоху за освобождение его сына.

40. И когда Сципион вернулся, некоторые за это подняли против него клевету, а два народных трибуна обвинили его в продажности и измене. Он с презрением отнесся к этому обвинению, как недостойному его. Когда собрался суд в тот день, когда много лет тому назад11 он покорил Карфаген, он послал заранее жертвенных животных на Капитолий, а сам явился на суд в торжественном одеянии вместо жалкого, вызывающего сострадание, какое надевали подсудимые; этим все были поражены и почувствовали расположение к человеку столь великому духом в сознании собственного достоинства. И, начав говорить, он ни слова не сказал об обвинении, но изложил всю свою жизнь, весь свой образ действий и все свои дела, сколько он провел войн в защиту родины и как он окончил каждую войну, сколько раз он был победителем. Вследствие торжественности тона его рассказа слушателей охватило чувство удовольствия. Когда же он дошел до рассказа о Карфагене, представив, как живые, особенно события этой войны, и, сам воодушевившись и воодушевив собрание, он сказал: «в этот день я тогда одержал такую победу и дал вам, граждане, в ваши руки Карфаген, бывший вам до тех пор столь страшным. Так вот я ухожу в Капитолий принести богам благодарственную жертву за тот день. И из вас те, которые любят свой город, присоединитесь ко мне для принесения этой жертвы, совершаемой за ваше благополучие». Так он сказал и быстро двинулся на Капитолий, не обращая никакого внимания на судебный процесс. За ним последовала вся толпа и большинство судей с кликами пожелания ему счастья, а когда он приносил жертву, раздавались в его честь те же восклицания. Обвинители остались в недоумении; они не решались вторично поднять против него процесс, как неоконченный тогда, ни упрекнуть его в заискивании перед народом, зная, что его жизнь выше всякого подозрения и клеветы12.

41. Так презрительно отнесся Сципион к этому обвинению, недостойному его жизненного пути. Он поступил, мне кажется, мудрее, чем Аристид, обвиненный в хищении, или Сократ в связи с предъявленным ему обвинением. Они оба не сказали ничего, подвергаясь подобному поношению (может быть Сократ и сказал то, что приписывал ему Платон); в его поведении было и больше душевного величия, чем у Эпаминонда, который был беотархом вместе с Пелопидом и еще одним. Фивяне послали их, давши каждому из них войско, идти на помощь аркадянам и мессенянам, на которых пошли войной лакедемоняне; когда они еще не совершили того, что задумали, фивяне отозвали их на основании клеветнического доноса. Они в продолжение шести месяцев не передавали власти своим преемникам, пока не захватили укрепления лакедемонян, и вновь не поставили там другие, аркадские гарнизоны; к этому понуждал своих сотоварищей по командованию Эпаминонд и брал на себя ответственность, что это дело для них пройдет безнаказанно. Когда же по их возвращении обвинители, обвиняя каждого в отдельности, приговаривали к смерти (закон наказывал смертью всякого, кто насильственно продолжает исполнять обязанности, переданные уже другим), то двое других защищались в длинных речах, вызвав к себе сожаление и перелагая всю вину на Эпаминонда, предложившего им так говорить и подтвердившего собственным свидетельством их слова. Судимый последним, он сказал: «Я согласен, что это время я сохранил власть противозаконно, и тех, кого вы теперь оправдали, я к этому принудил. Преступив закон, я не буду просить не подвергать меня смерти. Я только прошу вас за все то, что я сделал в своей предшествующей жизни, сделать такую надпись над моей могилой: «Это могила того, кто победил при Левктрах, кто сограждан, неспособных устоять при одном виде врагов, даже если б то был иноземец, надевший лаконскую шляпу, привел до ворот самой Спарты. Он казнен отечеством, преступив законы во имя пользы отечества». С этими словами он сошел с ораторской трибуны и передал себя в руки тех, которые захотели бы вести его на казнь. Судьи, почувствовав укор себе в его речи, удивление к такой защите и стыд перед так оправдывающимся мужем, отказались собирать голоса и бежали из судилища.

42. По этому поводу, если кто хочет, может провести между ними параллель13. Между тем Манлий, преемник Сципиона, пройдя по отнятой у Антиоха земле, стал устанавливать там порядок. Из числа галатов, бывших союзниками Антиоха, толистобои бежали на Олимп в Мизии; с трудом поднявшись на гору, он обратил их в бегство, нанеся поражение, пока не избил и не сбросил со скал такое количество, что из-за их множества нельзя было установить их числа; в плен он взял до 40.000; их оружие он сжег, их самих же, не имея возможности вести за собой во время военных действий такое огромное количество, он продал соседним варварам. В стране тектосагов и трокмов он очутился в опасном положении, попав в засаду, и должен был бежать. Вернувшись, он напал на них, когда они стояли лагерем в открытом поле густой массой, столпившейся вследствие своей многочисленности; он окружил их своими легковооруженными и, объезжая кругом, приказывал пускать в них копья и стрелы, но не вступать в рукопашный бой и не приближаться к ним. Так как ни один удар не был напрасным ввиду густоты строя врагов, то он убил восемь тысяч врагов, а остальных преследовал до реки Галиса. Ариарат, царь Каппадокии, который тоже посылал вспомогательные войска Антиоху, в страхе прибег к просьбам и свои просьбы сопровождал посылкой двухсот талантов; поэтому Манлий не вторгся в его страну, но вернулся к Геллеспонту с огромными сокровищами, несчетным количеством денег и очень большой добычей. Войско несло с собой очень большое достояние.

43. До сих пор Манлий действовал благополучно. Но затем его действия стали совершенно безрассудными; он не воспользовался летним временем для плавания, не принял во внимание тяжести того, что он вез с собою, ничто не заставило его приучить войско к перенесению трудов или упражнять его в переходах, как направляющееся не на войну, но возвращающееся к себе домой с добычей; он пошел через Фракию по длинной, труднопроходимой и узкой дороге, в пору крайней жары, не послав вперед в Македонию к Филиппу с просьбой встретить его, чтобы его проводить; не разделил он войска на много частей, чтобы было легче идти и удобнее было приобретать продовольствие, а вьючных животных не выстроил растянутым отрядом, чтобы легче было их охранять. Но он вел все войско вместе одной длинной линией, вьючных животных имел в середине, так что ни передние отряды не могли им помочь, ни задние быстро подойти из-за длины строя и узости дороги. Поэтому, когда фракийцы всюду нападали на него справа и слева, то он потерял большую часть добычи и государственных денег, а также и самого войска. С оставшимися в живых он спасся в Македонии. В этом случае особенно стало ясным, какую пользу принес Филипп, проведя Сципионов через Фракию, какую ошибку сделал Антиох, оставив Херсонес. Манлий из Македонии перешел в Фессалию, а из Фессалии в Эпир и отсюда переправился в Брундизиум. Распустив оставшееся войско по домам, он вернулся в Рим.

44. Родосцы и Эвмен, царь Пергама, тоже высоко ценили свою помощь римлянам в войне против Антиоха. Поэтому Эвмен сам прибыл в Рим, родосцы же отправили послов. Сенат дал родосцам Ликию и Карию, которые он вскоре отобрал у них, так как их симпатии, когда римляне воевали с Персеем, царем Македонии, были более на стороне Персея, чем римлян; Эвмену же они предоставили все остальное, что они отняли у Антиоха, кроме эллинов, находившихся в тех местах. Из них тем, которые платили подати Атталу, отцу Эвмена, римляне приказали вносить их Эвмену, а тех, которые впервые платили их Антиоху, они освободили от податей и предоставили им автономию.

45. Так римляне распределили то, что они приобрели силой оружия. Когда немного спустя умер царь Антиох Великий, преемником ему стал его сын Селевк. Он высвободил своего брата Антиоха от римлян, у которых он был заложником, вместо него дав своего сына Деметрия. Когда Антиох возвращался из своего заложничества и был еще около Афин, Селевк был убит по тайному умыслу неким Гелиодором из числа придворных. Этого Гелиодора, хотевшего захватить власть, Эвмен и Аттал изгоняют и возводят на престол Антиоха, желая быть его друзьями: из-за кое-каких недоразумений и они уже стали косо смотреть на римлян. Так Антиох, сын Антиоха Великого, получил власть над Сирией, у сирийцев он получил прозвище «Эпифан» («с славой явленный»), потому что в глазах подданных он был законный государь той власти, которая была отнята у него чужими. Установив дружбу и союз с Эвменом, он твердо правил Сирией и племенами, лежащими около нее, имея своим наместником в Вавилоне Тимарха, а наблюдающим за своими доходами Гераклида; это были два брата, и оба были его любимцами. Ходил он походом и против армянского царя Артаксия. Немного времени спустя, как он победил его, он умер.

46. Антиох оставил девятилетнего сына Антиоха, которому сирийцы дали имя Эвпатора за высокие достоинства его отца. Воспитателем мальчика был Лисий. Сенат был доволен, что этот новоявленный воинственный Антиох так скоро умер, Деметрия же, который был сыном Селевка, племянником Антиоха Эпифана и внуком Антиоха Великого, бывшего ближайшим родственником этому мальчику, находившегося все еще заложником в Риме, 23 лет от роду, просившегося уехать в свое царство, на которое он имел, по его словам, наибольшее право, сенат не отпустил, считая невыгодным для римлян, чтобы правил Сирией зрелый, в расцвете сил человек вместо еще незрелого мальчика. Услыхав, что в Сирии есть целый отряд слонов, и кораблей больше, чем это было установлено для Антиоха, они отправили послов, которые должны были слонов убить, а корабли сжечь. Грустное зрелище представляло избиение ручных и редких животных и сожжение кораблей. Некий Лептин в Лаодикее, не выдержав этого зрелища, убил Гнея Октавия, главу этого посольства, когда он умащался в гимнасии. Лисий устроил похороны Октавию.

47. В это время вторично Деметрий обратился в сенат с просьбой по крайней мере не считать его больше заложником, так как ведь он был дан вместо Антиоха, а Антиох умер. Но не добившись даже этого, он тайно отплыл, сирийцы радостно приняли его, и он, вступив на престол, погубил Лисия и мальчика, изгнал Гераклида, а Тимарха, восставшего против него, уничтожил, так как Тимарх вообще плохо управлял Вавилоном; поэтому Деметрий, по почину вавилонян, был назван Сотером («Спасителем»). Укрепившись на престоле, Деметрий послал римлянам в знак благодарности за обращение с ним во время его заложничества золотой венок, ценою в 10.000 золотых, и Лептина, убийцу Октавия. Римляне венок приняли, Лептина же не взяли, конечно, как бы сохраняя для подходящего случая это обвинение против сирийцев. Деметрий же сверг также с престола Каппадокии Ариарата и вместо него за 1000 талантов возвел на престол Олоферна, считавшегося братом Ариарата. Но римляне решили, чтобы Ариарат и Олоферн, как братья, царствовали вместе.

48. Немного позже, когда оба они, а за ними и Ариобарзан были изгнаны Митридатом, царем Понта, по этой причине и по многим другим стала завязываться война с Митридатом, самая большая и самая разнообразная, по участвовавшим в ней племенам, затянувшаяся по меньшей мере на 40 лет. За это время у сирийцев было много весьма кратковременных правителей из царского рода, было много перемен и дворцовых переворотов. Парфяне, уже раньше отпавшие от царства Селевкидов, отняли для себя Месопотамию, которая была подчинена Селевкидам. И царь Армении Тигран, сын Тиграна, завоевав много соседних племен, имевших своих собственных династов, стал поэтому называться царем царей. Он пошел войной на Селевкидов, не желавших признавать его главенства. Так как Антиох Благочестивый не мог ему противиться, то Тигран захватил власть над Сирией вдоль по Евфрату, все сирийские племена до границ Египта. Вместе с этим завладел и Киликией (и она была в подчинении у Селевкидов). И в течение 14 лет управлял этими странами назначенный им его полководец Магадат.

49. Когда римский полководец Лукулл преследовал Митридата, бежавшего к Тиграну, то Магадат пошел с войском на помощь Тиграну; в это время Антиох, сын Антиоха Благочестивого, проскользнул в Сирию, и сирийцы охотно приняли его царем. Лукулл, сначала окончив войну с Тиграном и изгнав его из завоеванных им областей, не отказал Антиоху в праве владеть наследственным царством; Помпей же, который после Лукулла уничтожил Митридата, разрешил Тиграну царствовать в Армении, а Антиоха изгнал из сирийского царства, хотя он не совершил никакого проступка против римлян, на самом же деле потому, что ему, имеющему войско, было легко захватить большое, но невооруженное царство; а на словах говорилось, что так как Селевкиды были изгнаны Тиграном, то нет никакого основания, чтобы они правили Сирией по большему праву, чем римляне, победители Тиграна.

50. Таким образом, без боя римляне приобрели Киликию и Сирию, как срединную так и долинную, Финикию и Палестину, и все другие сирийские племена от Евфрата до Египта и до моря. Один только иудейский народ сопротивлялся; Помпей победил его силою оружия и их царя Аристобула послал в Рим и самый большой город у них и самый священный, Иерусалим, разрушил, срыв его стены, так же как и Птолемей, первый царь Египта; вновь отстроенный город вновь разрушил Веспасиан и еще раз в мое время Адриан. Поэтому всем иудеям приходится платить поголовную подать, более тяжелую, чем со всего их имущества (perioys}aw)14. И сирийцам, и киликийцам приходится платить ежегодный налог, одну сотую с оценки имущества у каждого. Из всех этих племен, бывших под властью Селевкидов, Помпей одним… поставил их наследственных царей или правителей, так, например, у галатов в Азии он утвердил для четырех династов, воевавших в союзе с ним против Митридата, их тетрархии. Но немного времени спустя, главным образом при кесаре Августе, и эти страны по частям перешли в руки римлян.

51. Помпей немедленно передал управление Сирией Скавру, бывшему в этой войне его квестором; после Скавра сенат назначил на эту должность Марция Филиппа, а после Филиппа Лентула Марцеллина, обоих в ранге преторов. Двухлетний срок управления того и другого прошел в том, что они защищались от соседних арабов, причинявших им беспокойство. Ради этого на дальнейшее время правителями в Сирию назначались лица, которые в городе уже выполнили должность консулов, чтобы они имели право на производство набора и ведение войны, как и консулы. И первым из них был послан с войском Габиний. Когда он собирался двинуться походом (на арабов), Митридат, парфянский царь, лишенный власти своим братом Ородом, стал побуждать его идти походом не на арабов, а на парфян; с другой стороны, Птолемей, одиннадцатый царь Египта, тоже изгнанный из своего царства, убедил его крупными денежными подарками вместо парфян двинуться на Александрию. И Габиний вернул престол Птолемею, вступив в войну с александрийцами, но римским сенатом он был присужден к изгнанию за то, что без постановления сената напал на Египет, начав войну, которая для римлян считалась роковой; было некое сивиллино предсказание, запрещавшее им эту войну. После Габиния, как мне кажется, управлял Сирией Красс, с которым во время его войны с парфянами произошло известное великое несчастье. При Люции Бибуле, после Красса управлявшем Сирией, на Сирию напали парфяне. Когда после Бибула в Сирии был проконсулом Саса, парфяне дошли до Ионии, так как римляне были заняты у себя междоусобной войной. Но об этом я расскажу подробно в книге15 о Парфии.

52. А так как эта книга посвящена Сирии, мы рассказали о том, как римляне захватили Сирию и привели ее в современное состояние; но будет вполне уместно просмотреть эпоху македонян, которые еще до римлян правили Сирией. После персов царем Сирии был Александр, который был царем всего, что он видел. Когда Александр умер, один у него был сын совсем маленьким, а другой еще не родился. Македоняне, вследствие своей горячей любви к дому Филиппа, выбрали себе царем брата Александра, Аридея, хотя он считался не в полном уме, переименовав его вместо Аридея в Филиппа; они воспитывали и детей Александра (они охранили и его беременную жену), друзья же Александра разделили завоеванные народы на сатрапии, причем этот раздел производил от имени царя Филиппа Пердикка. Немного спустя цари умерли16, и тогда сатрапы стали царями. Первым сатрапом Сирии был Лаомедонт из Митилены при содействии Пердикки, а потом при помощи Антипатра, который после Пердикки был опекуном царей. Приплыв к Лаомедонту, Птолемей, сатрап Египта, стал убеждать его за большую сумму денег уступить ему Сирию, являющуюся передовым укреплением Египта и удобным местом для нападения на Кипр. Так как Лаомедонт на это не соглашался, Птолемей его арестует. Но Лаомедонт, подкупив сторожей, бежал в Карию к Алкету. Некоторое время Птолемей утверждал свою власть в Сирии, а затем, поставив по городам гарнизоны, он отплыл в Египет.

53. Сатрапом Фригии, Ликии и Памфилии был Антигон, оставленный наблюдателем за всей Азией, когда Антипатр переправился в Европу. Он стал осаждать Эвмена, сатрапа Каппадокии, так как македоняне постановили считать его врагом. Эвмен бежал от него и захватил для себя власть над Мидией. Но Антигон, захватив Эвмена, его убивает. Возвращаясь, он был блестяще принят Селевком, наместником Вавилона. Так как Селевк оскорбил одного из его военачальников и не сообщил об этом находящемуся у него Антигону, то Антигон, обидевшись, стал требовать отчета в деньгах и имуществе. Будучи слабее Антигона, Селевк ушел к Птолемею в Египет. Тотчас после бегства Селевка Антигон лишил власти Блитора, управителя Месопотамии, за то, что он дозволил уйти Селевку, и подчинил своей собственной власти Вавилонию, Месопотамию и все другие племена, которые идут от пределов Мидии до Геллеспонта, тем более, что Антипатр уже умер. Став владыкой столь огромных земель, он тотчас вызвал к себе зависть со стороны других сатрапов. Это была главная причина, почему на призыв Селевка о помощи соединились Птолемей, Лисимах, сатрап Фракии, и Кассандр, сын Антипатра, после отца ставший вождем македонян. И они все вместе послали к Антигону послов требовать, чтобы вновь приобретенную им землю и деньги он поделил с ними и с другими македонянами, которые были изгнаны из своих владений. Когда Антигон высмеял их, они решили сообща вести войну, а Антигон в свою очередь стал приготовляться; он изгнал те гарнизоны Птолемея, которые еще стояли у него в Сирии, и то, что еще от Финикии и Келесирии осталось под властью Птолемея, он все взял себе.

54. Удаляясь через Киликийские ворота, он оставляет своего сына Деметрия, приблизительно 22 лет, в Газе с войском, чтобы отражать удары Птолемея со стороны Египта. Птолемей блестяще победил его в битве при Газе, так что юноше пришлось удалиться к отцу. Тотчас же Птолемей отправляет Селевка в Вавилон, чтобы он взял власть в свои руки. И с этой целью он дал ему тысячу пехотинцев и 300 всадников. И со столь незначительным отрядом Селевк захватил Вавилонию, так как население радостно принимало его; прошло немного времени и свое царство он намного увеличил. Между тем Антигон теснил Птолемея и в знаменитой морской битве около Кипра одержал блестящую победу; главнокомандующим в этом сражении был его сын Деметрий. При таком блестящем положении дел войско провозгласило их обоих — Антигона и Деметрия — царями, тем более, что цари: Филипп, Аридей, Олимпиада и сыновья Александра были уже мертвы. И Птолемея его собственное войско провозгласило царем, чтобы, вследствие поражения, он ни в чем не был унижен сравнительно со своими победителями. Так удалось им обоим одновременно добиться одного и того же, но по разным причинам; за ними тотчас последовали и другие, и все из сатрапов стали царями.

55. Вот как и Селевк стал царем Вавилонии. Он стал царем и Мидии, убив собственноручно в битве Никанора, оставленного Антигоном сатрапом Мидии. Он провел много войн и против македонян и против варваров; из них две самые большие он провел против македонян: одну, более позднюю, — с Лизимахом, царем Фракии, другую, раньше, — у Ипса во Фригии с Антигоном, который сам командовал и сам лично сражался, хотя ему было за 80 лет. Когда Антигон пал в этой битве, то те цари, которые вместе с Селевком уничтожали Антигона, поделили между собою его землю. И тогда-то Селевк по жребию получил под свою власть Сирию, прилегающую к Евфрату и до самого моря, и внутреннюю Фригию. Постоянно устраивая ловушки соседним народам, способный и силой заставить их подчиниться и уговорить убедительными речами, он захватил власть над Месопотамией, Арменией и Каппадокией, называемой Селевкидой, над Персией, Парфией и Бактрией, над арабами и тапирами, над Согдианой, Арахозией и Гирканией, и над всеми другими соседними племенами до реки Инда, которые силою оружия были завоеваны Александром, так что границы его царства в Азии достигли наибольших после Александра размеров; ведь от Фригии вплоть до реки Инда все было под властью Селевка. Кроме того, перейдя реку Инд, он воевал с царем живущих по берегу этой реки индийцев, Андрокоттом, пока не заключил с ним дружбы и брачного союза. И часть этих деяний он совершил до смерти Антигона, другую после его смерти.

56. Рассказывают о нем, что, когда он был еще при царе Александре солдатом и пошел за ним против персов, было ему вещание в храме Аполлона Дидимейского на его вопрос о возвращении в Македонию:

«Мысль о Европе ты брось: тебе Азия много счастливей!»

И в Македонии у него на родном очаге, хотя к нему никто не прикасался, загорелся большой огонь. Его мать видела сон, чтобы тот перстень, который она найдет, она дала носить Селевку и что он будет царствовать там, где этот перстень упадет с его пальца. И она действительно нашла якорь, вырезанный на железе, а Селевк потерял эту свою печать на Евфрате17. Говорят, что позднее, уходя в Вавилонию, он зацепился за камень, и, когда этот камень был выкопан, увидали якорь. Когда гадатели были смущены этим знаком остановки, Птолемей, сын Лага, ехавший вместе с ним, сказал, что якорь есть знак безопасности, а не остановки. Поэтому-то у Селевка, когда он стал царем, на печати был знак якоря. Некоторые думают, что еще при жизни Александра и на его глазах Селевку было другое подобное предзнаменование будущей власти. Когда Александр возвращался в Вавилон из Индии и в самой Вавилонии плыл по болотам, выясняя, может ли Евфрат орошать ассирийскую землю, поднялся сильный ветер и сорвал с его головы диадему; она унеслась и повисла на тростниках на могиле какого-то древнего царя. Это было знамением близкой кончины царя; какой-то моряк, бросившись вплавь, положил эту диадему себе на голову и, не замочив ее, доставил Александру. И тотчас же от царя за усердие получил в подарок талант серебра. Когда же гадатели настойчиво требовали, чтобы он был казнен, то одни историки говорят, что Александр послушался их, другие же, что он возражал против этого. Но некоторые ничего не упоминают из этого, а говорят, что вовсе не моряк, но Селевк поплыл за диадемой Александра и что Селевк положил ее себе на голову, чтобы ее не замочить. Как ни как, оба знамения, в конце концов, исполнились над обоими: Александр окончил свою жизнь в Вавилоне, а из преемников Александра — Селевк воцарился над наибольшей частью его земель.

57. Вот что узнал я относительно ранних предсказаний Селевку. Тотчас после смерти Александра он становится вождем конницы гетеров, которой при жизни Александра командовал Гефестион, а после Гефестиона Пердикка. После этого командования конницей он был назначен наместником Вавилонии, а после наместничества стал царем. Так как в военных делах он был очень счастлив, он получил прозвище Никатора (победителя). Я склоняюсь более к этому объяснению его прозвища, чем к тому, что дано оно ему за убийство Никанора. Телом он был крепок и велик; рассказывают, что при одном жертвоприношении Александром дикого быка, как-то вырвавшегося из пут, он один задержал и голыми руками поверг его на землю; в воспоминание этого на его статуях всегда изображаются рога. По всему пространству своего огромного царства он выстроил много городов: так, в честь своего отца он выстроил 16 Антиохий, пять Лаодикей в честь своей матери, — девять носящих его собственное имя, четыре — в честь своих жен, три Апамеи и одну Стратоникею. Из них самыми знаменитыми даже теперь являются Селевкии, одна у моря, другая на реке Тигре, Лаодикея в Финикии, Антиохия под горой Ливаном и Апамея в Сирии. Другим городам он дал имена или по именам городов Эллады или Македонии, или по каким-либо своим деяниям, или же в честь царя Александра. Поэтому в Сирии и у варваров за Сирией внутри материка есть много имен городов эллинских и македонских — Берейя, Эдесса, Перинф, Маронея, Каллиполис, Ахайя, Пелла, Ороп, Амфиполь, Аретуса, Астак, Тегея, Халкида, Ларисса, Герея, Аполлония, а в области парфян — Сотира, Каллиопа, Харита, Гекатомпил, Ахея, у индов — Александрополь, у скифов — Александресхата (Александрия крайняя). А в честь побед самого Селевка есть Никефорий в Месопотамии и Никополь в Армении, там, где она ближе всего подходит к Каппадокии.

58. Говорят, когда он строил себе Селевкии, то для Селевкии у моря он руководился небесным знамением в виде молнии, и поэтому он дал им богом молнию. При постройке же Селевкии на Тигре маги получили приказ выбрать день и час дня, когда нужно было приступить к копанию фундаментов. Но маги обманно назвали час, не желая, чтобы такое укрепление было рядом с ними. Селевк в своей палатке ожидал указанного часа, а войско, готовое к работе, сидело, спокойно ожидая, пока Селевк даст знак. Вдруг — в действительно судьбой назначенный час — им показалось, что кто-то дал знак; они быстро бросились к работе, так что, даже когда глашатаи хотели их сдержать, они не остановились. Работа шла уже полным ходом, когда Селевк, бывший не в духе, вновь спросил магов о времени постройки города. Тогда маги, заранее попросив прощения, сказали: «О царь! назначенной судьбы, будет ли она плоха или хороша, невозможно избегнуть ни человеку, ни городу. Есть некая судьба и у городов, как и у людей. Богам было угодно, чтобы этот город просуществовал многие, многие годы, начиная с того часа, когда он заложен. Боясь же, что это укрепление будет нам во вред, мы пытались изменить назначенную ему судьбу. Но она оказалась сильнее и коварства магов и незнания царя относительно этого. Поэтому божество дало приказ войску во благовремение. А чтобы ты не подозревал, что и теперь мы устраиваем какой-либо обман, ты можешь это сообразить из следующего: ведь ты сам, царь, был здесь при войске, и сам дал приказание ожидать твоего знака. И это самое войско, которое было тебе так послушно в трудах и опасностях, не приняло твоего распоряжения отдыхать, но быстро вскочило, и не частями, а все вместе со своими руководителями, и считало, что получило такой приказ. И действительно им было приказано. Поэтому они не слушались уже, когда ты их удерживал. А что другое является для людей сильнее царя, как не божество? Оно победило твое решение и руководило тобою при постройке этого города помимо нас, враждебное нам и всему окружающему народу. Ведь как может быть наше положение прочным, если рядом с нами селится более могущественное племя? Этот город родился для тебя при счастливой судьбе, он будет возрастать и будет жить много веков. Ты же подтверди прощение нам, старавшимся обмануть тебя из-за страха потери нашего отечественного блага». Вот что сказали маги. Царь был рад и простил их.

59. Вот что я узнал о постройке Селевкии. Своего сына Антиоха еще при своей жизни Селевк объявил царем внутренних земель вместо себя. И если кому-либо уже это кажется великодушным и царственным поступком, то еще более великодушно и мудро отнесся он к любви своего сына и к его сдержанности в своей страсти. Антиох был влюблен в Стратонику, жену самого Селевка, бывшую ему мачехой и уже родившую Селевку сына. Но, сознавая недопустимость такой страсти, он не покусился на злое дело и вида не подал, но он захворал, запустил болезнь и добровольно готовился умереть. Не раз знаменитый врач Эрасистрат18, бывший при Селевке на огромном жаловании, хотел определить его страдание. Выяснив, что тело его не затронуто никакой болезнью, он предположил у него душевную болезнь; ведь когда душа здорова или больна, то этому соответствует и состояние тела; далее, огорчения, гнев и другие желания обыкновенно высказываются, но любовь люди разумные скрывают. Антиох на его настойчивые расспросы наедине ничего не говорил; тогда он сел около него и наблюдал по изменениям его тела, как он относится к каждому из приходящих к нему. И вот он обнаружил, что при посещении всех остальных его тело оставалось спокойным и вялым; но всякий раз, как входила Стратоника, чтобы повидать его, то он душевно терзался стыдом и укорами совести и молчал, но тело становилось, помимо воли, горячим и полным жизни, а когда она уходила — вновь слабело. Тогда врач сказал Селевку, что его сын неизлечим. Царь впал в страшное горе и стал громко кричать; тогда врач сказал: «Его болезнь — любовь и любовь к женщине, но невозможно ее удовлетворить».

60. Селевк удивился, неужели Селевк, царь Азии, не может кого угодно убедить вступить в брак с подобным юношей, при помощи просьб, денег, подарков, ценою целого царства, которое перейдет к больному царю, но которое может быть подарено и теперь взамен его спасения, если уже кто-либо этого хочет. Он только хотел узнать, что это за женщина. Тогда Эрасистрат сказал: «Он влюбился в мою жену»» На это Селевк воскликнул: «Как, дорогой мой, ты, который встречаешь с нашей стороны так много дружбы и расположения, а по достоинству души и мудрости имеешь мало равных себе, неужели ты не спасешь мне юношу и царевича, сына и друга и царя, который так несчастен и так сдержан, скрывая свое горе и предпочитая для себя смерть? Неужели ты настолько отнесешься бессердечно к Антиоху, а вместе с тем и к Селевку?» Он, же, возражая ему, привел как бы неопровержимый довод: «Но ведь и ты, хотя ты отец, если бы Антиох влюбился в твою жену, ты бы не отдал ему жены?» Тут Селевк поклялся всеми царскими богами, что воистину он охотно и радостно отдал бы ее ему и был бы прекрасным примером доброты отца по отношению к сыну разумному, сдержанному в постигшей беде и не заслужившему такого несчастья. Высказав много таких слов, он начал горевать, что он сам не может быть врачом для себя в несчастье, но что и в этом случае он должен обращаться за помощью к Эрасистрату.

61. Когда Эрасистрат увидал возбуждение царя, обнаруживающее истинное настроение, а не притворство, он открыл ему страдание сына и как скрытно он подошел, чтобы его открыть. Селевк обрадовался, но для него было трудным делом убедить своего сына, а затем с таким же трудом и свою жену. Когда он их убедил, он собрал свое войско, которое уже подозревало кое-что, и прежде всего изложил перед ними все свои дела, указал, что царство из владений преемников Александра является наибольшим по пространству, что поэтому ему, стареющему, трудно уже из-за его величины им управлять. «Я хочу, — сказал он, — разделить эту величину для вашего же будущего благополучия и часть ее уже сейчас отдать моим самым любимым существам. Будет справедливо, если вы во всем будете мне помогать, вы, которые после Александра мною вознесены на такую высоту власти и могущества. А самыми любимыми для меня и достойными власти являются из всех моих детей старший сын и жена. У них, так как они молоды, могут быть скоро и дети, и для вас будет больше хранителей вашего государства. Поэтому на ваших глазах я сочетаю их между собой и посылаю быть царями народов, находящихся в глубине страны. Этим я не ввожу у вас никаких персидских обычаев или обычаев других народов, но скорее я устанавливаю следующий общий для всех закон: «всегда справедливо то, что постановлено царем». Так он сказал, и войско воздало ему хвалу как величайшему после Александра царю и как лучшему отцу. Затем, дав Стратонике и сыну такие же поучения, он сочетал их браком и отправил в их царство, совершив дело, более достойное славы и обличающее в нем большие силы, чем все, что он совершил на войне.

62. Под властью его было 72 сатрапии — над столь огромным пространством земли царствовал он. Передав большую часть их своему сыну, сам он правил землями только от моря до Евфрата. Последнюю войну пришлось ему вести с Лисимахом из-за Фригии у Геллеспонта; он победил Лисимаха, который пал в этом сражении, и переправился через Геллеспонт. Но при возвращении в Лисимахию он был убит. Убил его всюду сопровождавший его Птолемей, которому дано прозвище Керавн. Этот Керавн был сыном Птолемея Сотера и Эвридики, дочери Антипатра. Он бежал из Египта из-за страха, что Птолемей хочет отдать престол младшему сыну. Селевк принял его как несчастного сына своего старого друга, покровительствовал ему и всюду возил его с собой — своего будущего убийцу.

63. Так умер Селевк, прожив 73 года, из которых 42 он был царем. И мне кажется, что также и в этом исполнилось приведенное выше пророчество ему:

«Мысль о Европе ты брось: тебе Азия много счастливей».

Ведь Лисимахия находится в Европе, и тогда впервые, после того как он ушел в поход с Александром, он переправился в Европу. Говорят, что, когда он как-то обратился за предсказанием о своей смерти, ему было дано вещание:

«Будешь Аргос избегать, до назначенных лет доживешь ты. В Арогос приблизившись, ты против воли рока погибнешь».

Поэтому Аргос в Пелопоннесе и Аргос в Амфилохии, и Аргос в Орестии (откуда родом македоняне Аргеады) и так называемый Аргос, выстроенный у Ионийского моря Диомедом во время его блужданий, и любое другое место, носившее название Аргос, Селевк разыскивал и остерегался туда попадать. Но когда от Геллеспонта он шел к Лисимахии, то на глаза ему попался большой, стоящий совершенно открыто алтарь. Он разузнал, что поставили его то ли аргонавты, плывшие в Колхиду, или ахейцы, шедшие походом на Илион, и поэтому окрестные жители называют этот жертвенник Аргосом, то ли по имени корабля аргонавтов, исказив несколько его имя, или от имени родины Атридов, — когда он еще это слушал, он получил смертельный удар: Птолемей поразил его сзади. Филетер, правитель Пергама, сжег Селевка, за большие деньги выпросив его тело от Керавна, а его останки он послал его сыну Антиоху. Он похоронил их в Селевкии у моря и воздвиг в его честь храм и священный участок, и этот участок называется Никаторием.

64. Относительно Лисимаха я узнал, что он был в числе личной стражи Александра. Как-то он на большое пространство бежал рядом с царем; устав, он схватился за хвост царского коня; он продолжал бежать, хотя он концом царского копья получил удар в лоб в кровеносную жилу и потерял много крови. За отсутствием повязки Александр перевязал его рану своей диадемой, и диадема сейчас же вся стала в крови. Предсказатель Александра Аристандр, когда Лисимаха несли в таком виде предсказал, что этот человек будет царем, но царствовать будет с большими трудностями. И действительно, Лисимах поцарствовал не меньше 40 лет, считая те годы, когда он был сатрапом, но царствовал с большими трудностями19. Будучи 70-летним стариком, он сам командовал войском и, сражаясь, был убит. Вскоре после него был убит и Селевк. Лежащий на земле труп Лисимаха его домашний пес долгое время охранял неприкосновенным от птиц и диких зверей, пока Торак из Фарсала не нашел и не похоронил его. Другие же рассказывают, что его похоронил Александр, родной сын Лисимаха, бежавший к Селевку вследствие страха, когда Лисимах убил другого своего сына Агафокла; он разыскал тогда его тело, найдя его главным образом благодаря псу, хотя оно уже разложилось. Его кости родные Лисимаха, говорят, положили в своем храме, и этот храм был назван Лисимахием. Таков был конец каждого из этих царей, очень храбрых и бывших большого роста; одному было 70 лет, другой был старше на три года, но до самой смерти они сражались собственной рукой.

65. Когда умер Селевк, его преемниками — причем власть над Сирией переходила от отца к сыну — были следующие: первым был вышеназванный Антиох, влюбленный в свою мачеху; он получил прозвище «Сотер» («спаситель»), так как изгнал галатов, вторгнувшихся из Европы в Азию; за ним шел второй — Антиох, родившийся от этого брака, которому жителями Милета впервые было дано имя «Теос» («бог») за то, что он уничтожил у них тирана Тимарха. Но этого бога жена погубила ядом. Он имел жен — Лаодику и Беренику, по любви и по обручению… дочь Птолемея Филадельфа. Лаодика убила его, а за ним и Беренику и ее маленького ребенка. Как мститель за это Птолемей, сын Филадельфа, убил Лаодику, вторгся в Сирию и дошел до Вавилона. И парфяне начали тогда свое отпадение, так как царский дом Селевков находился в таком неустройстве.

66. После Теоса царем Сирии был Селевк, сын «бога» и Лаодики, которому было прозвище Каллиник. За Селевком следовали один за другим два его сына по старшинству лет, Селевк и Антиох. Селевк был больной, немощный и не умевший держать в повиновении свое войско. Его приближенные устроили против него заговор и отравили его; царствовал он всего два года. Его брат — тот Антиох, который получил имя Великого, о войне которого с римлянами я рассказывал выше. Он царствовал 37 лет. О двух его сыновьях, царствовавших после него, Селевке и Антиохе, я уже говорил раньше. Селевк царствовал 12 лет бездеятельно и слабо вследствие несчастья с отцом. Антиох царствовал неполных 12 лет; за это время он взял в плен Артаксия, царя Армении, и ходил войной на шестого Птолемея, который, как сирота, со своим братом был под опекой. Когда он стоял лагерем под Александрией, к нему явился послом от римлян Попилий с письменным приказом, гласившим: «Антиох не должен воевать с Птолемеями». Когда он прочел приказ и сказал, что подумает, Попилий жезлом очертил круг вокруг него и сказал: «Думай здесь». Пораженный этим, царь снялся с лагеря. Он ограбил святилище Афродиты в Элимнах и умер от истощения, оставив 9-летнего сына, Антиоха Эвпатора, как мной рассказано и об этом.

67. Была раньше речь и об его преемнике, Деметрии, как он был заложником в Риме и, бежав из своего заложничества, стал царем. Он получил от сирийцев имя «Сотера» («спасителя»), вторым после сына Селевка Никатора. Против него поднял восстание некий Александр, ложно заявлявший, что он из рода Селевка. Птолемей, царь Египта, из-за ненависти к Деметрию поддерживал его. Деметрий из-за Птолемея был лишен престола и умер; но Александра изгнал Деметрий, сын этого Деметрия Сотера, и за то, что он победил человека, незаконно претендовавшего на его род, он был назван сирийцами «Никатор» («победитель»); и он был вторым после Селевка, получившим это имя. По примеру того Селевка и он пошел войной на парфян, но был взят в плен, жил при дворе царя Фраата, и царь выдал за него замуж свою сестру Родогуну.

68. При такой анархии в царском доме царский раб Диодот возвел на трон маленького Александра, сына Александра, незаконно выдававшего себя за Селевкида, и дочери Птолемея. Затем он убил этого ребенка и осмелился сам вступить на престол, переменив свое имя на Трифона. Но Антиох, брат пленного Деметрия, узнав на Родосе о его пленении, вернувшись с великим трудом в родное царство, убивает Трифона. И он идет походом на Фраата, требуя возвращения брата. Фраат испугался его и отослал Деметрия. Несмотря на это, Антиох вторгся в Парфию, но, потерпев поражение, убил себя. Вернувшегося на престол Деметрия убила его жена Клеопатра, коварно лишив его жизни из-за ревности к его браку с Родогуной, из-за чего она уже раньше вышла замуж за Антиоха, брата Деметрия. У нее было два сына от Деметрия, Селевк и Антиох, которому было прозвище Грип, а от Антиоха — Антиох, которого называли Кизикским. Из них Грипа она уже заранее послала для воспитания в Афины, а Кизикского — в Кизик.

69. Селевка, который тотчас же после отца своего Деметрия надел на себя царскую диадему, она убила, устроив против него заговор20, боясь ли мести за коварное убийство его отца, или вследствие безумной ненависти ко всем. После Селевка стал царем Грип; он заставил мать выпить то питье, которое она приготовила для него, подмешав яду. Таким образом, наконец, она понесла заслуженное наказание. Но и Грип был достойным сыном своей матери: он стал злоумышлять против Кизикена, хотя и тот был его братом по матери. Последний, узнав об этом, пошел на него войной, изгнал его из царства и вместо него сам стал царем Сирии. Но и против него, хотя он и приходился ему дядей, пошел войной Селевк, сын Антиоха Грипа, и отнял у него престол. Будучи насильником и ведя себя как жестокий тиран, он был за это сожжен народом в гимнасии в Киликии в городе Мопсуестии; его преемником был Антиох, сын Кизикского. Против него стал злоумышлять его родственник Селевк, но сирийцы считают, что он спасся благодаря своему благочестию, и поэтому дали ему прозвище «Благочестивого» (его спасла гетера, влюбленная в него за его красоту); мне же кажется, что сирийцы дали ему это прозвище в насмешку над ним: этот «Благочестивый» женился на Селене, которая была замужем за отцом его, Кизикеном, и за дядей его Грипом. Тем не менее, попущением божьим он был изгнан из своего царства Тиграном.

70. У его сына, который был у него от Селены, воспитанного в Азии и поэтому получившего прозвище Азиатский, Помпей отнял сирийское царство, как об этом я уже говорил; он был 17-м, начиная с Селевка, царем сирийцев (я не считаю Александра и сына Александра, как лжецарей, а равно их раба Диодота). Он царствовал, пока Помпей был занят в других местах, всего один год. Власть Селевкидов продолжалась 230 лет. Если кто хочет учесть время от Александра до захвата Сирии римлянами, надо к 230 годам прибавить еще 14 лет правления Тиграна.

Вот что я имел сказать о македонянах, царствовавших в Сирии; это можно считать как бы составляющим другую книгу.

Аппиан. Гражданские войны

ПРИМЕЧАНИЯ

КНИГА I

1. 494 до н. э.

2. 492 до н. э.

3. 133 до н. э.

4. 82 до н. э.

5. 79 до н. э.

6. 49 до н. э.

7. 48 до н. э.

8. 44 до н. э.

9. 43 до н. э.

10. 36 до н. э.

11. 31 до н. э.

12. 27 до н. э.

13. 133 до н. э.

14. 132 до н. э. и сл.

15. 129 до н. э.

16. 125 до н. э.

17. 124 до н. э.

18. 123 до н. э.

19. 122 до н. э.

20. 121 до н. э.

21. 118 до н. э.

22. 102 до н. э.

23. 101 до н. э.

24. 100 до н. э.

25. 99–98 гг. до н. э.

26. 124 до н. э.

27. 123 до н. э.

28. 121 до н. э.

29. 91 до н. э.

30. 90 до н. э.

31. 89 до н. э.

32. 88 до н. э.

33. 89 до н. э.

34. 88 до н. э.

35. 87 до н. э.

36. 86 до н. э.

37. 85 до н. э.

38. 84 до н. э.

39. 83 до н. э.

40. 82 до н. э.

41. 81 до н. э.

42. 80 до н. э.

43. 79 до н. э.

44. 78 до н. э.

45. 80 до н. э.

46. 77 до н. э.

47. 76 до н. э.

48. 75 до н. э.

49. 74 до н. э.

50. 73 до н. э.

51. 72 до н. э.

52. 73–71 до н. э.

53. 72 до н. э.

54. 71 до н. э.

КНИГА II

1. 64 до н. э.

2. 63 до н. э.

3. 62 до н. э.

4. 61 до н. э.

5. 60 до н. э.

6. 59 до н. э.

7. 58 до н. э.

8. 57 до н. э.

9. 56 до н. э.

10. 55 до н. э.

11. 53 до н. э.

12. 54 до н. э.

13. 53 до н. э.

14. 52 до н. э. и сл.

15. 51 до н. э.

16. 50 до н. э.

17. 48 до н. э.

18. Пропуск в тексте.

19. 47 до н. э.

20. 46 до н. э.

21. 45 до н. э.

22. 44 до н. э.

23. Из неизвестного произведения Еврипида

КНИГА III

1. 43 до н. э.

КНИГА IV

1. 46 до н. э.

2. 43 до н. э.

3. 46 до н. э.

4. 44 до н. э.

5. 42 до н. э.

6. 44 до н. э.

7. 43 до н. э.

8. 42 до н. э.

9. 45 до н. э.

10. 44 до н. э.

11. 43 до н. э.

12. 42 до н. э.

13. Еврипид. Медея, 332

14. Илиада, 16, 849

КНИГА V

1. 42 до н. э.

2. 41 до н. э.

3. 42 до н. э.

4. 41 до н. э.

5. 40 до н. э.

6. Пропуск в тексте.

7. 39 до н. э.

8. 38 до н. э.

9. 37 до н. э.

10. 36 до н. э.

11. 35 до н. э.

12. 27 до н. э.

13. 133 до н. э.

14. 132 до н. э. и сл.

15. 129 до н. э.

16. 125 до н. э.

17. 124 до н. э.

18. 123 до н. э.

19. 122 до н. э.

20. 121 до н. э.

21. 118 до н. э.

22. 102 до н. э.

23. 101 до н. э.

24. 100 до н. э.

25. 99–98 гг. до н. э.

26. 124 до н. э.

27. 123 до н. э.

28. 121 до н. э.

29. 91 до н. э.

30. 90 до н. э.

31. 89 до н. э.

32. 88 до н. э.

33. 89 до н. э.

34. 88 до н. э.

35. 87 до н. э.

36. 86 до н. э.

37. 85 до н. э.

38. 84 до н. э.

39. 83 до н. э.

40. 82 до н. э.

41. 81 до н. э.

42. 80 до н. э.

43. 79 до н. э.

44. 78 до н. э.

45. 80 до н. э.

46. 77 до н. э.

47. 76 до н. э.

48. 75 до н. э.

49. 74 до н. э.

50. 73 до н. э.

51. 72 до н. э.

52. 73–71 до н. э.

53. 72 до н. э.

54. 71 до н. э.

Аппиан. Римская история

ПРИМЕЧАНИЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

1. Ср. ниже, 5, где Аппиан, имея в виду границу римских владений в Британнии, установленную еще при Агриколе (в 81 г. н. э.) и укрепленную валом при Антонине Пии (в 142 г. н. э., см. SHA, Pius, 5) по линии Клота (современная Клайда одноименного залива) — Бодерия (Форт на одноименном заливе), также говорит о большей половине Британнии.

2. Средиземное.

3. Озеро (Plin, NH, V, 62: Mareotis; у Страбона { ka} Marevtiz, позднейшее Бегерет Мариут) и одноименная область (Мареотида, Ptol, Geogr., IV, 5, 11) находились в западной части Нижнего Египта, близ Александрии.

4. Т. е. Александрия, основанная в 332 г. до н. э.

5. Под mo`ra 'Ar[bvn следует понимать северо-западную часть «Пустынной Аравии» ({ arhmoz 'Arab}a, Arabia deserta, Diod., II, 48 сл., Plin., NH, VI, 32), называвшейся так в отличие от юго-восточной «Счастливой Аравии» (Arabia felix).

6. Область на востоке Каппадокии, ограниченная с востока рекой Евфратом, а с севера и запада — хребтами Скидиса, Париадра и Антитавра. Наименование 'Armen}a braxyt]ra (Armenia Minor), возникшее скорее всего в эпоху эллинизма, утвердилось в период римских завоеваний на востоке, когда Малая Армения попала в сферу римского влияния (см. Iust., XIII, 2).

7. Из контекста ясно, что под понтийскими племенами Аппиан понимает население Каппадокийского, или Полемонова, Понта, — области, расположенной на северо-востоке Каппадокии, центром которой является древний Трапезунт. Ср. Strabo, XI, 3, 17 сл.

8. Если вместо d] a|to`w читать d']ayto`w, как в некоторых рукописях, то перевод будет: «но они сами себе избирают царей».

9. Под Myso} o}]n E|r_ph Аппиан понимает жителей римских провинций Верхней и Нижней Мисии на нижнем Дунае (Ptol., Geogr., III, 9, 60).

10. Подразумевается не только современное Ионическое, но и южная часть Адриатического моря.

11. Usener (RM, XVI, 1861, стр. 481) вместо]unvn читает }sumvn и толкует: «являющаяся самым длинным из полуостровов».

12. «Они сами» (a|to}) должно относиться не к римлянам (ср. латинский перевод в издании F. Didot, P., 1840, стр. 2), называвшим кельтов Galli, а к италийским грекам, о чем свидетельствуют Полибий (I, 6, 3 сл) и Павсаний (I, 4, 1).

13. Аппиан имеет в виду не только Средиземное море, но также и Западный и Северный океаны (в понимании эллинистической географии — с присоединением современного Бискайского залива к Северному океану), на берегах которых, как им было показано выше, лежат границы Римской империи.

14. Это место может служить доказательством того, что сочинение Аппиана относится ко времени до Парфянской войны Марка Аврелия и Луция Вера, когда (после 165 г. н. э.) Евфрат в среднем течении уже находился в пределах империи.

15. Точнее его западные отроги, к которым в древности причислялась доходящая до области Трапезунта цепь Париадра (Ptol., Geogr., V, 13, 5).

16. Имеются в виду области по верхнему Рейну: северо-восточная часть Ретии с Аквилеей (отлична от находившейся на берегу Адриатического моря) и Agri Decumates, населенные кельтскими племенами, преимущественно гельветами (Tac., Germ., 28). Предполагать, что у Аппиана именем Kelto} обозначаются германцы, как у Диона, нет оснований, поскольку в «Гражданских войнах» самостоятельно упоминаются Germano`.

17. Об этническом тождестве даков и гетов говорит уже Страбон (VIII, 3, 13).

18. Средиземном.

19. Балеарские.

20. Сардиния.

21. Корсика.

22. Аппиан в соответствии с установившейся в его время греческой терминологией называет императоров автократорами.

23. Таково чтение Usener'a (RM, XVI, 481); другое чтение: «предпочитают увеличивать (aQjein) средства тех стран».

24. Вероятно, имеется в виду, в частности, прибытие в Рим царя кавказских иберов фарасмана (SHA, Pius, 9; ср. Dio, LXIX, 15, 3), получившего из императорских рук свою корону с некоторым территориальным приращением.

25. Имеется в виду нумизматически засвидетельствованное утверждение Антонином Пием царей армян и квадов в начале 40 гг. II в. н. э. (Eckhel, DN, VIII, 1796, стр. 15), а также назначение некоего Пакора царем лазов (SHA, Pius, 9).

26. Другое чтение рукописей]th — «столь длительными».

27. Имеется в вицу сицилийская экпедиция афинского флота в 415–413 гг. до н. э.

28. Имеется в виду Агесилай, спартанский царь.

29. Аппиан считает по хронологии более краткой, нежели Геродот (I, 7; II, 150) или, тем более, Ктесий (у Diod., II, 1 сл.), соответственно которому Нин, основатель Ассирийской державы, относится к XXII в. до н. э. По его расчету Нин может быть отнесен не древнее, чем к XII в. до н. э.

30. Вся эта последняя фраза считается испорченной.

31. Т. е. у египетских.

32. Корабль, на котором устроены каюты, род гондолы, однако значительно больших размеров.

33. Т. е. Птолемей II (285–247 гг. до н. э).

34. При чтении некоторых рукописей — satrapeivn: «многое в других сатрапиях».

35. Вскоре после изгнания царей во время нашествия Порсенны, в 390 г. до н. э. во время нашествия галлов и в 212 г. до н. э. при появлении под стенами Рима Ганнибала.

36. Исключено Mendelssohn'ом.

37. Т. е. южной части Адриатического моря.

38. Это сочинение, не упоминаемое Фотием, осталось, по-видимому, ненаписанным. Ненаписанной осталась также и (упомянутая в Ser., 51; ВС, II, 18; V, 65) история Парфянской войны при Траяне. Книга эта (Paruik{) бьша подделана в ранневизантийское время и присоединена к «Сирийской книге» (см. RE, II, 1,27).

39. Как адвокат фиска (RE, III, 216).

40. Procurator Augusti или Augustorum, поскольку Аппиан говорит о них во множественном числе, что заставляет отнести исполнение им этой должности к последним годам его жизни, к совместному правлению Марка Аврелия и Луция Вера.

41. Это автобиографическое сочинение Аппиана также не сохранилось до нашего времени.

ИЗ [КНИГИ] О ЦАРЯХ

1. Вероятно, позднейший vicus Augustanus Laurentium (It. Ant., 301) на месте современного Top Патерно или Капокотто.

2. Об этой Трое в Латии, близ Лаврента, говорят также Дионисий Галикарнасский (I, 53, 1) и Ливий (I, 1, 5).

3. От латинского Aborigines — «исконные жители страны».

4. Идентичное Марсу божество Луперкалий (Фавн Луперк) тесно связано своим именем, а также и культовой практикой, с древнепатрицианским родом Фабиев.

5. По широко распространенной легендарной и эпической традиции отцом Лавинии является царь аборигинов Латин, с которым, впрочем, Аппиан и отождествляет несколькими строками ниже царя Фавна.

6. Племя, локализуемое в области латинской Ардеи, упоминающееся лишь в связи с легендой об Энее и исторически не засвидетельствованное.

7. Конъектура Hoeschel'я; рукописи: oqkhsin после «поселения своего в Альбе».

8. Альба Лонга латинских авторов (Liv., I, 3; Varro, LL, V, 144), считавшаяся древнейшим латинским центром.

9. Т. е. весталкой.

10. Соответствует Рему латинских авторов.

11. Остальная часть фразы имеется только в позднейших рукописях.

12. Тулл Гостилий других авторов, которому Аппиан придавал личное имя Анк, принадлежавшее в действительности его преемнику. См. Н. Last, The Rings of Rome, САН, VII, 370, который допускает возможность исторического существования обоих царей (Тулла Гостилия и Анка Марция).

13. Ливий (I, 34; ср. Dion. Hal., III, 46, 5) называет его Луцием Тарквинием Приском (древним).

14. Пропуск заполняется словами Дионисия Галикарнасского, II, 76; «прожив свыше восьмидесяти лет».

15. Изгнание царя Луция Тарквиния Суперба из Рима традиция относит к 510 г. до н. э. (Liv., II, 60, 2).

16. Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин (Liv., I, 60).

17. Sacra via, одна из древнейших центральных улиц Рима, шедшая от склона Капитолийского холма (Clivus Capitolinus) до царской курии у Палатина, на ней были расположены древнейшие святилища, в том числе храм Весты и храм Юпитера Статора.

18. Речь идет о предложении последнего альбанского правителя — диктатора (Liv., I, 23, 4) или царя (I, 24, 2) — Меттия Фуфетия римскому царю Туллу Гостилию решить спор между Альбой и Римом посредством единоборства Горациев и Куриациев (см. Liv., I, 22 сл.; Dion. Hal., III, 7, 1 сл.). Легенда эта, отражающая борьбу Рима за объединение Латия, связана с курганным некрополем, расположенным близ Рима у дороги к Альбе, в котором предание видело могилы Горациев и Куриациев (Liv., I, 25, 14).

19. Т. е. Гораций Коклес.

20. Легендарный Гораций Коклес, сказания о котором связаны с древней статуей, стоявшей на Форуме (Gell., IV, 5, 1 сл.), погиб при защите pons Sublicius, по версии, изложенной у Полибия, и остался жив, по версии Тита Ливия (II, 10, 1 сл.), относящего это событие к войне с царем Клусия Порсенной (у Полибия о времени жизни Горация Коклеса точных сведений не имеется). Дионисий Галикарнасский (V, 24 сл.), придерживающийся версии Ливия, присовокупляет, первый из известных авторов, хромоту Коклеса, объясняющую отсутствие его имени в фастах. Этот же рассказ, очевидно, передавал и Аппиан.

21. Eclogae de virtutibus ас vitiis, составленные в X в. при Константине Багрянородном из эксцерптов, извлеченных из Полибия и других древних авторов, писавших о римской истории.

22. 504 г. до н. э.

23. Appius Claudius Sabinus Inregillensis в Капитолийских фастах под 303 г. назван сыном Марка (у Dion. Hal., V, 40, 3, в противоречие со всей остальной традицией, назван Титом Клавдием), по-сабински Attus Clausus (Liv., II, 16, 4), консул 495 г. до н. э. вместе с Публием Сервилием Приском Структом (II, 21, 5).

24. Исчезнувшее уже в древности сабинское поселение, локализуемое близ Морисконы, к северу от Тибура (RE, I А, 1, 472).

25. Т. е. трибу.

26. 498 г.

27. Договор Рима с Латинским союзом, о котором идет речь, воспроизведен у Dion. Hal, VI, 95. Речь идет о полулегендарной войне Рима с Латинским союзом (Liv., II, 19), закончившейся победой при Регильском озере, которую традиция относит к 496 г. до н. э.

28. Последние четыре отрывка не могут быть точно отнесены к какому-либо определенному месту.

ИЗ ИТАЛИЙСКОЙ [КНИГИ].

1. Отрывок относится к повествованию о легендарной войне римлян с вольсками (в 493–492 гг. до н. э., в издании LCL, I, стр. 43, указан 498 г.), во время которой римлянами были захвачены города Лонгулы и Кориолы.

2. 491 г.

3. Кориолана.

4. 498 г.

5. Речь идет о Гнее Марции Кориолане, удалившемся в изгнание ввиду осуждения его в куриатных комициях, ср. Liv., II, 35.

6. Текст, по-видимому, испорчен.

7. 488 г.

8. Отрывок из речи Гнея Марция, обращенной к вольским сенаторам и их царю Аттию (Арр., It., 5, 5), Аттию Туллию (Liv, II, 35) или Туллу Аттидию, (Dion. Hal., VII, 57).

9. 488 г.

10. 8 км.

11. Традиция относит эту войну вольсков против римлян, под совместным водительством царя вольсков Аттия и Гнея Марция Кориолана, к 488 г. до н. э Ср. Dion. Hal., VIII, 1 сл. (только у Liv., II, 39, 9, k 486).

12. Конъектура Schulz'а: «вместе с первыми лицами из вольсков».

13. У Plut., Cor., 11, мать Кориолана названа Волумнией, а жена Вергилией.

14. Таков перевод при чтении]jelaynom]nc; но есть рукописи с чтением]jelaynom]nh; тогда перевод будет: «будучи сама изгнана из города».

15. Ветурия имеет в виду мольбы сабинских женщин, ставших женами римлян, перед сабинянами, находившимися под начальством Тита Татия, во время его войны с Ромулом. См. выше, Bas., 5.

16. Другие чтения: некоторые рукописи — Атгидия, Schweighauser — Аттидия, Mendelssohn (под вопросом) — Аттия Туллия.

17. Т. е. Фабии.

18. Речь идет о гибели Фабиев при Кремере во время первой войны в Вейями в 477 г. до н. э.

19. Т. е. Аппию Клавдию.

20. О его несправедливости.

21. Рассказ связан с событиями, имевшими место во время войны с вольсками в 469 г. до н. э., описанной у Liv., II, 59, когда римское войско под командой консула Аппия Клавдия потерпело постыдное поражение ввиду нежелания плебеев сражаться и понесло за это жестокое наказание

22. 395 г. до н. э.

23. В 396 г. до н. э.

24. Гаруспики.

25. Марк Фурий Камилл, под водительством которого римлянами были взяты у этрусков Вейи и Фалерии.

26. По преданию, было предсказано дельфийским оракулом, что римляне возьмут Вейи, если отведут воды Альбанского озера (ср. Liv., V, 15), а в результате победы должны привести десятую часть добычи в дар дельфийскому храму (V, 16).

27. Об Ономархе, вожде фокейцев в Священную войну, принявшем командование после брата Филомела в 353 г. до н. э., см. Diod., XVI, 31 сл.

28. 391 г.

29. Неясно, ассов или драхм. Скорее всего ассов.

30. Марк Манлий Капитолийский, консул 392 г. до н. э., полулегендарный защитник Капитолия во время галльского нашествия и сторонник плебса (Liv., V, 47; VI, 11 сл.).

31. В сенате.

32. Все дальнейшие фрагменты до конца книги не могут быть отнесены к какому-либо определенному месту.

33. Конъектура: «из Тиррении», т. е. из Этрурии.

ИЗ [КНИГИ] О ВОЙНАХ С САМНИТАМИ.

1. 343 г. до н. э.

2. Авл Корнелий Косс Арвина и Марк Валерий Корв, консулы 343 г. до н. э. Cм. Liv.,VII, 28, 10.

3. Публий Деций Мус, quinquevir mensarius в 352 г. до н. э.

4. Видимо, по ошибке вместо «Марций» — Гай Марций Рутил, диктатор 356 г. до н. э. и четырежды консул, победитель этрусков при Приверне, см. также Liv., VII, 38; Dion. Hal., XV, 3.

5. Т. е. рабов.

6. 340 г. до н. э.

7. Т. Manlius Imperiosus Torquatus, в фастах фигурирует как диктатор 353 и 349 гг. до н. э. и три раза как консул — последний раз в 340 г. до н. э. Капитолийские фасты упоминают также о его третьей диктатуре под 320 г. (CIL, I2, стр. 21).

8. Марк Помпоний у Cic., de off.. III, 112 и у Liv., VII, 4, 1.

9. См. Sall., Cat., 52, 30; Liv., VIII, 7; Val. Max., II, 7, 6; Oros., III, 9, 2.

10. 322 г.

11. Т. е. окрестности городка Фрегеллы (на левом берегу реки Лириса, близ современного Чепрано).

12. Ср. Liv., IX, 27; Diod., XIX, 2.

13. Через фециалов.

14. Ср. Liv., VIII, 39; IX, 1.

15. Речь идет о поражении римлян в Кавдинском ущелье в Самнии, близ современного Форкьи, в 321 г. до н. э.

16. Гай Понтий, сын Геренния Понтия.

17. Т. е. консулы.

18. 40<|>000 у Dion. Hal., XVI, 3. См. Н. Nissen, Der Caudinische Frieden, RM, N. F., XXV (1870), стр. 1 сл.

19. Укрепленный пункт в западном Самнии, между Капуей и Беневентом, на месте современного Монтезаркьо (Plin., NH, III, 105).

20. Ср. Liv., IX, 3.

21. Т. е. фециалов. Ср. выше, 4, 1; Liv., IX, 5.

22. Область сидицинов, части племени осков, была расположена между Латием и Кампанией.

23. Рукописи: [por}an — «недостатка».

24. Т. е. колонистов.

25. Ср. Strabo, V, 14, 12; Varro, LL, VII, 29.

26. Которые должны были быть оставлены как заложники.

27. Т. е. квесторы.

28. Таксиархами у Полибия и в другом месте у Аппиана называются центурионы, у Дионисия Галикарнасского, и Флавия Иосифа — военные трибуны, в данном случае подразумеваются, по-видимому, центурионы-примипилары, которых было как раз четыре по числу легионов двух консульских войск.

29. Описание последовавших за этим событий см. у Liv., IX, 6, сл.

30. 290 г.

31. Маний Курий Дентат, победитель самнитов в 290 г. до н. э. Ср. Val. Max., IV, 3, 5; Plin., NH, XVIII, 18; Front., Strat., IV, 3, 2.

32. 283 г.

33. Часть галльского племени сенонов, живших между Сеной и Луарой, переселившаяся в Италию в IV в. до н. э. и занявшая северо-восточное побережье Апеннинского полуострова, вплоть до Эсиса (Ptol., Geogr., III, 1, 19).

34. Другое чтение: Britt\mariw; вождь кельтов-сенонов, о котором см. еще Celt., 11.

35. Т. е. в Этрурии.

36. Публий Корнелий Долабелла, консул 283 г. до н. э.

37. Т. е. в Этрурии.

38. Domitius Calvinus Maximus, консул 283 г. вместе с Публием Корнелием Долабеллой.

39. 282 г.

40. См. Dio, фр. 39, 5; Zon., VIII, 2; Or., IV, 1, 1.

41. Этот вождь тарентинских демократов назван у Dion. Hal., XIX, 4, 4, Энесием; во всяком случае именно Энесию Дионисий приписывает прозвище Таиды.

42. Имя знаменитой в древности гетеры.

43. На восточном берегу Бруттия, в пятидесяти стадиях от Кротона (Strabo, VI, 1,11).

44. Ср. Dion. Hal., XIX, 13; Val. Max., I, 6, 6; Strabo, VI, 1, 4.

45. Ср. Dion. Hal., XIX, 5, 2.

46. Ср. Dion. Hal., XIX, 5; Polyb., I, 6, 5. Посольство Постумия относится к 281 г. до н. э.

47. Луций Эмилий Барбула, консул 281 г. до н. э.

48. Ср. Zon., VII, 2; Just., XVIII, 1,1; Strabo, VI, 3, 4; Plut., Pyrrh., 13.

49. 281 г.

50. 280 г.

51. Деций Юбеллий (как по Дионисию; в латинском начертании Вибеллий); по свидетельству Дионисия (XX, 4), кампанец по происхождению.

52. Дионисий Галикарнасский (XX, 5, 1) именует этого мессенского врача Дексикратом, сообщая в остальном рассказ, воспроизводимый Аппианом.

53. Деций владел Регием до 270 г. до н. э.

54. Т. е. на форуме.

55. Разночтение: [pimelvw — «очень строго».

56. 280 г.

57. Приближенный Пирра и, по Plut., Pyrrh., 14, блестящий оратор и дипломат.

58. Перед тем, до его слепоты, называвшийся Crassus (Front de aquaed., I, 5; ср. Suet., Tib., 2, с конъектурой Hirschfeld'a Claudius Crassus вместо Claudius Drusus, RE, III, 2, 2681, тем более обоснованный, что Друзов в республиканское время в роде Клавдиев не было), цензор 312 г. до н. э., прославившийся своей строительной и реформаторской деятельностью, консул 307 г. до н. э., позднее (год в точности неизвестен, см. Liv., X, 19, 17) также диктатор.

59. Публий Валерий Левин, консул 280 г. до н. э., под командой которого находились римские войска, посланные против Пирра (Plut., Pyrrh., 16).

60. По преданию, убитое Гераклом чудовище, у которого вместо каждой отрубленной головы вырастало две.

61. Тиберий Корунканий, консул 280 г. до н. э., вместе с упомянутым ранее Левином.

62. Т. е. из Этрурии.

63. По Plut., Pyrrh., 19 (ср. также Flor., I, 18; Amm. Marc., XVI, 10, 5), характеристика эта относится к римскому сенату, тогда как Юстин и Евтропий, подобно Аппиану, распространяют ее на весь город (Iust., XVIII, 2, 10: regum urbs; Eutr., II, 15: regum patria).

64. Римский праздник Сатурналий в декабре месяце.

65. Ср. выше, 10, 3 и прим.

66. 278 г.

67. 279 г. (Iust., XXIII, 2, 6; Diod, XXI, 16, 4; Polyb, XII, 5, 3).

68. Рукописи: Ланейя; она была выдана за Пирра Агафоклом в 295 г. до н. э. (Diod., XXI, фр. 2).

69. Ср. Gell, III, 8; Liv., 47, 6.

70. Ср. выше, 10, 4 и прим.

71. Ср. выше, 10, 4 и прим.

72. Осенью 278 г. до н. э. (Diod., XXII, 8).

73. Ср. также ниже, 12, 1. Пирр вернулся весной 275 г. до н. э. (Plut., Pyrrh., 23; Iust., XXIII, 5, 8).

74. 276 г.

75. Конъектура Schweighaauser'a: jenag}aiw — «наборам солдат».

76. Ср. Plut., Pyrrh., 24; Paus., I, 12, 5 сл.

77. Т. е. западных.

78. В некоторых рукописях глагол насильничать (|br}santew) отнесен к жителям Локров. За то время, пока Пирра не было в Италии, некоторые города, в частности, Кротон и Локры, вновь были завоеваны римлянами (Zon., VIII, 6).

ИЗ [КНИГИ] О ВОЙНАХ В СИЦИЛИИ И НА ОСТАЛЬНЫХ ОСТРОВАХ.

1. 252 г. до н. э.

2. Рассказ относится ко времени после 256 г. до н. э., но противоречит сообщению Полибия (I, 34 сл.). Ср., однако, Polyb., I, 39, 7 сл.

3. Гай Лутаций Катул, консул 242 г., победитель карфагенян в морском сражении при Эгатских островах 10 марта 241 г.

4. Выражение]pi braxyt]roiw, необычное в классической прозе, другими истолковывается: «не предъявляя римлянам очень широких условий», «в возможно короткий срок».

5. Ср. Cic., de off., III, 99 сл.; Gell., VII, 4,1 сл.; Liv., Ep., XVIII.

6. 264–241 гг. до н. э. Ср. Polyb., I, 63.

7. Тунет (Tunis).

8. Ср. Polyb., I, 83, 9 сл.

9. 214 г. до н. э.

10. 212 г. до н. э.

11. Марк Клавдий Марцелл, проявивший большую жестокость при взятии Леонтин в 214 г. до н. э. (Liv., XXIV, 30).

12. С римлянами.

13. За свои грабительские действия в Сицилии; ср. Liv., XXVI, 29, 4 сл.

14. Событие это должно быть отнесено к 211 г., когда, по взятии Сиракуз, Марцелл подчинил Риму и другие пункты восточной Сицилии (Liv., XXV, 40 сл.).

15. Марк Антоний в свою претуру (в 74 г. до н. э., Vell., II, 31,3) получил по распоряжению сената командование над силами, направленными для борьбы со средиземноморскими пиратами (Cic., in Verr., act. sec., II, 8; III, 213).

16. Эти переговоры должны были происходить в 69 г. до н. э. (Diod, XI, L, 3 сл.).

17. Квинт Цецилий Метелл, консул 69 г. до н. э.

18. Другой вождь критян, вместе с Ластеном сопротивлявшийся Антонию и Метеллу (Vell., II, 34).

19. В 67 г. до н. э. Помпей по lex Gabinia получил полномочия против пиратов (см. Plut., Pomp., 25), в 66 г. по olex Manilla ему были даны полномочия для войны с Митридатом.

20. Через своего легата Луция Октавия, с которым Метелл обошелся как с врагом.

21. В 62 г. до н. э.

22. Публий Клодий, квестор 61 г. до н. э. и народный трибун 58 г.

23. В честь богини Bona Dea (Cic., ad Att., I, 12, 3).

ВОЙНА С ГАННИБАЛОМ

1. В I Пуническую войну, в 246–241 гг. до н. э.

2. В 237 г. до н. э. (ср. Polyb., II, 1, 5).

3. Сатунтинцы.

4. Ср. Polyb., II, 13,7.

5. При осаде Гелики (Diod., XXV, 14) в 229/8 г. до н. э.

6. В 221 г. до н. э. (Liv., XXI, 2, 3).

7. Кельтский раб (по Polyb., II, 35, 2).

8. 220 г. до н. э.

9. Тотчас же после смерти Гасдрубала, т. е. в 221 г. до н. э. (Polyb., II, 36, 1).

10. Сагунтинцев; 219 г. до н. э.

11. 218 г. до н. э.

12. См. Ib., 1 сл.

13. Т. е. Галлией.

14. См. Celt., 1; Jll., 8.

15. Сын Луция Корнелия Сципиона, консул 218 г. до н. э.

16. Подобно Ганнибалу.

17. И его перейти.

18. Луций Манлий Вульсон, претор 218 г. до н. э.

19. Гай Атилий Серран, претор 218 г. до н. э.

20. Имеется в виду сражение при Верцеллах (Liv., XXI, 45, 3; Polyb., X, 3).

21. Конъектура Hermann'a.

22. Тиберий Семпроний Лонг, консул 218 г. до н. э. (Polyb., III, 41, 2 сл.; Liv., XXI, 17, 1 сл.).

23. 8 км.

24. 7 часов утра.

25. Вставка по конъектуре Schweighauser'a.

26. Т. е. легионов.

27. Эта рана была им получена (Polyb., X, 3, 4; Liv., XXI, 45, 3 сл.) при Верцеллах.

28. Речь идет о сражении у гавани Плаценции зимой 218–217 гг., ср. Liv., XXI, 57.

29. Ср. Liv., XXI, 17, 3; XXII, 36, 2; Polyb., III, 107, 10.

30. 217 г. до н. э. Гней Сервилий Гемин (Liv., XXII, 1, 4) и Гай Фламиний во второй раз; его первый консулат — в 223 г. до н. э. (RE, VI, 2 2497).

31. Назначение Сципиона в Испанию состоялось еще в 218 г., но поход Ганнибала заставил его вернуться назад. В 217 г. события в Италии вынудили сенат к продлению его консульских полномочий (Liv., XXII, 22, 1; ср. Polyb., III, 97, 1 сл.).

32. Ср. Liv., XXII, 7, 2; Polyb., III, 84, 7; 85, 1.

33. Т. е. Адриатическому.

34. Т. е. Этрурия.

35. Цизальпинская Галлия, или Gallia Citerior латинских авторов, организованная в самостоятельную провинцию во времена Суллы.

36. Непонятное чтение рукописей [lloyw Schweighauser заменяет словом polem}oyw, — «врагов». Mendelssohn — более удачным [ntip[loyw «противников».

37. Т. е. умбров.

38. Конъектура Cluver'a: «к Перусине». Плейстинское озеро локализуется близ современного городка Плестья в Умбрии.

39. Консула.

40. Тразименским.

41. Ср. Polyb., III, 85, 9 сл.; Liv., XXII, 6, 12.

42. Этрурию.

43. Ср. выше, 9, и прим.

44. Mendelssohn предлагал отнести p[no prou\mvw к этому «бою». Тогда перевод: «когда с обеих сторон начался бой с большим воодушевлением, Магарбал показался на вершине горы…»

45. Квинт Фабий Максим Веррукос, прозванный Кунктатором

46. Ср. Polyb., III, 88, 8

47. Марк Минуций Руф, приданный Фабию в качестве начальника конницы не обычным образом, по назначению самого диктатора, а по определению народного собрания (syn[rxvn еще до битвы при Геронии, Polyb., III, 87, 9; Liv., XXII, 8, 6; ср. Polyb, III, 103, 8).

48. Ср. Polyb., III, 104 сл.

49. См. Liv., XXII, 29, 7 сл.; 30; Plyt., Fab., 13, 1 сл.; Polyb., III, 106, 1.

50. Ср. Polyb., III, 92, 10 сл.

51. Геруний, или Героний, других авторов (Polyb., V, 108, 10), в Апулии (Liv. XXII, 18, 39), близ современного Кастель Драгонара.

52. Также Ауфидий (Ptol., III, 115), главная река Апулии, современная Офанто.

53. Марк Атилий Регул, назначенный Фабием на место умершего Фламиния. Ср. Liv., XXII, 26, 7; Polyb., III, 106, 2.

54. В начале 216 г. до н. э. (Polyb., III, 106, 1).

55. См. выше, 10 сл.

56. 216 г. до н. э.

57. Английский переводчик понимает: «И бездействием вследствие опустошения полей» (?).

58. В Апулии, на правом берегу Ауфида, недалеко от Адриатического побережья. По Полибию (III, 107, 9 сл.), римляне имели под Каннами около 90.000 войска, по Ливию (XXII, 26, 3) — 87.200.

59. Ганнибал занимал акрополь Канн (Polyb., III, 107, 2).

60. Ряд конъектур: Schweighauser: «вышколенным войной и возгордившимся победами»; Nauck: «вступать в сражение с этим храбрым войском, вышколенным…»

61. Т. е. представители всаднического сословия.

62. 3–6 часов утра.

63. Ауспиции.

64. Эти слова у некоторых ученых вызывают сомнения.

65. Палатку консула.

66. Т. е. тяжеловооруженная пехота обоих войск.

67. Английский переводчик переводит: «около второго часа», т. е. примерно в восьмом часу утра; в этом случае у Аппиана получается противоречие с началом главы, где он указал, что удушливый ветер, которого ждал Ганнибал, подымается около полудня.

68. См. выше, 20.

69. 8 часов утра. Ср. выше, 20, где говорится, что сражение началось после полудня.

70. 8 часов вечера.

71. По словам Полибия (III, 117, 4), число убитых достигало 70.000 и в плен попало около 10.000 (III, 117, 3). Ливий (XXII, 49) насчитывает более 47.000 убитых и 4.500 пленных.

72. См. Plut., Pyrrh., 21.

73. Один из древнейших римских анналистов — Квинт Фабий Пиктор, бывший, видимо, во время II Пунической войны одним из децемвиров sacris faciundis (см. Lib., XXII, 57, 5).

74. Ливий (XXIII, 57, 10) сообщает о наборе 8.000 сильных юношей из рабов, выкупленных на общественный счет ввиду недостатка солдат.

75. Марк Клавдий Марцелл, знаменитый полководец, и Публий Фурий Фил преторы 216 г. до н. э.

76. Некоторые после этого слова прибавляют: «попавших в рабство». Mendelssohn одобряет эту конъектуру.

77. Греческая колония в Бруттии на берегу Тарентского залива.

78. Племянника своего, о котором см. выше, 20.

79. 215 г. до н. э.

80. Колебание рукописей (toso|sde и toio|sde); во втором случае перевод: «таких же по качеству».

81. Арпы ('Arpoi) в Апулии, к востоку от горы Гаргана. Город, по преданию, назван был Диомедом 'Argow [ppion (см. Serv., ad Aen., XI, 246), откуда будто бы произошло и его другое, нумизматически не засвидетельствованное, наименование 'Arg\rippa.

82. 213 г. до н. э.

83. Конъектура Nauck'a: «что исправил…»

84. Квинт Фабий Максим, сын Фабия Максима Кунктатора, консул 213 г.; ср. Liv., XXIV, 45, 1 сл.; XXV, 15, 1; Front., Strat., III, 9, 2.

85. 212 г. до н. э.

86. Под этим именем он фигурирует также у Front., Strat., III, 3, 6; 17, 3; у Polyb., VIII, 26 сл. и Liv., XXV, 7, 10 — Филемен.

87. В рукописи «Юнию», по-видимому, описка, вместо «Ливию», как звучит имя префекта римского гарнизона в Таренте у Полибия (VIII, 27, 7) и Ливия (XXV, 7, 20), которые расходятся, однако, относительно его praenomen'a. Полностью имя его засвидетельствовано лишь у Liv., XXVII, 34, 7: Marcus Livius Macatus.

88. Греческий город, ахейская колония на Тарентском заливе, на месте современного Торре ди Маре, основанный около 700 г. до н. э.

89. См. о нем выше, 20; 29.

90. Место считается испорченным и вызвало ряд конъектур и вставок, как кажется, ненужных, если иметь в виду стиль Аппиана.

91. Об этих мостах или мосте, соответствующем современному Понто ди Наполи, соединяющему Маре грандо и Маре пикколо тарентского порта, упоминает Страбон (VI, 278); о существовании его можно заключить также из Polyb., VIII, 36, 5 сл.

92. Добавлено по конъектуре Mendelssohn'a.

93. Жители греческой колонии, основанной в 443 г. до н. э. на луканском берегу, у современной Терра Нуова.

94. Римский Брундисий (современный Бриндизи), крупный порт на Адриатическом берегу в Калабрии, город саллентинов, позднее колонизованный греками и, по преданию, основанный Диомедом (Iust., XII, 2).

95. 211 г. до н. э.

96. Греческий город на Тарентском заливе, к югу от Метапонта, на месте современного Поликоро, основанный тарентинцамн (Diod., XII, 36).

97. Переведено по конъектуре; рукописи: «тарентинцами».

98. Тиберий Семпроний Гракх, консул во второй раз в 214 г. до н. э. Поскольку он назван у Аппиана проконсулом, событие это должно относиться к 212 г. до н. э. (Liv., XXV, 17, 3 сл.; ср. Kahrstedt, Gesch. d. Karthag., III, 1913, стр. 263).

99. У Liv., XXIV, 16, 5, Флав (Flavus); ср. Val. Max., I, 6, 8.

100. Текст дает: «похоронил» (]uace), но, по-видимому, тут имеется в виду сожжение.

101. Этот Ганнон не идентичен ранее упоминавшемуся племяннику Ганнибала. См. о нем ниже, 43.

102. Приток Вольтурна, современная Калоре.

103. 212 до н. э.

104. Переведено по конъектуре; рукописи говорят о Клавдии и Аннии. Квинт Фульвий Флакк в третий раз и Аппий Клавдий Пульхр, консулы 212 г., полномочия которых были продлены на следующий год для окончания осады Капуи (Liv., XXV, 43, 13).

105. 400 м.

106. Церрин Вибеллий Таврея (Liv., XIII, 47, 8).

107. Ливий относит эпизод о Таврее и Клавдии Аселле к 215 г. до н. э. Под 212 г. (XXV, 18, 4 сл.) он рассказывает другой эпизод, в котором речь идет о единоборстве под стенами Капуи Тита Квинктия Криспина и кампанца Бадия. Клавдий Квадригарий (fr. 56 Р) знает подобный последнему эпизод, где фигурируют Таврея и некий Арторий.

108. 211 г. до н. э.

109. 6,4 км.

110. В рукописях колебание между Аниентом и Аниеном; последнее наименование представляет собой более древнюю форму наименования реки, называвшейся позднее Анионом (ср. RE, I, 2, 2211), притока Тибра в Лации, современного Тевероне или Аниене.

111. Т. е. эквов. Горное племя в средней Италии, находившееся в период ранней республики во враждебных отношениях с Римом и окончательно покоренное в 304 г. до н. э. Семпронием Софом (Diod., XX, 101).

112. Альба Фуцента, на границе области марсов, в качестве римской колонии под этим именем известна со времени окончания II Самнитской войны (304 г. до н. э.).

113. Греческое 'Albhse`w происходит, очевидно, от латинского Albenses.

114. См. Her., IV, 108.

115. В рукописи и здесь и далее: «Клавдий Флакк».

116. Летом 211 г. до н. э

117. Ср. Liv., XXVI, 6, 11, сл., где речь идет о подобном приеме, употребленном при осаде Капуи карфагенянами.

118. Конъектура Nauck'a: «придя, в беспорядок» ([takto~ntew).

119. Ср. Liv., XXVI, 8, 1 сл.; Polyb., IX, 5, 1 сл.

120. См. о нем выше, 36; Liv., XXVI, 1, 2.

121. Рукопись «Ботой», конъектуры: «Бостой», «Бостаром»; также Бостар у Liv., XXVI, 5, 6.

122. 210 г. до н. э.

123. Эта фраза вызвала ряд конъектур: «которая составляет крайнюю часть Италии»; «которая составляет часть древней Италии»; «которая составляет часть Италии, которая только одна так и называлась»; «которая составляет предел Италии».

124. Крепость неподалеку от Регия, вероятно, идентичная Исии Диодора XXXVII, 2, 13.

125. Конъектура Palmer'а; рукопись: «Салатии». Также сальпия (Vitr. I, 4, 12) и Элипия (у греческих авторов), родосская колония близ современной Поста ди Сальпии, к югу от Арп.

126. Ср. Liv., XXVI, 38, б сл.

127. Гней Фульвий Центумал, консул 211 г., военные полномочия которого были продлены на 210 г. — время, к которому должны быть отнесены описываемые события. Ср. Liv., XXVI, 28, 9.

128. Иначе Гердонию, апулийское укрепленное поселение (Plin., NH, III, 105) на месте современной Ордоны, существовавшее, судя по керамическим находкам (RM, 1908, стр. 184), уже в V в. до н. э.

129. Ср. Liv., XXVII, 1, 4 сл.

130. Осский город близ тирренского побережья между Неаполем и Капуей, у современной Аверсы.

131. Т. е. на территорию Атоллы, оставшуюся свободной после переселения ателаев в Фурии.

132. Ср. Diod., XIX, 65; Liv., XXVII, 3. Нуцерия была расположена неподалеку от побережья, на реке Сарне, близ современной Ночеры.

133. Вероятно, идентична с Авлоном, местностью близ Тарента (Hor., Carm., II, 4, 16).

134. Об этом военачальнике Ганнибала, имя которого известно и в связи с более ранними эпизодами II Пунической войны, см. у Ливия (XXII, 15, 5 сл.; 49, 13 сл.; 58, 7), по словам которого он погиб при взятии Тарента римлянами (XXVII, 16).

135. 209 г. до н. э.

136. Город в Апулии на Ауфиде, современная Веноза (см. Liv., XXVII, 10, 20).

137. См. выше, 27.

138. Тит Квинктий Криспин, консул 208 г. до н. э. (Liv., XXVII, 22, 1).

139. 208 г. до н. э.

140. По Polyb., X, 32, 1 сл., Марцелл был убит в засаде близ Петелии, откуда товарищ его Криспин ускользнул, тяжело раненный.

141. См. выше, 45 и прим.

142. Ср. Liv., XXVII, 28, 4 сл.

143. 207 г. до н. э.

144. Марк Ливий Салинатор и Гай Клавдий Нерон, консулы 207 г. до н. э.

145. Sena Gallica, укрепленный город на умбрском берегу Адриатики, при устье одноименной реки Sena (Ptol., II, 19, 1).

146. Ср. Liv., XXVII, 43 сл.; Polyb., XI, 1, 5 сл.

147. Военных.

148. См. выше, 20.

149. Консулы 205 г. до н. э. Публий Лициний Красс и Публий Корнелий Сципион, руководивший военными операциями в Испании в 211–206 гг. до н. э.

150. Легат Сципиона, о действиях его см. также Liv., XXIX, 8 сл.

151. По Liv., XXIX, 22, 9 и Diod., XXVI, 4, 6, Племиний умер в тюрьме своей смертью.

152. 204 г. до н. э.

153. Главный город Бруты, современная Консенца (Plin., NH, III, 72).

154. White считает возможным, наряду с буквальным, другой перевод: «на небе».

155. Децемвиры.

156. Progenies, т. е. вероятно, внучка Аппия Клавдия Цека (Cic., Cael., 34). Основанием для излагаемого Аппианом анекдота, расцвеченного также поэтами (Ovid., Fasti, IV, 305 сл.), послужил факт, переданный у Liv., XXIX, 14, 12.

157. Конъектура; рукописи: «относительно своей виновности».

158. «Остроносый» (Arn., VI, 10).

159. Wesseling (на основании Diod., II, 605) делает поправку: «руками лучшего мужа и женщины». Об этом эпизоде ср. Liv., XXIX, 14, 8 сл.

160. Ср. выше, 29.

161. 203 г. до н. э.

162. Ср. Liv., 34.

163. Последние слова от «напавший» Mendelssohn считает подозрительными.

164. Т. е. провинциями.

165. После этого в рукописях следует крайне неясная фраза «и в этой войне карфагенян было пятьдесят два года» Некоторые хотят, исправляя ее, истолковать так. «затем эта вторая война римлян с карфагенянами шла еще два года и закончилась миром, продолжавшимся пятьдесят лет».

СОБЫТИЯ В ЛИВИИ

Текст приводится по изданию: Аппиан. Римские войны. Изд-во «Алетейя», 1994

1. Дата, восходящая к Филисту Сиракузскому (Eus., Chron., стр. 51 Sch.) и Эвдоксу Книдскому (см. Schol. ad. Eur. Troad., 220) — авторам IV в. до н. э.; на основании расчетов Евсевия основание Карфагена следует отнести к 1213 г. до н. э.

2. Набранное курсивом — дополнение Schweighauser'a и Mendelssohn'a. Имеется в виду тот же Филист Сиракузский, на которого прямо ссылается Евсевий (Chron., стр. 50 Sch.).

3. Согласно Юстину (XVIII, 4 ся.), дочь царя Тира Мутто (Метрес у Serv., ad. Aen., I, 343).

4. Т. е. шкура. Подобное значение слово это могло иметь только по-гречески (B|rsa), по-финикийски же оно должно было означать «крепость», «укрепленное место». См. Meltzer, Gesch. d. Karthager, I, 1879, стр. 42; II, 1896, стр. 192.

5. В 241 г. до н. э. Если приведенный расчет относится к Риму, то основание Рима должно падать примерно на 941 г. до н. э. (ср. выше Арр., Praef., 6). Однако он может относиться и к Карфагену (ср. Lib., 1).

6. См. выше, Hann., 55.

7. V книга «Римской истории» Аппиана.

8. VI книга «Римской истории» Аппиана.

9. VII книга «Римской истории» Аппиана.

10. 256 г. до н. э.

11. Т. е. во время I Пунической войны.

12. См. выше, Sic., 2, 1 и прим.

13. Ср. Polyb., I, 31, 2.

14. В действительности этот Ксантипп был простым наемником (ср. Polyb., I, 32, 1 сл.).

15. Поражение Регула относится к 255 г. до н. э.

16. Географическая обстановка этих событий далеко не ясна. Упомянутое у Аппиана озеро отождествляется обыкновенно с Тунисским (см. Meltzer, Gesch. der Karth., II, 303; ср. Gsell., Hist. anc. de I'Afr. du Nord, III, 1929, стр. 86, где приведены соображения относительно отождествления упомянутой у Аппиана реки).

17. 2000 по Polyb., I, 34, 9.

18. Клупею. Так назывались мыс на североафриканском побережье к западу от мыса Меркурия (Ptol., IV, 3, 8), близ современной Келибии (Tissot, Geographie comparee de l'Afrique, II, 1886, стр. 136), и одноименный ему город, заложенный или лишь названный так Агафоклом (Strabo, XVII, 314; ср. Proc., Vand., II, 10).

19. 250 г. до н. э.

20. Ср. выше, Sic., 2, 1.

21. Эту легенду, на существование которой намекает Полибий (I, 36, 2 сл.), передавал также Кассий Дион (Zon., VIII, 13).

22. 241 г. до н. э.

23. См. Sic., 2, 2 сл.

24. Так называемая Ливийская война (241–238), о которой подробно сообщает на основании Филина Полибий (I, 65 сл.).

25. Ср. Polyb., I, 83, 5 сл., откуда видно, что карфагеняне захватили италийских купцов, торговавших с ливийцами, в плен, а потом, по настоянию Рима, обещавшего не допускать подобной торговли впредь, отпустили их на родину. У Аппиана, как и всегда, резко антипуническая версия.

26. 238 г. до н. э. Ср. Polyb., I, 88, 9 сл., откуда видно, что Сардиния была захвачена римлянами после восстания наемного карфагенского гарнизона в 238 г., а пеня в 1200 талантов была уплачена Карфагеном в результате попытки удержать Сардинию за собой.

27. Относительно договора об уступке Сардинии см. Zon., VIII, 18.

28. К этому месту Mendelssohn делает такое примечание: «В шестой главе должно было излагаться то, что Аппиан намеревался сказать о предполагавшихся или состоявшихся экспедициях в Африку Тиберия Семпрония Лонга (консула 536 [218] г.) и других римских вождей до Публия Корнелия Сципиона: см. Ib., 14. Однако не должно думать поэтому вместе с Keller'ом, De Iuba Appiani Cassiique Dionis auctore, Marb., 1872, стр. 29, что это место испорчено; скорее всего обещание было забыто».

29. Сагунтинцы.

30. Т. е. Эбро. Такое обещание было дано Гасдрубалом римскому посольству в Испании в 226 г. до н. э. (Polyb., II, 3, 7).

31. 210 г. до н. э.

32. Ср. выше, Hann., 56 сл.

33. 205 г. до н. э.

34. Ср. выше, Hann., 54.

35. Ср. Liv., XXVIII, 45 сл.

36. Ср. Liv., XXVI, 19 сл.: Dio, фр. 57, 38.

37. Ср. Liv., XXIX, 1 сл.

38. Таково чтение лучших рукописей; в других рукописях и старых изданиях обычно: «Гискона». Карфагенский полководец, командовавший военными силами в Испании, а после переправы Сципиона в Африку в 204 г. до н. э. назначенный главнокомандующим всеми карфагенскими силами (Liv., XXIX, 35, 5 сл.).

39. Лигурии. О действиях Магона ср. выше, 7.

40. Конъектура Schweighauser'a; рукопись: «предвидя».

41. Царь нумидийского племени массесилов, соседствовавших с маврами.

42. Нумидийское племя, границы которого простирались от массесилов до Стеки, соприкасаясь, таким образом, с владениями Карфагена (Strabo., XVII, 3, 13).

43. Массинисса латинских авторов; имя должно быть сопоставлено с племенными наименованиями массилиев и массесилов.

44. См. у Ливия (XXVI, 48 сл.), соответственно которому союз Сифакса с Римом должен быть отнесен к 213 г. до н. э., к моменту проникновения Гнея и Публия Сципионов в южную Испанию.

45. Имеются в виду переговоры Массиниссы с Силаном, которого послал Сципион (см. Liv., XXIV, 16).

46. При чтении syxnvw — «часто»; Mendelssohn предлагает: e|xervw «спокойно», «удачно».

47. 204 г. до н. э.

48. По сообщению Liv., XXIX, 25, 2, Сципион отбыл в Африку с 35.000 войска, цифра, которую принимает Kahrstedt, Gesch. d. Karth., III, 1913, стр. 542.

49. При чтении |pagag]suai; при чтении]pagag]suai (как издавалось до Mendelssohn'a) просто «заключить». Место вызвало много конъектур.

50. Liv., XXIX, 35: 30.000 пехоты и 3.000 конницы. По Kahrstedt'у, ук. соч., I, 543 — более 30.000.

51. Агафокл 317–289), выходец из низших слоев свободного населения, сиракузский тиран, был смелым полководцем и в 311–307 гг., переправившись в Африку, воевал с карфагенянами. Башня Агафокла (или остатки его укрепленного лагеря) находилась к юго-востоку от Утики, близ Мензель Гула (Kromayer, Ant. Schlachtfelder, III, 1922, стр. 581).

52. _w при чтении]vw; — «пока».

53. Ср. Liv., XXIX, 34, 1.

54. При переводе использована конъектура Reiske и Mendelssohn'a: ]pani\nti.

55. Вероятно, идентичен городу Салека у Liv., XXIX, 34, 6, расположенному у современного пункта Дар Бобра (Tissot, Geogr. comp. de l'Afrique, I, 1884, стр. 552; ср. Gsell, ук. соч., III, 218).

56. 203 г. до н. э.

57. Из других источников не известен; ближайшему отождествлению не поддается. Где-либо неподалеку от Утики. Ср. RE, VIA, I, 315.

58. Эти божества, известные как ипостаси или спутники Ареса уже с гомеровских времен, фигурировали нередко и в латинском эпосе (Val. Flacc., II, 204 сл.).

59. Около 2 часов ночи.

60. Ср. выше, 7; 9.

61. Ср. Liv., XXX, 3, 1 сл; ср. Kahrstedt, ук. соч., 549.

62. Ни Полибий (XIV, б, 2), ни Ливий (XXX, 17, 1) не называют по имени этого города, указывая в то же время на его близость к Утике. Gsell., ук. соч., III, 227 сл., отождествляет его с Генхир Бу Джава, расположенным к юго-западу от Утики.

63. Об этом факте, не известном Полибию и Ливию, сообщает лишь Кассий Дион (Zon., XII, 8), соединяющий в одно, подобно Аппиану, разгром Сципионом лагеря Гасдрубала близ Утики и сражение на «Больших полях» (Polyb., XIV, 8, 2), о котором у Аппиана ничего не говорится. Ганнон, сын Бомилькара, должен быть идентичен с упоминавшимся Hann., 20, племянником Ганнибала Ганноном (ср. RE, VII, 2, 2357).

64. Ср. Polyb., XIV, 9 сл.; Livё XXX, 9 сл.

65. Гай Лелий, один из видных помощников Сципиона, использовавшийся им то в качестве командующего флотом (Liv., XXVI, 49, 4), то в качестве легата (XXVI, 51, 1).

66. Т. е. подданных Сифакса.

67. Укрепленный город в Нумидии, на левом берегу реки Амисага, на месте современной Константины, столицы Нумидийского царства, созданного Сифаксом (Liv., XXX, 12).

68. Дочь Гасдрубала, сына Гескона, помолвленная с Массиниссой, но выданная замуж за Сифакса (см. выше, 10; ср. Diod., XXVII, 7; Polyb., XIV, 1, 4; 7, 8).

69. Буквально: «бабенка».

70. Her., I, 88 сл.

71. Полибий утверждает, что Сифакс умер после триумфа Сципиона, в котором он фигурировал вместе с прочими пленниками (в 201 г. до н. э.). Однако этому противоречит сообщение Ливия (XXX, 45, 2), соответственно которому он умер до этого в Тибуре.

72. Скорее всего Hippo Diarrhytus, расположенный к западу от Утики, см. о нем ниже, 111; 135, где он фигурирует под именем Гиппагреты (Гиппакрит Полибия, I, 70, 9). У других авторов нет сообщений об этом предприятии Сципиона. Ср. Gsell, ук. соч., III, 236, прим. 1.

73. Гасдрубала, см. Hann., 58.

74. Речь идет о рве, ограничивавшем основную территорию Карфагена, существовавшем в эпоху Ганнибаловой войны (по свидетельству Эвмаха, FHG, III, 102) и вырытом, быть может, еще в эпоху Гамилькара Барки (Nep., Ham., II, 5). Ср. Gsell, II, 1929, стр. 101 сл.

75. По Полибию (XV, 7, 8) и Ливию (XXX, 16, 10), 5000 талантов.

76. Крупный город, финикийская колония на Бизакенском берегу, к югу от Карфагена, Plin., NH, V, 25.

77. У других авторов не упоминаются. Быть может, этого царька, называя его Тихеем, имеет в виду Полибий (XV, 3, 5 сл); ср. Gsell, III, 251, 255.

78. Идентичен, видимо, Мазетуллу Ливия (XXI, 31), находившемуся на стороне Массиниссы в его борьбе с Сифаксом.

79. Ср. Liv., XXIX, 33, 2. По Кассию Диону (Zonё IX, 13), он попал в плен вместе с отцом.

80. Город во владениях Массиниссы. У других авторов не упоминается. Ср. RE, дополнительный том VI, 642.

81. Т. е. рынком жителей Нарки.

82. Boyl{: речь идет, скорее всего, о совете трехсот, который Полибий обозначает словом s~gklhtow (X, 18, 1), а Ливий называет сенатом (XXX, 16, 3), в отличие от совета в более узком смысле слова (из 30 членов), упоминаемого ниже (Liv., 30) и именуемого греческими авторами geroys}a; Ливий (там же) говорит о нем как о triginta seniorum principes.

83. Вожди антибаркидской партии в Карфагене. Ср. ниже, 49; Polyb., I, 67 сл. Liv., XXX, 42 сл.

84. 202 г. до н. э.

85. Местоположение древней Замы, около которой произошло знаменитое сражение, неизвестно в точности, прежде всего потому, что античная традиция (подтверждаемая эпиграфическими находками) знает по крайней мере две Замы в Северной Африке (см. Gsell, III, 255 сл). Вероятнее всего, сражение Сципиона с Ганнибалом имело место или у современной Джамы, где локализуется обычно Zama Regia, столица Юбы (Vitr., VIII, 3, 24), или у Сиди Амор эль Джедиди, где найдена была надпись (CIL, VIII, 12018) с упоминанием colonia Zamensis.

86. Рассказ Аппиана отличается здесь особенно резко от повествований Полибия и Ливия. В частности, он упоминает о битве при Заме как о незначительном столкновении конницы; описывая ниже сражение, известное под этим именем (Nep., Hann., VI, 3) и определившее исход африканской кампании Сципиона, он называет его сражением при Килле (Арр., Lib., 40), тогда как Полибий (XV, 5 сл.) и Ливий (XXX, 29, 9) называют пункт, у которого расположился лагерь Сципиона, Маргарон (Наркара). Что касается до сражения при Заме, то Ливий, подобно Непоту, упоминает сражение при Заме, тогда как у Полибия оно не фигурирует.

87. Этот называемый в тексте хилиархом, военачальник Сципиона ближе не известен.

88. Ср. выше, 31, рассказ о перемирии, заключенном Сципионом с Карфагеном, дублетом чего, скорее всего, является настоящее сообщение.

89. См. версию Кассия Диона (Zon., IX, 13).

90. P[ruow или P[ruon ближе не известен, локализуется где-либо неподалеку от Замы.

91. Следует обратить внимание на то обстоятельство, что Полибий, называя у места расположения лагеря Сципиона город Маргарон, приводит, однако, то же сообщение, что и Аппиан — ниже, в этой же главе — о преимуществах позиции Сципиона в отношении питьевой воды (Polyb., XV, 5, 14). Наименование K}lla тождественно, может быть, с именем некоего древнего пункта, расположенного недалеко от Джамы, где была найдена надпись с упоминанием Chellenses Numidae (CIL, VIII, 16352). Ср. Gsell, III, 263.

92. Расчеты Полибия согласуются с этими данными (XV, 14, 9).

93. Цифра эта преуменьшена и противоречит, во всяком случае, в отношении конницы, сказанному в конце этой же главы, где говорится, что Сципион, расположив свою конницу по флангам и в арьергарде, имел при себе еще 2300 всадников.

94. У других авторов не засвидетельствован.

95. Гней Октавий, военный трибун 216 г. и претор 205 г. до н. э. (Liv., XXVIII, 38, 11), отличившийся в битве при Каннах и во время преторства в Сардинии в 203 г. (Liv., XXVIII, 46, 11). Вряд ли он, однако, командовал левым флангом при Заме, ибо засвидетельствовано, что Лелий (см. о нем выше, 26) командовал конницей на левом фланге (Polyb., XV, 9, 8; Liv., XXXIII, 2, 16).

96. Ближе не известен.

97. См. о нем выше, 36.

98. Это слово уничтожает Ниппердей; подразумеваются, конечно, римляне.

99. У других авторов не упоминается. Должен быть локализован где-либо на полпути между Замой и Гадруметом, т. е. в районе Зевгитанских гор.

100. См. выше, 33.

101. Полибий говорит всего о 1500 (XV, 14, 5).

102. См. о них выше, 34.

103. Вместо p\leiw есть конъектура pollo} — «многие».

104. Конъектура Mendelssohn'a; издания вслед за Schweighauser'ом: ]p}desue «прибавьте сюда»; рукописи: |pe}desue, |peidesuai.

105. Некоторые рукописи: «ваши послы были еще у нас».

106. См. выше, 32.

107. Эту же цифру называет и Полибий (XV, 18,7). Эвбейский талант равняется 5/6, эгинского таланта, составлявшего 26,2 кг серебра.

108. Ср. сообщения Полибия (XV, 18, 3 сл.) и Ливия (XXX, 37, 2 сл.), между которыми имеются незначительные расхождения.

109. Из предшествующего явствует, что город этот, наименование которого читается также Бартама, должен был находиться близ Гадрумета. Ср. Gsell, III, 281, прим.5.

110. Ср. Liv., XXX, 36, 3.

111. Консул 201 г. до н. э. вместе с Публием Элием Петом, Liv., XXX, 40, 5.

112. Вероятно, Квинт Цецилий Метелл (Liv., XXX, 23, 3 сл.), бывший главой партии Сципиона в сенате.

113. Ср. выше, 54.

114. Ср. выше, 33.

115. Публий Корнелий Лентул, претор 214 г., управлявший Сицилией.

116. Т. е. жителей Сагунта (Закинфа), греческой колонии в Тарраконской Испании, на месте современного Мурвиедро, ср. Ib., 10 сл.; Liv., XXI, 15.

117. См. выше Hann., 49; Liv., XXVII, 3.

118. Т. е. города Ацерры в Кампании (современная Ачерра), Liv., XXIII, 17.

119. По данным других авторов, Гней Корнелий Сципион Асина, консул 260 г. до н. э., командовавший римским флотом и попавший в плен при Липарских островах (Polyb., I, 21, 4 сл.; Liv., Ep., XVII).

120. Ср. Polyb., I, 21, 7; VIII, 1, 9.

121. См. выше, 4.

122. Марк Порций Катон Старший, цензор 184 г. до н. э.; ср. Liv., XLV, 25; Gell., NA, VII, 3. Но, как известно, Катон высказывался за уничтожение Карфагена (см. ниже, 69).

123. 201 г. до н. э.

124. Здесь Аппиан от описания римского триумфа вообще (ср. его же описание триумфа Помпея, Mithr., 117) переходит к описанию триумфа Сципиона.

125. Ср. Her., I., 94.

126. А именно ее третий год, соответствующий 201–200 гг. до н. э.

127. Ср., однако, следующую главу.

128. 193 г. до н. э.

129. Ср. выше, 49.

130. См. о нем еще ниже, 70, а также Polyb., XXXVII, 10, 2.

131. Т. е. Гамилькар Самнит и Карталон.

132. Имеется в виду так называемая II Кельтиберийская война, точнее ее первая фаза (153–151 гг. до н. э.). Ср. RE, XI, 1, 154.

133. Т. е. отличные от тех кельтиберов, с которыми воевали римляне.

134. Этот Карталон боэтарх, т. е. начальник над вспомогательными войсками, не идентичен названному выше Карталону — вождю демократической партии, см. о нем еще ниже, 74.

135. См. Polyb., XIV, 7, 9; отождествляется с современной местностью Сук эль Арба в бассейне реки Меджерды.

136. Туска отождествляется с Туггой латинских надписей (CIL, VIII, 15502). Ср. Ptol., IV, 3, 7, современная Дугга; ср. Gsell, III, 321.

137. В 153 г. до н. э. (Liv., Epё XLVIII; ср. Plut., Cato Maior, 26).

138. Публий Корнелий Сципион Насика Коркул, цензор 159 г. до н. э., возглавлявший римское посольство в Карфаген в 152 г. до н. э. (Liv., Ер., XLVIII; Zon., IX, 26).

139. 152 г. до н. э.

140. Второй по старшинству сын Массанассы. См. о нем у Полибия (XXXIV, 16), знавшего его лично.

141. Старший сын Массанассы (Zon., IX, 27).

142. В 150 г. до н. э. Положение этого города, судя по этимологии его греческого наименования находившегося где-либо в горах, ближе не известно. Ср. Gsell, I, 109.

143. См. о нем ниже, а также Zon., IX, 26.

144. Другое чтение Гагасис, ср. RE, IV, 1, 474.

145. Ср. ниже, 72 сл., где упоминаются перебежчики.

146. Публий Корнелий Сципион Эмилиан, прозванный Африканским, прибывший в Африку в 150 г. до н. э.

147. Ср. Арр., Ib., 69.

148. Эмпорием, или Эмпориями (Polyb, III, 23, 2), назывались ливийские поселения на Малом Сирте, начало борьбы за которые между Карфагеном и Массиниссой должно быть отнесено к 161 г. до н. э. (XXXI, 21; ср. Kahrstedt, III, 592 сл.).

149. Ср. Liv., Ep., XLIX.

150. Весной 149 г. до н. э. (Polyb., XXXVI, 11, 2).

151. Ср. Diod., XXXII, 3.

152. Ср. Polyb., XXXVI, 3, 1.

153. Ср. Liv., Ер., XLIX.

154. 'Hmiol}ai — легкие (обычно разбойничьи) суда, лишь половина палубы которых была занята гребцами.

155. Ср. Cic., De re publ., VI, 9.

156. Ср. Polyb., XXXVI, 4, 4 сл.; Diod., XXXII, 6, 1.

157. Легаты.

158. Военные трибуны.

159. Ср. выше, 72.

160. Публий Корнелий Сципион Назика Серапион, сын упомянутого выше, 69, Сципиона Назики, и Гней Корнелий Сципион Испанский, названный у некоторых авторов по отцу Hispalus (Val. Max., I, 3, 3).

161. У Diod., XXXII, 6, 3, ошибочно Бланнон; ближе не известен. Имя засвидетельствовано пуническими надписями. См. Gsell, Histoire ancienne de l'Afrique du Nord, III, 349, прим. 6.

162. Подразумеваются Филипп V, Антиох III и Персей; ср. Арр., Syr., 22; Liv., XLIII, б, где идет речь об участии карфагенян в войнах против названных царей.

163. Альба Лонга — по преданию, древнейший город Латия и центр Латинского союза, разрушенный при Тулле Гостилии.

164. 20 км.

165. 25 км.

166. Ср. Diod., XXXII, 6, 3; Liv., Ep., XLIX.

167. Ср. Zon., IX 2б.

168. См. выше, 74; 80.

169. У других авторов не упоминается. См. о нем еще ниже, 111.

170. Ср. Strabo, XVII, 3, 15, где приведены несколько отличные данные.

171. Schweighauser U[co], sajo~.

172. Последний из названных пунктов (Liv., XXXIII, 48) был расположен близ Тапса. Все четыре упомянуты в надписи (CIL, I, 200), перечисляющей общины, дружественные Риму во время III Пунической войны.

173. Упомянутый Аппианом полуостров — современный мыс Сиди бу Саид в Тунисском заливе. Ср. описание положения Карфагена у Polyb., I, 73, 4 сл.

174. По-гречески «шкура», но слово не греческое, ср. выше, 1, а также Iust., XVIII, 5, 9. Бирса была расположена на нынешнем холме Св. Людовика, см Gsell, ук. соч., II, 9.

175. 15 м.

176. 400 м.

177. 8,5 м.

178. Ср. описание укреплений Карфагена у Polyb., I, 73, 4 сл. См. также еще ниже, 98.

179. 22 м.

180. Ср. описание карфагенского порта у Strabo, XVII. 3, 14, а также у Diod., III, 44, 8. Об отождествлении описанных Аппианом военной и торговой гаваней Карфагена с современными археологическими остатками см. RE, X, 2, 2180 сл.; Beule, Fouilles a Carthage, P., 1860, стр. 99 сл.

181. У Polyb., XXXVI, 8, 1 сл., Гамилькар; ср. Diod., XXXII, 17. Описываемые события относятся к осени 148 г. до н. э.; позднее (см. ниже, 107) он перешел вместе с 2200 всадниками на сторону римлян и в начале 147 г. сопровождал Сципиона Эмилиана в Рим (см. ниже, 109).

182. Относительно топографических подробностей см. Gsell. III, 355 сл.

183. Главной звездой этого созвездия является Сириус, восходящий близ времени летнего солнцестояния, перед началом наибольшей жары. Ср. Diod., I, 19; XVII, 7; Polyb., I, 47.

184. Осенью 148 г. до н. э. Ср. Gsell, III, 357, прим. 6.

185. Ср. выше, 97.

186. О Гимильконе Фамее и его взаимоотношениях со Сципионом Эмилианом см. также Polyb., XXXVI, 8, 1–2; Diod., XXXII, 7.

187. Около 640 человек.

188. Неферис — хорошо укрепленный и окруженный бурной рекой город на юге Тунисского залива у Хеншир-бу-Бекера. О походе Сципиона на этот город см. также Dio., фр. 69, 1–6.

189. Ливий передает, что отрезаны были две когорты, Варрон, согласно Plin., NH, XXII, 13, 3, что их было три. Плиний сообщает, что у Сципиона остались всего три когорты.

190. Аппиан римские военные и административные термины старается передать греческими. Слово spe`ra соответствует римской манипуле и когорте.

191. Таков перевод при чтении [pantew; (Didot); все другие издатели читают [pasi, тогда перевод: «и не подвергаться опасности всем из-за немногих». Место сомнительное не по смыслу, а по языку.

192. Под shme`a, очевидно, подразумеваются военные значки манипул или когорт, представлявшие собой изображение орла, вепря, коня и т. п.

193. Чтение pr\w a|to|w дают рукописи и новейшие издания. Это место обычно переводится: «друг другу», «между собой», но для этого нужно читать или pr\w a|to\w, или, как предлагает Schweighauser, pr\w [ll{loyw. Предложение Mendelssohn'a читать]n]neysan — «подмигивали» — неприемлемо.

194. Старшему.

195. 148 г. до н. э.

196. Маврусии — то же, что мавры; служили в качестве наемников в войске Ганнибала; во время III Пунической войны были в качестве союзников карфагенян разбиты римлянами.

197. Текст испорчен: «Фамее, выехавшему далеко вперед от карфагенян»; «оба же выехали далеко вперед от карфагенян» (Mendelssohn).

198. Diod., XXXII, 12: 1200 всадников.

199. Никаких подробностей об этом лице неизвестно.

200. Луций Кальпурний Писон Цесоний в 154 г., будучи претором в Дальней Испании, был разбит луситанами. Консул 148 г.

201. Луций Гостилий Манцин; о его участии в III Пунической войне и покорении им крепости Магалии около Карфагена сообщает также Ливий, Ер., LI. Плиний (NH, XXXV, 4), рассказывает, что после окончания войны он выставил на форуме картину, изображавшую Карфаген.

202. Город на Аспидском мысе к югу от мыса Бон. Был основан Агафоклом Сицилийским и назван Аспидой. Подвергся разрушениям в I и III Пунические войны, переименован в Клупею и сделан римской колонией после африканской победы Цезаря.

203. Mendelssohn делает предположение, не скрывается ли под этим «другим» (]t]ran) городом его название (N]an p\lin).

204. В издании Didot: «Гиппону Диарриту». Гиппон Диаррит или Гиппагреты город финикийского происхождения, современная Бизерта, на африканском побережье, к западу от Утики и к югу от мыса Бланка. Стоит на берегу озера, соединенного с морем проливом, пересекающим город, который и получил от этого свое название.

205. Агафокл — с 317 г. тиран в Сиракузах, с 310 по 307 г. победоносно воевал с Карфагеном, высадившись в Африке, где захватил ряд городов, а ряд других привлек на свою сторону. В 306 г. был разбит и возвратился в Сицилию, войдя затем с Карфагеном в соглашение, по которому возвращал принадлежавшие Карфагену города за денежное возмещение.

206. Утика была союзницей Рима.

207. Имеется в виду Андриск, выдававший себя за Филиппа, умершего сына македонского царя Персея, разбитого римлянами. Найдя поддержку во Фракии, он собрал довольно значительные силы и захватил всю Македонию. Ему удалось разбить посланный против него римский легион, причем погиб и командовавший легионом Ювентий Талн. Андриск пытался заключить союз с Карфагеном, но в 148 г. был разбит Цецилием Метеллом, взят в плен и казнен.

208. Этот второй Гасдрубал, избранный для командования карфагенскими войсками, был внуком Массиниссы.

209. Конъектура Naber'a («Mnem.», I, 1873): «первые решив считать его невыполненным».

210. Об обстоятельствах выборов Сципиона консулом см. Polyb., XXVI, 86; Diod., XXXII, 9а; Cic., Phil., XI, 17; Liv., Ep., L; Vell. Pat., I, 12, 3; Val. Max., VIII, 15, 4 и т. д.

211. В комициях.

212. В тексте — «агоранома».

213. Сервия Туллия.

214. Mendelssohn, ссылаясь на Арр., Ib., 84, предлагает читать: «поручил».

215. Город на юго-западе мессенского побережья, защищенный островом Сфактерией. Был взят в 425 г. до н. э. афинянами под начальством Демосфена. Лакедемоняне послали 400 гоплитов, чтобы вернуть его, но те были осаждены афинянами и, опасаясь голода, сдались в плен.

216. Cp.Val. Max., VIII, 15.

217. 147 г. до н. э.

218. Mendelssohn предлагает: «]p\ruei» — «опустошал», «разграблял».

219. Рукописи дают чтение: «отраженные», «отбитые на…»

220. Т. е. между 3 и б часами утра.

221. Mendelssohn предлагает под вопросом: dihnekvw — «непрерывно»

222. Около 1 км.

223. Палатка (contubernium) вмещала 10 солдат, обязанных выставлять на ночь по два часовых и находившихся под командой декана.

224. Возвышение в римском лагере, бывшее обычно перед палаткой полководца.

225. Квестор сопровождал командующего войском для заведывания денежными средствами армии.

226. Частью следовавшие за войском торговцы, частью нестроевые солдаты.

227. Ср. Flor., II, 18; Veil. Pat., II, 4.

228. Северо-восточное предместье Карфагена.

229. Около 4 км.

230. Последние три слова Mendelssohn считает сомнительными.

231. Укрепление в юго-западной части Карфагена, на отроге опоясывающих город холмов.

232. Mendelssohn предлагает «было заплетено» (kat[paston).

233. Колючее декоративное растение, называемое также медвежья лапа.

234. Около 5 км.

235. 33/4 м.

236. Вместо]ti Mendelssohn предлагает [ra — «в этом случае».

237. На западном берегу полуострова у карфагенян было две гавани: торговая, portus Mercatorum, и военная — Котон («Горшок»), получившая свое название от одноименного острова, находившегося в этом порту. О взятии Котона Аппиан рассказывает дальше.

238. 7,5 м.

239. Легкое судно типа кипрских судов.

240. Быстроходное разбойничье судно.

241. Сида — греческая колодия в Памфилии. Небольшие быстроходные суда сидетов назывались паронами.

242. Гай Лелий, прозванный Мудрым (Sapiens).

243. Около 400 м.

244. Или Лелия? А, может быть, и обоих?

245. Mendelssohn предлагает прибавить: «быстро» (kat[t[xow).

246. 146 г. до н. э.

247. Ср. Zon., IX, 30; Oros., IV, 23, 1; Amm. Marc., XXIV, 2, 16.

248. По предложению Mendelssohn'a: d']ti <t{de>.

249. Бывшие между стеной римлян и укреплениями Карфагенян.

250. Mendelssohn предлагает читать: katafue}rontow — «уничтожал дом за домом».

251. Необычная форма katass\menoi (очень поздняя), как в рукописи, вызвала ряд конъектур, но смысл и значение одни и те же.

252. Mendelssohn: «торопливость полководца».

253. Nauck: «что делалось».

254. Имеется в виду храм Эшмуна, стоявший на самой высокой точке Бирсы.

255. Ср. Polyb., XXXVIII, 2.

256. Ср. Polyb., XXXIX, 4, 1-12.

257. Hom., II., VI, 448.

258. Полибий сопровождал Сципиона в Африку.

259. Быть может, Аппиан имея в виду распоряжение, запрещавшее иудеям вступать на территорию Иерусалима.

260. Об устройстве Африки см. Cic., de lege agr., II, 51; Vell. Pat, II, 38, 2.

261. Имеется в виду Гиппон Диаррит; более известный город Гиппон Царский (Hippo Regius) находился в Нумидии.

262. Резиденцией претора была Утика. В его управлении находилась территория, подвластная Карфагену до III Пунической войны, кроме вышеназванных городов и тех городов и областей, которые были присоединены к Нумидии Массиниссой и остались под властью его наследников.

263. В 148 г. Квинтом Цецилием Метеллом Македонским, тогда претором.

264. Луций Муммий Ахейский, консул 146 г., разбив войско Ахейского союза на Истме, взял Коринф, разграбил и разрушил его. Впоследствии был цензором вместе со Сципионом.

265. Вероятно, Аппиан ошибается, так как CLX олимпиада соответствует 140–136 гг.

266. Попытка основания Гаем Гракхом колонии в Карфагене относится к 122 г. до н. э.

ИЗ [КНИГИ] «О СОБЫТИЯХ В НУМИДИИ»

Текст приводится по изданию: Аппиан. Римские войны. Изд-во «Алетейя», 1994

1. 110 г. до н. э.

2. Нумидиец, стоявший во главе войск Югурты во время войны последнего с Римом.

3. Ср. Sall., Jug., 35; 72.

4. Югурта.

5. Ср. Liv., Ep., LXIV; Vell. Pat., II, 33.

6. 109 г.

7. Квинт Цецилий Метелл Нумидийский.

8. 108 г.

9. Город в северо-западной части проконсульской Африки, недалеко от границы Нумидии. Транскрипция дана условно эразмовская. Латинское наименование Vaga.

10. Перебежчики были выданы Югуртой Метеллу после поражения, которое Югурта потерпел при Заме. Пытаясь притти к соглашению, он выдал слонов, 200 фунтов серебра, часть коней, оружия и перебежчиков. Однако соглашение не было достигнуто, и война продолжалась (Sall., Iug., 62).

11. Лигуры — народ, живший на юге Галлии и на севере Италии, постепенно подчинявшийся римлянами в течение III–I вв. до н. э. В римских войсках находились в качестве вспомогательных частей.

12. 107 г.

13. Главный город Нумидии.

14. Царь Мавретании, тесть Югурты. В войне последнего с Римом несколько раз переходил то на одну, то на другую сторону. Получив от Югурты часть Нумидии, он временно воевал на его стороне, но когда Марий вторгся в его владения, а затем он дважды был разбит римлянами, он снова начал с ними переговоры, и, наконец, Сулла добился от него выдачи Югурты. В награду за это римляне приняли его в число союзников (Sall., Iug., 97-103; 105–113; Liv., Ep., LXVI; Plut., Mar., 12; 32; Sylla, 3). Об этих переговорах Манлия и Суллы с Бокхом см. Sall. Iug., 102.

15. Манлий.

16. Внуков?

17. 107 г.

18. Гетулы — полудикий кочевой народ, живший на территории южного Марокко и северной Сахары. Югурта привлек их в качестве союзников, обучив военному делу (Sall., Iug., 80). Впоследствии Марий добился их перехода на сторону римлян и оказывал им особое покровительство.

19. Восточными эфиопами считался народ, живший в верховьях Нила.

20. Горная цепь на территории Мавретании, иначе Атлас.

21. Некоторые рукописи дают «Гапсара»: у Sall., Iug., 108, Аспар был послан Югуртой к Бокху, чтобы выведать его намерения и разузнать о его переговорах с Суллой. Бокх послал его к Югурте с ложным известием, что Марий предлагает выгодный мир. Аспар привез ответ Югурты, требовавшего, чтобы Бокх, назначив место и время для переговоров, захватил и выдал ему Суллу. Бокх, долго колебавшийся и ведший переговоры с обеими сторонами, кончил тем, что выдал Югурту Сулле (Sall., Iug., 108–113).

ИЗ [КНИГИ] «О ВОЙНАХ В МАКЕДОНИИ»

Текст приводится по изданию: Аппиан. Римские войны. Изд-во «Алетейя», 1994

1. Афинянин; по рассказу Ливия, по дороге к Ганнибалу в Капую Ксенофан возле Луцерии встретил войско претора Марка Валерия Левина и обманул последнего, сказав, что послан заключить союз с Римом. Благодаря этому обману он беспрепятственно добрался до Ганнибала.

2. 215 г.

3. Ср. Polyb., VII, 9, 13; Liv., XXIII, 33, 10–12; Zon., IX, 4, 2.

4. Этот захват послов открыл римлянам намерения Филиппа, что лишало его возможности вмешаться в войну неожиданно.

5. Остров в Ионическом море, современный Корфу.

6. 215 г.

7. Ср. Paus. VII, 8, 9. Весь этот отрывок не признается Аппиановским в работе Hannake.

8. Наименование македонских царей Аргеадами ясно указывает не на пелопоннесский Аргос, а на македонский Аргос в Орестее.

9. Последняя строка переведена по варианту, приведенному у Павсания.

10. 208 г.

11. Птолемей IV Филопатор (220–204).

12. Был союзником римлян и посредником при их переговорах с Филиппом. См. Polyb., XVI, 27, 4; XVIII, 1, 3; 10, 7–8; XX, 10, 5; XXI, 25, 1–3.

13. Жители Атамании, области на границе Фессалии и Эпира.

14. Город Термон с известным храмом Аполлона.

15. Публий Сульпиций Гальба Максим, консул 211 г. Ср. Liv., XXVI, 28; XXVII, 30; XXXI, 14; XXXII, 1; Polyb., VIII, 3, 6; IX, 6, 6; 42, 1, 4; X, 41, 1; XVI, 24, 1.

16. Город в Эпире, в Теспротиде, к северу от Амбракийского залива, современная Арта. Был в союзе с Этолийским союзом против Филиппа (Polyb., IV, 61, 2, 7).

17. 205 г.

18. Ср. Liv., XXXIX, 12.

19. 200 г.

20. Ср. Polyb., XVI, 2–8; XVIII, 2, 1; Liv., XXXII, 33.

21. Аттал I, царь Пергама (241–197). В 211 г. вступил в союз с Римом.

22. Владения родосцев в Карии на побережье против Родоса.

23. Антиох III Великий (224–187).

24. По-видимому, должно было быть: «Птолемей пятый, прозванный Эпифаном» сын Птолемея Филопатора, который умер в 203 г. (Mendelssohn).

25. Публий Сульпиций.

26. 198 г.

27. Дополнено по смыслу и в издаии Didot, и у Mendelssohn'a, и в переводе White'a.

28. Тит Квинктий Фламинин, консул 198 г.

29. Mendelssohn предлагает, под вопросом, это место читать: «возместить ущерб, нанесенный противозаконно» или, на основании Diod., XXVIII, 11, «противно условиям договора».

30. 198 г.

31. Луций Квинктий Фламинин, брат Тита Квинктия Фламинина, претор 199 г.; в 198 г. легат и начальник флота в войске своего брата, консул 192 г.

32. При чтении _w (по конъектуре Bekker'a, принятой новейшими издателями) рукописи дают]w, принятое в издании Didot; тогда перевод: «помощи против союзников».

33. Захватил власть в 206 г.

34. Публий Сульпиций Гальба, захватив вместе с Филиппом Эгину, примкнувшую к Ахейскому союзу, и не дозволив эгинцам внести за себя выкуп, продал их всех в рабство (ср. Polyb., IX, 42, 7; XXII, 11,9).

35. 197 г.

36. Все рукописи дают: «римляне». Конъектура Schweighauser'a.

37. Крупнейший город и крепость Эвбеи.

38. Укрепленный фессалийский город в Магнесии.

39. 197 г.

40. При Киноскефалах.

41. Mendelssohn считает, что у Аппиана стояло: «атаманов».

42. Ср. Polyb., XVIII, 3–4; 10, 9; 36, 5–9; 37, 1; XXI, 25, 11.

43. 196 г.

44. Cp. Liv., XXXIII, 30; Polyb., XVIII, 27; Plut., Flam., 10.

45. Справлялись весной каждого 2-го и 4-го года олимпиады.

46. По Полибию «с шестнадцатью рядами».

47. Ср. Polyb., XVIII, 42–46; Liv., XXXII, 32; Plut., Flam., 10.

48. Последнее слово кажется Nauck'y сомнительным.

49. 190 г.

50. Все издатели считают излишним. Поэтому предшествующие слова нельзя понимать «со своими уполномоченными» (не «отрядами», как White).

51. 183 г.

52. Эвмен II, сын Аттала, царь Пергама (197–159). Ср. Polyb., XX, 1, 4.

53. Этот отрывок является неопределенным по содержанию и по месту. Некоторые помещают его после 3-го фрагмента. Чтение 'Rvma}oiw, принято Mendelssohn'ом; в издании Didot 'Pvm}oi. White, приняв чтение Mendelssohn'a, переводит по Didot.

54. Возможно, просто «плывших на кораблях».

55. При чтении 'Rvm}oi: «чтобы римляне не сказали».

56. Сыну Филиппа.

57. Бастарнам. Народ кельтского происхождения, живший между Днестром и Днепром.

58. Деметрия, о котором говорилось выше. Персей убил его в 181 г.

59. Племя, жившее в фессалийских областях Гестиеотиде и Пеласгиотиде.

60. По конъектуре Mendelssohn'a [rti — «недавно».

61. 172 г.

62. Царя сапеев, фракийского племени.

63. Иллирийцы населяли территорию современной Албании.

64. Персей женился на дочери сирийского царя Селевка IV Филопатора (187–176), а свою сестру выдал за царя Вифинии Прусию II (186–148); см. Liv., XLII, 11.

65. Буквально: «сбоку».

66. Рукописи: (fil\sofon — «философа».

67. Его звали Сатир. Ср. Liv., XXII, 14–15.

68. Последнее слово дополнено Mendelssohn'ом.

69. Дельфийская гавань.

70. Антиох IV Эпифан (175–163).

71. Ариарат V, царь Каппадокии (220–163).

72. Птолемей VI Филометор (181–146).

73. Ср. Liv., XLII, 39; 46.

74. 171 г.

75. Вторично.

76. Рукописи: «a}re`suai».

77. Mendelssohn предлагает: «его не оклеветал».

78. Долопы — пеласгическое племя, жившее в Фессалии по склонам Пинда.

79. Рукопись U: pr}n — «раньше».

80. Большинство рукописей: «Эренний».

81. Брундисии.

82. Проксены были приблизительно то же, что теперь консулы в иностранных государствах.

83. Конъектура Mendelssohn'a: {leifen — термин, означающий «приготовить атлета к бою». Таким выражением пользовался из аттических ораторов Демад. Рукописи дают довольно ординарное выражение: eqlhfen — «взял».

84. Cp. Liv., XLII, 40–41

85. По чтению рукописей; Schweighauser: «так как посольство еще присутствовало»; Mendelssohn: «так как еще недавно в городе было посольство».

86. Публий Лициний Красс, консул 171 г. Ср. Liv., XLII, 57; Iust., XXXIII, 1; Plut., Aem. Paul., 9.

87. Cp. Polyb., XXVII, 8, 6-11.

88. Mendelssohn ввиду неприемлемости смысла предлагает: «и их вождей», на основании Полибия и Ливия (XLII, 60).

89. Дальше у Свиды идет фраза, которую тоже можно приписать Аппиану: «Персей хотел сжечь мякину [или вследствие мякины]», см. Liv., XLII, 64.

90. 171 г.

91. 169 г.

92. Ср. Liv., XLIV, 10.

93. Филиппу.

94. Последние слова переведены по конъектуре: ]p} Perse` или же последнее слово надо отбросить.

95. 168 г.

96. Племени лабеатов.

97. Ср. Liv., XLIV, 27; Plut., Aem. Paul., 13.

98. У Полибия 500.

99. Остров в Эгейском море, известный богатым храмом Матери богов и мистериями кабиров.

100. Клондику по Liv., XLIV, 26.

101. Крепость на границе Беотии.

102. Луций Эмилий Павел Македонский.

103. Этот сын его, Квинт Фабий Максим Эмилиан, будучи консулом в 145 г., воевал в Испании с Вириатом.

104. Публий Корнелий Сципион Эмилиан.

105. На форум.

106. В латинских источниках Брундисий, значительный порт Калабрии.

СОБЫТИЯ В ИЛЛИРИИ

Текст приводится по изданию: Аппиан. Римские войны. Изд-во «Алетейя», 1994

1. X[onew uesprvto} — родственные иллирийцам племена, жившие в западной прибрежной части Эпира (Thuc., I, 46, 4; Plin, NH, IV, 2; Strabo, VII, 324).

2. Pa}onew — по мнению большинства исследователей (Томашек, Кацаров Пач), иллирийские или фрако-иллирииские племена, занимавшие в доримскую эпоху земли на севере Македонии, главным образом по течению рек Стримона и Аксия (Her, V, 1; 3, 98; Thuc., II, 9; 63, Strabo, VII, 313; 316, 318) В римское время пеоны были почти полностью поглощены окружавшими их фракийскими племенами; остатки племени пеонов, можно предполагать, продвинулись на север в Паннонию, хотя не исключена возможность, что имя пеонов было перенесено на паннонцев эллинами, узнавшими о них от римлян. Аппиан под пеонами подразумевает паннонцев, ср. Plut., Pomp., 41

3. В старинном переводе Кандида (XV в.) дано: «длина в три раза больше».

4. Эту же цифру (1200 стадиев) указывает Страбон (VII, 314). Римский стадий равен 184,97 м

5. В издании LCL здесь ставится точка, и следующее предложение приобретает такой смысл: «очень известными были из этих племен занимающие большую область племена скордисков и трибаллов, которые…».

6. Triballo} — иллирийское племя, жившее во времена Геродота и Фукидида по Истру, от реки Марга до реки Эска (Her., IV, 49; Thuc., II, 96), в более позднее время они занимали лишь западную часть этой территории (Plin., NH, III, 149; Strabe, VII, 318). Skord}skoi — кельтское племя; они были соседями трибаллов с запада, занимая земли по левому берегу реки Марга.

7. 'Arde`oi или 'Ardia`oi, A'tarie`oi — иллирийские племена, обитавшие в Далмации. Очевидно, Аппиан преувеличивает, говоря об уничтожении ардиэев, так как их упоминает Страбон (VII, 315), говоря о римском времени, и ниже сам Аппиан (III, 10).

8. Libyrno} — иллирийское племя, жившее по берегу Адриатического моря между полуостровом Истрией и северной частью Далмации.

9. Это имя пропущено в переводе Кандида [так как оно упоминается только здесь и не было понято (?) переводчиком].

10. Mendelssohn предположительно: «вследствие проклятия» ([gow).

11. Эпизод относится к 310–300 гг. до н. э., когда автариеи были вынуждены подчиниться силе кельтов, появившихся в Иллирии (Theop., фр. 41). Неудачный поход на Дельфы следует отнести к 279 г. до н. э. (Iust., XXXII, 3; Paus., X, 19; Diod., XXII, 9).

12. Пиренеев.

13. Аппиан имеет в виду многочисленные войны Рима с кельтами (галлами) на протяжении IV (390/387, 360, 332/331 гг. до н. э.), III (283, 225–222 гг. до н. э.) и II (154 г. до н. э.) вв.

14. Речь идет о битве 6 октября 105 г. до н. э., когда при Аравсионе на реке Роне кимбры под руководством царя Бойорига уничтожили римское войско, руководимое консулом Гнеем Манлием Максимом и проконсулом Квинтом Сервилием Цепионом (Liv., Ep., LXVII; Vell., II, 12; Тас., Germ., 37; Plut., Mar., 19; Cic., pro Balbo, 28).

15. Гай Марий — консул 107, 104–100 и 86 гг. до н. э.

16. App., Celt., 1, 2.

17. Maido} — фракийское племя, жившее на среднем Стримоне (Strabo, VII, 316). D[rdanoi — иллирийское племя, жившее по верхнему течению рек Марга и Аксия.

18. Дата, указанная здесь Аппианом, неприемлема. Первое столкновение римлян с кельтами следует отнести к 390 или 387 г. до н. э. Тогда события, описываемые здесь, следовало бы датировать 358 или 354 г. до н. э., что явно ошибочно, ибо, как указывает сам Аппиан, речь идет о событиях после завоевания римлянами Греции и Македонии, то есть после 146 г. до н. э. Очевидно, здесь следует внести исправление de|teron ka} triakos<ios>t\n]tow. Тогда описываемые события могут быть отнесены к 88 г. до н. э., что исторически вполне оправдывается (Plut., Sylla, 12).

19. Луций Корнелий Сципион Азиаген, в 88 г. претор Македонии.

20. Т. е. принадлежащим храмам.

21. Луция Сципиона.

22. Mendelssohn предложил конъектуру: ]ple\nase — «участились».

23. Иначе мисийцев.

24. В переводе Кандида: «о кельтах», но на полях сделано примечание: «в другой рукописи было поставлено: когда о критянах».

25. 230 г.

26. Т. е. вокруг Адриатического моря.

27. Царь Эпира Пирр (296–272 гг. до н. э.) в первый год своего царствования присоединил к своим владениям Амбракийский залив (современный залив Арта), остров Коркиру и часть Македонии.

28. Коркира — остров в Ионическом море у берегов Эпира; Эпидамн — город в южной части Иллирии, на берегу Адриатического моря (современный Дураццо в Албании); Фавр — остров в Адриатическом море, на берегу Далмации (современная Лезина).

29. Исса — остров в Адриатическом море близ берегов Далмации (современный Алессио).

30. В переводе Кандида: «Калемпора».

31. Кандид: «убили, как полагают некоторые, Корункания. Остальные самих себя предали смерти.» Полибий (II, 4–8) сообщает, что римскими послами были два брата Корункании — Гай и Луций.

32. 229 г. Речь идет о второй жене Агрона Тевте (Te~ta); матерью Пинны была первая жена Агрона — Тритевта.

33. 'Atint[dew — иллирийское племя, жившее на северо-западе Эпира, недалеко от берега Ионического моря. Об их переходе на сторону Рима во времена I Иллирийской войны сообщает также Полибий (II, 5, 8; VII, 9, 13).

34. 228 г.

35. Лисса (Исса) — остров в Адриатическом море.

36. Вероятно, Коркира и Аполлония представляли собой civitates liberae. Их привилегии заключались в освобождении от римского поземельного налога, в свободе от римского гарнизона, в праве устанавливать собственную пошлину, в праве самостоятельной чеканки и суда как над своими, так и над римскими гражданами.

37. Didot переводит: «только на то время, пока он будет им верен» (?); White — «только временно».

38. Война с галлами 225–222 гг. до н. э. была вызвана разделом галльских земель (ager Gallicus) между римскими гражданами по закону народного трибуна Гая Фламиния (232 г. до н. э.).

39. 'Hridan\w — название реки По, употребляемое как синоним другого, более распространенного названия этой реки — Padus (Plin., NH, III, 17).

40. 'Istroi — иллирийское племя, жившее на территории полуострова Истрии в Адриатическом море.

41. 222 г.

42. Филипп V (220–178 гг. до н. э.).

43. Победителем Деметрия Фарского был Луций Эмилий Павел, консул 219 и 216 гг. до н. э. (Polyb., III, 18, 3-19).

44. 220 г.

45. Последний македонский царь (178–168 гг. до н. э.), сын Филиппа.

46. Правитель части иллирийских племен (Liv., XLIII, 19, 3: Labeates, ubi Genthios regnabat) в 180–168 гг. до н. э.

47. Марк Перперна и Марк Петилий (Polyb., XXIX, 3; Liv., XLIV, 23).

48. 168 г.

49. Претор Луций Аниций Галл.

50. Близ города Скодра (современное Скутари) в Иллирии.

51. В 167 г. О триумфе Аниция над иллирийцами см. Vell., I, 9, 5; Potyb., XXX, 14.

52. На основании Liv., XLIV, 32, Mendelssohn ставит вопрос, не нужно ли читать «тридцать» (l' вместо K).

53. Луций Эмилий Павел, консул 182 и 168 гг. до н. э., сын Луция Эмилия Павла, консула 219 и 216 гг.

54. 167 г.

55. Об этом событии см. также Polyb., XXX, 15; Strabo, VII, 322; Plin., NH, IV, 39; Plut., Aem. Paul., 28; App., Mac., 19.

56. 'Arde`oi, Pal[rioi — племена, жившие у устья реки Нарона (современный Нарент) в Далмации (см. App., III, 3).

57. 135 г.

58. М. Fulvius Flaccus — консул 125 г. до н. э., сподвижник Гая Гракха.

59. Япиды (иаподы) жили в Юлийских Альпах до Фиуме на юге.

60. Гай Семпроний Тудитан, консул 129 г. до н. э.

61. Возможно, легат Тудитана. Ливий (Ер., LIX) называет в качестве соратника Тудитана в войне против япидов консульского легата Децима Юния Брута Каллаика.

62. Segestano} — племя, жившее близ города Сискии (современный Сиссек) в юго-восточной части Верхней Паннонии (Plin., NH, III, 148; Strabo, VII. 313–314).

63. Луций Аврелий Котта и Луций Цецилий Метелл — консулы 119 г. до н. э.

64. См. Арр., III, 22–23.

65. 156 г.

66. А именно, на племя даорсов, живших на берегах реки Нарона к югу от далматов, и жителей острова Иссы, владевших на материке Трагурием (современный Трау) и Эпетием (близ современного города Сплита, бывшего Спалато); см. Zon., IX, 25.

67. Гай Марций Фигул, консул 156 г. до н. э.

68. Дельминий (современный город Григля) — крупнейший город в Далмации (Flor., II, 25; Ptol., II, 16, 11; Strabo, VII, 315).

69. 119 г.

70. Салона (близ современного города Сплита) — город на иллирийском берегу Адриатического моря.

71. Цецилий Метелл получил триумф de Delmatis в 117 г. до н. э. (Eutr., IV, 23; CIL, I2, стр. 177).

72. Как проконсул.

73. Т. е. в 58–50 гг. до н. э.

74. Промона (современный Петровач?) — город на севере Далмации.

75. Речь идет, вероятно, о 50 г. до н. э., когда Цезарь находился в Цизальпинской Галлии, в долине реки По.

76. Mendelssohn считает место неясным; некоторые (например, Nauck) толкуют так: «наконец (t]low), послал большой отряд».

77. Буквально: «находившемуся в раздорах (stasi[zonti) с Помпеем».

78. Слово st[siw в зависимости от контекста может иметь самые различные значения: «партия», «группировка», «партийная борьба», «мятеж», «восстание», «междоусобие». Перевод, данный в тексте, представляется наиболее вероятным.

79. 4 января 48 г. до н. э. Войско Цезаря состояло из шести легионов и 600 всадников.

80. Брундисия.

81. Марк Антоний — будущий триумвир. Антоний переправил Цезарю из Италии транспортный флот с четырьмя легионами и 800 всадниками (App., ВС, II, 59; Caes., ВС, III, 24; 26; 29–30; 34; 46).

82. Авл Габиний — консул 58 г. до н. э. В Иллирию он прибыл летом 48 г. до н. э. (Plut., Ant., 7,1; Dio, XLII, 11).

83. Конъектура Nauck'a: «…они приобрели богатство и остальную силу». Поражение Габиния произошло у далматского города Синодия (App., III, 27).

84. 29 сентября 48 г. до н. э.

85. См. Suet., Div. Iul, 44; Vell., II, 59,4; App., ВС, II, 110; III, 25.

86. 45 г.

87. Публий Ватиний — народный трибун 58 г. до н. э.

88. Легионами?

89. 44 г.

90. В латинском переводе: «Марку Бруту».

91. Т. е. Гая Юлия Цезаря диктатора.

92. Марк Юний Брут и Гай Кассий Лонгин — преторы 44 г.

93. 'I[podew или 'I[pydew — иллирийское (?) племя, жившее на северо-западе Иллирии.

94. 'Agri[new — фракийское племя, жившее в Родопских горах у истоков реки Стримона и принадлежавшее, очевидно, к племенному объединению пеонов.

95. Рукописи дают [poikoi — «выходцы»; исследователи предпочитают]pokoi «пришлые поселенцы» или p[roikoi — «соседи»; латинский перевод Кандида дает «колонисты», т. е. [poikoi.

96. Возможно, Публий Корнелий Сципион Назика, консул 155 г. до н. э., сражавшийся в Далмации (Liv., Ep., XLVIII), хотя это предположение встречает некоторые возражения.

97. Необычное выражение di'\lhw pe}raw вызвало ряд конъектур: «одним походом», «небольшим походом», «первым походом». Schweighauser di'[lvn [por}aw — «из-за недостатка соли» или «вследствие трудного доступа к морю» (?).

98. 35 г.

99. Иллирийские племена. Некоторые из них (доклеаты, батиаты, мероменны, глинтидионы) упоминаются также у Plin., NH, III, 143. Точно определить их местожительство не представляется возможным; известно, что большинство из этих племен жило в Далмации, некоторые же (тавриски) в Норике. Поход Октавиана против них относится к 35/34 г. до н. э.

100. Beso} — крупнейшее фракийское племя, жившее в области центральных Балканских гор. Начиная с 72 г. до н. э., бессы оказывали героическое сопротивление римлянам, пытавшимся покорить их [Eutr., VI, 10(8); Amm. Marc., XXVII, 4, 11; Dio, XLVII, 25]. Сообщение Аппиана о том, что бессы сдались Августу, не подтверждается другими авторами, свидетельствующими об ожесточенной борьбе бессов против Рима в период правления Августа: Dio, LI, 25; Flor., IV, 2, 17; Vell. Pat., 98.

101. Т. е. жители Коркиры.

102. Moent`noi, A|ende[tai — первые упоминаются только у Аппиана, о вторых сообщает также Страбон (IV, 207; VII, 314).

103. Salasso} — кельтское племя в Транспаданской Галлии. Они владели подступами к Малому и Большому Сен-Бернару. В центре их территории Августом была основана Augusta Praetoria (современная Аоста).

104. Т. е. к северу от Альп.

105. Выражение \ntew]k[w to`w Salasso`w, явно ошибочное, вызвало ряд конъектур: 1) после]k[w, родительный падеж; 2) по переводу Кандида: «добровольно соединившиеся с салассами» (symb[ntew]k\ntew).

106. Гай Антистий Ветер — народный трибун 57 г., консул suffectus 30 г. до н. э. С салассами он вел борьбу в 33 г. до н. э. в качестве легата Августа.

107. Ввиду двусмысленности выражения («отпасть от кого-нибудь» и «уйти»), Schweighauser предлагает: «когда Ветер удалился, они, отпав…» и т. д.

108. Марк Валерий Мессала Корвин — консул 31 г. до н. э. Кассий Дион (XLIX, 38) сообщает о двух экспедициях Мессалы против салассов.

109. 34 г.

110. Аквилея — город в Транспаданской Галлии, основанный римлянами в 182 г. до н. э. (Liv., XI, 34; XLIII, 17; Vell., Pat., I, 15). Тергест — город в Истрии, на северо-восточном берегу Адриатического моря (Caes., BG, VIII, 24; Plin., NH, III, 127, Strabo, V, 215; VII, 314).

111. Любопытен перевод Кандида: «когда затем Цезарь направился в другую часть леса, они обратились в бегство…» Все зависит от того, ставить ли или не ставить запятую после [n{luen.

112. Укрепление япидов Терпон (T]rpvnow) упоминается только у Аппиана. Местоположение его точно не определено. Возможно, Терпон лежал в горах Капелла (современная Югославия), у их восточных склонов.

113. Экспедиция Октавиана против япидов была предпринята, вероятно, в 35 г. до н. э.

114. M]toylon упоминается также у Strabo, IV, 207; VII, 314. Возможно, Метул был расположен близ города Постумия в Юлийских Альпах. См. JOeAI, XXI/XXII, Beibl., стр. 286 сл.

115. Децим.

116. Децим Брут сражался с Антонием в Цизальпинской Галлии и был убит при попытке ускользнуть в Иллирию. См. Арр., ВС, III, 98.

117. Марк Випсаний Агриппа — в будущем зять Августа, консул 37 г. до н. э.

118. Schweighauser: «Нерон» и далее «Луций (или Муций) Сцевола».

119. О телохранителях Августа Луге и Воласе нет, как кажется, других упоминаний.

120. Вместо стоящего в тексте «были засыпаны» Mendelssohn предлагает «были перебиты» (разница в трех буквах).

121. Марк Гельвий — легат Октавиана. Возможно, о нем сообщает надпись CIL, XII, 4847.

122. 34 г.

123. 35 г.

124. Октавиан.

125. Здесь, как и в других местах «Иллирийской книги» (14), Аппиан называет паннониев пеонами.

126. Саве.

127. Город Сегеста, лежавший у впадения реки Колапа в Саву (Plin., NH, III, 148; Dio, XLIX, 37). Страбон (VII, 313–314) различает Segestik{ и Sisk}a, как два близлежащих города. Возможно, во времена Аппиана эти разросшиеся два города слились в один.

128. Следовательно, Аппиан называет Истром ту часть течения реки Дуная, которая начинается примерно от впадения реки Савы. Такое же определение Истра дает Плиний (NH, III, 139; 147; 150). Возможно, название Истр в применении только к нижнему течению Дуная появилось со времен иллирийских походов Октавиана.

129. 35/34 г. до н. э.

130. Tayl[ntioi — иллирийское племя, жившее близ Эпидамна (Thuc., I, 24; Arr., An., I, 5; Liv., XLV, 26).

131. О потере легионных орлов в Далмации упоминает и Август в Res gestae divi Augusti (29), где он стремится противопоставить поражение в Далмации Габиния своим успехам. О борьбе иллирийцев с Римом см. Cic., Phil., X, 13 сл.; Liv., Ep., CXVIII; Vell., II, 69, 3–4; Dio, XLIV, 38; XLVII, 21.

132. Промона — город в Северной Далмации.

133. 18,5 км.

134. Меняя только придыхание (вместо \rvn читая \rvn), Кандид переводит: «бежавшее по горам»; Mendelssohn не прочь принять это чтение.

135. Местоположение далматских городов Синодия и Сетовии до сих пор не определено.

136. Латинский перевод Кандида: «Барбатием».

137. Тит Статилий Тавр, консул suffectus 37 г. до н. э. и консул ordinarius 26 г. до н. э.

138. 33 г.

139. Январские календы — 1 января 33 г.

140. Луций Автроний Пет — консул sun'ectus 33 г. до н. э.

141. Вместо ka} Mendelssohn (как и Nauck) предлагает d{ или per; тогда перевод: «которых именно требовал».

142. См. Strabo, VII, 315; Dio, XLIX, 38; Liv., Ep., CXXXI–CXXXII; Suet., Aug., 20; 24.

143. Сообщение Аппиана о полном подчинении далматов неверно. В 16 г. до н. э. с ними должен был вести борьбу проконсул P. Silius (Dio, LIV, 20; CIL, III, 2873), а в 11–10 гг. до н. э. — Тиберий (Dio, LIV, 34; LV, 2; Liv., Ep., CXXXIX; Suet., Tib., 9).

144. Derbano} — небольшое иллирийское племя, жившее рядом с далматами.

145. Здесь в тексте лакуна, заполняемая словами, которые набраны курсивом; Schweighauser восстанавливает ее следующим образом: «заключались же договоры и со всеми другими, к которым…»

146. 33 г.

147. 13 августа 23 г. до н. э. (Dio, XLIX, 43; Suet., Aug., 22; RGDA, 30).

148. Т. е. между кельтами и пеонами.

149. Очевидно, Аппиан не имел в своем распоряжении книги Тита Ливия, в которой тот описал события в Ретии и Норике (Ер., CXXXVIII).

150. Римляне называли их месами.

151. Марк Лициний Лукулл — консул 73 г. до н. э., в качестве проконсула Македонии в 72/71 гг. осуществлявший завоевание фракийских племен, живших между Дунаем и Балканскими горами. Экспедиция Марка Лукулла повела к частичному и кратковременному покорению племен; однако уже в 60-х гг. объединенные силы гетов, бастарнов и эллинов западнопонтийских городов изгнали Гая Антония Гибриду, бывшего в то время проконсулом Македонии.

152. Быть может, надо понимать: «находящихся в пределах мисов».

153. Конъектура Wesseling'a и Schweighauser'a; в тексте: «и Месембрия, из которой в Риме из Калатиды привез…»

154. Сообщение Аппиана о сравнительно позднем (со времени Тиберия) присоединении Месии в качестве провинции к Римской империи подтверждается надписями, в которых именно со времени Тиберия начинает фигурировать термин provincia Moesia. К 15 г. н. э. относится также сообщение Тацита (Ann., I, 80) о провинции Месии.

155. В действительности, вероятно, ВС, V, 7.

СИРИЙСКИЕ ДЕЛА

Текст приводится по изданию: Аппиан. Римские войны. Изд-во «Алетейя», 1994

1. По Полибию (17, 31) и по Ливию (33, 39 и 41) — Люций Корнелий. Некоторые у Ливия читают Гай, откуда и могло получиться Гней.

2. Ливий (39, 51), как и Плутарх, говорит о добровольной смерти.

3. Ливий (35, 31) называет его Мениппом.

4. Юстин (31, 51), напротив, говорит, что Ганнибал последним высказал свое мнение.

5. Ошибка Аппиана. Более правильную картину боя дает Ливий (36, 18).

6. Ливий называет его Павсистратом.

7. Ливий (37, 13) говорит, что это был Андронин, македонянин, начальник гарнизона в Эфесе.

8. Ученик в военном деле знаменитого Филонемена.

9. Тут крупная ошибка Аппиана, или позднейшая вставка. Сципион Младший был усыновлен именно тем Сципионом, о пленении которого идет здесь речь.

10. Эвбейский талант довольно близок к афинскому, приблизительно, 2250 руб. золотом.

11. С тех пор прошло 15 лет.

12. Об этом и последующем процессе, где в защиту Сципиона выступил Гракх, рассказывает Ливий (38, 52–53).

13. Нет ли тут намека (может быть, несколько иронического) на Плутарха с его параллельными биографиями? Такую же параллель Аппиан дает во второй книге «Гражданских войн» между Цезарем и Александром.

14. Конъектура Мусгравиуса и Беккера: perioik}aw — «чем окружающее население».

15. У Аппиана такой книги нет.

16. См. главу 54.

17. Ср. рассказ о перстне у Юстина (15, 4).

18. Сын дочери Аристотеля, ученик врача Александра, Хрисиппа.

19. Ср. Юстин (15, 5, 15), фракийцы считались самым диким народом.

20. Конъектура: по тексту — «застрелив его».

Content

Аппиан
БИОГРАФИЯ, ТВОРЧЕСТВО

АППИАН И ЕГО «ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ»

РИМСКАЯ ИСТОРИЯ АППИАНА

Аппиан ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ

КНИГА I

КНИГА II

КНИГА III

КНИГА IV

КНИГА V

Аппиан РИМСКАЯ ИСТОРИЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

ИЗ О ЦАРЯХ

ИЗ ИТАЛИЙСКОЙ

ИЗ О ВОЙНАХ С САМНИТАМИ

ИЗ О ВОЙНАХ В СИЦИЛИИ И НА ОСТАЛЬНЫХ ОСТРОВАХ

ВОЙНА С ГАННИБАЛОМ

СОБЫТИЯ В ЛИВИИ

ИЗ «О СОБЫТИЯХ В НУМИДИИ»

ИЗ «О ВОЙНАХ В МАКЕДОНИИ»

СОБЫТИЯ В ИЛЛИРИИ

СИРИЙСКИЕ ДЕЛА

Аппиан. Гражданские войны ПРИМЕЧАНИЯ

КНИГА I

КНИГА II

КНИГА III

КНИГА IV

КНИГА V

Аппиан. Римская история ПРИМЕЧАНИЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

ВОЙНА С ГАННИБАЛОМ

СОБЫТИЯ В ЛИВИИ

ИЗ «О СОБЫТИЯХ В НУМИДИИ»

ИЗ «О ВОЙНАХ В МАКЕДОНИИ»

СОБЫТИЯ В ИЛЛИРИИ

СИРИЙСКИЕ ДЕЛА