Борис Башилов

НЕПОНЯТЫЙ ПРЕДВОЗВЕСТИТЕЛЬ ПУШКИН

как основоположник русского национального политического миросозерцания

I. РОССИЯ МОЖЕТ СВЕТИТЬ СОБСТВЕННЫМ СВЕТОМ

Вместе с новой мощной волной европейских идей, проникнувших в Россию после Отечественной войны, увеличивается и отрицание их.

В «Пантеоне славных российских мужей» подчеркивалась идея, что «высокая мораль французской философии была первой причиной двадцатипятилетнего во всем мире кровопролития».

И это не единичные высказывания подобного рода против духовного подражания Европе, которые можно встретить в русской печати, издававшейся после Отечественной войны. И если еще в 1823 году П. Вяземский пишет Жуковскому, что в своих трудах он намеревается «разливать по России свет европейский», то в эти же годы крепнет и противоположное настроение, что Россия может светить собственным светом.

Несмотря на идейную зависимость от масонства и вольтерьянства, даже во взглядах и в творчестве членов кружка Любомудрия, проявляются и новые черты. Увлекаясь немецкой философией любомудры не увлекаются уже столь слепо Европой. В творчество одного из виднейших любомудров кн. Одоевского, мы находим уже резкую критику европейской культуры. А всесторонняя критика русской культуры со временем приводит отдельных любомудров и других представителей образованного общества к пониманию, что европейская культура не является готовым образцом культуры для всех других народов. Среди членов кружка любомудров и других выдающихся людей Александровской эпохи, зарождается сомнение в качестве европейского света. Все чаще и чаще задумываются они над вопросом, а нельзя ли России освещаться собственным светом.

Появившаяся в эти годы раздумий и сомнений «История Государства Российского» Карамзина укрепляет и усиливает сомнения в пригодности принципов европейской культуры для всех народов. «История Государства Российского «вернула русскому народу его тяжелое, но славное прошлое, которое игнорировалось с времен Петра». «Все, даже светские женщины, — писал Пушкин, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Колумбом».

Пушкин сообщает, что «Молодым якобинцам» очень пришлась не по душе История Карамзина. И «молодые якобинцы» весьма негодовали на Карамзина за его «размышления в пользу самодержавия».

Развивавшееся в Александровскую эпоху национальное направление вовлекало в свою орбиту даже некоторых масонов. И в Александровскую эпоху не все масоны были идейными врагами русской монархии и православия. Как и в эпоху Елизаветы, Екатерины и Павла, состав масонов очень различен по характеру своих политических убеждений и по своему отношению к православию.

«Масонские ложи, — пишет Иванов, — отражали самые различные направления. В числе масонов были темные мистики и суровые пиетисты, как школа старых масонов и их учеников, озлобленные обскуранты, образчиком которых может служить Голенищев-Кутузов, и люди молодого либерального направления, склонные к филантропии, но не к пиетизму, смеявшиеся над обскурантами и искавшие интереса политического».[1]

О генерале Инзове, под начальством которого находился Пушкин в Кишиневе, Митрополит Анастасий в книге «Пушкин и его отношение к религии и православной церкви», замечает: «Будучи старым масоном, последний в то же время был и преданным сыном православной церкви: в Александровскую эпоху то и другое иногда легко уживалось вместе».

Таким формальным масоном был в частности министр Народного просвещения граф Разумовский, который обратил внимание на то, что во всех тогда существовавших средних учебных заведениях Закон Божий вовсе не преподавался и ученики оставались без всякого внушения им правил и основ религии. Обратил граф Разумовский внимание и на то, что домашнее образование находилось с руках учителей-иностранцев.

«В отечестве нашем, — писал граф Разумовский в своем докладе Александру I, — далеко простерло корни свои воспитание иноземцами сообщаемое. Дворянство, подпора государства, возрастает нередко под надзором людей, одною рукою собственной корыстью занятых, презирающих все не иностранное, не имеющих ни чистых правил нравственности, ни познаний». Граф Разумовский указывал, что «следуя дворянству и другие сословия готовят медленную пагубу обществу воспитанием детей своих в руках у иностранцев».

Александр I передал доклад министра Народного просвещения в Комитет министров на рассмотрение, но последний нашел взгляды гр. Разумовского ошибочными. Но Александр I все же одобрил предложенные гр. Разумовским меры.

…Политическое вольнодумство раздражало и тревожило Карамзина. 18 апреля 1819 года он писал Дмитриеву по поводу политических убийств и общего революционного брожения в Европе: «Хотят уронить троны, чтобы на их места навалить журналов, думая, что журналисты могут править светом». В этой иронии звучала горькая мудрость историка, которому довелось быть свидетелем революционного буйства парижской черни.

…В письме к Вяземскому 12 августа 1818 года Карамзин определенно высказывается против конституции: «Россия не Англия, даже и не Царство Польское: имеет свою государственную судьбу великую, удивительную и скорее может упасть, нежели еще более возвыситься. Самодержавие есть душа, жизнь ее, как республиканское правительство было жизнью Рима. Эксперименты не годятся в таком случае. Впрочем не мешаю другим мыслить иначе… Для меня, старика, приятнее идти в комедию, нежели в залу Национального Собрания, или в камеру депутатов, хотя я в душе республиканец и таким умру».

* * *

В эти же годы, в конце наполнения бурными событиями царствования Александра I, оформляются основы мудрого миросозерцания Пушкина, уже вполне национального по своему духу.

II. НЕПОНЯТЫЙ ПРЕДВОЗВЕСТИТЕЛЬ

В 1937 году, в столетие со дня смерти Пушкина, русские масоны утверждали, что Пушкин был пророком масонских идей и стремлений. Это ничто иное, как очередной миф, один из бесчисленных мифов, созданных русскими масонами и духовными их потомками русскими интеллигентами.

Уже в 1825 году, во время жизни в селе Михайловском, накануне восстания декабристов у Пушкина складываются основные черты его мудрого политического миросозерцания, которое заставляет причислить Пушкина к самым выдающимся русским политическим мыслителям того времени.

«Гениальные люди, — пишет Митрополит Анастасий в «Беседах с собственным сердцем», — являются обыкновенно фокусом, в котором сосредотачивается творческая энергия за целую эпоху: не удивительно поэтому, что они сами обозначают эпоху в жизни человечества». Это суждение вполне применимо к Пушкину с той только разницей, что Пушкин явился фокусом, в котором выразилось национальное мировоззрение предшествующих эпох русской истории.

В Пушкине впервые после совершенной Петром I революции раскрылась душа России, все духовное своеобразие русского народа. Пушкин — это свидетельство, каким бы должен быть русский человек, если бы он прожил больше, и силой своего светлого гения оформил бы душу образованных русских людей на русский образец, если бы Россия пошла пушкинским путем, а не путем Радищева, гибельным путем русской интеллигенции, этих духовных ублюдков ни европейцев, ни русских, «стрюцких», как их презрительно называл Достоевский.

«Пушкин, — пишет Достоевский, — как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с Петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом. В этом то смысле Пушкин есть пророчество и указание».[2]

«…В Пушкине родились все течения русской мысли и жизни, он поставил проблему России, и уже самой постановкой вопроса предопределил способы его разрешения».[3]

Аполлон Григорьев — критик значительно более глубокий, чем В. Белинский, утверждает, что «Пушкин — это наше все». Он«…представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным, после всех столкновений с чужим, с другими мирами».

Но раскройте любую из так называемых «Историй русской общественной мысли». Напрасно вы будете искать там имя Пушкина. Это вполне понятно потому что, то что до сих пор выдавалось за историю русской мысли, являются на самом деле историей не русских идей, или, если хотите еще точные, историей политических заблуждений и политического обезьянничества радикальной части русского общества. В этих историях под микроскопом любовно и тщательно исследуются все мысли «таких гигантов политической мысли», как Добролюбова, Ткачева, Лаврова, но Пушкина в оных историях нет.

История русской общественной мысли в синодик своих святых зачисляла только тех, кто честно выполнял задачу разрушения России, кто судил об исторических судьбах России, о внутренней и внешней политике ее правительства с «безответственной позиции угнетенного раба», в уме которого никогда не ночевала мысль о том, что всякий член нации несет ответственность за судьбы своей родины.

Писаревы, Ткачевы — все, кто зачислен в «русские мыслители» — никогда не обладали государственным сознанием, никогда не умели занять патриотическую позицию, при которой, находясь в оппозиции правительству, они не переходили бы ту черту, за которой начиналась оппозиция к России или отбывание натуральной повинности по разрушению своей страны.

Негласная цензура революционных кругов, всегда по своей суровости на много превосходившая цензуру официальную, так запугала пушкиноведов, что они, боясь обвинения в реакционности и черносотенстве, боялись коснуться запретной темы о Пушкине, как о политическом мыслителе.

До Октябрьской революции первую и единственную попытку коснуться этой темы сделал редактор первого посмертного издания сочинений Пушкина П. В. Анненков, являющийся и первым пушкиноведом по времени, в своей статье «Общественные идеалы Пушкина».[4]

После Октябрьской революции С. Л. Франком написана небольшая, но чрезвычайно ценная работа «Пушкин как политический мыслитель». К работе приложены заметки князя Вяземского о политическом мировоззрении Пушкина. Работа С. Франка небольшая по объему, но ценная по содержанию, пробивает громадную брешь в названной теме. Вот по существу и все, чем мы располагаем в области изучения политического мировоззрения гениальнейшего русского поэта.

Что же касается пушкиноведов в СССР, то никто из них, конечно, и не смеет и помыслить о том, чтобы показать политическое мировоззрение национального поэта таким, каково оно есть на самом дела, т. е. национальным.

Написать правду о политическом воззрении Пушкина — значит вбить осиновый кол в утопическое бунтарство русской интеллигенции, в результате которого погибло национальное государство, за судьбу которого всегда так боялся гениальный поэт. Написать правду, — значит вскрыть истину, кто и как постарался украсть у русского народа замечательного политического мыслителя.

III. ПУШКИН, КАК ВОССТАНОВИТЕЛЬ ГАРМОНИЧЕСКОГО ОБЛИКА РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА ДОПЕТРОВСКОЙ РУСИ

Как некий Херувим,

Он несколько занес нам песен райских,

Чтоб, возмутив бескрылое желанье

В нас, чадах праха, после улететь…

А. Пушкин. Моцарт и Сальери.

I

Бердяев, Мережковский и ряд других представителей «западнической линии» в наши дни усиленно подчеркивали, что Пушкин лишен русских национальных черт: стихийности, безграничности, дионистического начала.

«Не был еще интеллигентом Пушкин, — пишет Н. Бердяев в «Русской идее», величайшее явление русской творческой гениальности первой трети века, создатель русского языка и русской литературы… Но в нем было что-то ренессансное и в этом на него не походит вся великая русская литература XIX века, совсем не ренессансная по духу. Элемент ренессансный у нас только и был в эпоху Александра I и в начале XX века. Великие русские писатели XIX века будут творить не от радостного творческого избытка, а от жажды спасения народа, человечества и всего мира, от печалования и страдания о неправде и рабстве человека. Темы русской литературы будут христианские и тогда, когда в сознании своем русские писатели отступят от христианства. Пушкин единственный русский писатель ренессансного типа свидетельствует о том, как всякий народ значительной судьбы есть целый космос и потенциально заключает в себе все. Так Гете свидетельствует об этом для германского народа».

Все это бесстыдная интеллигентская ложь. В. Шубарт правильно подчеркивал, что «русские тоже имели свою готическую эпоху, ибо они воплощали гармонический прототип еще в более чистой форме, нежели Запад».

В главе «История русской души» Шубарт пишет: «Первоначально русская душа, так же, как заодно европейская во времена готики, была настроена гармонически. Гармонический дух живет во всем древнем русском христианстве. Православная церковь принципиально терпима. Она отрицает насильственное распространение своего учения и порабощение совести. Она меняет свое поведение только со времен Петра I, когда подпав под главенство Государства, она допустила ущемление им своих благородных принципов. Гармония лежит и в образе русского священника. Мягкие черты его лица и волнистые волосы напоминают старые иконы. Какая противоположность иезуитским головам Запада с их плоскими, цезаристскими головами».[5]

Когда Тверской купец Никитин в написанном в 16 в. «Хождении за три моря «восклицает: «Да сохрани Бог землю русскую! Боже сохрани! Боже сохрани!» он только следует древней русской традиции. Это Древнее отношение к Родине воскрешается Пушкиным в письме к Чаадаеву, когда он пишет своему былому ментору:

«Клянусь Вам моей честью, что я ни за что не согласился бы ни переменить родину, ни иметь другую историю, чем история наших предков, какую нам послал Бог».

Афанасий Никитин, посетивший много стран, пишет: «…На этом свете нет страны, подобной нашей. Некоторые вельможи земли русской несправедливы и недобры. Но да устроится русская земля! Боже! Боже! Боже!»

А. Пушкин пишет Чаадаеву: «…Я вовсе не склонен восхищаться всем, что вижу кругом…», но тем не менее заявляет, что он ни за что бы не променял ни родины, ни родной истории. Что в этих взглядах на русское прошлое и на Россию есть общего с взглядами русской интеллигенции на русское прошлое и Россию?

Утверждение Герцена, что на великое явление Петра Россия ответила великим явлением Пушкина, которым так любит спекулировать русская интеллигенция, абсолютно ложно. Революция, совершенная Петром, вызвала к жизни появление Радищева — «отца русской интеллигенции». Это Радищев является законным и идейным наследником дела Петра. А Пушкин — духовный антипод «отца русской интеллигенции» — является восстановителем духовных традиций, существовавших в допетровской Руси.

Потребовалось около столетия, чтобы русский народ изжил следы духовного и социального потрясения и на революционный переворот, устроенный Петром, ответил появлением Пушкина.

Гармонический духовный облик духовно созревшего Пушкина, вопреки утверждениям Бердяева и других представителей русской интеллигенции, близок к духовному облику величайшего человека Московской Руси — св. Сергия Радонежского. В предисловии своей книге «Преподобный Сергий Радонежский» Б. Зайцев отмечает в духовном облике Сергия Радонежского «глубокое созвучие народу, великая типичность, сочетание в одном рассеянных черт русских». Сергия Радонежского от всех «терний пустынножительства защищало и природное спокойствие, ненадломленность, невосторженность, в нем решительно нет ничего болезненного». «Не его стихия крайность». «В нем есть смолистость севера России, чистый, крепкий и здоровый ее тип… Если считать — а это очень принято — что «русское» — гримаса, истерия и юродство, «достоевщина», то Сергий Радонежский явное опровержение. В народе, якобы призванном к ниспровержениям и разинской разнузданности, к моральному кликушеству и эпилепсии — Сергий как раз пример — любимейшей самим народом — ясности, света прозрачного и ровного».

Явным опровержением теорий русской интеллигенции, духовных наследников Петра I, что русский народ — «народ потревоженного, дисгармоничного духа», является и духовный облик величайшего поэта земли Русской. Это только сами творцы этой ложной теории являются людьми потревоженного духа. Чувствуя свою духовную неполноценность, они пытаются наделить своими типичными чертами и весь русский народ.

II

Появление Пушкина знаменовало, что Русский гений снова восстанавливал связи с национальными традициями. «Призвание Пушкина состояло в том, чтобы принять душу русского человека во всей ее глубине, во всем объеме и оформить, прекрасно оформить ее, а вместе с нею — и Россию. Таково было великое задание Пушкина: принять русскую душу во всех ее исторически и национально сложившихся трудностях, узлах и страстях; и найти, выносить, выстрадать, осуществить и показать всей России — достойный ее творческий путь, преодолевающий эти трудности, развязывающий эти узлы, вдохновенно облагораживающий эти страсти…»[6]

Митрополит Анастасий в книге «Пушкин и его отношение к религии и Православной Церкви» пишет: «Все, что отличает и украшает Пушкинский гений его необыкновенная простота, ясность и трезвость, «свободный ум», чуждый всяких предрассудков и преклонения пред народными кумирами, правдивость, доброта, искренность, умиление пред всем высоким и прекрасным, смирение на вершине славы, победная жизнерадостная гармония, в какую разрешаются у него все противоречия жизни — все это несомненно имеет религиозные корни, но они уходят так глубоко, что их не мог рассмотреть сам Пушкин. Мережковский прав, когда говорит, что «Христианство Пушкина естественно и бессознательно».

…Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, — стало быть, и надежда, великая надежда за русского человека.

В надежде славы и добра, — пишет он,

Гляжу вперед я без боязни.

У духовно созревшего Пушкина нет и намека на радищевское отношение к русской действительности. В лице Пушкина русский народный дух излечивается, наконец, от искажений, которых нанесла ему совершенная Петром I революция. В Пушкине русская душа обретает снова утерянное душевное здоровье, жизнерадостность и гармонию, которыми она обладала до Петра I, восстанавливает порванные нити с древними русскими традициями.

В Пушкине возрождается гармоничная душа человека допетровской Руси. Шубарт справедливо замечает, что «со словом Россия следует связывать не только мысль о Достоевском. Ведь и Пушкин русский, более гармонически настроенный, чем Гете, а в своем внутреннем спокойствии и светлой преображенной эстетике, более близкий грекам, нежели творец Фауста».

Да, Пушкин более гармоничен по душевному складу, чем Гете, так же, как величайший святой русского народа Сергий Радонежский, более гармоничен, чем любимый святой католичества — Франциск Асизский. Русские святые, так же как и простые русские люди допетровской Руси не имеют ничего общего с типом русского интеллигента — этого антигармоничного типа человека.

Все попытки русской интеллигенции доказать, что духовный склад Пушкина не является национальным, обречены на неудачу. Пушкин — это образ русского человека, такого, каким он был до Петра, и такого, каким он должен был стать, если бы он пошел за Пушкиным, а не Белинским.

В этом смысле и надо понимать замечания Гоголя, что «Пушкин — чрезвычайное и, может быть, единственное явление Русского духа. Но это — русский человек в конечном его развитии». По мнению Гоголя, таким как Пушкин «явится миру русский человек через двести лет».

«Пушкин знал, что всякая земная сила, всякая человеческая мощь сильна мерой и в меру собственного самоограничения и самообуздания. Ему в земных делах и оценках была чужда расслабленность, нездоровая чувствительность, и вместе с тем ему прямо претила пьяная чрезмерность, тот прославленный в настоящее время «максимализм», который родится в угаре и иссякает в похмелье…»[7] Пушкин совершил самую трудную победу, доступную для всякого человека, — дал своей душе — меру и гармоничную форму.

Совершив этот тяжелый подвиг, Пушкин открыл дорогу к новым блистательным победам. Он понял, что социальные страсти и революционные безумства плохой путь для тех, кто хочет реального счастья для своей родины. Пушкин понял, что Россия может завоевать свое счастье не бунтами, а упорным трудом поколений, стремящихся парализовать последствия тяжелой, мучительной Русской истории. Пушкин шел тем же путем, каким шел оформитель души русского народа после постигшей его катастрофы в виде нашествия монголов — св. Сергий Радонежский.

III

Утверждение Герцена, что на великое явление Петра I Россия через сто лет ответила явлением Пушкина — является неверным. Историческая роль Пушкина состояла в том, что он должен был силой своего гения положить конец подражательному европейскому периоду русской культуры, дать снова гармонию русской душе, утерянную ею со времен Никона и Петра, снова сделать ее чисто русской, свободной от механического подражания европейской культуре.

Первые годы жизни Пушкина протекли, когда еще жил родоначальник ордена русской интеллигенции Радищев. В последние годы жизни Пушкина на общественную арену выступил Белинский, который окончательно оформил орден русской интеллигенции, как космополитически настроенный слой русских европейцев, принципиально отвергающих возможность построения самобытной русской культуры и отрицающих всякую политическую ценность самодержавия.

Эпоха, в которую жил Пушкин, была переломная во всех отношениях: политическом, социальном, культурном. Только что отгремела Великая французская революция. Пушкину было только пятнадцать лет, когда Европа и Россия начали залечивать раны, нанесенные Французской революцией и наполеоновскими войнами. Все еще было в брожении и в движении. Отзвуки революции вспыхивали во всех странах, даже в Англии.

Короткая жизнь Пушкина, охватившая собой первую треть XIX века, соответствовала по времени бурному и богатому событиями периоду Русской и мировой истории.

Когда Пушкину исполнилось 17 лет, возникает масонский союз Спасения, поставивший себе целью ту же задачу что поставили французские масоны разрушение монархии в России. Когда Пушкину минуло двадцать шесть лет, масоны-декабристы попытались в декабре 1826 года устроить в России великую всенародную резню по образцу французской революции.

Пушкин жил в эпоху, когда победив Наполеона и охранив свою государственную и политическую независимость Россия собирала силы, чтобы снова пойти по своему историческому пути, с которого ее свернул Петр I. Пушкин жил в переломную эпоху, когда две духовных тенденции ратоборствовали друг с другом: тенденция насаждения в России европейской культуры, завершение дела, начатого Петром, и тенденция возвращения к исконно русским политическим и социальным идеям.

Первую тенденцию выражал Александр Радищев, первый русский интеллигент, человек полностью находившийся в духовном плену у Запада и его последователи, а вторую — Александр Пушкин, русский образованный человек, в котором широко и всестороння раскрылась русская духовная культура и особенности русского национального духа.

Эпоха Пушкина — эпоха великого исторического перевала… Закончился многовековой период, невероятно тяжелый, требовавший огромного напряжения физических и духовных сил. Собирание территории и племен для созидания одной из самых крупных в истории мира империи был закончен. В результате многовековой упорной борьбы с соседями на западе и востоке, русский народ отстоял свое право на национальную и духовную независимость.

Победа над Наполеоном была апогеем этой напряженной, не стихавшей века борьбы. Россия еще только стояла на пороге того, чтобы начать разрубать многочисленные Гордиевы узлы, завязанных ее трагической историей в области духовной, социальной и хозяйственной. В годы жизни Пушкина Россия только приступала к решению этих Гордиевых узлов. В лице Пушкина она снова, как до Петра I, становилась на дорогу, которая вела ее к созиданию самобытной великой русской культуры.

После татарщины, великой смуты, после раскола, Пушкин был первым русским человеком, который переборол в своей душе все тяжелое духовное наследие этих эпох. Это был первый русский человек, в душе которого снова господствовала гармония и мера… На Пушкине, проживи он дольше и окажи он на современный ему образованный слой то влияние, которое ему было предназначено, закончила бы свое существование русская интеллигенция начавшаяся Радищевым. Закончился бы период подражания европейской культуре и начался бы Пушкинский период — период цветения самобытной русской культуры, эпоха создания русского национального образованного слоя. И все пропасти, которые возникли в эпоху великой смуты, раскола и совершенной Петром революции, были бы своевременно засыпаны.

IV. ДУХОВНЫЙ ПУТЬ ПУШКИНА

I

У зрелого Пушкина было ясное, трезвое, чисто русское политическое мировоззрение. Своими политическими взглядами, трезвостью своего политического мировоззрения, опирающегося не на идеи европейской философии, а на русские идейные традиции он на много опередил свое время. Достоевский, являющийся тоже выдающимся русским мыслителем, понял это. И назвал Пушкина «великим и непонятым еще предвозвестителем».

Пушкин, как политический мыслитель, — эта огромная и чрезвычайно современная тема еще ждет своих исследователей. До настоящей поры все историки русской общественной мысли прошли мимо этой темы, от правильной трактовки которой во многом зависит политическое будущее нашего народа. Пусть многих удивит столь необычное сочетание слов. Пушкин и политический мыслитель! Как это мало вяжется с банальным взглядом на Пушкина, как счастливого баловня своего гения, блестящего поэта, живущего вдохновением, минутой, творческим порывом, человека, чей образ так мало похож на традиционное представление о политическом мыслителе. Но это тем не менее так. Пушкин является одним из наиболее оригинальных и зрелых политических мыслителей своего времени. И если для многих это неожиданное открытие, то надо сказать, что проблема изучения Пушкина не с левых, а с национальных объективных позиций принесет еще не мало неожиданных и любопытных открытий.

Как и многие люди Александровской эпохи, прежде чем стать русским национальным мыслителем, Пушкин отдал дань политическим увлечениям своего века, в том числе и масонству.

В юности Пушкин, так же как и многие его сверстники переболел обычными умственными болезнями его эпохи — нигилизмом Вольтера и люциферизмом Байрона, брал уроки атеизма у англичанина в Кишиневе, уроки политического радикализма у Чаадаева, был масоном.

Воспитание Пушкина было типичным для его времени. «Вообще воспитание его, — сообщает брат Пушкина Лев, — мало заключало в себе русского. Он слышал один французский язык; гувернер его был француз, впрочем человек неглупый и образованный; библиотека его отца состояла из одних французских сочинений. Ребенок проводил бессонные ночи в кабинете отца, пожирая книги одну за другой. Пушкин был одарен памятью неимоверною и на одиннадцатом году уже знал наизусть всю французскую литературу».

1816 году, шестнадцатилетний Пушкин подпадает под политическое влияние Чаадаева. Вызванные этим влияниям политические умонастроения есть сочетание юношеского патриотизма, вызванного Отечественной войной с неопределенными «вольнолюбивыми мечтами».

Как на пример политического радикализма юного Пушкина всегда ссылаются на его оду «Вольность» (1819 г.). Нельзя забывать, что оду «Вольность» Пушкин написал, когда ему было только 18 лет, то есть в пору характерную непостоянством взглядов и поступков.

Об этой поре сам Пушкин в «Онегине» писал, что он бывал:

Порой лукав, порою прям,

Порой смирен, порой мятежен.

Горячность, неровность юного Пушкина общеизвестны. Этой горячности Пушкина мы обязаны многими «революционным» и «антипатриотическим произведениям» Пушкина. Зная эту черту характера Пушкина противники правительства, надо думать, не раз сознательно провоцировали Пушкина на резкие выходки против правительства. Использовали его талант в своих политических целях. Пущенная, например, кем то сплетня о том, что Пушкин высечен в Тайной Канцелярии, по признанию самого Пушкина, послужила причиной написания ряда вызывающих стихотворений против правительства.

«Я видел себя уничтоженным в глазах общества, — писал Пушкин, — я упал духом, терзался… Ведь мне было тогда всего 20 лет!»

«…Я решился высказать в своих речах и сочинениях столько наглости и буйства, чтобы правительство, наконец, вынуждено было отнестись ко мне, как к преступнику: я жаждал Сибири или крепости, как восстановления чести». Именно в эту пору Пушкин написал одну из эпиграмм на Аракчеева. Одобрял Занда, убившего агента русского правительства Коцебу, восторгался убийством герцога Шарля Беррийского, сидя в театре показывал портрет убийцы герцога Пьера Лувеля с надписью «Урок царям». Эти намеренно сочиненные произведения и намеренно вызывающие поступки и выдаются обычно за доказательства революционности Пушкина.

Тот, кто внимательно прочтет статьи Пушкина о Радищеве, тот конечно только улыбнется, читая в статьях современных потомков Радищева, что «Пушкин высоко чтил Радищева и его знаменитую оду «Вольность» в которой воспевалось убийство царей, нарушающих интересы народа». Только в ранней юности Пушкин написал оду «Вольность», в которой можно усмотреть подражание Радищевской оде «Вольность»… Но в Пушкинской оде звучат уже настроения совершенно чуждые Радищевским. Уже в ней Пушкин пишет:

Но вечный выше вас закон

И горе, горе племенам

Где дремлет он неосторожно,

Где иль народу иль царям

Законом властвовать возможно.

Радищев призывает к убийству царя, Пушкин предупреждает царей, что если они будут нарушать закон, им грозит гибель. Радищев принципиальный противник монархии вообще. Юный Пушкин противник не монархии вообще, а только монархов, изменивших духовной сущности монархии и превратившихся в тиранов. А это совсем не одно и то же. Поверив в клевету, распространявшуюся в его время о Павле юный Пушкин считает его тираном, называет «Калигулой» и «венчанным злодеем», но все же осуждает убийство его.

О стыд, о ужас наших дней! — пишет он.

Как звери вторглись янычары

Падут бесславные удары

Погиб увенчанный злодей.

Радищев так бы не написал. Убийцы Павла для него были бы не «янычары», а «святые мстители».

Известный знаток права Гольденвейзер обращает внимание на то, что в этом «революционном» произведении Пушкин высказывает убеждение, что законность, свобода и равенство могут отлично существовать и при самодержавии». А в возрасте 22 лет в «Послании к цензуре» он высказывает уже точку зрения, которая в зрелые годы становится основой его политического мировоззрения:

«Что нужно Лондону, то рано для Москвы», — пишет он. И высказывает совсем уже не революционную мысль, что рабство в России падет по мании Царя. Политические идеалы у Пушкина уже в это время были весьма умеренные: он жаждал освобождения крестьян, склонялся к конституционной монархии и хотел чтобы выше царей стоял высший закон.

II

Пушкин признавался, что он в минуту раздражения написал только одну эпиграмму на Карамзина. Возможно, что он написал следующую эпиграмму:

Послушайте я вам скажу про старину,

«Про Игоря и про его жену,

«Про Новгород, про время золотое»

И наконец про Грозного Царя.

— Эх, бабушка, затеяла пустое:

«Окончи лучше нам Илью-Богатыря».

О других эпиграммах на Карамзина Пушкин писал, что «они глупы и бешены». Такой глупой и бешенной является и приписываемая Пушкину эпиграмма:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам без всякого пристрастья

Необходимость самовластья

И прельсти кнута.

Но и в отношении первой эпиграммы твердо не установлено, что ее написал Пушкин. П. Вяземский считает, что ее написал Пушкин, а другие приписывают ее Грибоедову.

Пушкину, например, приписываются две таких эпиграммы на Аракчеева.

Всей России притеснитель

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель,

А Царю — он друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Кто ж он «преданный без лести»?

Просто фрунтовой солдат.

И вторая:

Холоп венчанного солдата

Благодари свою судьбу:

Ты стоишь лавров Геростата

Иль смерти немца Коцебу.

В примечании к этим стихотворениям (Собрание сочинений Пушкина. Том II, Из-во Брокгауз-Эфрон, стр. 548), мы читаем, например, такие «доказательства»:

«…Автографов, конечно, нет, но подлинность обеих эпиграмм никем не оспаривалась, хотя первая из них — «Всей России притеснитель» — как будто не совсем подходит к Пушкинскому складу стиха и выражения».

Подлинность второй, оспаривал близкий друг Пушкина князь Вяземский, написавший на полях берлинского издания: «Вовсе не на Аракчеева, а на Струдзу, написавшего современно смерти Коцебу политическую записку о немецких университетах».

Итак, одна эпиграмма написана Пушкиным, но не на Аракчеева, а на Струдзу, а в другой деревянный стих совсем не Пушкинского склада. И тем не менее, написавший эти примечания П. Морозов, с апломбом заявляет «но подлинность обоих эпиграмм никем не оспаривается». Типичный пример интеллигентской логики.

Подозрительно так же то, что эти эпиграммы впервые были опубликованы Н. Огаревым в сборнике «Русская потаенная литература XIX века». Политическая тенденциозность этого сборника ясна всякому.

Долгое время считалось, что Пушкин написал следующие две эпиграммы, связанные с именем Фотия.

Эпиграмма на графиню Орлову.

Благочестивая жена

Душою Богу предана,

А грешной плотию

Архимандриту Фотию.

Разговор Фотия с Орловой.

Внимай, что я тебе вещаю:

— Я телом евнух, муж душой,

— Но что-ж ты делаешь со мной?

— Я тело в душу превращаю.

В собрании сочинений Пушкина, изданных в 1908 году Из-вом Брокгауз-Эфрон, указано, что эпиграммы только приписываются Пушкину.

Обе эти эпиграммы впервые были напечатаны в заграничном издании «Стихотворений А. С. Пушкина» не вошедших в последние собрания его сочинений. В Пушкинских оригиналах этих эпиграмм нет и принадлежность их Пушкину ничем не доказана, кроме желания русских интеллигентов во что бы то ни стало доказать, что эти пакостные эпиграммы написал именно Пушкин.

III

К более определенному политическому радикализму Пушкин склонялся только во время жизни в Кишиневе, куда он был выслан за ряд дерзких политических выходок. В Кишиневе Пушкин вступил в масонскую ложу, ту самую, за которую были запрещены все ложи в России, стал брать уроки теоретического атеизма у «глухого философа» англичанина Итчинсона. Об этих уроках Пушкин пишет письмо какому то другу, в котором заявляет, что этот англичанин единственный умный атеист, которого он встречал, но что «система его мировоззрения не столь утешительна, как обыкновенно думают».

«На этом роковом письме, пишет митрополит Анастасий, и базируется главным образом и доныне обвинение Пушкина в безбожии. Надо однако внимательно читать его собственные слова, чтобы сделать из них ясный и точный вывод». Проф. Франк справедливо отмечает, что Пушкин считает своего учителя англичанина «единственным умным «афеем», которого он встречал» (другие очевидно не заслуживали такого наименования), 2) что «система его мировоззрения не столь утешительна, как обыкновенно думают», «хотя к несчастию более всего правдоподобная». Надо подчеркнуть и это последнее слово, как свидетельствующее о том, что эта безотрадная система казалась поэту только правдоподобной, но отнюдь не несомненной. Следовательно, она не разрешала всех его сомнений, хотя и могла временно повлиять на направление его мыслей».[8]

В записках А. О. Смирновой читаем замечательные строки о том, как Пушкин определял свою веру в Бога: «Я очень хорошо сделал, что брал уроки атеизма: я увидел, какие вероятности представляет атеизм, взвесил их, продумал, и пришел к результату, что сумма этих вероятностей сводится к нулю. А нуль только тогда имеет реальное значение, когда перед ним стоит цифра. Этой-то цифры и недоставало моему профессору атеизма. Я, в конце концов, пришел к тому убеждению, что нашел Бога именно потому, что Он существует. Я убежден, что народ более склонен к религии потому, что инстинкт веры присущ каждому человеку. Народ чувствует, что Бог существует, что Он есть Высшее Существо вселенной, — одним словом, что Бог есть».

«Увлекшись на короткое время чисто теоретически отрицательными уроками англичанина-философа, — указывает митрополит Анастасий, — Пушкин потом отрекся от своего «легкомысленного суждения относительно афеизма» (Прошение на имя Имп. Николая I в 1826 году), которое он раньше, в своем «Воображаемом разговоре» с Императором Александром I назвал прямо «школьнической шуткой» и удивлялся как можно было «две пустые фразы» дружеского письма рассматривать как «всенародную проповедь». Это признание несомненно было искренним, потому что оно повторяется и в некоторых его письмах к друзьям. В одном случае он прямо называет сказанное им об атеизме «глупостью», а в письме к Жуковскому «суждением легкомысленным и достойным всяческого порицания».

Впрочем и с англичанином атеистом произошло позже то же, что и с Пушкиным. Он сам стал верующим и через пять лет пастором в Лондоне.

«Рассматривая с точки зрения того времени, — заключает митрополит Анастасий, — его «кощунства не выходили из уровня обычного для той эпохи неглубокого вольнодумства, бывшего бытовым явлением в русском образованном обществе конца XVIII и начала XIX века, воспитанном в идеях Вольтера и энциклопедистов».

Пушкин заплатил в этом отношении дань духу своего века не больше, чем другие его современники, но если его вольные стихотворения обращали на себя большее внимание, то именно потому, что они отвечали общему настроению умов и что он сам был слишком заметен среди других рядовых людей, вследствие чего каждое его слово разносилось эхом по всей России.

«Нельзя преувеличивать значение вызывающих антирелигиозных и безнравственных литературных выступлений Пушкина также потому, что он нарочито надевал на себя личину показного цинизма, чтобы скрыть свои подлинные глубокие душевные переживания, которыми он по какому-то стыдливому целомудренному чувству не хотел делиться с другими. Неверующим его могут считать только люди тенденциозно настроенные, которым выгодно представить нашего великого национального поэта религиозным отрицателям, или те, кто не дал себе труда серьезнее вдуматься в историю его жизни и творчества».[9]

«Следует признать, — замечает Митрополит Анастасий, — что все политические и религиозные выпады Пушкина были скорее случайной вспышкой озлобленного ума или просто легкомысленной игрой воображения юного поэта, чем его внутренним сознательным убеждением: они скользили по поверхности его души и никогда не имели характера ожесточенного богоборчества».

«Православное мировоззрение Пушкина создало и его определенное практическое отношение к Церкви. Если о нем нельзя сказать, что он жил в Церкви (как выразился Самарин о Хомякове), то во всяком случае он свято исполнял все, что предписывал русскому человеку наш старый, благочестивый домашний и общественный быт».

Ни убежденным масоном, ни революционером, ни атеистом Пушкин не становится. Очень скоро, уже во время пребывания в Кишиневе, у него наступает отрезвление. Начавшийся было развиваться политический радикализм быстро гаснет после встречи с греческими революционерами. Увидев рыцарей греческой свободы, Пушкин пишет А. Раевскому: «Меня возмущает вид этих подлецов, облеченных священным званием защитников свободы.

Он увидел в «новых Леонидах» сброд трусливых, невежественных, бесчестных людей.

«…Я не варвар и не апостол Корана, дело Греции меня живо интересует, но именно поэтому меня возмущает вид подлецов, облеченных священным званием защитников свободы».

От уроков атеизма Пушкин переходит к изучению Библии. Он ее не читает, а изучает, и она покоряет его навсегда. «Пушкин, — пишет Митрополит Анастасий, по своему внутреннему духовному существу был глубоко нравственный человек, что отразилось и на его творчестве. Быть может он был даже самым нравственным из наших писателей, как выразился о нем один исследователь. Он ясно сознавал и чувствовал грани, отделяющие добро от зла, противопоставляя их одно другому. Почти все его герои носят ярко выраженный нравственный характер: в лице их он возвышает добродетель и клеймит порок и страсть».

Жуковский заговорил однажды о психологии атеистов, заметив, что между ними «много фанатиков». Пушкин, по словам Смирновой прибавил насмешливым тоном: «Я часто задаюсь вопросом, чего они кипятятся, говоря о Боге? Они яростно воюют против Него и в то же время не верят в Него. Мне кажется, что они даром теряют силы, направляя удары против того, что по их же мнению не существует».

Доказательства о религиозности Пушкина как будто бы опровергаются «написанной им «Гаврилиадой». На самом деле авторство Пушкина в данном случае сомнительно. Пушкин трижды отказывался во время следствия о том, что автор «Гаврилиады» он. Во время третьего допроса, как сообщается в протоколе Комиссии от 7 октября 1828 года:

«…Пушкин по довольном молчании спрашивает: позволено ли будет ему написать прямо Государю Императору, и получив на сие удовлетворительный ответ тут же написал к Его Величеству письмо и запечатав оное вручил графу Толстому…»

После этого Пушкина к допросам больше не привлекали. Во время следствия 1 сентября Пушкин писал П. Вяземскому: «Мне навязали на шею преглупую шутку. До правительства дошла, наконец, «Гаврилиада»: приписывают ее мне; донесли на меня и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дм. Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность. Это да будет между нами».

Кажется ясно, кто написал «Гаврилиаду»?!

Но русским интеллигентам смертельно хочется доказать, что Пушкин, был не только декабристом, но и циничным атеистом. Автор «Примечаний к стихотворениям 1822 года» во II томе соч. Пушкина Из-во Брокгауз-Эфрон. Некий Г. Н. Корасик пишет: «Итак, Пушкин, несколько раз определенно отрекся от «Гаврилиады» и даже указал, как на автора, на другое лицо. Можем ли поверить этому отречению? Решительно нет»(?!).

Хотя Корасик ссылается на несколько, как он сам пишет, «бессвязных, недоконченных строф в «Кишиневской тетради», которые «нельзя истолковать иначе, как намеками на «Гаврилиаду».

Князь А. И. Голицын, член Комиссии по разбору дела «Гаврилиады» вероятно знал от Императора, что написал ему Пушкин. В программе записок Голицына имеется следующая конспективная запись.

«Гаврилиада» Пушкина. Отпирательство Пушкина. Признание. Обращение с ним Государя. Важный отзыв самого князя, что не надобно осуждать умерших». Эта запись внесена в программу записок 30 декабря 1837 года. то есть после смерти Пушкина. Корасик пытается доказать, что фраза «Важный отзыв самого князя, что не надобно осуждать умерших» относится будто бы к недавно умершему Пушкину. На самом же деле эта фраза относится к автору Гаврилиады князю Горчакову, которого Пушкин назвал в своем письмо к Николаю I и который умер за несколько лет до следствия.

* * *

Французский поэт Бирант, посетивший после дуэли смертельно раненного Пушкина, заметил: «Я и не подозревал, что у Пушкина такой религиозный ум».

А хорошо знавший Пушкина польский поэт Мицкевич пишет: «Пушкин любил разбирать важные религиозные вопросы, о которых его землякам и не снилось».

V. ВЕЛИЧАЙШИЙ РУССКИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ XIX СТОЛЕТИЯ

I

Окончательно, как политический мыслитель, Пушкин созревает в селе Михайловском: работая над «Борисом Годуновым», изучая историю русской смуты, а позже, первый из современников, архивы в местах Пугачевского восстания. Познакомившись с архивными материалами, Пушкин пришел к мысли, которой никогда больше не изменял. Мысль эта состоит в том, что фундаментом русского политического бытия может явиться только монархия, как единственная форма государственности, отвечающая русской истории и русскому национальному характеру.

«Моя душа расширилась: я чувствую, что могу творить», — писал в 1825 году Пушкин из села Михайловского Н. Раевскому.

Чем более духовно созревал Пушкин, тем более он проникался русским народным взглядом, что люди только временные странники на земле. Подобная духовная эволюция никак не устраивала поклонников Радищева и они всячески пытались доказать, что у Пушкина не было никакого мировоззрения и что отсюда идет «его недоверие к философии, к германскому глубокомыслию «архивных юношей» из кружка Веневитинова».

Или, что «Пушкин постиг только форму русской народности, но не мог еще войти в ее дух», что у него недостаток прочного, глубокого образования и что он имел натуру «чуждую упорной деятельности мысли».[10]

«Отчасти в связи с переменой общественного положения Пушкина с начала нового царствования и с отношением к личности Николая, но по существу и независимо от этих случайных условий, просто в силу наступления окончательной духовной — и тем самым и политической — зрелости поэта, политическое миросозерцание Пушкина, начиная с 1826 года, окончательно освобождается и от юношеского бунтарства, и от романтически-либеральной мечтательности и является как глубоко государственное, изумительно мудрое и трезвое сознание, сочетающее принципиальный консерватизм с принципами уважения к свободе личности и к культурному совершенствованию».[11]

Одно время и Пушкин сближается с любомудрами. Но это сближение происходит не на основе идейной близости, а на основе присущей Пушкину духовной широты, терпимости и благожелательности.

Шеллингианцы-любомудры, поклонники ненавистной Пушкину немецкой метафизики, в идейном отношении остаются чужды Пушкину:

«Бог видит, как я ненавижу и презираю ее (т. е., немецкую метафизику. — Б. Б.), — писал он Дельвигу, — да что делать! Собрались ребята теплые, упрямые: поп свое, а черт свое. Я говорю: господа, охота вам из пустого в порожнее переливать — все это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными знаниями».

Осенью 1824 года Пушкин пишет своему приятелю Кривцову:

«Правда ли, что ты стал аристократом? — Это дело, но не забывай демократических друзей 1818 года… Все мы переменились».

II

«…По-моему, Пушкина мы еще и не начинали узнавать, — с грустью писал Достоевский в «Дневнике писателя. — Это гений, опередивший русское сознание еще слишком надолго. Это был уже русский, настоящий русский, сам, силою своего гения, переделавшийся в русского, а мы и теперь все еще у хромого бочара учимся. Это был один из первых русских, ощутивший в себе русского человека всецело, вырастивший его в себе и показавший на себе, как должен глядеть русский человек, — и на народ свой, и на семью русскую, и на Европу, и на хромого бочара, и на братьев славян. Гуманнее, выше и трезвее взгляда нет и не было еще у нас ни у кого из русских».

Эту мысль Достоевского и положил С. Франк в основу своей работы: «Пушкин как политический мыслитель». «Теперь нам совершенно очевидно, — пишет С. Франк, — что Пушкин, с первых же шагов своего творчества приобретший славу первого, несравненного, величайшего русского поэта (приговор Жуковского, представившего ему в 1824 году «первое место на Русском Парнасе», никем не был оспорен и остается в силе до появления нового Пушкина), оставался в течение всего XIX века недооцененным в русском общественном сознании. Он оказал, правда, огромное влияние на русскую литературу, но не оказал почти никакого влияния на историю русской мысли, русской духовной культуры. В XIX веке и, в общем, до наших дней русская мысль, русская духовная культура шли по иным, не-пушкинским путям. Писаревское отрицание Пушкина — не как поэта, а вместе со всякой истинной поэзией, следовательно, отрицание пушкинского духовного типа было лишь самым ярким, непосредственно бросавшимся в глаза, эпизодом гораздо более распространенного, типичного для всего русского умонастроения второй половины XIX века отрицательного, пренебрежительного или равнодушного отношения к духовному облику Пушкинского гения. В других, недавно опубликованных нами работах о Пушкине, нам приходилось уже настойчиво возобновлять призывы Мережковского («Вечные спутники», 1897), вникнуть в доселе непонятое и недооцененное духовное содержание пушкинского творчества. Задача заключается в том, чтобы перестать, наконец, смотреть на Пушкина, как на «чистого» поэта в банальном смысле этого слова, т. е. как на поэта, чарующего нас «сладкими звуками» и прекрасными образами, но не говорящего нам ничего духовно особенно значительного и ценного, и научиться усматривать и в самой поэзии Пушкина, и за ее пределами (в прозаических работах и набросках Пушкина, в его письмах и достоверно дошедших до нас устных высказываниях) таящееся в них огромное, оригинальное и неоцененное, духовное содержание».

«…Пиетет к Пушкину во всяком случае требует от нас беспристрастного внимания и к его политическим идеям, хотя бы в порядке чисто исторического познания. И для всякого, кто в таком умонастроении приступит к изучению политических идей Пушкина, станет бесспорным то, что для остальных может показаться нелепым парадоксом: величайший русский поэт был также совершенно оригинальным и, можно смело сказать, величайшим русским политическим мыслителем XIX-го века…»

III

«Нужно помнить, — пишет Н. Бердяев в «Русской Идее», что пробуждение русского сознания и русской мысли было восстанием против Императорской России…»

Эта формулировка Бердяева неверна, как и большинство его других формулировок о путях исторического развития России. Представители русской национальной мысли, как Карамзин, как Пушкин выступали против политических принципов, навязанных Петром I русской Империи, а не против Императорской России. Против Императорской России выступали только предтечи русской интеллигенции и русская интеллигенция.

«Общим фундаментом политического мировоззрения Пушкина, — указывает С. Франк, — было национально-патриотическое умонастроение, оформленное как государственное сознание. Этим был обусловлен прежде всего его страстный постоянный интерес к внешне-политической судьбе России. В этом отношении Пушкин представляет в истории русской политической мысли совершенный уникум[12] среди независимых и оппозиционно настроенных русских писателей XIX века. Пушкин был одним из немногих людей, который остался в этом смысле верен идеалам своей первой юности — идеалам поколения, в начале жизни пережившего патриотическое возбуждение 1812-15 годов. Большинство сверстников Пушкина к концу 20-х и в конце 30-х годов утратило это государственно-патриотическое сознание — отчасти в силу властвовавшего над русскими умами в течение всего XIX века инстинктивного ощущения непоколебимой государственной прочности России, отчасти по свойственному уже тогда русской интеллигенции сентиментальному космополитизму и государственному безмыслию».[13]

Духовная эволюция Пушкина, это путь преодоления европейских политических идей и масонства, которые являются одним из главных источников наших исторических бед.

«От разочарованного безверия к вере и молитве; от революционного бунтарства — к свободной лояльности и мудрой государственности; от мечтательного поклонения свободе — к органическому консерватизму; от юношеского многолюбия — к культу семейного очага. История его личного развития раскрывается перед нами, как постановка и разрешение основных проблем всероссийского духовного бытия и русской судьбы».[14]

Своеобразное политическое мировоззрение Пушкина в котором оригинально сочеталась любовь к национальной традиции, к непрерывности общественного развития, отвращения к бунтарству, революции и власти толпы органически связывалось с любовью к свободе личности. Все это результат углубленного изучения русской истории и истории запада.

Расставаясь в зрелом возрасте с наивным бунтарством и романтическим социальным фантазированием, от которых многие русские политические деятели не сумели освободиться до настоящей поры, Пушкин стал политическим мыслителем в мировоззрении которого сочетается то, чего никогда не могли сочетать в себе представители русской революционной мысли и революционных кругов: любовь к свободе личности, любовь к национальной традиции и трезвое государственное сознание.

Политическое мировоззрение Пушкина слагается из трех основных моментов:

из убеждения, что историю творят и потому государством должны править не «все», не средние люди или масса, а избранные, вожди, великие люди;

из тонкого чувства исторической традиции, как основы политической жизни;

и, наконец, из забот о мирной непрерывности политического развития и из отвращения к насильственным переворотам».

Пушкин создал первую реалистическую историческую повесть (Капитанская дочка), историческую драму (Борис Годунов), реалистической очерк (Путешествие в Азрум), реалистический роман в стихах (Евгений Онегин), он же первый после Петра I заложил основы русского национального мировоззрения.

VI. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИТОГИ ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА I

Эпоха Александра I — заключительный этап исторического периода, который начался европеизацией России при Петре и кончился после смерти Александра I заговором декабристов — целью которого было уничтожение монархической власти в России.

Царь-«республиканец» заканчивает то, что начинает царь-революционер Петр I. Александр I снимает богатый урожай с философских идей вольтерьянства и масонства, посеянных Императрицей-философом — Екатериной II.

В лице Александра I монархическая власть в России еще дальше уходит от понимания политических принципов самодержавия. Большую часть своего царствования Александр I стремился к созданию конституционной монархии европейского типа. Когда же, в конце царствования он понял, что введение в России конституционной монархии грозит политической катастрофой, то было уже поздно.

Государственные реформы, проведенные в царствование Александра I масоном Сперанским, самым отрицательным образом отразились на дальнейшем развитии русского государства: сильный рост бюрократизма воздвиг стену между Царской властью и народом. Вместо Царя Россией фактически стали управлять чиновники, которых Царь почти не имел возможности контролировать.

Патриаршество не было восстановлено. Управляемая Синодом, во главе которого долгое время стоял атеист, ставший позже мистиком масонского толка, князь Голицын, Церковь подверглась дальнейшему разгрому. Крепостное право Александру I не удалось уничтожить, несмотря на его горячие желание освободить крестьян.

Не отвечала национальным интересам России и внешняя политика Александра I. В итоге реализации утопических идей Священного Союза, внешняя политика России оказалась в полном подчинении у национальных интересов иностранных государств, всегда враждебных России. Россия не использовала всех выгод положения, в котором она оказалась после победы над Наполеоном, для дальнейшего укрепления своего международного положения.

С. Платонов в своих «Лекциях по русской истории» по этому поводу замечает: «…Благородная мысль Александра на практике выродилась в несоответственные ей формы потому, что Александр допустил во всем акте «Священного Союза» смешение идей совершенно различных порядков. Он надеялся подчинить право и политику велениям морали и религии, а на деле политика в ловких руках Меттерниха (циничного политика. — Б. Б.) обратила мораль и религию в практическое средство к достижению реакционных целей».[15]

Царствование Александра I — это трагическая эпоха в истории русской монархии, когда монархическое сознание гаснет не только у широкого слоя дворянства, но и у самого носителя монархической власти.

Логическим концом этого процесса был созревший в царствование Александра I заговор декабристов.

Расцветшие в царствование Александра I масонство и мистицизм и находящиеся под их идейным влиянием тайные политические общества, вовсе не были намерены отказаться от реализации тех политических замыслов, от которых решил отказаться Александр I. Часть заговорщиков стремилась осуществить мечты Александра I о введении в России конституционной монархии европейского типа. Левое течение заговорщиков стремилось реализовать юношеские мечты Александра I, произвести переворот и создать в России республику.

* * *

Таков был печальный итог царствования Царя-«республиканца».

«Как бы то ни было, — заключает историк Александровской эпохи Вел. Кн. Николай Михайлович, — царствование его нельзя причислить к числу счастливых для русского народа, хотя оно имело большие последствия для нашей родины».

Примечания

1

В. Ф. Иванов. От Петра I до наших дней, стр. 307.

2

Ф. М. Достоевский. Дневник Писателя.

3

Андрей Ющенко. Пророческий дар русской литературы. Париж.

4

«Вестник Европы». 1888 г. Т. Ш.

5

В. Шубарт. Запад и душа Востока.

6

Проф. И. Ильин. Пророческое призвание Пушкина.

7

Проф. И. Ильин. Пророческое призвание Пушкина.

8

С. Франк. Религиозность Пушкина. Журнал Путь № 40, стр. 28. Париж.

9

Митрополит Анастасий. Пушкин и его отношение к религии и Православной Церкви.

10

Добролюбов. «О степени участия народности в развитии русской литературы».

11

С. Франк. Пушкин как политический мыслитель.

12

Это утверждение С. Франка неверно. Государственным сознанием кроме Пушкина обладал и Гоголь, Достоевский, Н. Данилевский и ряд других выдающихся людей XIX столетия.

13

С. Франк. Пушкин, как политический мыслитель.

14

И. Ильин. Пророческое призвание Пушкина.

15

С. Платонов. Лекции по русской истории, стр. 673. С. Платонов. Лекции по русской истории, стр. 673.

Content

Борис Башилов
НЕПОНЯТЫЙ ПРЕДВОЗВЕСТИТЕЛЬ ПУШКИН
как основоположник русского национального политического миросозерцания

I. РОССИЯ МОЖЕТ СВЕТИТЬ СОБСТВЕННЫМ СВЕТОМ

II. НЕПОНЯТЫЙ ПРЕДВОЗВЕСТИТЕЛЬ

III. ПУШКИН, КАК ВОССТАНОВИТЕЛЬ ГАРМОНИЧЕСКОГО ОБЛИКА РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА ДОПЕТРОВСКОЙ РУСИ

I

II

III

IV. ДУХОВНЫЙ ПУТЬ ПУШКИНА

I

II

III

V. ВЕЛИЧАЙШИЙ РУССКИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ XIX СТОЛЕТИЯ

I

II

III

VI. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИТОГИ ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА I

Примечания